Римская империя. Рассказы о повседневной жизни

Составители А. Фортунатов и др

Античный мир

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Новое войско и его вожди[1]

А. Фортунатов

I. Гай Марий

1

Римский лагерь раскинулся среди африканской пустыни. Было душно, жарко. Раскаленный воздух точно застыл над землей. Заходящее солнце сквозь пелену пыли казалось тусклым, красным шаром.

Легат Гай Марий сидел возле своей палатки, и на душе у него было мрачно и тягостно. Все его раздражало: и жара, и пыль, набившаяся ему в нос и в уши, и нестройный шум солдатской болтовни и песен, несшийся из лагеря. Уныло глядел он вперед и думал.

– Ну вот! Над Югуртой одержали победы. Загнали Югурту в самую глубь пустыни. Теперь уже можно не считать нумидийского царя непобедимым. Но что же из этого? Югурта хитер: он десять раз еще вывернется из беды, как выворачивался раньше. Как его взять в плен, когда войско избаловано прежними консулами свыше меры? Разве можно надеяться на солдат, которые привыкли в лагере держать себя, точно в таверне? На солдат, которых утром не разбудишь звуками походной трубы, которые только ругаются, когда центурионы расталкивают их, заспавшихся после ночных кутежей? Но что можно спрашивать с солдат, если многие военные трибуны и даже легаты брали золото Югурты! А прежние консулы – Бестия и Альбин? Про них все громко говорили, что их подкупил Югурта. И разве они опровергли эти обвинения? А куда делась военная добыча – золото, оружие, боевые нумидийские слоны? Какой неслыханный позор! Когда он, Марий, прибыл только что в Африку – легатом при новом консуле Метелле, – разве не узнал он прежде всего, что часть военной добычи продали обратно нумидийцам? Продавать оружие и боевых слонов врагам, с которыми идет война! Где это видано? А разве среди самих римских сенаторов нет подкупленных Югуртой? Почему это Югурту не раз вызывали на суд в Рим, и он вернулся оттуда целым? После этого Югурта прав был, когда говорил, уезжая из Рима: «Продажный город, ты скоро погибнешь, если только найдешь себе покупателя».

Ну, пусть Метелл сам не берет золота Югурты, пусть не позволяет так нагло торговать военной добычей. Но разве он наказал всех, виновных в таком позоре? О нет! Для этого пришлось бы обидеть многих знатных нобилей. А сам Метелл – прежде всего аристократ. И никогда не кончится эта война, пока аристократы владеют Римом.

Страшная досада охватила Maрия. Сколько лет уже он служит родине, сколько ран получено им в боях! Почему же до сих пор, когда сенаторы и их сыновья разговаривают с ним, Марием, они точно оказывают ему милость? Только потому, что он не нобиль? Что среди его предков не было ни консулов, ни преторов? Что в его доме не висят восковые маски отцов и дедов? Оттого, что он не учился греческому языку и не имеет привычки к каждому слову поминать Гомера и его героев?

Гай Марий

Марию стало даже обидно: зачем Метелл разбил Югурту? Пусть лучше Югурта побил бы его, как побивал он прежних консулов, не стыдившихся брать с него золото, чтобы построить себе где-нибудь на морском берегу мраморные виллы среди миртовых садов. Да, да! Пусть нумидийцы разбили бы Метелла! Тогда все увидали бы, что в консулы надо ставить не изнеженных аристократов, а настоящих солдат.

Вот если бы ему, Марию, стать консулом! Он сразу подтянул бы войска. Тогда не было бы ничего подобного тому, что творится теперь.

Он снова взглянул вдоль линии палаток. Солнце уже скрылось. Кое-где задымили удушливым дымом костры. Он встал и пошел по лагерю. Около двух высоких пальм горел костер. Несколько солдат сидели кружком, оживленно болтая и бранясь. Его они не заметили. Он встал за пальму и начал наблюдать. Солдаты играли в кости. Целая гора серебряных монет лежала в середине. Тут же между солдатами лежали животами на земле два нумидийца в пестрых нарядах. Они участвовали в игре и, должно быть, выигрывали. Черные глаза их так и сверкали радостью при свете костра, а рты улыбались наглой улыбкой, открывая ряды белых, как кость слона, зубов. Игра шла бойко. Серебро так и звенело. Вот один солдат, видно, проигрался. Он снимает с себя меч. Снова кидают кости. Нумидиец радостно гогочет, а солдат с ругательствами кидает ему меч.

«Ну что можно сделать с такими солдатами? – с раздражением думал Марий. – Этому я, положим, велю завтра отрубить голову, но разве я догляжу за всеми? Все они только и думают, как бы поскорее вернуться домой, а в лагере – чтобы время прошло незаметно».

У него вдруг явилась мысль испытать солдат. Он вышел из-за пальмы и сказал своим зычным голосом:

– Солдаты! Радуйтесь: консул заключает мир, и завтра мы тронемся назад в Италию.

Солдаты, вскочившие с мест при виде его, радостно закричали. Но вдруг они увидели, как налились кровью глаза их начальника и вздулись жилы на его шее. Крик радости так и застрял у них в горле.

«Трусы, пьяницы, предатели родины! – кричал на них Марий, потрясая кулаками. – Чему вы радуетесь? Тому, что мы кончили войну, не взяв Югурту в плен? Так знайте, рабские души, что никакого мира консул не заключал! А вас, трусов, в первом же бою я поставлю на самые опасные места!»

Сорвав первую злость, он дернул за край одежды одного солдата и спросил с презрением в голосе:

«Ну, говори хоть ты: почему ты так рвешься домой?»

«Я оставил поле невспаханным. Отец мой стар. Боюсь, семья моя голодает».

«Сколько у тебя детей?»

«Четверо».

«А сколько югеров земли?»

«Три с половиной».

«Хороша, должно быть, твоя жизнь дома, – с насмешкой сказал Марий, – три югера, четверо детей, да старик отец. Верно, кроме пареной полбы рты ваши ничего не знают, да и той не досыта! А ты? – обратился он к другому. – Ты к чему так рвешься домой?»

«У меня пекарня в Беневенте…»

Римский легионер

Марий грубо захохотал.

«Глупцы! Вот и я был таким же простым солдатом, как вы. Мой отец тоже бороздил землю сохою. Почему же я стал легатом? Почему меня выбирали претором? Потому что я не тянулся с войны домой к земле и к печке. Потому что ни разу я не позволил себе держать себя в военном лагере, точно в кабачке! Зато меня, простого солдата, отличил среди всех сам Публий Корнелий Сципион Младший! Понимаете, трусы? Сам разоритель Карфагена! Когда мы стояли в Испании под Нуманцией, знаете ли вы, что сказал мне Сципион? Двадцать шесть раз зима сменяла лето с тех пор, а я как сейчас помню! Сципион позвал меня вместе с легатами и трибунами, разделить с ним обед. Кто-то из возлежавших за столом и спросил главнокомандующего: “Кто же нам заменит тебя после смерти твоей?” А Сципион коснулся моего плеча и сказал: “Может быть, он!”»

У Мария даже голос задрожал:

«Вот видите, негодяи, что значит служба! Здесь вы можете добыть себе все! Добычу, славу, почет! А вы, несчастные, рветесь домой, к вашим лачугам! Ну, убирайтесь прочь, чтоб я вас и не видел».

Сердитый вернулся он в палатку. Там, закусивши лепешкой и запив ее холодной водой, он улегся на свою жесткую постель. В походах он не позволял себе никакой роскоши: ел из солдатского котла, спал без мягких подстилок. Душа его не лежала к изысканным яствам. Но кроме того, как старый солдат, он хорошо знал, что солдаты любят не столько тех начальников, которые им потворствуют, сколько тех, которые делят с ними и голод и жажду и все тягости похода.

Ворочаясь на постели, он продолжал перебирать мысли, давно засевшие в его голове.

«Крестьянин, если хочет жить в достатке, должен больше всего любить свое поле. Купец должен душу свою класть в расчеты. Так и солдат больше всего должен любить войну и на нее одну возлагать все свои надежды. Без этого и солдаты – не солдаты. Чтобы вернуть прежнюю славу Рима – мало прогнать Метеллов, Сципионов и Опимиев с консульских кресел! Надо все военное дело так перестроить, чтобы ничто не тянуло солдат домой!»

Мысли и планы так и роились в его голове и не давали спать. Почему это так повелось, что только люди, имеющие землю или какой-нибудь достаток, идут в солдаты? Вот от этого-то и получается, что три югера земли дороже человеку, чем победа. Оттого-то при наборах крестьяне и стараются увернуться от службы! Кроме того, теперь и крестьян-то с каждым днем делается все меньше. Вот этот глупец грустит о своих трех югерах! А, может быть, тем временем какой-нибудь Опимий или Лентул прогнал его семью и присоединил эти три югера к своим поместьям. И придется ему идти в город – проситься в клиенты. Беднеют крестьяне. Оттого-то с каждой войной делается все труднее производить набор войска.

Вот если бы его, Мария, выбрали в консулы, он брал бы в войско пролетариев. Сколько их ходит, голодных и рваных, по улицам Рима, ища дешевой работы или дожидаясь раздачи казенной муки. Отчего их не взять на войну? Ничто их не потянет домой с войны: веселее жить в лагере, чем в подвале, в каком-нибудь вонючем переулке Рима, дрожа за то, что и из подвала-то хозяин выгонит за неуплату квартирных денег. Конечно, пролетарии будут охотно служить до самой старости.

Но как содержать такое войско? Что может взять с собой на войну пролетарий, который по бедности подчас спит под городским мостом или аркадами водопровода?

На Мария нашло сомнение. Но ненадолго. А военная добыча? До сих пор ее везли в Рим, и только небольшая часть попадала в руки солдат. Отчего бы не раздавать ее войску пощедрее? Тогда солдаты будут знать, что война дает богатство, какого не видать им на улицах Рима или в их деревушках. Государство даст солдатам средство на первое обзаведение оружием. А на войне войско само себя прокормит. Раненым и состарившимся пусть отведут земли – если не в Италии, то хоть в провинциях. Все это очень просто!

Марий не мог заснуть. Чем яснее рисовались ему картины нового войска, тем больше волновался он. Ему стало невмоготу лежать. Он снова вышел из палатки и побрел по лагерю, разговаривая сам с собой. Из-за ствола пальмы глядела на лагерь луна. Случайно Марий подошел к палатке консула и увидел свет сквозь полотно ее.

«Кто сказал, что я не могу быть консулом»? – почти закричал он и вдруг решительно направился к консульской палатке.

У входа в нее дремал солдат.

«Консул спит?» – спросил Марий.

«Нет. Раньше третьей стражи никогда он не гасит огня».

Марий отдернул завесу и вошел в палатку. Дух заморских благовоний так и обдал его. Мигая, горел светильник, и при свете его причудливо переливались золото и серебро стоящих дорогих сосудов. Метелл небрежно расположившись на ложе, покрытом леопардовой шкурой, опирался локтем на узорчатую подушку. В руках у него был книжный свиток. Он поднял вопросительно голову и неохотно отложил книгу.

«Консул! Прошу тебя, отпусти меня… в Рим… там скоро будут выборы…» – сказал глухим голосом Марий.

Метелл удивленно поднял брови:

«Ты хочешь быть консулом»?

«Да, я выступлю кандидатом на выборах».

Метелл оглядел его с ног до головы, глаза его чуть-чуть улыбались. Он видно не знал, что сказать. Помолчав, он заметил:

«Я бы посоветовал тебе подумать сначала. В твоем роду нет ни одного консула. Довольно того, что ты достиг претуры и стал легатом. Неблагоразумно добиваться того, в чем тебе откажут на основании закона».

Снисходительный тон Метелла раздражал Мария.

– Где такой закон, – стараясь сдержать себя, ответил Марий, – который воспрещал бы выбирать в консулы не нобиля? Такого закона нет. Я человек необразованный, в греческих писаниях не начитан, но я знаю наши римские предания. Я слыхал, что по старинному закону Лицинии один из консулов должен выбираться из плебеев. Если римский народ следует обычаю – выбирать одних знатных нобилей, это его ошибка, а не закон.

– А если так (в голосе Метелла зазвучало неудовольствие), то не спеши по крайней мере. Тебе своевременно будет искать консульства вместе с моим сыном.

Марий весь вскипел: сын Метелла едва достиг двадцатилетнего возраста. И с этим-то мальчишкой консул равняет его, старого солдата! Со злостью глядел он на насмешливое лицо консула и молчал: обиднее всего было то, что он не находил, что ответить Метеллу.

– Желаю тебе спокойного сна! – вежливо, но язвительно заметил консул, слегка поклоняясь. – Я устал и хочу спать.

Марий грузно переступил с ноги на ногу, но ничего не ответил и неловкими шагами вышел из палатки.

2

Тем не менее два месяца спустя Марий садился на корабль, отплывавший от берегов Африки в Рим: он ехал на консульские выборы.

Отказ Метелла не подействовал на него. Чуть не каждый день после того Марий являлся к Метеллу и просил отпуска. Метелл то сдержанно отказывал, то сердился, то отмалчивался. Но Марий упрямо стоял на своем. Его ободряли письма из Рима от знакомых всадников. Всадники писали, что народ в Риме страшно негодует на сенаторов и громко говорит на площади: пока Марий не будет командовать войском – война не кончится. Марий сам писал письма в Рим, осыпая в них Метелла градом упреков, обвинений и несдержанной брани. Нередко бродил он по лагерю, вступал в беседы с солдатами, напоминал им о своих заслугах, о своем незнатном происхождении и клялся, что если бы не Метелл, война давно бы кончилась и Югурта был бы уже в Риме в цепях. И если он слышал от солдат что-нибудь неодобрительное о Метелле, сердце его радостно вздрагивало. А потом снова шел он к Метеллу и снова получал отказ. Наконец, когда оставалось до выборов всего двенадцать дней, Метелл отпустил его.

Надо было торопиться. Наскоро собравшись, тронулся он в путь в сопровождении одного раба. Два дня ехал он через пески пустыни и оазисы и к ночи второго дня был в приморском городе Утике. А на следующее утро, едва поспевши посетить гаруспика и принести жертву богам, он уже отплывал в Италию. Внутренности жертвы, по словам жреца, предсказывали ему удачу.

«Сюда я вернусь консулом и, клянусь копьем Марса, Югурта будет мой пленник!» – думал он, глядя с палубы на удаляющийся берег Африки.

В Риме он застал точно кипящий котел. Каждый день собирались сходки на форуме, и ораторы, не стесняясь, поносили сенат. Сенаторы избегали показываться на улице иначе как окруженные рабами и клиентами… Марий в белой одежде кандидата ходил по форуму, пожимал руки ремесленникам и пролетариям, стараясь каждому сказать что-нибудь дурное про сенаторов. А вечерами он сидел среди богатых всадников, толкуя с ними, как вырвать власть из рук продажной знати. Всадники клялись, что не пожалеют денег, лишь бы провести его в консулы. Один народный трибун однажды представил Мария народной сходке, и Марий два часа говорил перед бурлящей толпой, не жалея Метелла и клянясь всеми богами, что приведет Югурту в оковах в Рим, если только дадут ему консульство. Толпа бешено рукоплескала, и Марий проникался надеждой.

Наступил день выборов. Марий знал, что много тысяч сестерциев уже роздано членам разных центурий. Но трудно тягаться незнатному человеку с нобилями! Весь день с восхода солнца Марий стоял на площади, в тесной толпе. Бесконечной вереницей тянулись граждане, выстроившись по центуриям, к избирательным урнам. Марий то загорался верой в свое счастье, то падал духом. Но счастье не обмануло его. Кончились подсчеты голосов. Председательствующий возгласил имена новых консулов. Первым из них было – «Гай Марий». Усталая, разморенная ожиданием, толпа очнулась, всколыхнулась и с восторгом зааплодировала. Стоявшие поближе передавали имя избранника тем, кто стоял подальше и не слышал, и задние ряды в свой черед поднимали гром рукоплесканий. Марий видел, как нобили уходили с площади с искривленными от злобы лицами. А рукоплескания все росли, перекатывались волной, приветствуя народного консула.

Народ торжествовал. Сенаторы были подавлены. Когда поднялась речь о том, кто будет командовать в Нумидии, – Нумидию предоставили Марию. Хотя незадолго до того и было постановлено продлить срок командования Метелла, но теперь прежнее постановление отменили. Марий готовился к походу и начал производить новый набор войска. Сенаторы надеялись, что, быть может, народ от этого к нему охладеет: народ ведь издавна ненавидел рекрутские наборы. Но они ошиблись: не только ремесленники и лавочники, но даже крестьяне охотно записывались в войско. Все были уверены, что, если только Марий будет командовать, война кончится блистательно, и всякому будет возможно снискать и добычу и славу. Сам Марий выступал на форуме на сходках, держал речь к народу и убеждал смело идти в поход.

– Граждане! – гремел он перед народом, потрясая руками. – Вы постановили, чтобы я вел войну с Югуртой, а знатные сердятся на это. Вот и подумайте, не переменить ли вам свое решение, не послать ли на войну кого-нибудь из людей древнего рода, который имел бы множество предков, сидевших на курульных креслах, а сам никогда не служил на военной службе. Одного из тех, которые, когда их выберут в консулы, начинают читать и деяния предков и военные учебники греков: глупые люди! Теперь сравните с ними меня, нового человека. Чему они выучились по книгам – я выучился на войне. Они презирают меня за то, что я незнатен, а я презираю их за их неспособность. По-моему, кто храбрее всех, тот и самый благородный. Они думают стать славнее, вспоминая подвиги предков! Я, конечно, не могу сослаться на консульства и триумфы моих предков, но я могу показать копья, знамена и раны на моей груди. Вот мои предки, вот моя знатность, не полученная по наследству, а та, которую я снискал трудами и опасностями. Я не учился греческой науке, но я научился поражать врага, терпеть стужу и зной, спать на земле. Я не буду, как аристократы, содержать солдат скупо, а сам жить в роскоши. Я в походе буду вам товарищем. От вас я потребую того же, чего требую и от себя. И с помощью богов мы добьемся всего: победы, добычи, славы!

Такими речами он подымал дух народа. Между тем спешно грузились корабли, велась запись новых солдат. Вопреки старым обычаям, Марий охотно записывал неимущих пролетариев: то, что обдумывал он в африканской пустыне; теперь применял на деле. И много их, голодных и оборванных, шли искать счастья под военными орлами.

3

Марий снова в Африке. Обиженный Метелл спешно сложил команду и уехал, не желая и видеться с новым консулом. Марий с жаром принялся за дело. Он восстановил дисциплину и порядок в войске. В свободное от походов и битв время производил военные упражнения солдатам или заставлял их копать рвы, насыпать валы для лагерей, чтобы они не оставались праздными. Солдаты без ропота переносили все тягости: новый «народный» консул, вышедший сам из солдат и сохранивший солдатские привычки, производил на них сильное впечатление. Кроме того – взятые города он отдавал им на разграбление, а ради такой награды можно было потерпеть. Надежды Мария оправдались: бывшие пролетарии скоро забыли свою родину, где они покинули сырые подвалы и лохмотья. На Мария они кладут теперь все свое упование и готовы идти за ним куда угодно. Югурта был окончательно разбит. Он с отчаяния скрылся во владениях своего тестя – соседнего царька Бокха, тоже принимавшего участие в войне с Римом. Но вероломный африканский царик задумал купить себе прощение от Рима, выдав Югурту.

Однажды к Марию явились послы Бокха и от имени царя просили прислать двух самых верных людей – поговорить о том, что полезно ему и римскому народу. «Царь, видно, не знает еще сам, как поступить, – подумал Марий, – нужно его сразу и запугать, и прельстить обещанием дружбы Рима. Тогда он выдаст Югурту. Но для этого нужен человек, умеющий красноречиво говорить и держать себя с достоинством. Лучше всего выбрать из аристократов».

Такой человек был налицо: квестор Люций Корнелий Сулла.

Многое в нем не нравилось Марию: не нравились его утонченные манеры, его любовь к удовольствиям. Марий знал, что юность свою он провел среди фокусников, бродячих музыкантов, в игорных притонах и кабачках. Самое лицо его – матово-бледное, с прыщами, присыпанными пудрой, и особенно его холодные, загадочно глядевшие голубые глаза – внушали Марию недоверие. Но, как ни странно это, Сулла оказался прекрасным солдатом – исполнительным, рассудительным и храбрым. Человек, до сорока лет не интересовавшийся ни военными, ни государственными делами, ныне в первый раз для лагеря покинувший свои попойки и свитки греческих книг, сразу делается едва ли не лучшим солдатом! Видно, боги дали Сулле большие таланты! Кого же и посылать к Бокху, как не того, к кому боги милостивы?

Он позвал Суллу, и тот охотно взялся исполнить поручение. Начались переговоры. Царь дружелюбно встретил Суллу, но сразу ему ничего не ответил определенного, а отправил послов в Рим. А когда вернулись послы, он снова просил Мария прислать ему Суллу. С небольшим числом солдат отправился Сулла к царю.

Некоторое время о нем не было слухов. Все думали уже, что Бокх выдал Суллу Югурте. Действительно, царь долгое время не знал, кого кому выдать: Югурту ли Сулле, или Суллу Югурте. Он обнадеживал каждого из них, помногу раз в день менял свое решение, пока наконец страх перед римскими мечами не взял своего. Сулла вернулся в римский лагерь вместе со связанным Югуртой…

Наступил день триумфа Мария. Таких пышных триумфов давно не видели в Риме. Главным украшением – среди массы золота, слоновой кости и оружия – был сам Югурта, идущий в цепях перед колесницей Мария. Но Марий недоволен и угрюм. Он знает, что там, среди бесконечно шествующих рядов победного войска, идет квестор Сулла, и на руке у него большой перстень, с изображением сцены, как Бокх передает Сулле связанного Югурту. Он знает, какие слухи и толки пускают по городу нобили: первым разбил Югурту – толкуют они – нобиль Метелл, и в плен взял нобиль Сулла; значит, им, а не Марию, честь и слава.

4

Прошло семнадцать лет с окончания Югуртинской войны. Немало событий разыгралось за это время. С севера ворвались в Италию дикие кимвры и тевтоны. Вместе со стадами и со всем домашним скарбом, – даже мельничные жернова везли они на телегах – как лавина, нахлынули они на римские поля и селения. При первых встречах римские воины в страхе разбежались перед этими беловолосыми варварами, один дикий вопль которых и коровьи рога в волосах внушали ужас. Но против них послан был Марий, и дело переменилось. В двух битвах полегла большая часть варваров, а тысячи их Марий привел в Рим пленниками. После этого Мария еще пять раз выбирали консулом. Многие аристократы заискивали перед ним.

Потом пронеслась над Римом буря гражданской войны, когда Апулей Сатурнин хотел напомнить сенаторам времена братьев Гракхов и, подобно им, погиб, защищая простой народ. А дальше – разразилась война с союзниками, когда самниты, сабиняне и другие италийцы восстали на Рим, и вся Италия распалась на две враждующие стороны.

Марий все время принимал участие и в войнах и в гражданской жизни. Но годы брали свое. Он дряхлел, страдал ревматизмом. В Союзническую войну ему уже трудно было командовать войском. И он с раздражением видел, как растет, рядом с его славой, слава Суллы. Не он, а Сулла явился победителем союзников, и не одни только аристократы прославляли Суллу. Солдаты, навербованные Суллой, по примеру его, Мария, из пролетариев, боготворили своего щедрого вождя-аристократа. Зависть и злоба мучили Мария.

Однажды весь Рим был потрясен страшной вестью: восемьдесят тысяч римских граждан – купцов, откупщиков, писцов, служителей и других лиц, отправившихся искать наживы в Грецию и Малую Азию, – были перебиты в один день по приказу понтийского царя Митридата. Царь поклялся, что освободит и свое царство и соседнюю Грецию от этой нахлынувшей туда толпы, сосущей деньги под охраной имени римского народа. Он назначил день гибели всех римлян, находящихся в его стране, и приказ его с радостью был исполнен. Греция восстала и присоединилась к понтийскому царю.

Плач, рыдание и вопли понеслись по всему Риму. Одни оплакивали родных и друзей, другие кричали о мести за неслыханное оскорбление римскому народу. Больше всех волновались всадники: почти у каждого из них капиталы были вложены в откупное дело в Греции либо в торговые обороты в Понтийском царстве. На бурном народном собрании объявлена была война понтийскому царю. Оставалось решить, кто будет полководцем.

Консулами этого года были Сулла и Помпей. Оттого многие говорили, что Суллу надо послать против Митридата.

Этого Марий не мог снести. Он снова стал появляться на площади. Несмотря на свои шестьдесят шесть лет и свой ревматизм, он вместе с юношами упражнялся в гимнастике и беге, желая показать, что старость не помешает ему быть прежним солдатом. Мысль, что другой получит победные лавры, а он будет лишь доживать свой век, была ему невыносима.

Но полководцем избрали Суллу. Марий решил не уступать. Он воспользовался тем, что снова простой народ заволновался против сената, что всадники не хотели упускать из своих рук провинции и злобились на аристократа Суллу. Он вступил в соглашение с недовольными. Страшные бури разыгрались на форуме. Противные партии дрались дубинами во время народных собраний. Было убито несколько нобилей. Народная партия одолела. Среди прочих решений народ постановил, что не Сулла, но Марий будет командовать в Понтийской войне.

5

Войско, назначенное в поход, стояло лагерем близ городка Нолы. Солдаты давно уже с нетерпением ждали похода. Но почему-то поход откладывали. Прибыл из Рима сам консул – Корнелий Сулла. Но он был мрачен и чем-то озабочен. Сначала он часто ходил по лагерю, заговаривал с солдатами, объяснял им, какую богатую добычу они могут обрести в этой войне, видимо, готовился к походу. Но вдруг все приготовления прервались, и Сулла перестал выходить из своей палатки. Дошли слухи, что в Риме идет жестокая борьба партий.

Однажды раздались звуки труб, сзывающие солдат на сходку. Солдаты тесным кольцом столпились в круг. Ждали полководца.

Сулла вышел из своей палатки. Он был еще бледнее, чем всегда, голова у него была опущена, а губы улыбались насмешливой улыбкой. Вставь в середину круга, он поднял руку. Все стихло.

– Солдаты! – сказал полководец грустным тоном. – Волею римского народа я больше не начальник вам. Сенат и римский народ поручают Марию вести войну с Митридатом. Присланы военные трибуны Мария, которым поручено лишить меня командования вами!

Солдаты в недоумении переглядывались. Они не верили. Каждый думал: что же будет теперь? Марий не возьмет их с собой в Азию. Не он их набирал. Он им ничего не обещал. У него есть свои легионы, их-то он и поведет, а сулланцев, наверное, пошлет по домам.

Между тем полководец продолжал говорить, и голос его становился все грустнее. Он говорил, что ничем не заслужил такой обиды от римского народа, что его ненавидит Марий, но ненавидит несправедливо. Солдаты угрюмо переминались с ноги на ногу. Они чувствовали, что добыча, на которую они так надеялись, уходит из их рук. Не они, а марианцы вернутся домой, отягощенные золотом. Не они пойдут перед колесницей триумфатора. От изумления они стали переходить к ярости. Кто-то крикнул: «Веди нас в Рим! Мы сами пойдем на форум и там мечом предпишем законы». Другие подхватили. «В Рим! В Рим!» – ревела вся толпа, потрясая мечами.

Сулла загадочно улыбнулся. «Солдаты! Вы требуете невозможного», – сказал он и, властным жестом руки раздвинув ряды солдат, пошел к своей палатке. Он шел с поникшей головой, но светло-голубые глаза его горели загадочным блеском. Солдат охватило исступление. Они не слушали военных трибунов, тщетно взывавших к порядку. Беспорядочной толпой, как дикие звери, у которых вырвали добычу, бросились они к палатке вождя, звали его, кричали, что не дадут никому оскорблять его. Сулла к ним так и не вышел. Но в руки их попались посланники Мария – два военных трибуна. С воплями и криками кинулись на них солдаты и, несмотря на все усилия офицеров спасти их, тут же в нескольких шагах от палатки Суллы побили их камнями.

Весь день стояло страшное возбуждение. Солдаты собирались группами, толковали, обсуждали. Они выбрали нескольких уполномоченных, которые и передали Сулле, что никогда солдаты не признают начальником Мария. Сулла выслушал, но ничего не ответил. На следующие дни возбуждение все усиливалось. Солдаты требовали, чтобы Сулла их вел на Рим. Сулла, наконец, дал приказ тронуться в путь: он сказал, что подойдет поближе к Риму, чтобы вступить в переговоры с марианцами. Но солдаты понимали, что у него на душе. С веселыми песнями и криками о мести двинулись они в путь. Все офицеры, кроме одного квестора, покинули их, напугавшись похода на родной город. Солдаты выбрали им заместителей из своей среды и шли в полном порядке, под звуки труб, с высоко поднятыми знаменами, как привыкли вступать в бой.

На пути они встретили посольство. Два претора, окруженные ликторами, явились от имени сената к Сулле с воспрещением продолжать шествие на Рим. Солдат охватило бешенство. Они кинулись на магистратов, сорвали с них тоги с красной каймой, изломали фасцы и с позором выгнали. Сулла продолжал путь. Вблизи Рима он остановился. Некоторое время помедлил, но скоро увидал, что на солдат он может вполне положиться. Он рассказал друзьям, что видел во сне богиню Беллону, которая вручила ему молнии; он метал молнии в своих врагов, и они падали один за другим. Солдатам дан был приказ готовиться к бою.

Поздно вечером, с поднятыми знаменами, под звуки боевых труб, вступило войско в столицу. Городские ворота были заняты без боя. Но, когда вступили в тесные улицы, началась жестокая резня. Со всех крыш в солдат летели черепицы и камни. Жители чем попало загораживали улицы и бились за каждый шаг. Сулла с зажженным факелом скакал на коне перед солдатами, крича, чтобы зажигали дома. Солдаты, взобравшись на крышу ближайших домов, кидали горящие стрелы вокруг, и вскоре кругом уже бушевало моря огня. Женщины, дети, старики с воплями и криками бежали по улицам, бросив свои горящие дома. Солдаты кидали в них копья, пускали стрелы. Между тем у Эсквилинского холма бился с врагами Марий, окруженный родственниками, друзьями и несколькими когортами солдат. Это уже не было уличное восстание или мятеж. С обеих сторон виднелись знамена с римскими орлами, звучали сигналы военных труб. Правильным строем бились солдаты и Мария и Суллы. Два римских войска стояли друг против друга, защищая своих вождей.

Видя, что солдаты отступают, Сулла вырывает знамя у знаменосца и кидается вперед. Солдаты его собираются с духом и снова наступают. Тем временем Сулла посылает приказ запасному отряду идти в обход марианцев. Марианцы отступают. Возле храма Теллуры Марий последний раз пытается сопротивляться. Он приказывает сзывать рабов, обещая свободу каждому примкнувшему к нему рабу. Но войска его редеют. Наконец, видя, что все погибло, он бросается в бегство.

На рассвете на площади, заваленной трупами, облитой кровью, под охраной сулланских легионов собрались граждане на народное собрание. Они с трепетом выслушивали речи Суллы и покорно постановляли все, что приказывал победитель. За голову Мария назначена была большая денежная сумма.

6

В приморском городке Минтурнах царила тревога. Каждый день приходили новые вести из Рима, и сердца горожан, привыкших к покойной жизни, наполнялись ужасом при слухах о братоубийственной войне. Но особенно пугали всех отряды конных воинов, которые то и дело появлялись у морского берега. Они что-то искали: заглядывали в рыбацкие хижины, расспрашивали встречных о том, какие прохожие проходили через город. А потом пускали коней в галоп и скрывались. Пошел слух, что это ищут Мария. Говорили, что он бежал из Рима на корабле, но корабль прибило бурей к берегу, и он теперь бродит где-то в лесах и болотах.

У колодца под тенью платана собралась небольшая толпа. Горожанин, только что вернувшийся из деревни, рассказывал соседям последние вести. Сейчас же вокруг стали собираться новые слушатели: остановились женщины, с амфорами на плечах шедшие за водой, подбежали черные от загара, полуголые мальчишки, лавочники бросили от любопытства свои прилавки и тоже втерлись в толпу.

– Я сбился с дороги, – говорил рассказчик, – и среди леса и дикого кустарника встретил пастухов. Они клялись, что видели своими глазами Мария. Он был голоден и просил у них поесть. Но они поскорее прогнали его от себя, боясь солдат Суллы.

В толпе вздыхали. Многие вслух жалели Мария, вспоминая Югуртинскую войну, победы под кимврами и тевтонами.

Старый нищий, весь оборванный и измазанный илом и болотной тиной, с почерневшим лицом и окровавленными ногами, подошел к толпе, послушал и заковылял прочь по камням улицы.

– Гай Марий! – вдруг закричала одна женщина.

Старик остановился.

– Да, я Гай Марий! Без меня все вы были бы рабами тевтонов и кимвров. А теперь… – Голос его задрожал.

Женщина взяла его за руку и, под удивленными взглядами толпы, повела его. Он молча ковылял за ней, припадая на стертую ногу, на которой запеклась кровь. Женщина подвела его к небольшому дому, у ворот которого прыгал и визжал молодой осел, ввела во двор и поплотнее затворила дверь.

– Я узнала тебя! – говорила она, усаживая старика и наливая воды в сосуд. – Я тебя давно когда-то видела. Ты был консулом и судил меня… я судилась с моим мужем, который бросил меня. Ты обоим нам велел заплатить штраф. Но пусть никто не скажет, что я за четыре асса штрафа предала Гая Мария. Отдохни у меня.

Она позвала мальчика-раба, велела ему омыть и перевязать ноги Марию, а сама ставила на стол разные кушанья и, пока Марий жадно ел, не переставая говорила то о себе, то о нем, о Марии. Говорила, что сулланцы уже искали его по берегу моря и что едва ли удастся скрыться от них.

– Нет, женщина! Ты ошиблась, – мрачно сказал Mарий, отодвигая опустошенное блюдо. – Боги не для того предсказали Марию семь консульств, чтобы дать сулланцам теперь же погубить его. Я не грек и не знатный нобиль, поэтому я верю в богов. Слушай: когда я еще мальчишкой жил в деревне, я нашел на скале орлиное гнездо. В нем было семь орлят. Ты понимаешь? Обычно ведь орлица не несет больше трех яиц. Из них только два она высидит. А из птенцов только один выживает и делается орлом. А там было семь орлят! Я принес гнездо отцу. Тот позвал старого прорицателя, и вещий старик предрек мне, что я семь раз буду консулом. Я был консулом уже шесть раз. Теперь я не умру, пока еще раз не возьму в руки власть. Боги мне благоприятствуют. Когда я входил в твой дом, навстречу выбежал осленок. Он взглянул на меня и радостно заревел и запрыгал. А потом побежал пить воду к колодцу. Это боги послали мне знамение, чтобы я не падал духом!

Портрет пожилой римлянки

Кто-то постучал в дверь. Хозяйка вышла и через минуту вбежала назад и испуганно шепнула Марию, что пришли члены городского совета. Два пожилых гражданина вошли в дверь.

– Ты Гай Марий? – спросил один из них.

Марий только взглянул мрачно и промолчал.

– Что заставило тебя прийти в наш город? Ведь ты вне закона. Из Рима уже нам было предписано консулами убить тебя или отослать в Рим, если ты зайдешь к нам. Скорее уходи, или нам придется исполнить приказ.

Марий взглянул в окно. Там виднелись городские ворота, а за ними – каменистая дорога. Ноги его болели и были тяжелы, как камень. Нечего было и думать о дальнейшем бегстве. Нет, он не пойдет!

– Гай Марий не умрет, пока не увидит седьмой раз консульского кресла, – упрямо сказал он и лег на ложе. Представители города помялись и вышли.

– Запри, Фанния, дверь. Я хочу спать, – сказал Марий.

Сон его был тяжел и мутен. То он видел себя умирающим в африканской пустыне, то ему казалось, будто он едет на колеснице, а Сулла преграждает ему путь…

Но вот он проснулся. Луна играла лучами на каменном полу. За дверью кричала хозяйка и слышны были чьи-то тяжелые шаги. Раздался удар в дверь. «Марий, берегись!» – дико крикнула хозяйка, и послышалось, как отпирают дверь.

Могильный холод прошел по его костям. Ужас смерти охватил его всего. Он все понял: это городские власти решили убить его и прислали за его жизнью… Конец всему!..

И вдруг кровь прилила к его голове; ужас сменился досадой, хотелось смеяться горьким смехом: кто входил в дверь, чтобы покончить с Гаем Марий? Варвар, должно быть галл, с длинными волосами, козлиной бородой и, по галльскому обычаю, в длинных кожаных штанах, которые всегда придают галлам такой нелепый вид! Очевидно, никто из римских граждан не смеет поднять руку на героя, вот и прислали этого глупого, козлинобородого варвара. Так от него-то умрет Гай Марий? Нет, это вздор! Это вышло бы слишком нелепо!

Но варвар направлялся к нему с мечом.

Марий дико захохотал и крикнул, засверкав глазами:

– Варвар! И ты осмелишься убить Гая Мария?

Варвар так и присел на месте. Взглянул Марию в лицо. И вдруг кинул меч и с воплем бросился бежать.

Марий в изнеможении сел на постель. Его охватила слабость, через минуту он уже спал как мертвый.

Он проснулся поздно. Сон освежил его. Он с трудом понимал, было ли во сне или в действительности то, что он пережил ночью. К нему явилось несколько минутурнских горожан. Они были любезны с ним, но заклинали именем богов уйти и не навлекать на их городок гнева Суллы. Он не протестовал. Надев предложенную ему новую одежду, взяв горсть золотых монет и закусив на дорогу, он тронулся в путь. Горожане проводили его до границы городских владений. Простясь с ними у какого-то храма, он побрел один, стараясь идти к югу. После сна он чувствовал себя бодро. Фляга с вином и большая сума с хлебом и сушеными плодами давали уверенность, что сегодня и завтра он голодать не будет. Иногда он останавливался и отдыхал.

Когда солнце уже приближалось к закату, до ушей его донесся конский топот. Он оглянулся: в соседней горке была как будто пещера. Он бросился туда и прикрыл отверстие древесными ветвями. А топот приближался. Показались вдали всадники. Да, конечно, они его ищут: они остановились, шарят копьями в кустах. Ему стало страшно. Он взглянул в другую сторону. Там о берег бешено плескались волны. Старый рыбак привязывал лодку, боясь, чтобы буря не унесла ее. Мария вдруг осенила мысль. Он бросился бежать к морю. Схватил рыбака за руку.

– Я Гай Марий. Ты должен меня спасти!

Рыбак с ужасом глядел на него. Сзади скакали всадники.

– Дай лодку!

– Но ты видишь, какая буря?

– Лучше буря, чем Сулла! – Марий прыгнул в лодку, перерезал мечом канат, и волны понесли его от берега. Марий поднял парус. Лодку так и рвануло и понесло в открытое море. Соленая пена окатывала его.

– Лучше буря, чем Сулла! – твердил Марий.

7

Как только Сулла ушел из Рима на войну с Митридатом, марианцы снова заволновались. Выбранный консулом после конца консульства Суллы Цинна сразу показал себя врагом Суллы. Другой консул – из сулланцев – выгнал его из города. Цинна отправился по недавно усмиренным городам союзников, сзывая их на борьбу. Враги сенатского правления собирались вокруг него. Цинна разыскал Мария. Марий вместе с сыном плавал на корабле по Средиземному морю, ища пристанища по берегам Африки.

Скоро сенат получил страшную весть. Марий и Цинна идут на Рим. Рим был беззащитен. Отправили послов к Цинне добиться обещания, что по крайней мере кровопролития не будет. Послы принесли неутешительные вести. Цинна отказался принести клятву и только уклончиво заметил, что умышленно никого не предаст казни. Зато – говорили послы – Марий за все время переговоров молчал с таким страшным видом, что судьба Рима делалась ясной: много прольется крови, если Марий вступит в Рим.

Город сдался без боя. Сейчас же начался грабеж. Убит был консул Октавий, и голова его была выставлена на форуме на рострах[2]. В следующие дни рядом с ней появлялись новые головы сенаторов. Семья Суллы еле спаслась бегством. Иные сенаторы, не видя спасения, вскрыли себе жилы. Бывшие рабы, освобожденные Марием, открыто убивали на улице сулланцев. Имущество их было конфисковано. Однажды на улице Марий встретил одного сенатора и не поклонился ему. Тотчас же несколько солдат, сочтя это за знак, тут же на улице убили сенатора. Наступил день консульских выборов. Выбраны были Цинна и Марий.

Итак, желание Мария исполнилось. Он был седьмой раз консулом. Но он не знал покоя. Страшные мысли мучили его. Здесь, в Риме, он насытил свою жажду мести. Но там за морем Сулла командует армией. Что будет дальше, когда Сулла победит Митридата? Все ужасы изгнания, скитания по болотам и морям вставали в памяти старика. А что если опять придется искать спасения в бегстве? Одна мысль об этом приводила его в ужас. Вместе с тем гордость его никак не могла примириться с мыслью, что не он победит Митридата.

Вырвать бы из рук Суллы команду, победить царя самому и вновь вернуться триумфатором в Рим, чтобы не было ни одного вождя, могущего помериться славой с ним, Гаем Марием! А вместе с тем разум шептал ему: «Придет Сулла во главе победной армии, и ты не сможешь даже понадеяться на жителей Рима, которые только из страха покоряются тебе». Мысли эти ни днем ни ночью не оставляли его. Длинные, мучительные, бессонные ночи измучили его. Если ему удавалось заснуть, он видел во сне жертвы своей мести, и вид мертвецов снова пробуждал его. Вся жизнь казалась ему сплошной неудачей. Тот, кто семь раз был избран консулом, слезно жаловался среди друзей, что жизнь обманула его. Оставалось одно утешение – в вине. Каждую ночь он ставил рядом со своим ложем сосуд вина и, когда начиналась бессонница, тянул понемногу вино, пока тяжелый дурман не заволакивал его голову. Но и сквозь туман винных паров порой мелькали то призраки убитых, то живые враги. Однажды, простудившись слегка, он почувствовал боль в груди и слег в постель. С каждым днем ему становилось хуже. Жар и озноб трепали его. В бреду он громко кричал, размахивал руками и бился на постели. По отдельным словам, долетавшим до окружающих его, видно было, что он грезит войной и командует армией против Митридата. Через семь дней он умер.

II. «Счастливый»

1

Сулла возлежал в своей палатке и с наслаждением вкушал вечерний покой после долгого дня, полного забот и волнений. С раннего утра он объезжал сегодня стены осажденных Афин, указывал солдатам, где ставить осадные машины, сам пробовал действие машин, измерял глазами высоту стен и башен. Порой он подъезжал так близко, что слышал, как со стен насмехались над ним и как ругали его и его жену. Иногда мимо него летели камни и стрелы. Один из его спутников был ранен. Но он невозмутимо продолжал свое. Он твердо решил, что на этих днях он во что бы то ни стало возьмет наконец Афины приступом. Долгая осада уже надоела ему, тем более что он знал, как ненавидят афиняне своего тирана Аристиона – друга Митридата. Знал он, что в Афинах голод: жители едят сорную траву и подошвы своих сандалий, между тем как у тирана всяких припасов изобилие; каждую ночь он задает пиры, устраивает попойки, пляски, игры, пока к утру не падает от вина без чувств. Обо всем этом он был осведомлен от лазутчиков, и это давало ему уверенность, что славный, древний город, где когда-то расцветала свобода, а ныне зверствует распутный тиран, скоро будет в его руках.

Сулла велел откинуть завесу своей палатки, так как вид розоваго заката, играющего на беломраморных храмах и портиках Акрополя, ласкал его глаза. В воздухе чувствовалась вечерняя прохлада. Ложе Суллы было мягко и удобно, прекрасно было холодное, искристое вино в дорогой золотой чаше, которую Сулла временами подносил к губам, между тем как стройный и гибкий мальчик, прекрасный, как Ганимед, читал ему вслух греческие стихи с большого книжного свитка. По суставам Суллы разливалась сладкая истома. Кто-то подошел к палатке. Сулла по шагам узнал своего писца и неохотно повернул голову в его сторону. – «Полководец, – доложил секретарь с поклоном, – тебе необходимо выслушать двух людей по важным делам».

Сулла

Сулла лениво кивнул. Явился военный трибун, которому он поручил ставить осадные машины.

– Великий, богами любимый полководец! Не хватает лесу для машин. Зажигательные стрелы врагов сожгли уже несколько наших сооружений.

Сулла нетерпеливо оглянулся вокруг и молча указал рукой в сторону, на зеленеющую вдали рощу.

– Но, полководец! Ведь это же сады Академии. Мы знаем все твою любовь к греческой мудрости. Оттого мы не рискнули рубить деревья, под которыми учили Платон и Аристотель, любимые твои писатели.

Сулла только пожал плечом и отвернулся. Военный трибун все понял и с поклоном удалился.

Подошел вестник и, кланяясь, вручил Сулле письмо.

– А, это от Кафида, которого я отправил привезти сокровища Дельфийского храма. Интересно знать, сколько сокровищ он принял.

Сулла передал письмо секретарю и велел читать. После обычных приветствий Кафид писал, что пока не имел возможности исполнить поручение: амфиктионы протестуют, напоминают о Тите Фламинине и Эмилии Павле, которые, сражаясь с македонянами, никогда не грабили храмов. Кроме того, писал он, видно, сам бог гневается на попытку увезти сокровища: из святилища ночью слышался звук кифары. Сулла засмеялся.

– Напиши сейчас же ответ Кафиду, – сказал он секретарю, – и передай в письме мое удивление, как это Кафид не понимает, что на кифаре играет не тот, кто сердит, а тот, кто весел. Значит, бог мне охотно разрешает брать то, что необходимо для пользы римского народа. Когда напишешь, дай мне подписать.

Сулла снова откинулся на своем ложе и велел мальчику читать. Но скоро опять его потревожили: какой-то солдат из отряда, посланного рубить деревья для машин, просил доступа к вождю. Он принес толстый, пыльный книжный свиток.

– Славный, блаженный полководец! Меня прислал военный трибун передать тебе эту книгу, которую мы нашли в Академии. Я не знаю, что это. Но трибун говорит, что тебе это будет приятно.

Сулла взял книжный свиток, медленно развернул и долго внимательно смотрел. Вдруг глаза его блеснули радостью. Сняв с пальца одно из золотых колец с синим камнем, он протянул его солдату:

– Возьми, – сказал он, – за то, что ты принес мне. Клянусь своей счастливой судьбой, клянусь Беллоной, матерью богов, это труды Аристотеля! Это то, что я тщетно хотел приобрести в Риме вот уж много лет! Это тот самый Аристотель, на которого ссылаются все писатели, но которого никто в Риме не читал!

Всю ночь до рассвета Сулла с упоением читал Аристотеля. Читал о «государстве Афинском», о том, как шаг за шагом развивалась свобода в старых Афинах. Издали доносились звуки топора. Эго рубили сады Академии.

На следующий день доложили Сулле о прибытии послов от Аристиона для переговоров. Сулла велел ввести их. Вошло несколько царедворцев в златотканых одеждах. Подняв руки, начали они по очереди говорить гордым тоном, исполненным достоинства. Они говорили о Тесее, о времени Персидских войн, о былых победах Афин, о мудрецах и художниках, прославивших город. Голоса их патетически дрожали и звенели, длинные риторические фигуры, как узоры вышивки, обвивали их речь, но их смущало то, что лицо Суллы ничего не выражало. Он смотрел не то на них, не то куда-то в пространство. Это мешало им подыскивать нужные слова, они запинались и, наконец, замолкли. Сулла молчал, точно не заметил, что они кончили. Потом, будто спохватившись, что ведь надо же что-нибудь ответить, он сказал: «Идите, друзья мои, домой и не забудьте захватить с собой свои речи. Римский народ прислал меня в Афины не учиться, а смирить бунтовщиков».

Вскоре к Сулле явился лазутчик. Он был в городе и слышал, как там старики бранили тирана за то, что он оставляет без защиты то место, где легче всего взобраться на стену. Сулла в тот же вечер отправился сам осмотреть это место и тотчас же дал сигнал к атаке. В полночь войска уже были на стенах. Военные крики, рев рогов и труб разбудили спящих афинян. Как загнанные звери, метались они, падая под ударами солдат. К утру улицы залиты были кровью. По всем домам шел грабеж. Солдаты врывались в храмы и тащили оттуда великолепные статуи: они обрывали с них золотые покровы, ломали слоновую кость с их рук и лиц, бросая мрамор и бронзу с пренебрежением. Афинские старцы лежали ниц перед Суллой, умоляя о пощаде. Они указывали ему, что все равно город уже взят, никто не сопротивляется; кому нужна излишняя жестокость? Сулла ничего не отвечал и только поглядывал на солдат, как бы говоря: они для того и служат, чтобы в случае победы иметь возможность обогатиться.

2

Сулла торопился окончить войну: вести из Рима не давали ему покоя; он решил разгромить марианцев вконец. Победив Митридата, он спешно заключил с ним мир и тронулся в обратный путь. Сын Мария, Цинна и другие марианцы готовились к бою. Между тем многие сенаторы, услышав, что Сулла уже высадился в Италии, тайно покинули Рим и примкнули к нему. При Сулле образовался как бы свой сенат. Началась война, жестокая, беспощадная. Вырезали населения целых городов, без пощады избивали пленников. Обе стороны одинаково зверствовали. Против Суллы выступил новый консул Сципион – бездарный потомок великого полководца. Сулла вступил с ним в переговоры. Пока полководцы переговаривались между собой, солдаты Сципиона вступали в беседы с солдатами Суллы. Сулланцы угощали их вином, хвастались своей удачей, своим веселым и привольным житьем, богатой добычей, полученной в Азии и Греции, и бесконечной щедростью своего полководца. Войско Сципиона с восхищением и завистью глядело на их разгульную, сытую и пьяную жизнь и кончило тем, что предало своего полководца и целиком перешло на сторону Суллы.

Решительный бой разыгрался возле самого Рима, у Коллинских ворот. Целую ночь бился Сулла с марианцами. Обе стороны не уступали ни шагу, клянясь лучше погибнуть, чем бежать. Но наутро Сулла одолел. Рим был в руках Суллы. Несколько тысяч пленников было загнано в цирк.

По городу побежали вестники, от имени Суллы приказывавшее сенаторам идти в храм Беллоны на заседание. Сенаторы, одевши тоги с красными каймами, направлялись один за другим в храм богини, которую Сулла считал своей заступницей. Иные из них радовались спасению Рима от марианцев, другие дрожали за будущее.

Явился Сулла и начал говорить: он сначала благодарил богиню Беллону за дарованную победу, потом начал выражать сожаление, что и среди благородных сенаторов иные стояли за Мария.

Сенаторы слушали, притаив дыхание. Но их отвлекали доносившиеся издали, со стороны цирка, крики и стоны, сливающиеся с трубным звуком. Они все росли и росли, пока не перешли в страшный, раздирающий душу вопль, которого не могли заглушить звуки труб.

Сенаторы в смятении переглядывались. Сомнения не было. Это войска избивали пленников в цирке. Ужас охватил сенаторов.

Меж тем Сулла говорил по-прежнему спокойно, деловитым тоном. И только когда возгласы ужаса со стороны некоторых сенаторов прервали его, лицо его недовольно поморщилось:

– Я прошу вас, сенаторы, слушать мою речь внимательно и не развлекаться посторонним. Там по моему приказу учат негодяев. Но это не должно вас отвлекать от моей речи.

И он продолжал говорить о мерах, которые думал принять…

Началось что-то ужасное. Каждый день выставлялись на рострах новые окровавленные головы. Сулланцы врывались в дома, резали женщин, детей, грабили имущество и ходили по улицам в одеждах своих жертв. Гибли не только марианцы, но подчас и те, кто ни к какой партии причастны не были.

Даже среди сторонников Суллы многие ужаснулись этой резни. Однажды на заседании сената один молодой сенатор рискнул спросить Суллу: когда же кончатся казни и убийства?

– Мы не просим тебя щадить тех, кого ты решил казнить, – говорил он. – Мы хотим, чтобы ты избавил от страха тех, кого решил пощадить.

Сулла окинул его взглядом и небрежно ответил:

– Но я еще наверное не знаю, кого можно оставить в живых.

– Так объяви, кого ты решил умертвить, – настаивал сенатор.

Сулла подумал и ответил:

– Хорошо, я это сделаю.

Немного спустя было объявлено восемьдесят имен лиц, которых отныне всякий может убить не только безнаказанно, но даже с наградой в два таланта.

Список был прибит на площади.

Велик был ужас в Риме. Но на другой день ужас удвоился: рядом со вчерашним списком оказался прибит новый, где значилось уже двести имен. На третий день еще появился список, и опять – с новыми именами.

Перед напуганной толпой внезапно предстал сам Сулла, окруженный кучкой молодых аристократов, разодетых, надушенных и вооруженных с ног до головы. Глашатаи начали скликать народ на сходку. Сулла стал держать речь и объяснил, что он вписал имена тех, кого припомнил, а прочих, которых забыл, он впишет потом. Когда Сулла удалился, к спискам осужденных подошел почтенного вида старец. Его все хорошо знали: это был Квинт Аврелий, всеми любимый за честный и добрый нрав. Он стал читать список и вдруг закричал: в списке стояло его имя.

– Несчастный я! Меня губит мое Альбинское поместье!

С понурой головой он отошел. Но едва сделал несколько шагов, как к нему сзади подскочил оборванный человек с красными от вина глазами и пронзил его кинжалом. Отделив несколькими ударами голову старика от туловища, он понес ее, завернув в окровавленные отрепья, улыбаясь наглой улыбкой. Только вздох пронесся по толпе. Никто не двинулся с места. А все знали, что убитый вовсе не был причастен к борьбе партий: видно, его богатое поместье понадобилось кому-то из любимцев Суллы.

Тем временем отряды Суллы рыскали по деревням, всюду неся смерть. Убивали массами и в одиночку, выгоняли целыми селами жителей из их домов. На опустошенных местах сто двадцать тысяч солдат Суллы получили себе земельные наделы за свою службу.

Сулла был объявлен диктатором на всю жизнь. Как в старину перед царями, так теперь перед ним ходили 24 ликтора с секирами и связками прутьев. Он издавал законы, отменял другие, присуждал к смерти и сам распродавал, сидя в курульном кресле, имения казненных.

Приближался день консульских выборов. Несколько человек в белых тогах кандидатов ходили по площади, а сам Сулла, сидя в кресле на ступенях храма Кастора и Поллукса, взирал на толпу.

Внезапно раздался нечеловеческий крик. Один из кандидатов упал под ударом меча центуриона и, содрогнувшись несколько раз, испустил дух. Это был Лукреций Офелла, считавшийся другом Суллы. Толпа бросилась на центуриона и потащила его по ступеням храма к креслу Суллы.

Но Сулла недовольно встал и резким движением руки сразу заставил толпу замолчать.

– Кто вам дал право хватать моего центуриона? Отпустите его тотчас, ибо он исполнил мою волю. Знайте, что я предал смерти Лукреция, так как он мне сопротивлялся. Он пожелал быть консулом, не бывши раньше ни претором, ни квестором, и тем нарушил закон, изданный мной,

Окинув своими оловянными глазами замолчавшую толпу, диктатор прибавил холодным, жестким тоном:

– Пахаря, пахавшего свое поле, кусали вши. Два раза он прерывал свою работу, чтобы очистить тунику. Но вши продолжали кусать его. Тогда он, чтобы не терять времени, бросил тунику в огонь. Пусть же побежденные не принуждают меня – для третьего раза – бросить их в огонь.

Презрительно повернувшись, он скрылся в храме Кастора и Поллукса. Граждане молчали.

3

Около двух лет Сулла правил Римом, то приказывая себя выбирать консулом, то указывая, кого он желает видеть облеченным этой властью. Триста новых людей, главным образом из армии, были введены в наполовину поредевший сенат. Власть народных трибунов была почти сведена на нет. Во главе судов стояли сенаторы. Народное собрание собиралось только для того, чтобы выслушать волю Суллы.

Так однажды по приказу «счастливого» собрался народ на форум. Явились сенаторы и заняли свои места. Показался сам диктатор, как всегда, окруженный двадцатью четырьмя ликторами со сверкающими топорами. Ватага вооруженных сенаторских сыновей и других молодых нобилей шла за ним. Народ не мог не заметить перемены, вдруг происшедшей в диктаторе. Он отрастил бороду, в жестких завитках которой сверкала седина. Глаза глядели устало.

Он начал говорить, и с каждым его словом народ удивлялся все больше и больше. «Счастливый» говорил о своих заслугах: о том, как добыл он у Бокха скованного Югурту, о том, как раздавил восставших союзников, угрожавших самому Риму, как отмстил Митридату, как вырвал Рим у разбойников марианцев и упрочил правление сената.

– Теперь же, совершив все это, я могу удалиться на покой, к которому давно зовут меня мои шестьдесят пять лет. Слагая с себя диктатуру, я готовь дать отчет во всех моих делах, если римский народ потребует его,

Он вопросительно поглядел на все стороны. Полное молчание было ответом ему.

– Если кому-нибудь угодно потребовать отчета, я с удовольствием представлю его, – повторил он.

Недоумение росло. Народ не понимал. Что это? Насмешка, желание испытать своих врагов и друзей? Или в самом деле тот, кто два раза входил со смертоносным войском в родной город, добившись всех своих стремлений, добровольно отрекается от власти? Сенаторы стояли, опустив глаза в землю. Лица солдат, опершихся на мечи, тоже ничего не выражали. Народ молчал.

Тогда Сулла сделал знак рукой. Тотчас все двадцать четыре ликтора сразу опустили свои фасцы с секирами и, спустившись с помоста, разбрелись в толпе. Повернулись и скрылись в соседних улицах солдаты. Сошли с помоста вооруженные молодые нобили. Сулла, улыбаясь, тоже сошел с помоста и пошел прямо в толпу, которая в ужасе раздалась перед ним на две стороны. Несколько друзей шли за бывшим диктатором. Он раза два прошелся вдоль форума, беседовал с друзьями, слегка смеясь. А потом направил шаги к своему дому.

Нервное волнение охватило толпу. Так это правда! Вот он, страшный Сулла, один, без охраны, идет, как частный человек, к своему дому. В задних рядах послышался сдавленный ропот. Сквозь толпу протискался молодой человек. Неуверенным тоном начал он бранить «счастливого». Тот будто не слышал и, не торопясь, шел к дому. Юноша набрался храбрости и пошел за ним следом, осыпая его бранью.

Вдруг Сулла обернулся к нему лицом. Толпа так и застыла.

С брезгливой гримасой Сулла сказал своим друзьям, указывая пальцем на юношу:

– Неприличие этого мальчишки будет причиной того, что другие диктаторы, которые последуют за Корнелием Суллой, не будут отказываться от власти.

Он повернулся и скрылся в дверях своего дома.

На заводах и в мастерских Древнего Рима (начало I века до P.X.)

В. Дьяков

Кто желает видеть дары всех морей и стран, произведения труда и эллинов и варваров, тому, по мнению древних, либо надо объехать весь свет, либо побывать в Риме, взглянуть на Тибр: «Это самый щедрый и самый крупный покупатель товаров всего мира!» И в самом деле, даже ночью из тумана над Тибром непрерывной вереницей выплывали силуэты многочисленных плотов, рыбачьих лодок, речных барок и кораблей, подходивших разгружаться к каменной пристани под Авентином. Всю ночь по широким лестницам от берега к громадным Семпрониевым складам и торговым рядам с колоннами цепью тянулись усталые крючники и носильщики, тащившие бесконечные кули с мукой и солью, глиняные бочонки с винами, соленьями и консервами, тюки разноцветной шерсти и различные, бережно запакованные в связки, диковинные товары заморских стран. Тяжелые телеги, парой или четверкой, скрипя своими сплошными, без спиц колесами, спешили доставить на тут же близко лежавшие дворы лесные и каменные материалы, длиннейшие бревна и доски, привезенные с Кипра, из Фракии, Африки, громадный глыбы местного камня, а то и ценного мрамора из Северной Этрурии или даже с далеких островов и берегов Эгейского моря. В воздухе висели пыль и грохот, песни рабочих, крики и брань извозчиков, приказчиков, таможенных сборщиков и ночной стражи, которая под утро разгоняла запоздалые повозки с кладью, так как с наступлением дня запрещалось всякое конное движение по улицам города. А корабли, разгрузившись, уходили пустыми в обратный путь, ибо Рим много покупал на свои войной и ростовщичеством добытые деньги, но ничего не продавал взамен.

Римская гончарная печь

Однако в окрестностях города, вдоль всегда людных и шумных дорог, например дороги в Остию, Эмилиевой, Соляной и пр., по которым то и дело катились набитые пассажирами общественные крытые повозки и частные экипажи, все же можно было встретить сумрачные здания крепостных помещичьих заводов и мастерских. Только они работали не для вывоза, а для удовлетворения потребностей самого великого города.

Осенью, в дни сбора оливок, здесь напряженно кипела работа на значительных маслодельных заводах, ведь целые сотни бочек оливкового масла ежедневно поглощал громадный город – на пищу, на мази, благовония и притирания, на свои бесчисленные лампы и ночники! Тогда распахивали свои широкие двери сараеобразные каменные здания заводов, вереницей подъезжали к ним телеги, уставленные корзинами свежесобранных оливок – и с собственных, и с соседних плантаций, и всех своих рабов помещики сгоняли на эти работы: посменно вертеть ворота, тянуть веревки блоков, приносить и уносить в погреб готовые продукты! Тогда в середине здания неустанно работала очистительная машина, над постройкой которой долго трудился, вооружившись сельскохозяйственным руководством старого Катона, сам помещик: он тщательно рассчитывал и обдумывал, устанавливая ее стержни, валы, перпендикулярно стоящие тяжелые жернова в форме полушарий и резервуары, сложенные из особо крепкого из Южной Италии привезенного камня. И труд его оправдался! Не успевали теперь и принимать очищенные машиной от кожи и косточек груды оливок два массивных оливковых пресса – два тяжелых бревна, на блоках подымаемый вверх. Мерно и тяжко опускались они вниз на подставляемые корзины оливок, и ручьем бежало масло по покатому полу и оловянным желобам в непрерывно меняемые рабами сосуды. А тут же рядом возвышались сводчатые, громадные здания кирпичных заводов, где в дождливую осень и весну тем же рабам задавалась другая работа. Сюда с реки доставлялись еловые дрова, сплавленный с гор, и по широким ходам прямо внутрь обжигательных печей въезжали тяжело груженные дровами телеги. В громадное круглое помещение наверху над печами, с целой системой дымовых, вытяжных жаропроводных труб, рабы стопками складывали тут же наформованные кирпичи, черепичные плиты и водопроводные трубы, клейменные большими круглыми заводскими марками; по железным стержням развешивались еще сырые, грубо сделанные глиняные бочки, тазы, чаны и сосуды. Когда вспыхивало могучее пламя и вся окрестность надолго обволакивалась густыми клубами серого дыма, тех же освободившихся рабов-рабочих отправляли в поле пахать и боронить землю, где для их прокорма поля засеивались хлебными растениями.

И достаточно было пройти по улицам города, чтобы понять, куда шла эта масса изготовляемого материала. Повсюду на старых, кривых и узких улицах, где часто не могли разъехаться две встретившиеся телеги, теперь «всадники»-капиталисты, разбогатевшие на казенных подрядах и откупах, возводили неуклюжие громады 6- и 7-этажных домов-«островов». Еще неровнее становилась и так уже ломаная линия построек, в которой глинобитные покосившиеся лачуги чередовались с чистенькими домиками нобилей, выстроенных еще по-старому, из не обожженного, а только на солнце высушенного кирпича. Еще темнее становилось в полутемных и без того улицах, еще больше угнетающего шуму вносили сюда повсеместно работавшие с раннего утра артели строительных рабочих – полуголых, одетых лишь в короткие холстяные фартуки, полуголодных, искавших заработать свои убогие 12 ассов в день; в большинстве – это все рабы и пришедшие в город на заработки крестьяне.

Целые дни визжали закругленные пилы, которыми пильщики распиливали громадные глыбы камня для фундамента, а тонкий нильский песок, что сыпали под лезвие пилы, подымал слепящие тучи пыли. Пели каменщики, складывая кирпичные стены и насыпая внутрь их щебня, ибо хозяин экономил в хорошем материале, и весь громадный дом дрожал и грозил развалиться всякий раз, как проезжала повозка с грузом или начинали работать чудовищные подъемные краны, что, сверху донизу опутанные блоками, канатами и приводными колесами, подымали на леса бревна, стопки кирпича и прочие тяжести, иногда в сотни пудов весом. Кровельщики, маляры, штукатуры и плотники доканчивали отделку построенных частей, а за всем зорко с циркулем и отвесом в руках наблюдали важные архитекторы-подрядчики, порой выбивавшиеся благодаря своим способностям из простых рабов и наживавшие громадные деньги.

Римский подъемный кран

Но и иначе еще умели поместить свои деньги богатые римские люди. Вот, например, у фонтана городского водопровода оборотистый раб, которого господин намеренно отпустил на волю и даже ссудил большими деньгами, как бы от своего имени открыл большую сукновальную мастерскую. И наружная часть улицы и внутренний двор были перетянуты веревками, с развешанными на них для просушки кусками материи, и женщины-работницы следили за сушкой. В постройках вокруг двора располагались всевозможные отделения мастерской. Здесь чесали тонкую тарентинскую шерсть, выщипанную с овец, которых годами водили зашитыми в шкуры, чтобы они не испачкали своего драгоценного меха. В большой зале с каменными бассейнами ее красили в нежные розовый, «гиацинтовый», светло-желтый и прочие модные цвета. В мастерской, разделенной на части невысокими переборками, мальчики-рабочие, высоко подобрав туники, по целым дням «выплясывали танец сукновалов» – как острили в Риме: они в больших глиняных чанах валяли ногами уже вытканные материи и иногда для усиления удара даже подпрыгивали вверх, опираясь руками о перегородки. Там сильные мускулистые рабы били сукна палками на длинных каменных прилавках; там, подвесив, ворсовали их шкуркой ежа или головками чертополоха; там окуривали и белили серой, разложив их на особых редкоплетеных овальных корзинах. Растирали глиной для глянцу, подстригали, растянув на подпорках, прессовали на особых прессах – и большой фабричный магазин, устроенный тут же у входа, мог продавать отличное сукно или возвращать заказчикам отданные в чистку и окраску старые вещи. В его двойном помещении – мужском и женском – всегда шел бойкий торг, причем многие вещи тут же и кроились особыми мастерами-закройщиками по росту покупателей. Работа сукноделов была так сложна и нужна для всех, что даже римские власти, всегда совершенно безучастные к работе ремесленников, вмешались и определили работу сукновалов особыми правилами.

Впрочем, далеко не часто встречались в Риме такие большие заводы и мастерские. Но зато повсюду нижние этажи домов пестрели яркими вывесками менее крупных лавок и мастерских. Ими были полны громадные «базилики» форума – Порциева, Семпрониева, Фульвиева, который построили на первую крупную добычу щедрые цензоры 180–170‑х годов. Полны ими были и рабочие кварталы Велабр, Субура, Аргилет, большая «священная» улица, улицы «Хлебная», «Кожевничья», «Башмачная», «Дровяная», «Аптечная», «Слесарная» и множество других. Лавки и мастерские покрупнее помещались здесь под арками нижнего этажа, отгородившись от улицы и от соседей простыми парусинными занавесками с размалеванными рисунками товаров. Но большинство устраивалось в легких деревянных пристройках-балаганах или на простых открытых ларях, бесцеремонно захватывая с каждой стороны улицы по ее половине и оставляя теснящимся пешеходам лишь узкую тропинку посередине. «Весь город обратился в сплошной базар», – жаловался поэт. И в самом деле, важному сенатору нельзя было пройти в своей белоснежной тоге, не рискуя измазать ее о прилавки уличных мясников, которые тут же на улице потрошили заколотый скот, набивали и варили колбасы. А рядом сапожники из грязного квартала Субуры кривым ножом вырезывали по размеру ноги прохожего-заказчика подметки сандалий; у других покупатели тут же на улице примеряли заранее заготовленную обувь. Рабы-управляющие, отпущенные из деревни хозяином в город за покупками, торговали у шапочника войлочные шапки или у резчика по дереву деревянные башмаки для подведомственной им сельской челяди, пока в соседней грязной мастерской мастер с своим единственным подмастерьем исправляли привезенный ими из деревни части плугов или виноградных прессов. Здесь столяры строгали и клеили убогую качающуюся мебель, а дальше пронзительно стучали молотки медников, изготовлявших дешевые таганы, подсвечники и кастрюли. Нараспев кричали портные-старьевщики, обещая дешево поставить заплаты на плащах, зазывали прохожих цирюльники, размахивая бритвами. В веренице медленно пробиравшихся покупателей, с веревочными мешками для покупок в руках, шмыгали, толкаясь, оборванные мальчишки-разносчики, посланные матерями продавать дома напеченные булки и медовые пироги или вылепленные ими глиняные куклы, петушки и лошадки. Но и среди этой пестрой полуголодной толпы небрежно «распоясанных» по-домашнему ремесленников, в их грязных, до пят доходящих туниках, поражало преобладание неримских лиц и неримского говора. В самом деле, на каждого свободного ремесленника приходилось чуть ли не два десятка рабов, посланных господами на заработки, или «полузависимых вольноотпущенников», т. е. условно отпущенных на оброк невольников. Их нарочно покупали состоятельные люди, обучали ремеслу и отпускали на работу, под страхом новой тяжкой неволи и жестокого наказания, если своевременно не будет уплачен установленный господином взнос.

Мастерская медника. Римский рельеф

Иному счастливцу-ремесленнику удавалось раздобыться работой на один из крупных магазинов, каких немало было на главных улицах. Другому случалось заполучить к себе видного заказчика, который нет-нет да и закажет, например, сапожнику сделать себе красные патрицианские башмаки с черными шнурами или изящные ботинки с металлическими «пряжками полумесяцем» для своей жены или дочери. Вот заказал же народный вождь Гай Гракх одному литейщику сделать ему серебряную посуду для стола и заплатил за это в 16 раз дороже стоимости серебра! Такой счастливый мастер уже никогда не упустит случая в праздник утром забежать поздравить своего патрона, подарить ему какого-нибудь диковинного ворона, которого он сам научил говорить; во время семейного торжества или на выборах он гордо пройдется в качестве «клиента» в его свите, охотно пойдет по его приглашению работать на дом, или пошлет на дом же для выбора весь запас своего товара, рискуя, что он будет растащен нахальными слугами знатного господина. Но это удачное знакомство бывало столь редко! Знатный господин обычно у себя дома уже держал купленного за дорогую цену раба-специалиста, и даже роскошные могилы богатых римлян пестрят именами рядом с хозяином погребенных его рабов-ремесленников: тут ткачи и валяльщики, вышивальщики и золотошвеи, парикмахеры и кондитеры, кузнецы, плотники, столяры, шорники, золотых дел мастера и чеканщики, скульпторы и архитекторы и пр. и пр. Высшей спесью римлянина была возможность похвастаться, что у него «все производится дома», что дом его есть во «всех отношениях оборудованный дом». В случае же невозможности что-либо изготовить дома хозяин отправлялся за покупками в один из тех магазинов роскоши, где грудами лежали прекрасные, из-за границы привезенные или лучшими местными художниками по заграничным образцам изготовленные товары: дивные украшения из золота, жемчуга и драгоценных камней, бронзовые греческие канделябры и дорогие фигурные лампы с десятком рожков, целые наборы серебряной посуды, не только столовой, но и кухонной! Тут бешеные деньги платились за чудной работы сирийские обеденные столы из особого африканского дерева, бронзовые кованые ложа к ним, покрытые фригийскими золотошитыми подушками, шкапы и ларцы с инкрустациями из золотых блях, слоновой кости, янтаря и черепахи; дорогие греческие и сидонские музыкальные инструменты, восточные веера из павлиньих перьев, зонтики из играющей переливами вавилонской шелковой ткани. Всех поражала недавно лишь из Египта и Сирии появившаяся новинка – стеклянные кубки и бокалы для вина и хрустальные флаконы для духов! Так и оставался римский ремесленник без хорошего заказчика и выгодного покупателя, кое-как перебиваясь работой на своего же мелкого брата-пролетария.

Когда наконец кончался рабочий день и закрывались лавки и мастерские, толпа проголодавшегося рабочего люда спешила обедать в свои излюбленные таверны. Висящая на цепочке над дверью глиняная бутылка или окорок, изображенный на вывеске, обозначали бесчисленные грязные шинки, трактиры и съестные лавки, которые уже с раннего утра заражали воздух в городе чадом жареного луку, чесноку и пригорелого масла. Здесь с наслаждением глотали толпы ремесленников свою обычную порцию полбяной каши, бобов, чечевицы или капусты, обильно сдобренной чесноком и луком, вприкуску с тяжелым «плебейским» хлебом, купленным тут же в соседней булочной. Большинство римлян были невольными вегетарианцами – ибо мясная пища была не по карману бедняку, жившему на несколько ассов в день. «Целые стога сена наши повара кладут в кастрюли и из обедающих делают каких-то быков, – шутил комик Плавт, – такую траву, что скот отказывается есть, ест теперь человек». Но зато широким потоком, разгоняя усталость и мысли о безысходной нужде, лилось дешевое местное вино.

Иные же из ремесленников, подчистившись и приодевшись, возбужденные радостным ожиданием, спешили в свои «коллегии» – рабочие союзы и братства, в которые, по преданию, еще со времен «святого» царя Нумы привыкли объединяться римские ремесленники. Оружейники собирались в небольшом загородном павильоне, построенном над братскою могилой, с террасой и небольшим садиком. «Молю вас, товарищи, – велел им написать над своей могилой один из умерших братьев, завещая все свое имущество в пользу коллегии, – почтите жертвой и трапезой память мою: в третий день мартовских ид – день рождения моего, в родительскую неделю, в день праздника розы». Зажиточным кожевникам выставлял угощение их вновь избранный «магистр» (председатель), и они сходились в своем красивом цеховом доме – «схоле», уютно обставленном мебелью, статуями и картинами: часть этого они купили сами на общие взносы, часть была подарена богатым патроном. А там в простых подвалах, уставленных самодельными столами и лавками, собирались сукновалы, лоскутники, каменщики и плотники, обсуждали свои дела, выбирали «квесторов» для заведования общей кассой или в складчину шумно справляли пирушкой праздник сельского бога Сильвана – своего покровителя, ибо простые римляне всегда с любовью вспоминали свою деревню. Наконец, старыми подгородними каменоломнями, где все стены были испещрены «голубиными гнездами», т. е. круглыми дырами с пеплом умерших в глиняных кувшинах – «этими общими могилами горемычного люда», довольствовалась для своих собраний и совсем мелкая рабочая братия. Но везде оживленно и радостно было в товарищеском кругу, и даже бедняк на время переставал себя чувствовать «подлой мастеровщиной» – как презрительно называл рабочий люд друживший с нобилями оратор Цицерон.

Однако беседа о делах часто принимала тревожный характер. Начинали раздаваться обычные в Риме жалобы: «дорога убогая квартира, и дорог не насыщающий обед»; «откуда возьмутся у тебя деньги на покупку плаща, на плату за темную конуру» (поэт Марциал). Иногда же в собрании вдруг являлся какой-нибудь народный вождь и горячей речью еще более разжигал у собравшихся глубоко затаенную скорбь о своем угнетенном положении. «С тех пор как государство обратилось в достояние немногочисленной клики могущественных людей, все цари и властелины, народы и племена стали их вечными данниками. А мы все, не причастные к их кругу, в их глазах – бесправная и презренная чернь! Мы обратились в рабов таких господь, которые сами бы дрожали перед нами, если бы государство было устроено нормально… В самом деле, кто же может вынести, если только у него сердце настоящего мужчины, чтобы они купались в избытке богатства, швыряя деньги на застраивание моря зданиями или на выравнивание гор, а мы нуждались на средствах на самое необходимое! Они нагромождают дворец на дворец – а у нас даже нет собственного угла! Они скупают картины, статуи, серебряную посуду; не успев достроить одних палат, разрушают их, чтобы выстроить новые, а у нас дома – одна нищета, вне дома – только долги! Пробудитесь же! Смотрите, желанная свобода пришла и с нею богатство, почет и слава!»[3] Аплодисменты и крики гремели в ответ оратору, и выносилось бурное постановление: закрыть на завтра свои мастерские и лавки и всем идти под предводительством своих «декурионов» (десятских) на форум, на народную сходку, поддерживать нужный народу закон.

Возбужденный и встревоженный шел к себе вечером домой бедняк-ремесленник, иногда подымаясь в свою каморку «под черепицы» на 200 ступеней по открытой, без перил, лестнице громадного «острова». Но и тут еще долго ему не давал забыться сном неугомонный шум Вечного города – стук начавших разъезжать по городу телег и крики запоздалого пешехода, которого обирали лихие люди или «ради шутки» прижгли своими факелами рабы, провожавшие с пирушки какого-нибудь молодого нобиля.

«Темные люди» Рима I века

А. Васютинский

I. «Дробители»[4] (81–80 гг. до P.X.)

Победоносный Люций Корнелий Сулла осаждал неприступные Волатерры, где отчаянно сопротивлялись последние марианцы… Горе было тем, кто был в близких отношениях с побежденными! Хорошо чувствовали себя лишь люди, умевшие приспособиться к гордому победителю: они не упускали удобного случая посчитаться с личными недругами и обогатиться на их счет. Но простому, бесхитростному гражданину нередко грозила потеря всего, даже тогда, когда он хотел остаться в стороне от партийных смут, раздиравших римскую республику.

В такое трудное время жил в маленьком городке Америи (в Умбрии), верст за восемьдесят от Рима, немолодой человек Секст Росций. Жил он обычной жизнью маленького, незаметно трудящегося человека. С юных лет помнил он себя всегда на работе под началом сурового, взыскательного отца, тоже носившего имя Секста Росция. Секст Росций-старший сумел извлечь выгоду из смутных времен: он выгодно скупал земли в Умбрии, и у него скопилось там в разных местах до тринадцати имений; иные из них прилегали к самому Тибру и отличались большой доходностью. В это беспокойное время старик успел заручиться покровительством влиятельных сенаторов: хитрый, оборотливый делец, он всегда имел наготове деньги для своих милостивцев и покровителей, чтобы ссудить их в трудную минуту. Осторожный, вкрадчиво-почтительный, искательный и услужливый старый хлопотун был хорошо известен и Цецилиям Метеллам, и Валериям, и Сервилиям, и Сципионам[5]. Сгибаясь вперегиб перед влиятельной знатью, он делал вид, что всей душой предан ее делу, но зато дома вел себя настоящим диктатором. Старуха-жена и два взрослых сына трепетали одного его взгляда. И наш Секст, младший, никогда не выходил из повиновения старику. Уже засеребрилась его коротко остриженная голова, а участь его мало изменилась. Крепко сложенный, угловатый, с низким лбом, на котором резко выдавались надбровные дуги, с крупным толстым носом на обветренном красноватом лице, этот высокий малый покрывался потом и мучительно терялся в присутствии старика-отца, одетого с претензией на столичный лоск и моду, умевшего щегольнуть греческой фразою, подхваченной на лету в доме знатного милостивца. Секст-младший чувствовал себя на своем месте лишь в поле среди рабов; привыкши всегда смотреть из рук отца, он и женился по его указанию. Выбрал ему отец жену из зажиточной работящей соседней семьи, следуя старому правилу «стерпится – слюбится». Супруги жили согласно; одно только омрачало их жизнь: не было детей. Старый Секст, привыкший командовать жизнью сына, часто корил его за это. Отношения между сыном и отцом становились все резче, особенно когда скончался младший брат, живший с отцом в городе, на которого старик еще возлагал некоторые надежды. Все брюзгливее и брюзгливее становился старик, боявшийся прекращения своего рода. Старуха-жена давно уже переселилась из Рима в Америю к сыну, будучи не в силах снести своенравного мужа. Редкие приезды старика в Америю были положительным несчастием для маленькой семьи Секста-младшего: старик ворчал, брюзжал, и соседи слышали раз, как он грозил сыну лишить его наследства. Так быстрой и мутной струей текли дни трудовой жизни Секста Росция-младшего, и теперь, к 40 годам своей жизни, он видел себя не то управляющими, не то одним из приказчиков среди многочисленной челяди своего отца.

Кровавые события междоусобных войн обходили стороной Америю. Мирные земледельцы, вроде нашего Секста, жили и умирали, покорно признавая всякое правительство, которое повелевало в Риме. Ссоры с родичами и соседями занимали их гораздо более, чем дела государства. А в большом роде Росциев таких неладов было достаточно.

Старый Секст умел еще и ладить со всяким правительством и оставаться в стороне от политики, но родственники, Тит Росций Капитон и Тит Росций Магнус, далеко опередили его. Богатство Секста внушало им мучительную зависть. И в то время как более состоятельный Капитон оставался в Америи, Магнус пустился в Рим искать счастья всеми правдами и неправдами. Обуреваемые завистью и жаждой наживы, оба они очертя голову пустились в темные рискованные предприятия и скоро свели знакомство с новыми людьми, Корнелиями, вольноотпущенниками Суллы, которых много появилось в Риме, после того как Сулла разгромил марианцев. Самым видным среди таких людей, на которых одни взирали со страхом, а другие – с ненавистью, был ослепительно-красивый грек Люций Корнелий Хризогон, пользовавшийся особым расположением всесильного диктатора. Говорили, что раньше он был худеньким мальчишкой-рабом, жил нередко впроголодь, теперь же, изучив все прихоти диктатора, умел угодить ему так, как никто другой. Сулла, не довольствуясь тем, что отпустил его на волю, осыпал своего любимца щедрыми подарками и положительно не мог с ним расстаться. Теперь этот Хризогон владел роскошным домом на Палатинском холме в Риме. В покоях у него шумела и суетилась масса рабов. Сам он, с жадностью выскочки, собирал и покупал дешево, пользуясь случаем, драгоценные коринфские и делосские вазы, роскошные ковры, дорогую утварь. Денег у него было так много, что однажды он за какой-то чудо-самовар заплатил сумму, превышавшую стоимость большого имения.

С таким покровителем можно было далеко пойти, и Капитон с Магнусом решились…

Между двумя домиками Капитона и Магнуса и домиком Секста никогда не было особенной приязни. Косые взгляды недругов-родственников и их челяди, недружелюбные окрики участились после знакомства с Хризогоном.

Давно чуяло сердце женщин, жены и матери Секста Росция, недоброе, не раз они уже ходили на совет к городскому жрецу, обещали обильную жертву местночтимой богине: недаром томило их злое предчувствие…

В один пасмурный осенний день, рано утром, прибежала, запыхавшись, старуха-рабыня из дома Капитона и принесла весть: только что к Капитону из Рима приехал гонец, его клиент, некий Маллий Главций; всю ночь он ехал непрерывно, чтоб сообщить, что старого Секста Росция постигла ужасная смерть… Накануне вечером, после ужина, выйдя с двумя рабами, старик был убит близ Палатинских бань. Убили его, по словам рассказчицы, как опального, занесенного в список лиц, которые обречены были на смерть диктатором. Главций привез с собой даже нож, покрытый запекшейся кровью, извлеченный из тела убитого…

Портрет старого римлянина

Как громом поразило это известие семью Росциев. Они видели ясно, что ждет их впереди: землю продадут, да кроме того отберут все имущество, и отцовское и собственное, до последней плошки. Мрачные ожидания вскоре сбылись. Прошло несколько дней, и явился Тит Росций Магнус. С важностью заявил он Сексту Росцию, что приехал в качестве доверенного от Люция Корнелия Хризогона, который купил на аукционе десять участков земли, принадлежавших убитому Росцию. Ни просьбы, ни слезы не помогли: Секста Росция, его жену и мать выгнали из дома, все имущество Магнус либо забрал себе, либо раздарил, либо распродал. Бедняков из жалости приютил сосед. Тут-то и узнал несчастный Секст, как происходил аукцион. Соискателями выступили Тит Росций Капитон и поверенный Хризогона Магнус. Первый без особых хлопот купил три участка, остальные 10, стоившие не менее 6 000 000 сестерциев (321 000 р. зол.), достались Хризогону за 2000 сестерциев (107 рублей зол.).

Обездоленный Секст Росций, видя, что его ограбили, бросился с просьбой о помощи к городской думе. Городские советники приняли в нем участие и снарядили к Сулле в лагерь под Волатерры посольство из десяти думских старшин, чтобы объяснить диктатору, что за человек был убитый Росций, и упросить его возвратить конфискованное и проданное имущество ни в чем не повинному сыну.

Но в число послов вошел, как один из старшин, и Тит Росций Капитон, который до сих пор хитро старался держаться в стороне, предоставляя действовать Магнусу.

Чем ближе к лагерю Суллы подвигались депутаты, тем медленнее несли их ноги. Никому не хотелось входить первым в логовище льва. Хитрый Капитон скоро подметил пасмурное настроение своих спутников и, когда они были уже совсем в виду лагеря, вызвался сослужить им добрую службу, вызвать к ним для переговоров близкого к диктатору человека. Само собой разумеется, что этим близким лицом оказался известный уже Хризогон. И Капитон, и Магнус, и Хризогон прекрасно понимали, что просителей не следовало допускать к Сулле: ведь тогда бы открылось, что Секст Росций всегда был сторонником сенатской партии, мало того – оказалось бы, что Хризогон сумел посредством подлога включить имя Секста Росция в список опальных лиц задним числом, так как списки опальных были закрыты уже первого июня 81 года, а старый Секст был убит несколькими месяцами позже. Этот подлог тоже следовало укрыть от глаз диктатора, который мог взглянуть на это очень сурово. Потому-то Тит Росций Капитон любезно и предложил согражданам посредничество своего знакомого, достоинства которого расписал самыми яркими красками. Изящный женственный грек своими гладкими и любезными фразами совсем очаровал неопытных и доверчивых америйцев. Он с вежливостью подтвердил, что диктатор к нему чрезвычайно милостив, и пообещал выхлопотать, чтобы Секста Росция вычеркнули из списка опальных и чтобы имения его вернули сыну. «Дело Секста Росция в верных руках», – решили простодушные люди и спокойно вернулись обратно. Узнав о результате посольства, Секст Росций понял, что таким путем он ничего не добьется, а когда около домика соседа, который его приютил с семьей, стали мелькать ночью подозрительные тени, начал побаиваться, как бы и его не постигла участь отца. Улучив удобный час, он с семьей бежал в Рим под защиту старинных покровителей своего рода Цецилиев Метеллов.

На счастье Секста Росция в нем приняла участие добрая знатная барыня Цецилия Метелла, дочь известного покорителя Балеарских островов и внучка знаменитого соперника Мария, Метелла Нумидийского, впоследствии супруга консула Анния Клавдия. Жена Секста Росция сумела разжалобить гордую аристократку, и та решила хлопотать за Секста перед братом и мужем. Делу убийства Росция стала грозить огласка, неприятная для трех приятелей, Капитона, Магнуса и Хризогона. Они боялись теперь потерять все добытое с такими ухищрениями добро, ведь Метеллы были очень близки Сулле – не так давно он был женат на одной из дочерей Метелла Нумидийского. Что делать?..

Оставалось устранить совсем с дороги докучливого Росция; для этого придумали обвинить его в том, что он сам убил своего отца. Дело убийства оставалось темным, притом ловкая компания устроила так, что единственные свидетели убийства, два раба, сопровождавшее покойного, находились теперь в полной власти Хризогона как его собственность. Росцию после потери всего имущества грозила теперь в случае осуждения страшная казнь: отцеубийце закрывали голову волчьей шкурой, чтоб он не смотрел на белый свет, подвязывали к ногам деревянный пластинки, чтоб он не осквернял своим прикосновением земли, стегали его розгами кровавого цвета, зашивали в мешок с четырьмя нечистыми животными – собакой (не чиста с тех пор, как не устерегла Капитолий от галлов), петухом (не чист, так как бьет и не любит родителей), змеей и обезьяной (уродливое подобие человека). После этого мешок бросали в реку или море, так как земля не принимала такого страшного преступника.

Соучастникам темного дела удалось отыскать ловкого ходатая по делам, некоего Гая Эруция, который слыл за искусного оратора. Они не без основания рассчитывали, что из боязни пред Суллой никто не осмелится выступить против Эруция в деле, где заинтересован влиятельный Хризогон. Таким образом Сексту Росцию грозило, по-видимому, неизбежное осуждение, и единственным путем для спасения представлялось добровольное изгнание, что было лишь на руку его врагам.

Но они не учли одного весьма важного обстоятельства. В случае осуждения Секста Росция в отцеубийстве ложилось пятно на его покровителей, знатный и могущественный род Цецилиев Метеллов, клиентом которых считался злополучный Росций.

Гордое чувство собственного достоинства не позволяло Метеллам оставлять Росция без помощи. Энергичная Цецилия Метелла хлопотала неутомимо. Она сумела заинтересовать не только родных и близких, но и другие дружественные знатные роды. Встрепенулись Сципионы, Валерии. Но ввиду туманности и неясности дела, да к тому же не желая раздражать Суллу, видные представители знатных родов стали в стороне и действовали чрез женщин, далеких родичей и молоденьких юношей.

Прежде всего надлежало подыскать защитника. Таковой нашелся, в лице двадцатишестилетнего Марка Туллия Цицерона. Происходя из зажиточной трудолюбивой семьи захолустного городка Арпинума, этот молодой человек приехал в Рим искать карьеры и славы. Он получил очень хорошее образование, всю юность провел в серьезной умственной работе, не зная легкомысленных забав и кутежей, обычных для римской зажиточной молодежи того времени. Честный и трудолюбивый, с тонким чувством красоты, с живым воображением и страстной жаждой славы, он мечтал стать великим оратором, выдающимся политическим деятелем. С одной стороны, молодое негодование против темных дельцов, решивших погубить невинного простоватого человека, отчасти сострадание к горькой участи беззащитного захолустного гражданина римской республики, с другой – заманчивая возможность сблизиться с влиятельными знатными семьями Метеллов и Валериев склонили Цицерона принять предложение Метеллов.

Настал день суда. Это было первое судебное дело, которое после долгого перерыва разбиралось законным порядком. Много народу стеклось на форум смотреть, как будут судить сенаторы отцеубийцу. Эруций произнес эффектную речь, потрясая руками, бия себя в грудь, топая ногой, как делал его образец, великий оратор Марк Антоний. Но молодой защитник не испугался ни грозных взглядов друзей Хризогона, ни угрожающих намеков Эруция. Без труда, сжато и толково, он доказал всю несостоятельность обвинения. Ведь, в сущности, никаких улик против обвиняемого, кроме неопределенных слухов и подозрений, не было. Все обвинение рушилось, как карточный домик, и когда Цицерон красноречиво стал описывать свирепую казнь, угрожавшую несчастному Росцию, толпа слушателей, тесным кольцом окружавшая судбище, негодующе зароптала. Одобрительные возгласы толпы придали молодому оратору бодрость и влили силу в его голос. Разбив доводы обвинителя, он с жаром перешел к нападению и, описывая старания Магнуса затемнить, при каких условиях произошло убийство, ловко намекнул, что настоящими организаторами убийства были Магнус и его друзья, известные скупщики конфискуемых имений («дробители»), которые в погоне за обогащением готовы были на все… Неспроста они отказались представить для допроса двух рабов, единственных свидетелей убийства…

Обвинитель совсем смутился; Магнус, присутствовавший на суде, попытался было что-то сказать, но под градом язвительных разоблачений потупил взор. Не зная, что делать, видя на лицах судей явное сочувствие к обвиняемому, Эруций несколько раз посылал нарочных к Хризогону, который в одном из соседних домов нетерпеливо ждал конца судоговорения. Но хитрый грек дрожал сам за свою участь; наступили иные времена: Сулла выставлял теперь себя законником и мог хладнокровно пожертвовать недостойным любимцем. И, бессильные против живого, пламенного слова, Эруций и Магнус молча сидели, не смея взглянуть на окружающих, чувствуя на себе негодующие взгляды сотен глаз, слыша с тревогой злобный рокот толпы. «Как бы не убили в темном углу», – мелькнула одновременно у каждого в голове трусливая мысль. А Цицерон, осторожно обходя Суллу, участливо сожалея, что многое делается злонамеренными людьми без ведома диктатора, неусыпно пекущегося о благе республики, яркими красками рисовал Хризогона, душу всего злодеяния, который, нежась в роскоши, покушается отнять последнее имущество у невинного бедняка – жизнь. И когда оратор с неподражаемой силой обратил внимание судей-аристократов на господство презренного раба, который накладывает свою руку на их совесть, присягу, на все, что честно и свято, краска стыда и негодования медленно поползла по лицу председателя, претора Марка Фанния, и его товарищей. Цицерон кончил среди шумных одобрений. И вскоре судьи сенаторы с важностью поднялись с мест и опустили дощечки с своим приговором в урну. Радостным шумом огласился форум, когда оказалось, что на всех дощечках стоит буква A (Аbsоlvo – «оправдываю»). И скоро бледного, взволнованного Секста Росция со слезами радости обняли жена и мать.

Гордые, самолюбивые Метеллы были довольны: среди их клиентов не могло быть отцеубийцы! О возвращении Сексту Росцию наследства после убитого отца не поднималось и речи. Сам ведь старый Росций тоже был «дробителем» и не особенно чистым путем приобрел свое богатство, к тому же не хотели раздражать Суллы; и обездоленный Росций затерялся среди других клиентов Цецилии Метеллы.

А молодой Цицерон снискал себе своей горячей защитой большую популярность в Риме. Но вскоре он стал замечать и оборотную сторону своей славы: поздней ночью неоднократно прохаживались какие-то подозрительные люди около его дома. Тут и приятели стали опасливо сообщать ему, будто бы Сулла недоволен его речью. Очевидно, небезопасно было оставаться там, где жизнь человека зависела от темных личностей. Цицерон не стал ждать дальнейших событий, и скоро разнеслась весть о том, что защитник Секста Росция уехал для поправки расстроенного здоровья в Грецию. Там он усердно стал изучать красноречие у знаменитых риторов и вернулся оттуда не скоро: чрез два года после смерти Суллы.

II. Наместник-хищник (73–71 гг.)

Дерзко действовали мелкие люди, чувствуя за собой сильного человека, любимца всемогущего диктатора. Еще необузданнее были крупные хищники, которые широко развертывали свои грабительские таланты и проявляли ненасытный аппетит к чужому добру.

Особенно способствовало развитию корыстолюбия видное и независимое положение наместника в завоеванной провинции. Даже те немногие, строгие к себе аристократы, которые гнушались прямым грабежом, и то смотрели на провинции как на «дачи римского народа», который должны были обогащать римских граждан. При таком взгляде трудно было человеку с податливой совестью отличить дозволенное от недозволенного. И как только появились римские провинции, так начались и жалобы провинциалов на грабежи и вымогательства. Римский наместник, в сущности, был и верховным судьей в провинции и главнокомандующим: он же надзирал за сбором дани и пошлин. И сборы, и суд были подчинены уставам, которые издавались самими наместниками, но никто не мешал им заменить старые уставы предшественников новыми собственного сочинения. Поэтому в лучшем случае, если наместник был не корыстолюбив, все же надо было делать ему частые «подарки», чтоб снискать его расположение, задабривать щедрыми дарами проезжих знатных римлян, задабривать сенатских посланцев, задабривать новоизбранных консулов. Но если наместник был жаден, то оставалось только жаловаться на него в Рим, судиться с ним по окончании его наместничества. Правда, в Риме существовала судебная комиссия, ведавшая дела о вымогательстве. Но заседали там от времен Гая Гракха до Суллы всадники, которые большею частью сами участвовали в обирании провинциалов: они брали на откуп у государства дань и пошлины с провинции. И если наместник умел угодить откупщикам и не мешал им обирать провинциалов, он мог себя чувствовать спокойным на суде. Когда же Сулла предоставил суд одним сенаторам, то и эта угроза для знатного хищника почти исчезла. К тому же жалобщикам нужно было отыскать смелого и влиятельного знатного сенатора, который бы согласился выступить обвинителем и ходатаем за обобранных и опозоренных провинциалов. Только немногие честолюбцы, желавшие выдвинуться вперед обвинением какого-либо знатного наместника, или редкие честные люди, вроде Катона Старшего, сурово защищавшие целость государственной казны, выступали в таких делах. Немудрено поэтому, если наместники чувствовали себя полновластными правителями в своих областях: вели по своему усмотрению войны, назначали судей, определяли состав городских советов, утверждали жрецов богатых храмов. Иные даже продавали подвластные города соседним царькам за хорошие деньги. Грабеж и хищничество в провинциях дошли до крайних размеров, после того как со смерти Суллы сенаторская знать забрала все правление в свои руки. И выходцы из Сулловой свиты беззастенчиво обирали провинции, покамест не усилилась в Риме народная партия, враждебная сенату, во главе которой в 71 году стали Гней Помпей и М. Лициний Красс. От сената потребовали возвращения народным трибунам прежней власти, урезанной Суллой; горячо нападали на подкупность сенатского суда. Злоба и ненависть к крупным сулланцам накоплялись уже давно, когда выборные от сицилийских городов явились в Рим, чтобы привлечь своего бывшего наместника, сулланца Гая Верреса, к суду за вымогательства.

Гай Веррес очень рано вступил в ряды пестрой рати знатных и незнатных проходимцев, толпившихся с подобострастием около Луция Корнелия Суллы и ждавших от него всяких милостей. Сперва он заявил себя сторонником марианцев, сумел пристроиться квестором к консулу Карбону и получил заведование войсковой казной. Когда же Сулла вернулся в Италию, молодой квестор сразу взвесил все преимущества сулланской партии, захватил войсковую казну и перешел к Сулле; таким образом он избавился от необходимости сдавать подробный отчет в израсходованных деньгах и присвоил себе немалую толику народных денег. При благосклонном покровительстве Суллы он без труда стал делать карьеру. Свои люди в сенате провели его в легаты к Долабелле, одному из ярых сулланцев, который был назначен наместником Киликии. Последний не стеснялся в способах наживы. Веррес не отставал от начальника. Едва лишь приехали они в Сикион (по дороге в М. Азию, где находилась Киликия), как тотчас потребовали от местных городских властей денег. Получив отказ, велели в отместку запереть городского начальника в каморку, где был разложен костер из сырых и зеленых прутьев. Несчастный лишь каким-то чудом не задохся. Проезжая чрез Афины, умудрились похитить большую сумму денег из казны храма самой покровительницы города (богини Афины).

Римлянин с женой. Фреска из Помпей

Следуя моде, оба повсюду собирали прекрасные произведения греческого искусства и считали себя тонкими знатоками статуй и изящной утвари; поэтому проездом через Эгейское море не могли удержаться, чтоб не похитить из храма Аполлона на острове Делосе древних статуй. Ночью тайком их рабы сумели перенести несколько весьма чтимых статуй на корабль. Но буря помешала отъезду, и суеверные похитители поспешили вернуть награбленное. По прибытии в Малую Азию и наместник и легат без зазрения совести обирали и храмы во всех городах и дома робких провинциалов. Горе было человеку, который бы попытался вступиться за свое добро, за честь обиженной дочери или сестры! Если не в Киликии, то в соседней провинции их осуждал по знакомству товарищ Долабеллы и Верреса по сенату. Когда однажды, доведенные до крайнего озлобления бесчинствами Верреса и его свиты жители города Адмисака возмутились и чуть не сожгли Верреса вместе с домом, в котором он поселился, пристрастный судья, соседний наместник, по жалобе Верреса осудил и велел казнить мнимых зачинщиков смуты.

Вскоре Веррес перестал делать разницу между своим и чужим добром: он преспокойно присвоил себе лучший корабль, принадлежавший городу Милету, бывшему в союзе с Римом; долгое время заведовал он наследством малолетних сирот своего умершего сотоварища как опекун, забирая в свою пользу доходы с капитала и растрачивая имущество. Вынужденный наконец отчитываться, представил фальшивый отчет с явными следами подчистки.

Но достаточно было честолюбивому Эмилию Скавру привлечь к суду Долабеллу, после того как кончился срок наместничества, и Веррес в страхе за себя выступил свидетелем со стороны обвинения и усердно содействовал осуждению своего бывшего начальника. Вскоре за тем он начинает искать места претора. Избиратели были засыпаны деньгами; сотни тысяч сестерциев прошли чрез руки специалистов по подкупу, и Веррес был избран претором. Судьба ему улыбнулась: при жеребьевке ему досталась должность городского претора. Теперь его алчность к наживе нашла богатую пищу. Он брал взятки, не стесняясь, за утверждение завещаний; и намекал просителям и даже прямо требовал денег. Приходилось ли брать подряд на ремонт и постройку храма, общественного здания, подрядчики знали хорошо, что прежде всего надо задобрить Верреса взяткой. Самого Верреса повидать было трудно, и бывалые люди скоро смекали, что дельце лучше всегда устроить чрез третьих, близких Верресу лиц. Веррес очень благоволил к красавице-гречанке Хелидоне, и потому ее квартира вечно была полна просителями. И деловитая дама без церемоний определяла сумму денег, которую рассчитывал заработать ее приятель на том или другом подряде.

Но окончилась претура, и Веррес сумел получить пост наместника в Сицилии.

Это была богатая и многолюдная провинция. Более полутораста лет она находилась под римской властью: были здесь и независимые города, пользовавшиеся политической самостоятельностью в разной степени, и, наконец, зависимые от Рима городские общины, платившие дань. Население жило неспокойно и не в ладу между собой. Неоднократно сицилийские рабы поднимались против притеснявших их помещиков, владевших крупными плантациями. Из Испании и Италии переправлялись сюда остатки мятежных шаек. Из той же Италии являлись алчные откупщики. И среди этой пестрой смеси свободных и несвободных общин, раздраженных помещиков и готовых к восстанию рабов, призван был чинить суд и расправу римский наместник. Положение его еще более осложнялось тем, что сообщение с Италией было трудным и опасным: междоусобицы отвлекли внимание римлян от моря, и там водворилось самое бесшабашное разбойничество. Пираты свободно разгуливали по всему Средиземному морю, объединялись в настоящие союзы, имели особые склады, брали правильную дань с торговцев и шкиперов, дерзко подъезжали даже к устью самого Тибра.

Новый наместник по-своему использовал это обстоятельство: он сообразил, что затруднительное сообщение с Римом лишь усилит его власть на богатом острове.

В Сицилию он явился, как всякий наместник, окруженный шумной свитой разнообразного люда, стремившегося к наживе. Первое место, конечно, принадлежало раболепным, готовым ко всем услугам, продажным и льстивым авантюристам греческого и римского происхождения. Тут был и гадатель Волузий, и крикливый глашатай Валерий, и медик Артемидор. Эта свита еще увеличилась туземными прихлебателями, среди которых не последними были нахальные, развратные служители знаменигого храма Венеры на горе Эриксе, к которому наместник весьма благоволил. Иные из этих проходимцев сумели занять выгодные должности по сбору дани, другие получали прибыльное место городского жреца. Но самую видную роль среди всей толпы, суетившейся около правителя Сицилии, играли ловкий, бессовестный и находчивый вольноотпущенник Тимархид и хладнокровный, расчетливый Апроний.

Первый ведал все темные сделки и рискованные предприятия; второй заведовал делами по откупам и сборам даней и пошлин.

Окруженный подобострастной толпой приспешников, уверенный в своих римских друзьях, Веррес зажил невиданно великолепной жизнью, обложивши в свою пользу всех и все в Сицилии данью, наживался и насчет частных лиц и насчет государства. Его казна, несмотря на беспрерывные пиры и увеселения, быстро росла, его собрание драгоценных статуй и художественной утвари походило на громадный музей.

Иногда молва о неслыханных деяниях сицилийского наместника достигала Рима, но многочисленные друзья и отец Верреса умели зажимать рты недовольным и обиженным. Сенат не всегда оставался глух к жалобам, но все ограничивалось одними негодующими разговорами.

Тем временем Гай Веррес жил в роскошных палатах царя Гиерона, не покидая зимой своего богато убранного ложа за столом, который был обильно заставлен отборными яствами для многочисленных гостей хлебосольного и любившего общество наместника.

Весной он отправлялся в объезд своей провинции на носилках, которые несли 8 дюжих носильщиков. С венком на голове, с надушенной коробочкой в руках, он томно возлежал на подушках из драгоценной материи, набитых лепестками мальтийских роз. Прибыв в приморский город, он раскидывал лагерь на прохладном побережье и никогда не утруждал себя подъемом в город, лежавший на высоком утесе. Но наступало лето, и наместник удалялся вместе с сыном отдыхать на роскошную дачу среди сиракузских благоуханных рощ и предавался там самому необузданному веселью.

Естественно, что мало-помалу при полной безответственности своих предыдущих деяний Веррес стал смотреть на Сицилию как на полную свою собственность, которой он мог распоряжаться по полному своему усмотрению. И его страсть к деньгам и пристрастие к мраморным статуям и художественным вещам развились до невероятных размеров.

Как верховный судья, он обложил всех тяжущихся побором в свою пользу. Наследник лишь тогда удерживал свое наследство, если откупался щедрой подачкой Верресу. Если богач-провинциал отказывал ему в чем-либо, то кто-нибудь из приспешников Верреса обвинял дерзкого в хищении или каком-либо другом проступке, и так как судебных заседателей назначал сам Веррес из своей же свиты, то несговорчивый и упрямый провинциал терял вскоре свое добро и разорялся.

Как наместник, он должен был следить за данью, которую вносили сицилийцы римской республике хлебом (десятина). Сбор этой дани брала на себя обыкновенно компания римских откупщиков, уплативши заранее государству крупную сумму. Закон, установленный предшественниками Верреса, предусматривал все злоупотребления. Веррес издал свой закон, выгодный для откупщиков. И откупщики, заплатив крупную взятку Верресу, наживались на сборе хлеба.

Кроме этого хлеба, государство поручало Верресу закупать хлеб на сумму около 36 миллионов сестерциев. Веррес деньги забирал себе, хлеб посылал из своих запасов, которые составлял себе всякими неправдами. Мало того, вместо хлеба или при хлебе требовал денег, которые тоже оставлял в свою пользу.

Земледельцы разорялись; одни с отчаяния бросали свои участки и убегали куда глаза глядят, другие с горя кончали с собой. Страна пустела и безлюдела: в иных местах население уменьшалось вдвое и втрое.

Но главное, что занимало Верреса, это драгоценные статуи и художественно исполненная утварь. Сам он был неплохой знаток в искусстве, а кроме того у него было в свите два опытных оценщика: еще в Малой Азии у него нашли убежище два брата, греки из городка Кибиры, недурные художники, попавшиеся в темных делишках. Они ловко проведывали, где находятся драгоценная посуда, древние, художественно выполненные статуи, и сообщали Верресу, а последний тогда правдой и неправдой добывал чужое добро. Единственным спасением для владельца было откупиться крупной взяткой от этих ищеек. Ни храм, ни частное лицо не были застрахованы от грабежа: где нельзя было взять добром, брали открытой силой.

У богатого гражданина Мессаны Гея была драгоценная божница, в которой стояли: дивная мраморная статуя Эрота работы знаменитого Праксителя и медная статуя Геракла работы не менее знаменитого Мирона, чудные медные изваяния дев, несущих корзины на головах (конефоры). Веррес заставил все это продать себе за 6500 сестерциев (347^3/4 руб. на наши деньги[6]). Были у того же Гея роскошные ковры: их взяли даром. В Лилибее у богатого Диокла Попилия унесли все золото и серебро из горки, у другого – драгоценную кадильницу, у третьего – серебряных изящных лошадок, у иных снимали прямо с пальцев приглянувшиеся перстни. Иногда Веррес приказывал принести всю драгоценную утварь со всего города и выбирал для себя самое лучшее. Часто он довольствовался тем, что снимал и сдирал резьбу с драгоценных сосудов и накопил ее у себя так много, что открыл у себя мастерскую, для того чтобы приладить к своим кубкам и сосудам награбленные резные украшения. Восемь месяцев работали даром созванные со всей Сицилии искусные резчики и литейщики.

Недобрый случай привел в Сиракузы сирийского царевича Антиоха на перепутье из Рима. Веррес выпросил у знатного гостя, как будто только для того, чтобы посмотреть, драгоценный канделябр, осыпанный камнями, и дивный ковшик из самоцветного камня; восхитился – и не вернул. Когда же обобранный царевич стал просить о возврате своих вещей, Веррес велел сказать ему, чтобы он поскорее убирался восвояси.

Из Сегесты взята была статуя богини Дианы, из Тиндарея – статуя Гермеса, из Агригента – статуя Аполлона работы Мирона, из Энны – статуя Деметры, из храма Афин в Сиракузах – картины и портреты сицилийских царей; мало того, двери последнего храма были ободраны: от них оторвана была художественно выполненная голова змееволосой Горгоны.

Немало внимания уделял Веррес и художественному шитью: не менее восьми ткацких мастерских в домах разных богачей выделывали ему ковры.

Всякий протест наказывался строго и неукоснительно: одного несговорчивого городского голову Веррес велел посадить в зимний холод голым на конную статую консула Марцелла, стоявшую на городской площади, и держал его там до тех пор, пока ему не выдали требуемой суммы.

Наместник собирал и организовывал армию и флот в своей провинции. И из этой своей обязанности Веррес сумел извлекать большой доход. За деньги он освобождал солдат и матросов от службы и скоро довел сицилийский флот до такого тяжкого состояния, что однажды пираты разбили и сожгли его. Чтобы скрыть следы своего небрежного командования, Веррес казнил почти всех капитанов, за исключением адмирала, который был обязан своим назначением тому, что имел очень красивую жену. Пираты, если они случайно попадали в плен, без труда выкупались на волю, а слухами о мятежных невольниках Веррес пользовался для того, чтоб сорвать с помещиков крупную взятку. Чувствуя себя неограниченным владыкой Сицилии, Веррес скоро перестал щадить и римских граждан. Достаточно было неодобрительного отзыва о Верресе, чтоб неосторожного бросили в знаменитые сиракузские каменоломни. Старика Сервилия за резкие слова ликторы наместника публично избили до смерти. Одних неудобных людей казнили как шпионов, других вели на казнь украдкой, тщательно закрыв им голову.

Некто Гавий успел убежать из тюрьмы и неосторожно похвастался, что отомстит Верресу по приезде в Италию. Смельчака схватили в тот момент, как он садился на корабль в Мессине, и доставили к Верресу. Раздраженный наместник велел высечь розгами несчастного, который напрасно твердил, что он римский гражданин. Затем Гавия распяли на кресте на таком месте, откуда виден был пролив, по которому он надеялся бежать в Италию.

Сицилийцы были так запуганы Верресом, что один город за другим воздвигали ему статуи, триумфальные арки, учреждали праздники в его честь («Веррины»), приветствовали криками «спаситель», соорудили дорогую статую в его честь на римском форуме.

Но едва увез он свои богатства и явился другой наместник, как всюду во всех городах Сицилии статуи Верреса были низвергнуты, и выборные от всех почти городов Сицилии явились просить Цицерона выступить от их имени обвинителем Верреса в суде о вымогательствах.

Цицерон стяжал себе добрую славу в Сицилии еще в 75 году, когда был квестором при наместнике Сексте Педуцее. Теперь он искал должности эдила, добивался популярности и не побоялся вступить в борьбу с влиятельной сенатской партией: народная партия, к которой примыкали Помпей и Красс, все более забирала силы. Напрасно сенатская партия напрягала все усилия, чтобы спасти Верреса, которого считала все же своим. Противником Цицерона выступил знаменитый находчивостью и беззастенчивостью приемов защиты Квинт Гортензий. За Верреса же вступились и Метеллы, которые считали себя с ним в родстве. Прежде всего, враги Цицерона попытались сорвать дело. Бывший квестор Верреса Цецилий потребовал перед председателем судебной комиссии, чтобы право обвинять Верреса было передано ему, как оскорбленному Верресом. Но Цицерон искусно доказал, что Цецилий был не обиженным, а соучастником Верреса, и претор утвердил обвинителем Цицерона. После того Цицерон потребовал 110 дней для производства следствия в Сицилии. На другой же день один из друзей Верреса предъявил обвинение одному из бывших македонских наместников, причем потребовал для следствия 108 дней. Расчет был ясен: дело македонское начнется раньше, затянется, и придется составлять новую судебную комиссию для Верреса. Но судьба была против Верреса. В новую судебную комиссию не попали те подкупные сенаторы, на которых возлагал надежды Веррес. И компания ходатаев по судебным делам, которая за большую сумму денег взялась было провести подкуп, отказалась от него. Между тем настали выборы на 69 год. Веррес не жалел денег на подкуп избирателей. И консулами были выбраны защитник Верреса Гортензий и один из Метеллов. В числе преторов выбрали другого Метелла, которому кстати же по жребию досталась должность председателя в судебной комиссии о вымогательствах.

Квинт Гортензий

Обрадованные такой удачей, Веррес и его друзья считали уже свое дело выигранным. Их торжество омрачил только неожиданный для них успех Цицерона, которого выбрали эдилом. Веррес напрасно тратил деньги, чтоб провалить кандидатуру Цицерона. Но теперь компания ходатаев снова взялась за дело Верреса, чтобы оттянуть его слушание до следующего года. Гортензий мог затянуть и речь и допрос свидетелей, а на следующий год и он и претор Метелл произвели бы на судей сильный нажим в пользу Верреса. Цицерон еще раньше принужден был с большими усилиями добывать улики против Верреса в Сицилии: новый наместник Сицилии, тоже из фамилии Метеллов, всячески старался помешать и затруднить работу Цицерона. Веррес даже попытался организовать покушение на жизнь своего обвинителя. Но все старания врагов пропали даром. Цицерон, за спиной которого стояла сильная народная партия, своей энергией преодолел все препятствия. При помощи раздраженных и озлобленных сицилийцев он запасся массой документов и стал действовать решительно. Он сократил свою речь и прямо принялся за допрос свидетелей. Волей-неволей Гортензию пришлось сделать то же самое. Показания раскрыли такую ужасную картину грабежей и насилий, что Веррес и его защитники, которые пытались было возражать, смолкли и угрюмо стали дожидаться конца разбора дела. Цицерон стал теперь готовиться к решительному бою, но Веррес уже отчаялся в успехе. Поразительное искусство обвинителя захватило и судей и все общество, и Веррес сам добровольно удалился в изгнание. Комиссии пришлось постановить заочный приговор. Громким ликованием встречена была буква С, стоявшая на дощечках судей (Condemno – «ocyждаю»). Комиссия приговорила вознаградить несчастных сицилийцев ста миллионами сестерциев (5 350 000 р. зол.) после продажи конфискованного имущества Верреса. Едва ли сицилийцы получили эти миллионы: Веррес заблаговременно припрятал и увез львиную долю своего добра. И с той поры жил он, теша свой взор награбленными сокровищами с жадностью и страстью скряги, дрожа за участь каждого кубка и каждой вазы, покамест, храбро защищая свои статуи и вазы от хищного ока Антония, не погиб от руки убийцы в один год со своим знаменитым противником, Марком Туллием Цицероном, занесенный в список осужденных на смерть тримвирами 43 года.

Заговор Катилины

В. Перцев

Был июнь 64 года до P.X. Огромная площадь Марсова поля была полна волнующимся и возбужденным народом. Происходили консульств выборы, и на этот раз на них стеклось так много народа, как никогда еще не было на памяти римских граждан. Особенно много пришло крестьян; они явились ко дню выборов из самых отдаленных мест Италии – с берегов Падуса (По), из Южной Апулии и из горного Самниума. Их возбужденные лица, их тревожные голоса были видны и слышны во всех концах площади; они обращали теперь на себя не меньшее внимание, чем толпы римских пролетариев – обычных участников выборов в более спокойные времена. Что же наполнило теперь взволнованным народом Марсово поле, в прежние годы едва на одну четверть занятое в дни выборов, что создало такое тревожное и приподнятое настроение среди римских граждан? Всем было известно, что на этот раз народная партия выставила кандидатами в консулы своих людей и что в случае успеха будут предложены самые широкие реформы в пользу неимущих – и относительно наделения крестьян землей, и относительно освобождения несостоятельных должников от тяжести долгов. Уже с давних пор крестьяне страдали от малоземелья, и ни реформы братьев Гракхов, погибших в неравной борьбе с аристократией, ни старания других народных вождей, живших после них, не поправили их бедственного положения; наоборот, теперь безземельных и малоземельных оказалось еще больше, чем прежде; над многими из них нависла, кроме того, и невыносимая тяжесть долгов, которые они наделали в трудные минуты, прибегнув к услугам ростовщиков. Их горькую судьбу делили с ними многочисленные городские пролетарии, также по горло завязшие в долгах и не знавшие, как с ними расплатиться. Теперь надежды всех этих разоренных людей снова ожили, и от народных кандидатов в консулы они ожидали такого же облегчения своей участи, какое когда-то обещали их предкам знаменитые братья-трибуны. Но среди больших ожиданий и надежд было и много сомнений. Вожди народной партии указывали им как на наиболее желательных кандидатов в консулы на Л. Сергия Катилину и Гая Антония.

За них хлопотал народный любимец Гай Юлий Цезарь, щеголь и аристократ, еще недавно, в бытность свою эдилом, не пожалевший почти всего своего состояния, чтобы устроить для народа великолепные игры; в их пользу старались и бесчисленные прислужники самого богатого в Риме человека – Марка Красса; они без счета раздавали деньги тем, кто соглашался голосовать за Катилину и Антония. «Но, – думали многие в народе, – кто поручится, что эти люди, которые теперь называют себя друзьями народа, не преследуют своих личных целей, не стремятся только к власти? Правда, Цезарь умен, красноречив, щедр и храбр; но ведь для всех очевидно, что он страшно честолюбив; все, что он говорит и делает, выставляется им напоказ, чтобы все это видели и об этом знали; и когда он с помощью народа сам достигнет власти, еще неизвестно, как он ею воспользуется. А Красс?.. Ведь этот человек прежде числился в рядах приверженцев самого заклятого врага народа, Люция Суллы; чуть не все помнят, что он свое огромное состояние нажил во время сулланских проскрипций, скупая за бесценок отнятый у противников Суллы имения; даже среди собравшихся здесь на площади есть много крестьян, согнанных 18 лет тому назад ради него и ему подобных со своих земель – только за то, что они когда-то бились в войсках Мария. А сколько людей разорил он, требуя непомерных процентов за взятые в долг деньги! И такой-то человек выставляет теперь себя защитником народных интересов!

Но еще больше толков и сомнений возбуждали личности самих кандидатов на консульское звание, и особенно самого видного и заметного из них – Катилины. Чего только ни рассказывали про него! С ранних лет он будто бы погряз в пороках; говорили, что он убил свою первую жену, шурина и пасынка, что на его совести вообще много убийств и других преступлений, что для него насилия, клятвопреступления, разврат, интриги – только обычное времяпровождение. Не было злодеяния, в котором бы его ни упрекали, не было порока, которого бы ему ни приписывали. Припоминали, что и он, в числе многих других нобилей тех времен, начал свою карьеру в рядах сулланцев и, подобно Крассу, немало поживился во время сулланских проскрипций. И если теперь он не был так богат, как Красс, и числился даже в рядах разорившихся нобилей, то только потому, что с молодых лет он был необычайно расточителен и деньги не держались у него в руках.

Мало хорошего говорили и про второго кандидата народной партии в консулы – про Антония. И он, вспоминали пожилые люди, нажил себе состояние нечистыми способами при Сулле, но так же быстро его растратил, как и Катилина, и теперь весь по горло запутался в долгах. Если и существует разница между Катилиной и Антонием, говорил один из заклятых врагов обоих, Квинт Цицерон, брат знаменитого оратора, то только та, что Катилина не боится ни богов, ни людей, а Антоний пугается своей собственной тени; и в то время как Катилине никто не отказывал в храбрости, уме и железной воле, про Антония даже и его друзья говорили, что это человек посредственный, без больших дарований. И многие вспоминали крылатые слова Квинта Цицерона из письма к его брату, появившемуся незадолго до выборов: «Избрать Катилину и Антония вместе – это значит одним ударом вонзить два кинжала в грудь республики!»

Так говорили в народе о кандидатах, выдвигаемых народной партией, и многие с сомнением качали головами и спрашивали себя: стоит ли голосовать за людей, которые так много обещают в пользу народа, но о которых идет такая дурная слава? Но другие возражали им, что не всякому слуху можно верить: «Да, – говорили они, – про Антония и особенно про Катилину рассказывают много дурного, но от кого идут все эти слухи? От врагов обоих, а всего больше – от Марка Туллия Цицерона, который сам метит на предстоящий год в консулы; а уже известно, что, если Цицерон захочет кого очернить, то он сумеет это сделать, как никто другой. Ведь чернить своих противников на выборах в Риме, даже и заведомо ложно, в Риме уже давно перестало считаться дурным делом, и Цицерон делает то же, что и другие, только с большим талантом и красноречием. Вы редко посещаете Рим, – прибавляли они, обращаясь к крестьянам, – а мы, завсегдатаи форума и Марсова поля, прекрасно знаем, что почти никто из тех, кто домогается важных должностей, не избег упреков в самых возмутительных преступлениях. Здесь в школах известных ораторов прямо обучают, в каких преступлениях удобнее обвинить своих противников, чтобы вернее достичь успеха; ученики заучивают там списки всевозможных злодеяний, а потом с ораторской трибуны бросают их в лицо своим противникам, не потрудившись даже приспособить свои обвинения к обстоятельствам дела и к личности соперника. Ведь сам Цицерон признался однажды, что обвинять в убийстве вошло у ораторов в обычай. А стоит ли придавать веру теперешним обвинениям Цицерона, можно видеть хоть из того, что тот же Цицерон совсем еще недавно, когда Катилина не становился ему поперек дороги, взялся защищать его от возведенных на него врагами обвинений во взяточничестве. Мы не говорим, что Катилина и Антоний во всем чисты и безупречны. Правда, что оба они – сулланцы и что не в их характерах – прямота и беспристрастие; но они ничуть не хуже многих других представителей знати, которые добивались влиятельных должностей и успешно достигали своей цели; вполне безупречных людей, которые взялись бы защищать народное дело, вроде братьев Гракхов, вы не найдете среди теперешних деятелей. И к тому же что нам за дело до их личной жизни и качеств характера, если они обещают провести такие законы, которые выручат нас, бедняков, из нужды и избавят от тирании богатых и знатных? Мы знаем, что Катилина снова хочет сделать нас из рабов гражданами, вернуть крестьян к их сельским очагам и вырвать должников из рук кредиторов, а больше нам ничего не нужно. А уж Катилина добьется того, чего захочет. Ведь это – человек железной воли и большого ума; он умеет и хорошо говорить, и подчинять других своему влиянию. Он одинаково храбр на поле битвы и находчив на народной площади. Дайте ему свои голоса, и он сделает вас снова достойными звания римских граждан».

Но большинство крестьян не было убеждено этими речами защитников Катилины и продолжало с сомнением качать головами. С одной стороны, уже слишком много дурного они слышали о Катилине, и им не верилось, что все это можно было выдумать, а с другой – они слышали, а многие из них видели сами, что вокруг него, народного кандидата, всегда много толпилось людей совсем не из народа – разорившихся аристократов, молодых кутил или заведомых честолюбцев. Все они любили широко пожить, запутались в долгах, и проект прощения долгов, который предлагал Катилина, был для них выгоден. Это было вполне понятно, но крестьянам, привыкшим у себя в деревнях к простой и бесхитростной жизни, не нравилось, что тот, кто выставлял себя защитником народа, дружил с этими расфранченными и раздушенными людьми, одетыми всегда по последней моде, с завитыми бородами и длинными тщательно выглаженными рукавами.

Вот и теперь Катилина стоит недалеко от ораторской трибуны, окруженный этой обычной свитой из знатных молодых щеголей и время от времени перебрасывается с ними отрывочными замечаниями. Как и они, он щегольски одет, но, в противоположность этим молодым людям с потрепанными лицами и вялыми движениями, его внешний вид изобличает в нем человека с крепким здоровьем и сильными мускулами. Недаром про него говорили, что он мог проводить несколько ночей сряду без сна, что для него ничего не стоило в зимнюю стужу лежать на голой земле или целыми днями обходиться без всякой пищи. Подвижные черты его всегда бледного лица дышали неукротимой энергией; но временами они нервно подергивались и в такие мгновения приобретали несколько неприятный, даже отталкивающий вид; тогда и глаза его, обычно тусклые, загорались внезапным, несколько диким блеском, часто пугавшим его собеседников.

Катилина долго и сосредоточенно смотрел в наполнявшую площадь толпу; наконец он увидал находившуюся недалеко от него небольшую кучку крестьян, пришедших из отдаленных местностей Этрурии, которых он уже давно знал и сумел привлечь на свою сторону. Быстро распрямив свою согнутую до этого времени спину, он торопливой, решительной походкой подошел к ним и, окинув их острым взглядом, загоревшимся привычным для него странным блеском, тихо, но отчетливо отчеканивая каждое слово, сказал: «Это вы – Марк, Гай, Люций и Спурий? Помните ли вы свои обещания? Готовы ли вы на все?» – «Помним и готовы, – ответили те так же тихо, – но мы еще надеемся, что тебя выберут консулом и ты осуществишь свои намерения, не сходя с законного пути». – «Надейтесь всегда на худшее, – сурово и резко оборвал их Катилина, – и тогда никакое несчастие не застанет вас врасплох». Затем, смягчив несколько голос, он так же тихо и отчетливо сказал: «Нам предстоит тяжелая борьба, может быть, смерть; но лучше умереть с сознанием своего достоинства, чем жить в унижении, игрушкой в руках других. Не так ли, товарищи?» – «Так, – ответил один из крестьян, – мы готовы идти, куда ты прикажешь, вся наша надежда на тебя». «Надейтесь больше на себя, – снова резким и на этот раз несколько повышенным голосом, чтобы его слышали другие, сказал Катилина. – Ваше торжество зависит от вас самих. Нужно только решиться, а прочее сделается само собой. Можно ли мужественным и умным людям сносить, что нобили и всадники зарылись по горло в сокровищах и расточают их, срывая горы и вырывая пруды, подобные морям, а у вас нет средств и на самые действительные и крайние нужды; у них по несколько домов, а у вас и своего домашнего угла нет! Они украшают свои жилища картинами, статуями и дорогими вещами, во всем излишествуют, и все-таки не знают конца своим сокровищам, а у вас в доме – нищета, а вне дома – требования кредиторов! Мужайтесь же и помните, что смелым людям выпадает достойная награда!» Сказав эту маленькую, по-видимому заранее подготовленную, речь, Катилина той же быстрой и торопливой поступью, какой подошел к этрусским крестьянам, отошел от них; через минуту его глаза снова потеряли свой блеск, а лицо приняло прежнее выражение сосредоточенного и напряженного внимания…

В другом конце площади стоял Цицерон. Высоко подняв свою голову и красивыми складками подобрав белую тогу, он с плохо скрываемым торжеством смотрел на толпившуюся кругом него знать. Еще бы! Ему, безродному человеку, которого природные аристократы считали выскочкой и чуть не проходимцем, в этот день та же самая природная знать воссылала хваления и называла его своим спасителем; она забыла его острые насмешки и теперь, не надеясь провести в противовес Катилине и Антонию ничтожных кандидатов в консулы из своей собственной среды, сама умоляла его выставить кандидатуру и обещала с своей стороны всяческую поддержку, лишь бы только он защитил их собственность и их права от покушений катилинариев[7]. Заветная мечта Цицерона проникнуть в среду избранного общества, в круг высшей римской знати, до сих пор от него сторонившейся, теперь осуществлялась, и глаза его сияли гордым блеском удовлетворения. Он не сомневался в своем избрании. Ему было известно, что римская знать не поскупилась на подкуп избирателей в его пользу, но и помимо этого разве его имя мало говорит римскому народу? Ведь народ помнит в нем защитника Секста Росция из Америи, которого обвинял в отцеубийстве такой влиятельный человек, как Хризогон, вольноотпущенник Суллы, помнит, что он не побоялся мщения тогда еще всесильного диктатора за своего любимца; помнит народ и то, с каким смелым красноречием 10 лет спустя после этого Цицерон громил в своих речах корыстолюбивого и жестокого наместника Сицилии Верреса, унижавшего и разорявшего сицилийских жителей, и требовал для него примерного наказания, несмотря на то что на защиту его стала чуть не вся сенатская аристократия. Все это помнит народ, и многие будут голосовать за него и теперь, ожидая от него той же защиты народных интересов, что и в прежние годы…

Глиняная агитационная миска с именем Катилины внутри

Между тем среди толков и разговоров пришло время и голосования. Соискателями на консульскую должность выступили целых семь кандидатов, но, кроме Катилины, Цицерона и Антония, на остальных четырех народ мало обращал внимания. Все это были люди знатные, но совершенно незначительные, и, кроме немногочисленной кучки личных друзей и подкупленных избирателей, никто не собирался за них голосовать. Длинной вереницей потянулись избиратели через особые мостики в огороженное плетнем место, бросая при переходе через мостки в избирательный корзины навощенные таблички с нацарапанными на них именами кандидатов[8]. На этот раз голосование продолжалось долго, потому что велико было и число избирателей; когда все подали свои таблички, то еще дольше, как казалось утомленному народу, продолжался их подсчет в цензорском доме. Наконец, уже поздним вечером вышли глашатаи и громкими голосами объявили результаты голосования. Избранными оказались Марк Туллий Цицерон и Гай Антоний; Катилина не был выбран, получив только на несколько голосов меньше, чем Антоний, и от народной партии прошел только один, и притом наименее способный и влиятельный кандидат. Аристократия торжествовала, потому что ей было известно, как нетверд в своих взглядах Антоний и как легко было склонить его обещанием выгод в противоположную сторону. Но и народ был доволен, надеясь, что Цицерон будет его защищать по-прежнему. Он верил в Цицерона и думал, что он вместе с Антонием приложит все усилия к тому, чтобы поправить бедственное положение городских и сельских жителей; поэтому-то избрание Цицерона в консулы народ приветствовал бурными криками восторга; имя Цицерона повторялось присутствовавшими так много раз, что сам народный избранник позднее с торжеством говорил: «Меня провозгласил консулом не только голос глашатая, но и голос народа римского».

Прошло после этого несколько месяцев, и наступило время, когда вновь избранные консулы должны были вступить в свою должность (избрание в консулы обыкновенно происходило в июне, но избранные лица получали власть и полномочия консулов лишь с 1 января следующего года). Все это время народ продолжал волноваться, и среди него шли всевозможные толки. Одни, как и в день выборов, по-прежнему надеялись, что Цицерон окажется настоящим народным консулом и поможет народу поправить его дела; но другие горячо им возражали: «Разве вы не видите, – говорили они, – чем стал теперь Цицерон и чего можно ждать от него народу? Ведь на выборах за него голосовала вся знать, и теперь он будет только о том и думать, как бы ей отплатить за свое избрание. Нет ничего в мире, что он ценил бы выше славы, а теперь он понял, что знатные люди и богачи с тысячами их клиентов и прислужников, с влиянием, каким они пользуются на народ, с уважением, какое до сих пор возбуждают славные дела их предков, скорее сумеют возвеличить и прославить его имя, чем толпы римских граждан, полунищих и бессильных, готовых во всем следовать за своими вождями. Слышали ли вы, что ему уже удалось уничтожить противодействие Антония тем, что он уступил без жребия этому задолжавшему человеку доходное наместничество в Македонии? И теперь вы увидите, что, правя без помехи, Цицерон поведет дело так, что год его консульства будет торжеством не народа, а аристократии».

Такие толки шли среди народа, и все возраставшее народное волнение предвещало, что год будет очень неспокойным. Те из народа, которые разочаровались в Цицероне и не имели никаких надежд на него, с нетерпением ждали, что предпримет Катилина. Но Катилина как-то стушевался, и в течение целого ряда месяцев в Риме о нем почти ничего не было слышно. Ходили только неясные слухи, что он в это время много ездил по Италии, вступал в разговоры с сельскими жителями и склонял их на свою сторону, но определенного про него никто ничего не знал. На время внимание народа даже привлек на себя другой деятель. Это был один из вновь избранных народных трибунов Публий Сервилий Рулл, который предложил новый закон о наделении бедных римских граждан землей. По этому закону предполагалось скупить земли у всех желающих их продать, а деньги для покупки земли взять из государственных доходов Рима – из налогов на провинциальных жителей, из военной добычи и т. п. Проект Рулла возбудил в народе очень большие ожидания; как будто бы снова возрождались времена Гракхов, и обезземелевшимся крестьянам открывалась возможность опять получить земельные наделы. Говорили, что молодой Цезарь и богач Красс обещали свое содействие Руллу. У них были при этом свои расчеты. Рулл предлагал отдать раздачу земли и распоряжение всеми государственными деньгами, предназначенными для покупки земель, особой комиссии из 10 человек, и Красс с Цезарем были уверены, что они не только попадут в эту комиссию, но и займут в ней самое влиятельное положение. Было основание предполагать, что и Катилина со своими товарищами тоже сочувствовал предложению Рулла, хотя хорошо об этом никто не знал. Зато Цицерон оказался самым решительным противником Рулла. Теперь-то и оправдались опасения тех, кто говорил, что Цицерон передался на сторону знати и богачей и отвернулся от простого народа; но и теперь он, выступая против народных интересов, надевал на себя личину любви к народу. На народном собрании, которое было созвано для обсуждения проекта Рулла, он горячо убеждал народ, что будет настоящим народным консулом и приложит все усилия к тому, чтобы обеспечить для народа мир, спокойствие и свободу. «Рулл, – говорил он, – хочет отдать распоряжение всеми казенными средствами и всем земельным делом в руки 10 человек. Не ясно ли, что они захватить в свои руки почти царскую власть, станут настоящими тиранами республики, перед которыми будут бессильны и права римских граждан? А для вас, римских граждан, – восклицал Цицерон, – обращаясь к толпе римских пролетариев, – что готовит Рулл? Полунищенскую жизнь крестьян, привязанных к своим маленьким наделам! Не откажетесь же вы ради тяжелого труда крестьянина от своих преимуществ, которыми вы пользуетесь здесь, от милостей знати, от свободной жизни, от прав голоса, от возможности лицезреть город, форум, игры, празднества и все, что здесь есть прекрасного. Не променяете же вы на отдаленные пустыри и болота Италии все городские блага и удовольствия, весь этот блеск республики?» Для городских жителей, привыкших жить на подачки богатых людей и привязанных к городским развлечениям, язык Цицерона был вполне понятен, и так как на этот раз на народном собрании по обыкновению присутствовало большинство горожан, то речь Цицерона имела успех; еще раз умелым обращением к привычкам городской толпы ему удалось привлечь к себе народ. Только крестьяне, стоявшие небольшой группой в задних рядах народного собрания, встретили его речь открытым ропотом, но на их протестующие голоса ни сам Цицерон, ни собравшиеся горожане не обратили внимания. Кроме же этих немногих крестьян, никто, ни даже народные трибуны, не решились выступить с возражениями против знаменитого оратора, и он мог торжествовать победу – по крайней мере внутри стен города Рима. А вскоре после этого стало известно, что Рулл, не уверенный в успехе своего предложения, снял его с очереди.

Прошло после этого еще несколько месяцев, а о Катилине по-прежнему было слышно мало. Но вот, наконец, наступил срок для новых консульских выборов на 62 год, и в Риме стало известно, что Катилина и на этот раз выставляет свою кандидатуру. Как и в прошлом году, на выборы сошлось довольно много крестьян, но знатные и богатые люди пустили в ход подкуп в таком размере, как никогда. Толпы клиентов окружали каждого сенатора, шедшего через избирательные мостки; всадники явились почти в полном составе, а в ближайшем храме на случай возможных беспорядков был расположен отряд солдат. Катилина не мог устоять против направленного в пользу его противников потока денег и против неясных слухов о его порочности и недостойной жизни: за него было подано еще менее голосов, чем в прошлом году, и избранными оказались кандидаты аристократической партии – Децим Юлий Сильван и Люций Лициний Мурена.

Атриум в Доме Саллюстия в Помпеях

Тогда Катилина, не надеясь более провести свою реформу законным путем, стал готовить восстание против римского правительства.

Одною глухою осенней ночью с разных концов столицы к дому всадника Марка Порция Леки пробирались несколько десятков человек. Они шли, избегая шумных улиц и площадей, без сопровождения слуг, не пользуясь даже фонарями, озираясь по сторонам. У всех под одеждой было спрятано оружие. Подойдя к дому Марка Леки, они тихо стучали железным кольцом, укрепленным в двери; привратник, ожидавший их в передней, немедленно впускал их и тотчас же снова запирал дверь. Наконец, все те, кого ожидали, сошлись: тут были по большей части люди, принадлежавшие к высшему слою римского общества, сенаторы и всадники; но они были известны всему Риму тем, что не дружили с остальными членами своего сословия: одни из них разорились, впали в долги и сблизились с демократами; другие искренно сочувствовали планам народной партии. Тут были городской претор П. Лентул, сенатор Л. Варгунтей, молодой Гай Корнелий Цетег и многие другие знатные и богатые люди. Позднее других пришел Катилина. Он вошел в комнату, где собрались его сторонники, неровной и торопливой походкой, усталый от хлопот предшествовавших дней. В эти дни в Рим толпами из разных местностей Италии приходили крестьяне, которых сам Катилина призывал в столицу, и Катилина не знал покоя ни днем, ни ночью, устраивая их в Риме, снабжая оружием и ведя с ними непрестанные беседы. Кроме того, много времени и сил отнимали у него и переговоры с его сторонниками, жившими вне Рима. Его обычно бледное лицо стало еще бледнее под влиянием нескольких проведенных им без сна ночей, а глаза светились блеском возбуждения. Зорким взглядом окинув собравшихся, он недовольно нахмурился: среди них не было тех, кого он в эту минуту более всех хотел увидать, – Красса и Цезаря. Несколько дней назад он осторожно дал им понять, что очень хотел бы их видеть на собрании у Леки, но они не пришли. «Испугались, – мелькнуло в его голове, – да и я-то напрасно на них надеялся; они слишком осторожные люди, и в восстании никогда не согласятся принять участие, даже и тайно. Обойдемся и без них». Затем, заняв место посреди стола, он посвятил собравшихся в свои планы. «Вы знаете, – сказал он им, – что теперь недовольными полна вся Италия. Чуть не все стонут под тяжестью долгов, а крестьяне разорены малоземельем и безденежьем. На севере, по всей Этрурии бродят толпы неимущих крестьян, которых Сулла согнал с их земли и лишил крова. Многие из них занимаются грабежом и разбоем, потому что ничем другим не могут добыть себе пропитания; но если мы дадим им в руки оружие, то из них выйдет превосходное войско. С ними я давно состою в переговорах, а теперь я отправил к ним нашего общего друга, Гая Манлия, и он подготовляет среди них восстание, привлекая к себе со всех концов сторонников. И в Риме не только среди ремесленников и прочей городской бедноты, но и среди нашего круга много людей, совершенно разоренных долгами, людей, которых неумолимые ростовщики своею жестокостью лишили и доброго имени и имущества. Они примкнут к нам по первому зову. Вы видите, что, для того чтобы иметь успех, нам нужны только смелость и решительность. Но… – Катилина еще сильнее нахмурился, – их-то и не вижу среди вас. Вы проводите время в играх и удовольствиях, не думая о том, среди какой опасности мы теперь живем. Цицерон следит за каждым нашим шагом, проникает во все мои планы, а вы только праздно болтаете, ничего не предпринимая, чтобы ослабить его энергию. Меня одного не может хватить на все; я и так разрываюсь на части. И теперь, товарищи, я жду от вас не одних слов, но и поступков; одним из вас надо оставить веселую жизнь в Риме и отправиться в те места Италии, где народ уже волнуется, и призвать его к восстанию, а другие должны остаться в Риме, чтобы возмутить здесь простонародье. Но прежде всего нам надо избавиться от Цицерона, и относительно этого я прежде всего жду от вас помощи, товарищи…»

Окончив эту речь, Катилина пристально оглядел всех своих сторонников. Но те в смущении потупили глаза и молчали. Они понимали, чего хотел от них Катилина; он добивался, чтобы кто-нибудь из них вызвался убить консула. Молчание продолжалось около минуты. Наконец его прервал римский всадник Г. Корнелий; после незначительного колебания он смело поднял глаза и сказал: «Надейся на меня, Катилина; в следующую уже ночь Цицерона не будет в живых».

– И я с тобою, – воскликнул другой из присутствовавших, сенатор Л. Варгунтей. – Одному человеку трудно сделать такое дело, а вдвоем мы не оплошаем.

Катилина торжествовал. Наконец-то его главный враг будет устранен и ему будут развязаны руки. Поговорив еще со своими друзьями о подробностях предполагаемого покушения, назначив отъезжающим из Рима те местности, куда они должны были отправиться, он оставил дом Леки, а вместе с ним, под покровом величайшей таинственности, разошлись и его сторонники.

Заговорщиками было решено проникнуть в дом Цицерона на другой день на рассвете под предлогом утреннего приветствия и заколоть консула в постели. Но Цицерон был предупрежден. Один из заговорщиков, Г. Курий, бывший сенатор, исключенный цензором за недостойное поведение из числа членов сената, уже давно изменил Катилине и через одну знакомую женщину передавал обо всем, что ему приходилось слышать от него, Цицерону. И на этот раз он успел сообщить Цицерону о готовящемся на него покушении. Когда заговорщики подошли к дому консула, то нашли у дверей довольно сильную стражу, которая не пустила их к консулу.

Между тем волнение и беспокойство в городе все возрастали. По Риму бродили толпы призванных Катилиною из Италии крестьян. Среди них были и бывшие сулланские солдаты, в свое время получившие от своего полководца земельные наделы и теперь от непривычки к земледельческому труду совершенно разорившиеся; были и те, кого эти солдаты когда-то согнали с их земель; были и исконные крестьяне, впавшие в нужду, и вообще всякий мелкий сельский люд. Иногда они о чем-то шептались с городским простонародьем, иногда их зазывали к себе в дом всадники и сенаторы, близкие к Катилине. Самого Катилину видали в течение дня в самых различных концах города, переходящего из дома в дом, с одной площади на другую. Никто не знал ничего определенного о его замыслах, но ходили самые ужасные слухи: говорили, что заговорщики намерены поджечь Рим со всех сторон и в суматохе перебить всех состоятельных и богатых людей; говорили, что Катилина на свой счет и на счет своих друзей нанимает по всей Италии банды самых отчаянных головорезов и намеревается привести их в Рим, чтобы произвести в нем всеобщую резню. Слухи становились все ужаснее и ужаснее, и в конце концов, хотя не было явной опасности, тем более боялись тайных козней. Дошло до того, что в Риме все перестали друг другу доверять, и чуть не каждый видел в своем собеседнике врага. Уже не одна только знать и богатые люди, но даже и римские пролетарии стали теперь бояться Катилины и его сообщников. Ведь если бы оправдались слухи о замышляемом им поджоге Рима и о нанятых им в сельских местностях Италии головорезах, то пострадали бы их дома, их имущество и их семьи. Сенат, чтобы успокоить население Рима, особым постановлением вручил консулам чрезвычайную власть. Это значило, что консулы получали теперь право принимать самые решительные и строгие меры, не спрашивая одобрения ни у сената, ни у народного собрания. Но вместо того чтобы успокоить римских граждан, это привело их еще в большее волнение. В городе стали говорить, что теперь уже сенаторы и всадники воспользуются чрезвычайной властью консула, для того чтобы произвести кровавую расправу над вождями народной партии, как это было во времена Гракхов. Даже Цезарь теперь стал бояться за свою голову. Чашу народных волнений переполнило пришедшее в конце октября из Эгрурии известие, что Г. Манлий поднял там оружие во главе большого скопища людей. В ответ на это сенат объявил награду за сообщение каких-либо известий о заговоре, назначил караулы под начальством всадников по всем частям Рима и послал в разные концы Италии отряды войск под командой преторов. Консул Цицерон ходил по городу в панцире и в сопровождении вооруженной свиты из молодых и богатых всадников. Со дня на день все ждали самых страшных событий, которые должны были решить судьбу Рима.

Седьмого ноября Цицерон созвал чрезвычайное собрание сената в храме Юпитера Статора. Всадническая молодежь окружила храм грозною стражею и пропускала сквозь свое вооруженное кольцо только членов сената. Сенаторы явились на заседание озабоченные, с хмурыми лицами и молча заняли свои места. До сих пор они доверяли Цицерону во всем, но теперь их доверие начало колебаться: о Катилине и его сообщниках ходило так много ужасных слухов, а между тем консул, несмотря на врученные ему полномочия, оставлял их гулять на свободе и ничего не предпринимал против них! Многие из старых сенаторов, помнивших еще кровавые времена Мария и Суллы, невольно думали: «Цицерон – человек слов, а не дела, он хорошо умеет говорить, но совсем неспособен на решительные поступки». В их душе начинало зарождаться сожаление, что в такое опасное время они передали власть в руки этого нерешительного человека.

Большая часть сенаторов уже явилась на заседание и заняла свои места. Но вдруг по скамьям пронесся глухой гул, выражавший одновременно и удивление, и возмущение: в залу заседаний своей обычной неровной походкой вошел Катилина и, ни на кого не глядя, сел в рядах бывших преторов. Тогда перед глазами изумленного сената разыгралась немая и красноречивая сцена: все те, кто сидели до этого на скамье, занятой теперь Катилиною, молча, как бы по данному знаку, поднялись со своих мест и пересели на другие скамьи. Катилина остался один под враждебно устремленными на него взглядами почти всех сенаторов; даже никто из его сторонников не решился не только подойти к нему, но даже и издали приветствовать. В сенате водворилось тяжелое молчание.

Наконец Цицерон поднялся с своего консульского места и объявил заседание сената открытым; затем, не сводя глаз с Катилины, он произнес громовую речь, обрушившись с первых же слов ее с градом обвинений на Катилину. «Долго ли ты будешь злоупотреблять нашим терпением? – спрашивал он его. – Долго ли ты будешь издеваться над нами? Чего ты добиваешься своею неслыханною дерзостью? Или для тебя ничего не значит, что здание сената окружено во время ночи вооруженною стражею, что город находится на военном положении, что все жители его теперь в страхе?.. Или ничего ты не читаешь на лицах присутствующих здесь? Или для тебя еще не ясно, что твои намерения известны нам?.. Что делал ты в обе последние ночи, с кем и о чем совещался, все до малейшей подробности известно каждому из нас. Сенат знает твой злодейский замысел, знает, что в ущельях Этрурии твои сторонники стали вооруженным лагерем и число их растет с каждым днем. Мне известно и о том сборище, которое ты устроил в доме М. Леки. Осмелишься ли ты сказать, что это неправда?.. Ты молчишь. Но, если бы ты и запирался, я уличу тебя. Здесь в сенате я вижу некоторых, которые вместе с тобой были там. Боги бессмертные, в какой стране мы живем? Что за город? Что за отечество? Здесь, среди вас, отцы сенаторы, в этом собрании, которое должно быть центром и украшением вселенной, вместе с нами сидят люди, замышляющие погубить меня и моих товарищей, намеревающиеся внести в этот город и во все страны мира пожар и убийства; мы же, вместо того чтобы влечь их на казнь, терпим их в своей среде и даже спрашиваем их мнения о спасении государства, погубить которое они замышляют!..

Храм Юпитера Капитолийского. Реконструкция

Вслед за этими горячими обвинениями Цицерон стал убеждать Катилину покинуть Рим. «Ступай вон из города! – говорил он ему. – Его ворота открыты для тебя настежь. С нетерпением войско Манлия ждет тебя как своего вождя. Только, пожалуйста, захвати с собою всех своих сторонников, очисти от них город. Чувство страха у меня минет, если нас с тобою разделит хоть одна городская стена…»

Сенаторы слушали эту часть речи Цицерона с гораздо меньшим удовольствием, чем его первые гневные нападки на Катилину. «Не так поступил, – думали они, – консул Опимий 60 лет тому назад с Гаем Гракхом и его сторонниками, когда они также думали ниспровергнуть господство знати. Он подверг их смерти, не побоявшись, что навлечет на себя за это обвинение в незаконных поступках. А Цицерон нашему заклятому врагу, более опасному, чем Гракхи, предлагает свободно оставить Рим и идти к его войскам. Да и неудивительно: ведь он вышел в люди благодаря народу и боится утратить остатки народной любви, если будет действовать слишком смело, слишком открыто в нашу пользу. Нет, ошиблись мы в этом человеке, не такого консула нам теперь было бы нужно!»

А когда Цицерон, как бы предугадывая эти мысли, стал говорить, что он оставляет на свободе Катилину и его сторонников затем, чтобы те, выйдя из города и примкнув к Манлию, дали этим лишние улики против себя и уже ни в ком не оставили сомнения в своих преступных намерениях, то сенаторы с еще большим сомнением и неудовольствием стали слушать эту речь: в их глазах слова Цицерона были только хитрой уверткой, с помощью которой он хотел прикрыть свою нерешительность и придать ей благовидный характер.

Наконец, Цицерон кончил. В течение всей речи консула Катилина сидел, низко потупив глаза, и сенаторы, иногда искоса посматривавшие на его одинокую, склонившуюся книзу фигуру, ничего не могли прочитать на его застывшем лице. По окончании речи консула он встал со своего места и, придав своему лицу смиренный вид, сказал: «Не верьте, отцы сенаторы, всем этим злобным нападкам на меня. Мне ли, человеку, происходящему из древнего патрицианского рода, прославленного заслугами предков, покушаться на общественный порядок? Мне было бы так же неестественно идти против порядка, как неестественно вверять охрану его Цицерону, вышедшему из низкого звания». Но ему было уже трудно теперь обмануть кого-нибудь. Недоверие к нему было слишком велико, и на его смиренную речь сенаторы отвечали возмущенными криками. Послышались голоса: «Враг отечества! Отцеубийца!» Тогда и Катилина сбросил с себя личину. Внезапно выпрямившись во весь свой рост, он гневным голосом воскликнул: «Везде я вижу врагов, и они сами гонят меня к крайним поступкам. Но зажженный против меня пожар я погашу развалинами!» Вслед за тем он стремительными шагами вышел из храма, не дав сенаторам опомниться от ошеломляющего впечатления его последних слов.

В ту же ночь Катилина покинул Рим. Он удалился в Этрурию к войскам Манлия и провозгласил там себя консулом. Вслед за тем он энергично принялся за пополнение войск, собравшихся в Этрурии. Они состояли по большей части из разорившихся крестьян, живших в деревнях искони или поселенных там Суллою. Но их было немного, а Катилина надеялся собрать под своими знаменами недовольных и обездоленных людей со всей Италии. Поэтому в лагере Манлия он стал действовать с тою же неукротимою энергией, как и в Риме; сотнями отправлял он письма в разные концы Италии, принимал отовсюду донесения, посылал своих доверенных людей туда, откуда, ему казалось, можно было привлечь новых сторонников. Отовсюду стекались к нему все новые приверженцы, и всех их он принимал с радостью. Отказывал в приеме он только рабам, так как, говорил он, не следует смешивать дело вольных граждан с делом беглых рабов. Благодаря его энергии ему удалось собрать под своими знаменами два полных легиона (по 6 тыс. чел. в каждом), между тем как вначале у Манлия было только 2 тысячи. Но и этих сил было все-таки еще слишком мало, чтобы идти с ними на Рим; к тому же они на 3/4 были вооружены как попало: многие – только дротиками и копьями, а некоторые – даже заостренными кольями. Поэтому-то Катилина оттягивал время и не прибегал к решительным действиям, надеясь на помощь оставшихся в Риме друзей.

В Риме после бегства Катилины осталось довольно много его сторонников. Во главе их стоял претор П. Лентул, который уже побывал в консулах (71 года), и два бывших претора – П. Автроний и Л. Кассий; но все это были люди нерешительные и неспособные, и доверие к ним со стороны римских пролетариев было невелико. Катилина, уезжая, дал им сам советы, как они должны были поступать: сначала надо было подготовить римское простонародье к восстанию; затем в назначенный день убить Цицерона и поджечь город в 12 частях. В это же время к Риму должно было подойти и войско Катилины; римские пролетарии должны были соединиться с этим войском и среди общей сумятицы и переполоха завладеть властью.

Но Лентул проводил время в бездействии; чтобы затянуть дело, он вступил в переговоры с послами одного галльского племени аллоброгов, жившего в Альпийских горах. Чуть не все это племя попало во власть к римским ростовщикам; кроме того, их разоряли непомерными поборами римские чиновники, и Лентул рассчитывал, что они с радостью согласятся принять участие в заговоре; при этом он обещал им уничтожение их долгов и свободное управление. Послы долгое время колебались, но в конце концов, не рассчитывая на то, что у заговорщиков окажется достаточно сил для победы, они сочли более выгодным для себя выдать их римскому правительству. Цицерон с радостью выслушал их донос. Наконец-то в его руках оказались очевидные и несомненные доказательства, изобличающие Катилину и его сообщников. Лентул был настолько неосторожен, что передал послам письма к их аллоброгским властям, в которых прямо говорилось о заговоре, и теперь эти письма оказались в его распоряжении. По докладу Цицерона сенат приказал немедленно взять под стражу Лентула и других заговорщиков. Вслед за тем Цицерон собрал заседание сената, на котором должна была решиться судьба арестованных.

Это было уже в начале декабря 63 года. С быстротой молнии по улицам города разнеслась весть, что заговор, так долго волновавший римское население наконец открыт и виновники его схвачены. С бодрыми лицами, быстрыми шагами шли теперь сенаторы к месту сенатского заседания. Их не угнетала больше мысль о возможности конца их господства, и они не страшились за свое будущее. Навстречу им повсюду попадались кучки возбужденного народа, живо обсуждавшего события. И сенаторы с радостью замечали, как мало теперь, после того как стала выясняться неудача всего заговора, осталось у Катилины сторонников. «Он замышлял поджечь Рим! Он хотел лишить нас крова и имуществ!» – кричала толпа в одном месте по адресу Катилины; а в другом месте несколько дюжих ремесленников и чернорабочих громкими голосами прославляли Цицерона и называли его величайшим из консулов, отцом и спасителем отечества. Когда же сам Цицерон показался на форуме, то толпа тесной гурьбой окружила его и восторженными овациями провожала вплоть до здания сенатского заседания. Зато зловещим молчанием был встречен молодой Юлий Цезарь, также направлявшийся в сенат. Его подозревали в близости к Катилине, и теперь изменчивая римская толпа так же быстро от него отвернулась, как быстро когда-то вознесла на вершину славы и облекла своею любовью.

Но вот уже все сенаторы оказались в сборе, и консул Цицерон обычными торжественными словами открыл сенатское заседание. На этот раз сенат превратился в суд, и ему предстояло решить, какому наказанию повинны захваченные заговорщики. К первому с вопросом об этом Цицерон обратился, по обычаю, к назначенному консулу Д. Юлию Сильвану, и тот без колебаний ответил: «Смертная казнь». Тот же ответ дали и все спрошенные затем сенаторы, пока очередь не дошла до Юлия Цезаря. Цезарь же произнес довольно длинную речь: «Я знаю, – говорил он, – что нет таких мук, которыми бы преступники могли искупить свои злодеяния; но теперь опасности для государства благодаря мерам, принятым нашим консулом, уже не существует, и нам незачем быть слишком жестокими. К тому же приговор к смерти и незаконен, потому что закон запрещает казнить смертью виновных граждан без одобрения народа. Если же мы дадим консулу право жизни и смерти над гражданами, то кто поручится, что это не будет дурным примером для других времен, и этим правом, может быть, придется пользоваться дурным и неумеренным консулам. Ведь пережили же мы времена Суллы, когда с разрешения облеченного высшею властью диктатора производились без конца казни и грабежи. И потому я полагаю, что для заговорщиков окажется достаточным наказанием, если их имущества будут конфискованы, а они сами – сосланы в разные укрепленные города, где их будут содержать под стражей».

Цезарь говорил так убедительно и красноречиво, что многие из сенаторов поколебались и согласились с его мнением. Даже сам Цицерон, который не хотел навсегда разрывать с демократической партией, склонен был ограничиться тем наказанием, которое предложил Цезарь. Но вот очередь дошла до Марка Порция Катона. Это был еще молодой сенатор, которому в это время было только 32 года, и он еще числился в рядах младших сенаторов, не достигших преторского звания; но он был известен строгостью своей жизни и суровостью своих взглядов; в скромности и постоянной серьезности он хотел подражать своему знаменитому предку. Про него ходила молва, что он никогда ничего не прощал себе, но так же суров и жесток был по отношению к другим. И теперь он в длинной речи высказался за то, чтобы жестоко наказать виновных и осудить их на смерть; он говорил, что безрассудно прощать тем, которые сами замышляли погубить государство, что жалость в этом случае скорее доказывает трусость и нерешительность сенаторов, чем их доброе сердце. Большинству сенаторов эта речь Катона понравилась как нельзя более, и они стали превозносить его до небес, как достойного потомка своих славных предков. После этой речи уже не могло быть сомнений в том, какая участь постигнет заговорщиков: огромным большинством голосов они были приговорены к смертной казни.

Приговор был немедленно приведен в исполнение. До этого времени виновные сидели под стражей в частных домах тех из римских граждан, на которых сенат вполне полагался. Теперь из их казни решено было устроить внушительное зрелище, которое устрашило бы всех сторонников народной партии, в душе сочувствовавших Катилине. Поздно вечером, при свете факелов, под сильною стражею приговоренных к смерти повели через весь город в тюрьму, где их должны были казнить. Большая толпа сенаторов и богатейших всадников сопровождала это грозное шествие; во главе его шел сам консул, ведя за руку знатнейшего из приговоренных – П. Лентула; за ним следовали преторы, ведя остальных. Приведя в тюрьму, их по очереди опустили в темное и глубокое подземелье, служившее прежде колодцем; там их ждали палачи, совершившие над ними казнь.

Между тем перед зданием тюрьмы на площади стояла несметная толпа народа. Она следовала по городу за мрачным шествием приговоренных, но никто не знал, ведут ли их в другое, более надежное помещение, или на казнь. Но вот на площадь вышел консул и своим звучным голосом громко крикнул: «Они умерли!» Толпа на минуту замерла; затем гром аплодисментов огласил площадь. Изменчивая римская толпа восторженно приветствовала того, кто уничтожил у нее последнюю надежду на освобождение из тенет нужды и долгов…

После этого дело быстро пошло к развязке. Когда в лагере Катилины стало известно о казни римских заговорщиков, многие оставили его, потеряв всякую надежду на успех. С оставшимися Катилина, уже не думая о походе на Рим, попытался пробиться через крутые и непроходимый горы Апеннинского хребта в Галлию; но здесь, при Пистории, спускаясь с гор, он был окружен высланным против него из Рима войском претора Кв. Метелла; недалеко с другим войском находился и его бывший союзник Антоний, теперь перешедший на сторону сената. Окруженный со всех сторон горами и неприятельскими войсками, далеко превышавшими его и числом, и качеством вооружения, Катилина не думал о бегстве. Он собрал всех своих приверженцев и напомнил им, что они сражаются за свободу, между тем как их противники будут проливать кровь только за интересы немногих. «Вся наша надежда теперь только на меч, – говорил он им, – наше спасение – только в отчаянной храбрости. Но если судьба нас обманет и мы падем, то пусть гибель наша принесет неприятелю не только победу, но и много крови и слез…»

Вслед за тем в узкой лощине, со всех сторон окруженной горами, началась битва. Солдаты Катилины оправдали его надежды: никто из них не бежал, и почти все они пали, обращенные лицом к неприятелю, большинство при этом на том самом месте, где они стояли в начале боя. Сам Катилина отослал своего коня, приказав сделать то же самое и всем своим офицерам. Он бился, как простой солдат, и под конец боя сам искал смерти. Его тело нашли вдали от его боевых товарищей, среди груды неприятельских трупов…

Цезарь в Галлии

М. Бердоносов

I

Вообразим себя в Древнем Риме в начале 59 года до P.X. На главной торговой площади – форуме— обычное многолюдство и оживление. Тут бродит масса людей, которые живут мечтами о скором и легком обогащении своем от какой-нибудь войны. Ее ждут с нетерпением солдаты и офицеры, жаждущие военной добычи, повышения по службе, знаков отличия; юноши, отчаянно прожигающие свою жизнь и сильно притесняемые своими кредиторами; откупщики государственных налогов; дельцы и капиталисты, которые хлопочут, где бы им подороже сбыть свои товары и где бы повыгоднее приобрести, а то и просто захватить доходное имение.

Юлий Цезарь

Но в этом году трудно рассчитывать на новую заморскую войну. Знаменитый полководец римской республики Гней Помпей недавно вернулся триумфатором из своего грандиозного похода на Восток: он свергнул там блистательных сирийских царей с прозваниями Непобедимых Спасителей, Явленных Богов и вступил в их резиденцию, огромную Антиохию; он овладел Иерусалимом, священной столицей многочисленного еврейского народа, рассыпанного повсюду в римских владениях, кругом Средиземного моря; идти теперь далее, на парфян, живущих по ту сторону Евфрата, казалось Помпею бесполезным и опасным. Египет сам готов отдаться в руки римлян со всеми своими богатствами: значит, нет надобности его завоевывать. Остается Запад; еще не покорена почти вся Заальпийская Галлия (нынешняя Франция), Британия, Германия, Дакия (нынешняя Румыния и Венгрия) – все земли, богатые хлебом, стадами скота, рудниками и невольниками.

Толпа на форуме вдруг зашевелилась, раздались аплодисменты. Это народ встречает консула Юлия Цезаря.

Далеко видно высокую, сухощавую, но весьма стройную фигуру этого консула; он уже не молод, ему за 40 лет, у него большая лысина, но на бледном, довольно полном лице юношеским блеском сверкают черные, живые глаза.

Юлий Цезарь изысканно одет: сквозь тонкую, прозрачную, точно «стеклянную» тогу отчетливо видны две широкие красные полосы, нашитые на тунике спереди от плеч до самого ее низу; слабо перехваченная поясом, туника красиво облегает стройную фигуру Цезаря; продольные складки его прозрачной тоги плавно изгибаются и выпрямляются, повинуясь движениям тела.

Сопровождаемый ликторами, ласково отвечая на приветствия народа, Цезарь направляется через площадь в сенат. Цезарь не ладит с сенатом. Сенат противится назначению Цезаря по окончании срока его консульства наместником (проконсулом) в Заальпийскую Галлию, и Цезарю стоит немалых усилий добиться своего. Сенат, наконец, уступил: Цезарь получает от него в наместничество Заальпийскую Галлию; она далеко еще не вся завоевана, но это-то и манит Цезаря: там непочатый край сокровищ, там его ожидает несметная добыча.

Цезарь добился наместничества в Галлии, но он, должно быть, не спешит туда. Уже кончился срок его консульства, а он сидит себе в Риме, занятый по-прежнему борьбой со своими политическими противниками, погрузился с головой во все интриги и дрязги, поднятые этой борьбой. И только в конце марта 58 года Цезарь покидает Рим.

Пришли важные вести с Севера, с границ его наместничества, и в какую-нибудь неделю он переносится верхом к Женеве, на берега Роны.

II

Прошло 6 лет с того момента, как Цезарь с молниеносной быстротой примчался из Рима в Женеву. Все эти 6 лет (58–52 г. до P.X.) он с необыкновенной энергией занимается покорением Галлии. Во главе своих легионов он появляется то там, то здесь, в пределах нынешней Франции, Бельгии, Западной Германии; два раза переправляется через Рейн; добирается через пролив и до отдаленной Британии.

Железом и кровью создается новая римская провинция – Заальпийская Галлия. В Риме служат благодарственные молебствия богам. Но галлы не могут легко помириться с потерей своей независимости. Они делают роковую для них попытку поднять общее восстание против римлян. Во главе восставших становится молодой талантливый вождь Верцингеторикс, родом из крупного галльского племени арвернов.

Дела восставших сперва идут удачно. Цезарь терпит сильное поражение у Герговии, главного города арвернов. Галльские рыцари дают торжественную клятву перед Верцингеториксом, что ни один из них не вступит под кровлю своего дома и не повидается с детьми, женой и родными, пока дважды не промчится карьером сквозь строй римских войск, расчищая дорогу своим быстроходным конем и своим острым мечом. Эти самоуверенные галльские рыцари неожиданно терпят поражение от конницы Цезаря. Верцингеторикс вынужден удалиться под защиту сильной галльской крепости Алезии, расположенной в центре Галлии, к северу от земли могущественного галльского племени эдуев. Цезарь следует за Верцингеториксом. Начинается осада Алезии.

Тянутся дни, недели. Алезия все не сдается Цезарю. Наступает сентябрь 52 года до P.X. Положение Цезаря становится критическим. На выручку Алезии, где сидит с восьмидесятитысячным войском Верцингеторикс, подошла двухсотпятидесятитысячная армия. Она составилась из множества отрядов, посланных всеми галльскими племенами, восставшими против римлян. Здесь встретились и объединились против общего врага галлы с берегов Атлантического океана и Рейна, из Швейцарии, из Бельгии и других близких и далеких от Алезии областей.

Ясное, прохладное сентябрьское утро. У Алезии боевое затишье. Грозно высится на своем холме галльская крепость. К западу от нее стелется равнина, а за нею цепь холмов. С других сторон Алезии также холмы. Поперек равнины и даже по плоскогорьям холмов, окружающих Алезию, римляне возвели солидные осадные сооружения. Двойной цепью тянутся сплошные валы с необычайно широкими и глубокими рвами перед ними. Через правильные промежутки вдоль валов воздвигнуты укрепленные башни, в удобных местах между валами устроены укрепленные лагери. Везде расставлены сторожевые посты на случай внезапной вылазки из Алезии или нападения с противоположной стороны, где за холмами прячется вспомогательная галльская армия, пришедшая на выручку Алезии. Ее лучший отряд, числом до 60 000 человек, нынешней ночью совсем близко подкрался к римским осадным сооружениям. В полдень назначена внезапная атака с целью прорвать римскую укрепленную линию и соединиться с Верцингеториксом. Этому отборному галльскому отряду предстоит начать бой. Он отдыхает перед боем.

Длинноволосые галлы, за что их в Риме в шутку прозывали «косматыми», в живописных позах раскинулись по земле. Вот группа галлов в крестьянском платье: панталонах из козьего меха и такой же куртке. Это ополченцы из крепостных крестьян богатого галльского вельможи – у каждого из них на поясе висит прикрепленный двумя ремнями кинжал, в руке небольшое копье. Некоторые галлы выделяются из общей массы всем своим внешним видом. Это галльские рыцари. Один из них приподнялся, опершись на свой продолговатый, закрывающий почти все тело щит, украшенный разными бляхами. Он поправляет свой походный плащ из полосатой шерстяной материи. Плащ плотно застегнут на груди и подпоясан; капюшон плаща откинут на спину. На боку у рыцаря обоюдоострый меч с драгоценными украшениями. Из-под остроконечной кожаной каски в металлической оправе виднеется выхоленное лицо с чисто выбритым подбородком и длинными, свисающими вниз, усами. Галльский рыцарь напряженно смотрит вдаль, в сторону римских осадных сооружений.

Перед римским валом на ровной земле не видно ничего. Тишь и гладь. Но галлы по печальному опыту хорошо знают, сколь коварна эта тишь и гладь. Римляне на этой ровной земле искусно раскинули целую сеть капканов и ловушек. Галлы всего несколько дней назад стремительно кинулись в атаку на римские укрепления. Им оставалось пробежать до римского вала полосу земли шириною в каких-нибудь 50–60 сажен. Вдруг галлы начинают спотыкаться на ровном месте: оказывается, они не заметили и зацепились за воткнутые в землю колышки и железные крючки на них. Пробившихся сквозь это первое заграждение ожидал другой сюрприз. Они то в одном, то в другом месте начинают проваливаться сквозь землю. Это они попали в «волчьи ямы», прикрытые вровень с землей тонким слоем хвороста с заостренными кольями на дне.

Теперь галлы стали умнее. Они запаслись перед атакой большим количеством мусору и хворосту для засыпки римских капканов и ловушек.

Положение римлян под Алезией тяжело до крайности. Достаточно галлам прорвать в одном, двух местах линию римских укреплений, вспомогательная галльская армия соединится с гарнизоном Алезии, и 10 римских легионов будут стерты с лица земли. Есть над чем призадуматься Цезарю.

И эти невеселые думы приходят не раз ему в голову в дни и часы боевого затишья под Алезией. Блестящие военные успехи в Галлии не вскружили ясный ум Цезаря, но Цезарь не может не сознавать, что эти военные успехи вознесли его на небывалую высоту. Надменные сенаторы, в числе 200 человек, смиренно приезжают на поклон к Цезарю в город Лукку в Предальпийской Галлии (Северной Италии), когда он там весной 56 года до P.X. совещался с Помпеем и Крассом о продлении пятилетнего срока своего наместничества в Галлии и о других своих планах.

Цезарю непременно хочется быть первым в Риме. Он упорно стремится к единовластию. Он понимает, что для осуществления этих планов ему необходимо золото, много золота; он знает также, что, кроме золота, ему нужна для достижения единовластия сильная и послушная его воле, беззаветно преданная ему армия. Пока Цезарь не сделался наместником Галлии, он часто и сильно нуждался в деньгах. Но теперь, после ряда лет, проведенных им в Галлии, золото непрерывным потоком течет в его руки.

Во время своих галльских походов, Цезарь часто встречает целые груды драгоценных предметов, сложенных у храмов, прямо на земле. По галльскому обычаю, после каждого удачного боя животные, забранные у неприятеля, приносятся в жертву богу войны, а все остальное складывается на священных местах у храмов. Довольно редко бывают случаи, что кто-нибудь из галлов, преодолев религиозный страх, унесет положенное в святом месте. Такому святотатцу грозит тягчайшее, сопровождаемое мучительными пытками, наказание смертью. А Цезарь преспокойно забирает все эти высокоценные дары галлов их богам. Много галльских городов разорил он также не за какую-либо их вину, а исключительно с целью поживиться.

Щедрой рукой раздает он галльское золото своим воинам, дает взаймы окружающим его лицам, многим сенаторам, делает богатые подарки своим гостям и приезжающим к нему на поклон, и все-таки у него остается достаточно золота, чтобы покупать в изобилии жемчуг, драгоценные камни, художественные статуэтки, картины. Особенно много тратит он денег на покупку ловких и красивых рабов. Из них, а также из галльских пленников он составляет целые отряды искусно обученных гладиаторов.

Цезарь очень сурово обращается со своими домашними рабами, жестоко наказывает их за малейшие провинности. Как-то раз он велел заковать в кандалы раба, подавшего гостям не такой хлеб, как ему, Цезарю. Но в то же время наиболее способным из своих рабов Цезарь дает ответственные места в управлении покоренной им Галлии. С помощью этой вполне зависимой от него канцелярии наместник Галлии ведет точный счет своей военной добычи; никто из посторонних не должен знать про точные размеры приходов и расходов Цезаревой казны.

Гостеприимный хозяин-хлебосол, Цезарь никогда не садится обедать, как в Риме, так и в провинции, без гостей, а их число никогда не спускается ниже 20. Усердно угощая своих гостей изысканными кушаньями и винами, сам Цезарь очень воздержан в пище и питье; никто никогда не видал его пьяным.

Умирающий галл

Цезарь не отличается от природы особенно крепким здоровьем; с ним иногда случаются припадки падучей болезни. Его юношеская жизнь в Риме была полна тревог и опасностей для жизни; она могла расшатать и более крепкий организм, чем Цезарев. Но Цезарь был не таков, чтобы отдаться во власть всех соблазнов шумной и блестящей жизни Рима. Он не приучил себя к изнеженности. Наоборот, он употребляет всевозможный усилия, чтобы закалить свое тело и быть стойким перед всякими невзгодами. В галльских походах он выказывает прямо чудеса неутомимости. Ему ничего не стоит проскакать, без перерыва, несколько сот верст в наемной телеге, не останавливаясь для ночлега, а высыпаясь во время езды, лежа в телеге. В путешествии он не оставляет текущей работы и на ходу диктует письма сразу нескольким рабам. В пути для него не существует неодолимых препятствий: встречается бурная и глубокая река, невозможно переехать ее в телеге, Цезарь перебирается через нее вплавь. Передвигаясь с удивительной быстротой, Цезарь достигал конечного пункта своего путешествия зачастую раньше, чем поспевал туда гонец, посланный предупредить о прибытии Цезаря. В галльских походах Цезарь на собственном примере показывает, какой храбростью и ловкостью должен обладать каждый воин в его войске. Однажды получил он известие, что римский лагерь осажден врагами; Цезарь немедленно, нарядившись галлом, никем не узнанный, пробрался к осажденным. Одно его присутствие воодушевляет солдат. Он умеет, когда нужно, очаровать их пламенной речью, усиливая обаяние своих слов звучностью голоса и энергичными, полными изящества, жестами.

Суровый и требовательный, когда враг близко, беспощадный к дезертирам и изменникам, Цезарь во всем остальном мягок и снисходителен к своим солдатам. Помимо военной добычи, которая щедро и по справедливости делится между воинами после каждого удачного сражения, солдаты и офицеры Цезаря свободно могут наживаться на счет побежденных галлов. Цезарю мало дела до их насилий и преступлений после боя. Собравшиеся на войсковую сходку воины слышать из уст Цезаря дружеское обращение «мои сотоварищи», а не сухое «солдаты», и они беззаветно преданы ему. Еще до галльских походов, когда Цезарь был правителем (пропретором) Испании, солдаты поднесли ему титул «императора». Во время галльских походов его популярность среди солдат возросла до грандиозных размеров: солдаты под его предводительством превращаются в непобедимых героев, готовых на все опасности ради славы Цезаря. Со своей армией Цезарь смело может выполнять в Галлии самые трудные военные предприятия. Его армия превосходна по своим военным качествам: это настоящий грандиозный механизм, снабженный самыми смертоносными орудиями, несокрушимый как в атаке, так и при обороне, послушно повинующийся, до самой маленькой своей частицы, каждому обдуманному распоряжению своего всесильного вождя.

Главную боевую силу армии Цезаря составляет линейная пехота, его легионы. Это все старые, испытанные солдаты, давно получившие свое боевое крещение; молодые и слабосильные тут совершенно отсутствуют, нет ни одного моложе 25 лет, значит, все люди, физически зрелые, гибкие и крепкие, как сталь, закаленные для самых изнурительных подвигов, для самых утомительных предприятий. Они способны идти почти без отдыха по целым суткам, построить мост через широкий и быстрый Рейн в 10 дней, целый транспортный и боевой флот – в одну зиму. Про них можно сказать почти без преувеличения, что леса, реки и болота, крепостные стены, трудная дорога, вынужденная голодовка – все им нипочем.

Столь могучие в борьбе с естественными препятствиями, легионеры Цезаря являются сами грозным препятствием для наступающего на них врага. Закованные в броню и другие металлические и кожаные доспехи, в шлемах, с массивным щитом, они неуязвимы при обороне и страшны при нападении: они действуют в бою своим метательным копьем, железный наконечник которого попадает в цель на 30 шагов, и своим коротким мечом, могущим и колоть и рубить с одинаковым успехом.

Проходит утро боевого затишья под Алезией; время близится к полудню. В римском лагере вдруг забили тревогу. Оказывается, галлы из вспомогательной армии, незаметно прячась за холмами, подкрались с северной стороны к римским укреплениям и, пользуясь сравнительной слабостью их здесь, повели яростную атаку. Верцингеторикс из Алезии заметил своих и немедленно сделал вылазку. Начинается повсеместный горячий бой. Судьба римлян на волоске. Галлам то там, то здесь удается засыпать «волчьи ямы» и даже ров римского лагеря; еще один момент – и галлы прорвут римскую осадную линию и соединятся с крепостным гарнизоном. Цезарь посылает в наиболее угрожаемый пункт любимого из своих генералов Лабиена, приказывает ему оборонять римский лагерь до последней возможности и лишь в крайнем случае сделать вылазку и пробиться сквозь ряды врагов. Сам Цезарь время от времени появляется то здесь, то там на поле сражения, внимательно следя за ходом боя, отдавая распоряжения, а иногда и сам лично руководя боем в опасном месте. Он ободряет сражающихся: одному советует беречь для себя, а не для врага, свое украшенное золотом и серебром оружие; другого, показавшего тыл, без церемонии схватывает за шиворот и повертывает лицом к неприятелю, показывая, где враги. От Лабиена скачет гонец с известием, что ему удалось собрать под своей командой 4 легиона; что дальше прикажет делать Цезарь? Немедленно, на своем скакуне Цезарь с непокрытой головой, в пурпурном плаще, спешит к Лабиену. Легионы Лабиена издали замечают своего императора; галлы также. С обеих сторон боевое воодушевление достигает крайних пределов; с обеих сторон раздаются неистовые крики. Римляне одолевают. Сражение превращается в отвратительное избиение бегущих галлов.

В брошенном галльской вспомогательной армией на произвол судьбы лагере римлянам достается несметная добыча. В галльских палатках римляне находят массу украшенных золотом и серебром щитов и другого драгоценного оружия и разных украшений, вроде цветных браслетов и золотых ожерелий. Тут же им попадается множество хорошей одежды из тонкой шерстяной материи. Наконец, они находят большие запасы продовольствия всякого рода: сыры, кадки с маслом, зерно и хлеб, ветчину, множество сосудов с заграничным вином, до которого такие охотники галлы. Все это, не исключая и палаток, римляне перетаскивают к себе, в свой лагерь.

Жестоко разгромлена вспомогательная галльская армия, пришедшая на выручку Алезии. Верцингеторикс с своим войском должен снова укрыться в крепости. Ему теперь ничего не остается делать, как сдаться со всем гарнизоном на милость победителя. Он это выполняет с редким величием духа и скорбной торжественностью. Условия сдачи, принятый Цезарем, следующие: выдача оружия и вождей; всем сдавшимся, кроме Верцингеторикса, сохраняется жизнь.

Цезарь сидит на возвышении и ожидает сдачи побежденных; все-таки появление Верцингеторикса поражает всех своей внезапностью.

Он быстро подскакал на своем богато убранном боевом коне; побежденный вождь имеет при себе самое лучшее свое оружие. Его лошадь прошла галопом вокруг возвышения, на котором восседает Цезарь, и остановилась перед последним. Верцингеторикс спрыгнул с лошади, бросил свое оружие к ногам римского наместника и молча преклонил колена, простирая вперед свои пустые руки в знак признания своего поражения.

Многие из присутствующих лиц, как галлы, так и римляне, глубоко потрясены этой горестной немой сценой, но Цезарь остался холоден. Мало того. Он обрушивается на Верцингеторикса с жестокими упреками в измене. Побежденный галльский вождь мужественно молчит. Но это нравственное мужество выдающегося галла не производит никакого впечатления на Цезаря. Цезарь знает людей, знает каждому цену и кто на что годен, но он не привык и не умеет разбираться в душевных движениях людей. Для него все заальпийские галлы прежде всего варвары; человеческое отношение к ним неуместно, они его все равно не поймут: их нужно держать в строгости и безусловной покорности. Тогда галлы привыкнут аккуратно платить дань римскому наместнику и будут в изобилии пополнять ряды римских легионов; из них выйдут хорошие солдаты, которые очень нужны Риму для защиты рейнской границы от германцев. Некоторым галлам за особые заслуги можно будет дать права римского гражданства и даже сделать их римскими сенаторами. Такие сенаторы ни в чем не будут противоречить Цезарю, когда он добьется единовластия и будет развивать широкую государственную деятельность. Еще до покорения Галлии идеалом для Цезаря был Александр Македонский – покоритель мира. Теперь с Галлией у своих ног Цезарь легко сможет поставить свою славу в уровень со славой великого македонского царя. А пока Цезарю надо распорядиться насчет пленных галлов, взятых и сдавшихся под Алезией. Он велит увести Верцингеторикса и заключить его под стражу до будущего триумфа победителя Галлии. Большая часть остальных пленных обращается в рабство и раздается римским воинам; пленников так много, что их хватает на всех.

Из всей массы пленных галлов одни лишь арверны и эдуи, общим числом до 20 000 человек, не лишаются свободы. Цезарь обещал им немедленный отпуск домой, как только их соплеменники выразят полную покорность Цезарю и послушно выполнят все его требования. Цезарь – искусный политик. Он хорошо узнал за 6 лет своего наместничества силу и влияние эдуев и арвернов во всей Галлии и их взаимную ненависть. Ему известно, сколь многие галльские племена отдались добровольно под покровительство или эдуев или арвернов и во всем им послушны. Он знает также, что существует у эдуев закон, воспрещающий их высшему сановнику, ежегодно избираемому ими «вергобрету», покидать пределы родной страны. Цезарь не видит смысла и расчета нарушать этот закон. Поэтому он для переговоров с вергобретом, вождями и старейшинами эдуев сам отправляется из Алезии в землю эдуев и сейчас же по прибытии туда встречает полную покорность со стороны этого галльского племени. Арверны шлют к нему посольство тоже с изъявлением покорности.

Для окончательного умиротворения Галлии Цезарь решает не уезжать из нее на эту зиму в Северную Италию. Он остается зимовать в главном городе эдуев Бибракте.

Сдачей Верцингеторикса не достигнуто еще полное успокоение Галлии. Цезарь с часу на час ожидает нового восстания галлов. Он принимает все меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. И вместе с тем Цезарь находит досуг, пока он в Бибракте, написать в какие-нибудь два месяца свои знаменитые «Записки о Галльской войне».

Цезарь – превосходный писатель: он пишет сжато и точно, излагает свои мысли изящно и просто. Он пишет свои «Записки о Галльской войне» с целью оправдаться перед своими политическими врагами в Риме и своими политическими друзьями в Галлии от обвинений в варварской жестокости с покоряемыми галлами. Он изображает в этих «Записках» годы своего наместничества в Галлии как борьбу кучки римлян с несметными полчищами варваров и всячески прославляет подвиги своей армии в этой борьбе.

С этой прославленной армией Цезарь скоро докончит покорение Галлии. Эта же армия поможет ему стать первым человеком в Риме.

III

Мы снова в Риме, на форуме. Теперь, в 46 году до P.X., форум значительно изменился по своему внешнему виду, сравнительно с тем, какой он был 13 лет тому назад, в год первого консульства Цезаря. Многие его здания перестроены, отремонтированы. Все это сделал Цезарь на деньги, добытые в Галлии; он истратил на это дело больше 3 миллионов рублей на наши деньги.

Сегодня день галльского триумфа Цезаря. Триумф этот запоздал; со времени покорения Галлии прошло уже несколько лет, но Цезарю все эти годы было не до триумфа: шла напряженная борьба Цезаря с Помпеем за первенство в Риме. Теперь Помпея нет уже в живых, его приверженцы сломлены и Цезарю можно спокойно праздновать ряд триумфов. В течение одного месяца их будет четыре, и галльский идет первым.

Толпа, запрудившая форум, заметно волнуется: что-то долго не показывается процессия. Уж не случилось ли чего? Оказывается, так оно и есть. У колесницы триумфатора по дороге сломалась ось, и он чуть не упал. Оттого и вышла задержка. Наконец, процессия показалась. Несут несметную галльскую добычу, трофеи и картины, изображающие взятые Цезарем крепости и города, горы, реки, гавани; ведут знатных галльских пленников, и в их числе Верцингеторикса; несут трииумфальные щиты с надписями, из которых римляне узнают, что победитель Галлии взял штурмом 800 крепостей, подчинил 300 галльских племен, победил в боях 3 миллиона неприятелей, из которых один миллион остался убитыми на полях сражения, а один миллион уведен в плен. Вот и колесница триумфатора, имеющая вид круглой башни. Триумфатор Юлий Цезарь в пурпурном, вышитом золотом, роскошном плаще, с лавровым венком на голове и лавровой ветвью в руке, украшенной золотыми браслетами, торжественно восседает на своей колеснице, помещаясь на золоченом табурете с сиденьем из слоновой кости. Над головой триумфатора раб держит золотую с драгоценными камнями корону и то и дело повторяет: «Не зазнавайся». За колесницей триумфатора идет его войско с лавровыми ветвями в руках, распевая победные гимны вперемежку с насмешливо-шуточными песенками, в которых особенно достается лысине триумфатора.

Еще до темноты достигла процессия Капитолия. Цезарь поднимается туда между двумя рядами слонов, на спинах которых поставлены и возжжены светильники.

В то время как триумфатор в Капитолии молится богам и благодарит их за дарованные ему победы, у подножия Капитолия совершается мрачное дело: отрубают голову Верцингеториксу.

Помпей и Цезарь

А. Петров

I

Сегодня Люций Лукцей заперся один в своей библиотеке и не велел слугам никого принимать. Он страшно устал за последние тревожные дни. Заседания сената, совещания у Помпея, беседы с разными людьми надоели ему. Когда-то, когда он был помоложе, все это увлекало и радовало его. С каким увлечением отдался он когда-то борьбе за консульскую должность, той борьбе, которую он всегда вспоминал с досадным чувством! Его счастливым соперником явился тогда Цезарь, а Лукцей потерпел неудачу. После этой неудачи он отошел от политической борьбы. Надо было поправить расстроенные денежные дела. Да к тому же оскорбленное неудачей самолюбие толкало его к одиночеству. С тех-то пор он с жаром взялся за историческую работу.

Но теперь опять Люций Лукцей втянулся в борьбу. Его стародавний соперник Цезарь обнаружил наконец свои истинные стремления и вступил в борьбу с сенатом. Помпей, когда-то союзник Цезаря, теперь стоит против него. Лукцей не очень-то высоко ставил Помпея. Он знал, что Помпей – плохой политик. Ему не нравилось, что Помпей порой чересчур трепещет перед стариной, боясь нарушить законы. Лукцей думал, что их иногда и нарушить не мешает, если только этим можно обеспечить интересы людей порядочных, как называл Лукцей себя и людей своего круга. Он несколько раз сравнивал в уме Цезаря и Помпея, и всегда выходило, что Цезарь умнее, энергичнее, лучше ведет дела. Но и Цезарь ненавистен Лукцею. Это еще ничего, что он был его соперником на выборах. В Риме с этим не считаются. Вчера враги, а сегодня союзники. Все привыкли к этому. Нет, Цезарь возмущает Лукцея своим отношением к простонародью. Как он заигрывает с толпой! Подосланные им люди все время мутили в Риме толпу. Говорят, что сам ужасный Клодий[9] и его дружины были только слугами Цезаря. Цезарь нарочно поднимает волнения в народе, чтобы его силой свалить владычество сената и людей порядочных. Потому-то, думает Лукцей, порядочный человек, не колеблясь, станет в начинающейся борьбе на сторону Помпея. Все-таки Помпей хороший щит и военное дело знает.

События развертываются стремительно и грозят серьезными последствиями. Давно ли, кажется, были с позором изгнаны из сената и бежали к Цезарю народные трибуны, защищавшие в Риме его интересы, а уж вчера пришло известие, что Цезарь вступает в Италию. Трудно предугадать, чем все это кончится. Может быть, придется покинуть Рим, где народ стал так неспокоен и ждет Цезаря, словно какого избавителя. Завтра важное заседание сената, на котором Лукцей, по просьбе Помпея, должен непременно быть. А сегодня Лукцей посвятил день разборке своей библиотеки, чтобы подготовиться на случай внезапного отъезда.

Пейзаж с виллой. Фреска из Помпей

Тихо и уютно в библиотечной комнате прекрасного большого дома Лукцея. Где-то там далеко шумят и волнуются люди, а эти свитки папирусов, эти вощеные дощечки с заметками – живые свидетели минувших дней – наводят на душу мир и покой. Лукцею надо отобрать, что он возьмет с собой на случай отъезда, а остальное убрать получше здесь же, в этой библиотеке. Но медленно идет работа. Беспокойные мысли бегут и мешают сосредоточиться на разборке материалов.

Прошла уже большая половина дня, а работа еще почти не подвинулась вперед. Лукцей хотел было уже бросить свои свитки и дощечки и заняться другими делами, как вдруг в дверь осторожно постучались.

Вошедший слуга смущенно доложил Лукцею, что из его тускуланского имения прибыл гонец и что хотя господин не велел его беспокоить, но гонец говорит, что он привез важные известия. Лукцей велел немедленно привести к нему прибывшего.

Весь в пыли, усталый и бледный, вошел один из самых преданных рабов Лукцея, служивший помощником управляющего в его имении. На вопрос Лукцея, что случилось, прибывший сообщил, что в имении бунт рабов. Они отказались выходить на работу и избили двоих надсмотрщиков, которые были с ними особенно жестоки.

– Кто зачинщик? – спросил холодным тоном Лукцей.

– Наверное сказать нельзя, – отвечал раб. – Управляющий думает, что виноваты пришлые рабочие, оставшиеся у нас с осенних работ. Они все время между собой совещаются, ведут себя дерзко. Одного из них за грубость управляющий велел заковать в кандалы и поместить с рабами. Он все клялся отомстить. Он-то, вероятно, и взбунтовал рабов. Говорят, что все рассказывал он втихомолку о каком-то великом человеке, который придет с севера и освободит всех рабов. У другого рабочего видели записку с печатью Цезаря. Должно быть, много людей ходят по имениям от Цезаря бунтовать рабочих и рабов. У соседей тоже волнуются, и везде только и разговоров, что о великом освободителе, который скоро придет. Управляющий прислал меня, чтобы спросить у тебя, господин, как быть. Он ждет твоих приказаний.

– Скажи ему, – медленно разделяя слова, произнес Лукцей, – что никаких послаблений быть не должно. Зачинщик не должен больше жить. Пришлых рабочих не пускать к рабам. Рабов наказать строже и увеличить работу. Ступай! – отрезал Лукцей.

Раб быстро вышел, и Лукцей, оставшись один, погрузился в глубокое размышление. «Вот как действует Цезарь, – думал Лукцей. – Вот даже где ищет он союзников». Уже давно доходили до Лукцея слухи, что бунтуются пастухи в Калабрии и Апулии. Но это было далеко. Теперь беда подошла вплотную. «Нам, порядочным людям, – думал Лукцей, – надо крепче сплотиться около Помпея. Он все-таки сумеет защитить нас от этой презренной черни, которую подымает на нас Цезарь. Однако как же быть? – прервал свои мысли Лукцей. – В имениях что-то плохо. Надо узнать, каких доходов можно ждать с городских домов».

Лукцей крикнул слугу и велел немедленно позвать к себе своего управляющего Александра. Через несколько минут в комнату вошел небольшого роста юркий человечек с хитрыми бегающими глазками и с явными признаками греческого происхождения. Это был доверенный Лукцея во всех его делах, заведующий многочисленными, разбросанными по всему Риму, доходными домами Лукцея.

Лукцей начал внимательно расспрашивать его о положении дел. Александр быстро сообщил самые достоверные сведения о том, какие постройки на очереди в этом году, какой нужно произвести в домах ремонт, сколько стоит закупленный уже материал, сколько надо заплатить рабочим. Цифры и счета с быстротою летели из уст управляющего, а глаза его продолжали все так же беспокойно бегать по сторонам. Из доклада Александра выяснялось, что понадобится много средств на покрытие расходов. Лукцей сообщил полученное им из имения известие и спросил Александра, сколько можно рассчитывать получать дохода с римских домов на случай, если в имениях дела будут очень плохи. Александр заволновался и сообщил, что и в Риме дела обстоят неважно. Съемщики квартир все жалуются, что жильцы не платят им за комнаты и углы, и они сами поэтому не в силах уплатить вовремя арендные деньги.

Лукцей вспылил.

– Почему же они не заставят их заплатить?

– Вот в том-то и дело, – отвечал Александр, – что теперь трудно кого-нибудь заставить платить. По всем домам идут совещания мелких жильцов. Они сговариваются денег за комнаты и углы не вносить и долгов не платить. Все словно обезумели. Я вчера ночью шел домой и чего только ни насмотрелся!

Лукцей заинтересовался, и Александр продолжал:

– Я шел спокойно. Было тихо и темно на улице. Вдруг вижу вдали каких-то людей, куда-то спешат с факелами. Думаю, пойду за ними. Пошел. Смотрю, все бегут на площадь, а там народу без конца. Кругом люди с факелами, а посредине высоко над толпой стоит человек и что-то говорит. Мне было плохо слышно, но отдельные слова до меня долетали. Он что-то говорил о славном времени Гракхов, призывал всех воспрянуть духом и начать жизнь по-новому. В его речи часто слышалось имя Цезаря. Он уверял, что когда Цезарь придет, то он простит все долги и наделит всех бедняков землей. Как только он это сказал, вся площадь задрожала от рукоплесканий. Я оглянулся кругом. Было плохо видно лица. Факелы дымили, и тени бежали по толпе. Но все-таки я различил, что большинство было людей простых, рабочих, разносчиков. Среди них было много и тех оборванцев, которые живут у нас по каморкам и углам и неизвестно чем промышляют. Были, я думаю, там и рабы. Пока я разглядывал соседей, на площади что-то произошло. Кто-то закричал: «Стража идет»! Все бросились бежать. Кто были с факелами, бросили их на землю. Сразу стало темно. Слышны были только топот ног и крики. Я прижался к стене и видел в темноте, как гнались за бегущими десятка три воинов, которые теперь, по приказанию Помпея, всю ночь ходят по улицам. Скоро вся площадь опустела. Я уж рад был, что сам не попался.

Лукцей слушал, что говорил ему Александр, видел перед собой это ночное сборище, и страх нарастал в его душе. Он чувствовал, что вражда бедных к богатым, столь часто возникавшая в Риме, пробуждается снова со страшной силой. Но, не желая обнаруживать перед Александром своих мыслей, Лукцей, прервав беседу, отпустил его и, оставшись один, погрузился в невеселые думы, окруженный со всех сторон разбросанными и разложенными заметками, записками, начатыми и неоконченными сочинениями.

II

Заседание сената происходило в необычной обстановке. Половина скамей пустовала. Отсутствовали немногие сторонники Цезаря, и не пришли все те, кто просто боялся за себя и свое имущество и не хотел лишний раз обнаруживать своих мыслей. Лукцей внимательно наблюдал за всем происходящим. Сначала говорил Помпей. Его речь была длинной, но бессвязной, как всегда бывает у людей, не умеющих говорить. Он говорил о великих устоях государства, о власти сената, о власти лучших людей в государстве. Он говорил, что Цезарь идет войной, чтобы свергнуть владычество людей порядочных и дать силу черни. Сенат должен противостоять этому, а он, Помпей, только военный вождь и исполнитель велений сената, будет ждать от него указаний.

Сенаторы слушали речь Помпея, словно исполняя досадную обязанность. Не все верили в его искренность, думали, что он может опять изменить и, примирившись с Цезарем, переменить тон и заговорить властным языком. Некоторые из сенаторов обменивались между собой насмешливыми взглядами в тех случаях, когда Помпей говорил о своей преданности законам государства. Большинство обнаруживало явное нетерпение и раздражение, слушая затянувшуюся речь. Лишь только Помпей кончил, Волкаций Тулл громким вызывающим голосом спросил его, сколько у него войска в данное время и сколько он может еще собрать. Помпей, не ожидавший подобного вопроса, видимо, смутился. Он начал по своей привычке нервно перебирать рукой волосы на голове, отчего они взлохматились и придавали его лицу смешное и растерянное выражение. Робким, нерешительным голосом Помпей заговорил о том, что у него имеются в распоряжении два легиона, которые недавно вытребовал сенат у Цезаря, что, кроме того, идет набор войск, и скоро их будет много. Лукцей слушал Помпея, и его раздражал неуверенный голос, неясный выражения, запутанность речи Помпея, который могли быть истолкованы его слушателями, как признак неуверенности в себе или желание что-то скрыть. Лукцей хорошо знал эту особенность Помпея, который терялся среди партийных раздоров, не умел говорить, а тем более делать возражения, и от этого много терял.

Помпей Великий

Когда Помпей кончил свои объяснения, Волкаций Тулл почти закричал ему прямо в лицо: «Ты обманул нас, Помпей!» – и, обернувшись к сенаторам, заявил, что, по его мнению, надо немедленно послать к Цезарю послов для переговоров о мире, так как для борьбы нет войск. Но это предложение было встречено бурей негодования. Все сразу вскочили с мест, заговорили, зашумели. Одни, робкие, говорили, что, может быть, правда, лучше примириться с Цезарем. Другие называли их за это чуть не изменниками. Кто-то вспомнил, как Помпей похвалялся когда-то, что стоит только ему топнуть ногой, и вся Италия покроется легионами. Дерзкий и быстрый на язык, Фавоний предложил Помпею теперь же топнуть ногой, чтобы явились нужные войска. Заговорили о том, что по слухам плохо идет набор. Помпей принужден был признать, что это так. Однако большинство сенаторов решительно отвергало всякую мысль о примирении с Цезарем. Хотя Помпею доверяли не вполне, но видели в нем сейчас единственную опору, как в человеке, все-таки хорошо знающем военное дело. Поэтому, как это бывает в минуты опасности, довольно скоро все забыли вспыхнувшее раздражение и, окружив тесным кругом Помпея, горячо обсуждали план войны. Мнения разделились. Лукцея раздражало то, что Помпей стоял за оборону города. Ведь еще два дня тому назад он соглашался с ним, что войну надо перенести на Восток, где много средств и где знают Помпея, Лукцею уже не раз приходилось сталкиваться с этим непостоянством Помпея, и оно всегда сердило его. Но, и сердясь сейчас на Помпея, Лукцей не мог не отдать ему должного. Он удивлялся тому, как Помпей сумел все-таки овладеть вниманием раздраженных сенаторов и, овладев собою, развивал перед ними план обороны.

Однако заседание сената уже давно расстроилось, и потому Помпей покинул зал со словами, что он будет защищать Рим во что бы то ни стало. Успокоенные его словами, сенаторы стали расходиться, продолжая оживленно обсуждать надвинувшиеся события.

Возвращаясь домой, Лукцей обратил внимание на то, что улицы как-то чрезмерно оживлены. Вглядевшись, он заметил в толпе очень много людей, не похожих на жителей города. Их вид показывал, что все это были люди большей частью зажиточные, но одежда их была из грубого материала и плохо сшита. В Риме состоятельные люди так не одевались. Лукцей догадывался, что это беглецы с севера, испугавшиеся приближения Цезаря, и он с любопытством всматривался в них, стараясь уловить их мысли и чувства. Видно было, что многие бежали наскоро, не успели почти ничего захватить с собой. Их вид был особенно жалок, потому что они, привыкшие дома к достатку и покою, теперь остались безо всего и чувствовали себя совершенно беспомощными на улицах большого города. Они беспрестанно останавливали прохожих, расспрашивая, по-видимому, дорогу. Некоторые с изумлением глядели на высокие дома, на пеструю уличную толпу, пораженные представившейся им картиной. Лукцея рассмешила одна сценка. Какая-то женщина вела за руку маленького мальчугана, который, напуганный городским шумом, с утра, вероятно, ничего не евший, идя за матерью, плакал навзрыд. Женщина внезапно остановилась и, толкнув ребенка от себя, крикнула ему: «Ступай назад один, пускай Цезарь возьмет тебя». Мальчишка испугался, что останется один на этой страшной улице среди незнакомых людей, и, схватив мать за руку, захлебываясь, уверял, что он больше не будет. Лукцей долго не мог забыть этой сцены, и его забавляла мысль, что уж матери пугают именем Цезаря своих детей.

III

Вернувшись домой, Лукцей узнал от управляющего Александра, что все свободные квартиры, все комнаты, даже совсем плохие и неудобные, заполнены прибывшими с севера людьми. Сообщив это, Александр, однако, высказал опасение, что едва ли эти люди пробудут здесь долго, так как даже сегодня некоторые из них уже двинулись из Рима на юг и на запад. Но он думает, что все-таки будут еще жильцы, потому что, по словам беглецов, за ними движутся еще и еще люди без конца.

Слова Александра оправдались. В течение следующих двух дней в Рим прибывало невиданное доселе количество людей с севера. Они обыкновенно сейчас же отправлялись дальше на юг. С ними вместе двинулись кое-кто и из жителей города, увлеченные общим страхом. Движение еще больше усилилось, когда кто-то распустил нелепый слух, что всадники Цезаря находятся уже у самых ворот Рима. Лукцею приходилось постоянно бывать у Помпея, исполнять его поручения, беседовать с ним о делах.

Перистильдома Веттиев в Помпеях

Вилла Помпея, обыкновенно такая тихая и мирная, представляла теперь необычайный вид. Все служебные постройки были переполнены вооруженными людьми, потому что Помпей боялся каждую минуту покушения на его жизнь. Целыми днями толпились у него разные люди, все сообщали ему самые невероятные новости, давали советы, требовали действий.

Помпей растерялся в этой сумятице и порой отдавал совершенно противоречивые приказания. Наконец он издал приказ, в котором говорил, что он видит везде один только беспорядок, что он больше так вести дела не может и приказывает всем немедленно вместе с ним покинуть Рим, а кто останется, будет считаться изменником, предавшимся Цезарю.

Великий страх, уже давно охвативший всех, возрос теперь до безумных размеров. Сами консулы, забыв свои обязанности, покинули Рим, оставив там государственную казну. Все сенаторы, знать и даже люди торговые – все, кто видели в Помпее свою защиту, кинулись вслед за ним из города. Когда Лукцей уезжал, бросив даже в суматохе на произвол судьбы свою библиотеку, то в воротах города стояла такая давка, что Лукцей считал себя заранее погибшим. Повозки с людьми и кладью, люди на лошадях, пешеходы – все это смешалось в одну массу, и с криками рабов, проклятиями господ и плачем детей стремилось вон из великого города.

После отъезда Помпея и всех его единомышленников Рим жил в ожидании грядущих событий. Там остались явные друзья Цезаря, ждавшие с нетерпением его прихода, или те, которые в равной степени боялись и Помпея и Цезаря и поэтому оставались на месте, ожидая событий. Но они трепетали, ожидая, что с приходом Цезаря начнется господство военщины, пойдут казни и конфискации имуществ. Тайком, по ночам собирались они друг у друга и обсуждали, как им быть, как спастись от беды. Александр часто бывал на этих собраниях, видел встревоженные лица, слушал бесконечные томительные разговоры купцов и подрядчиков о пошатнувшихся делах, о больших убытках. Все втихомолку проклинали и Цезаря и Помпея, помышляя только о том, чтобы спасти свои доходы, а то, пожалуй, и свои головы. И чем чаще приходили известия об успехах Цезаря, тем беспокойнее становились лица этих людей, и заглушенные их голоса переходили в шепот, словно они боялись, что кто-то подслушает их. Да и не без причины они волновались. Римская толпа становилась смелее с каждым днем. Мастерские закрывались, постройки приостанавливались, и рабочие, свободные от работ, целыми днями толпились на улицах. С ними вместе были и рабы, господа которых покинули Рим. Не по ночам и не при факелах, а при радостном свете весеннего солнца толпился теперь на улицах народ, жадно ловя приходящие слухи о победах Цезаря. Все громче и уверенней говорили ораторы о восстановлении народных прав, о падении господства богатых и знатных. Немудрено, что людям позажиточнее казалось страшным выходить на улицу. Не любил попадать в толпу и Александр.

Однако приходившие слухи, вопреки ожиданиям, начинали все больше успокаивать одних и разочаровывать других. Говорили, что Цезарь не вводит нигде никаких новых порядков, оставляет всем их дома и имущество, не объявляет никакого прощения долгов. Те, кому эти слухи были по душе, не решались верить, а кому они не нравились, истолковывали их по-своему и продолжали ждать больших перемен.

IV

Через два месяца после отъезда Помпея Цезарь явился в Рим. После долгого перерыва был созван сенат. Опять, как и на последних собраниях при Помпее, половина скамей пустовала. Но на этот раз отсутствовали как раз те, которые в те времена здесь говорили и повелевали. Не явились даже и некоторые из тех, которые остались в Италии, но считали ниже своего достоинства идти на примирение с Цезарем или, может быть, боялись показаться ему на глаза. Собравшиеся в небольшом количестве сенаторы чувствовали себя неловко. Все стыдились смотреть друг на друга. Каждому казалось, что другой называет его в душе изменником.

Цезарь вошел быстро и уверенно, приветствовал сенаторов и, окинув их своими живыми черными глазами, сразу приступил к делу. В коротких словах напомнил о прошедших событиях, он указал, что теперь предстоит борьба с изменниками государству, которые бежали на Восток. Он дал понять сенаторам, что обстоятельства времени требуют, чтобы ему была предоставлена чрезвычайная власть. Закончив речь словами об опасности государству и славе отечества, Цезарь ждал, что сенаторы сейчас же исполнять его желание. Но один из них, Сульпиций Руф, заговорил о том, что хорошо было бы прекратить войну. Другие нерешительными голосами одобряли его слова. Цезарь внимательно слушал Сульпиция, но его до сих пор спокойные глаза начинали загораться недобрыми огоньками. Однако, хорошо владея собой, Цезарь дослушал речь до конца и немедленно предложил, чтобы кто-нибудь из сенаторов отправился к Помпею для переговоров о мире. Сенаторы, не в силах скрыть своего волнения, со страхом отказались от этого плана, так как явиться в лагерь Помпея означало для них идти на верную смерть.

Цезарь не желал делать никаких новых предложений. Сенаторы пребывали в нерешительности, но явно не желали давать Цезарю больших полномочий. Тогда Цезарь распустил собрание и немедленно покинул зал заседания.

Тем временем по Риму понеслись слухи о том, что Цезарь недоволен сенатом. В толпе на улицах на разные лады обсуждалась эта новость, вселяя в сердца новые надежды. Поэтому, когда через два дня стало известно, что Цезарь собирает народное собрание, городской люд густыми толпами повалил за ворота города, где было назначено собрание. Александр, встревоженный разными слухами, тоже отправился на собрание и успел занять хорошее место, с которого было все видно и слышно. Яркое солнце нещадно грело. Гудела толпа. Но вдруг площадь внезапно затихла и потом вся загудела, застонала от несмолкаемых приветствий. Цезарь приближался, окруженный толпой своих друзей и приверженцев. Александр легко распознавал среди них людей, уже давно известных всему Риму. Они были здесь людьми, забывшими страх и совесть, потонувшими по горло в долгах и переставшими их платить. Александр помнил, как среди их кредиторов росла тревога, по мере того как один за другим исчезали они из Рима. Все они скрывались к Цезарю и становились его преданными слугами. Александр смотрел теперь на этих людей и удивлялся. Гордые и блестящие, окружали они Цезаря, свысока взирая на толпящийся народ, словно на своих будущих рабов. Но не таков был сам Цезарь. Он внимательно отвечал во все стороны на приветствия. Лицо его было сосредоточенно и немного печально. Он сделал полуприветственный, полууспокоительный жест рукой. Толпа замерла, и Цезарь начал говорить.

Он говорил о величии Римского государства, о том, что оно держалось всегда силой и мощью римского народа. С жестом негодования он напомнил о том, как некоторые злонамеренные люди пытались неоднократно подорвать народное правление. Он указал на то, что и теперь приходится вести борьбу с врагами народа, которые открыто стали и врагами государства. Те, которые должны были находиться в Риме и исполнять свои обязанности, покинули его, уйдя на Восток за Помпеем. Теперь ему одному приходится бороться с врагами народа. Ему это очень тяжело, но он исполнит свой долг до конца. Он и его армия будут защищать государство от восставших против народа граждан, а народ может спокойно жить, дожидаясь результатов войны. Каждый пусть вернется к своему очагу, говорил Цезарь, и займется своим делом. Все могут жить совершенно спокойно. Он, Цезарь, позаботится о том, чтобы жизнь и имущество всех граждан оставались в полной неприкосновенности. А когда кончится война, он даст каждому гражданину подарок, чтобы все жили счастливо и мирно в великом государстве Римском…

Кто-то около Александра недовольно заворчал, но большинство слушавших начало аплодировать, и под гул одобрения и крики радости Цезарь со своей свитой покинул площадь.

Народ еще долго не расходился, и Александр толкался в толпе, прислушиваясь к разговорам. Говорили больше о том, какой подарок даст Цезарь. Большинство думало, что это будет земельный надел. Но нашлись недовольные и недоверчивые, которые утверждали, что Цезарь даст только небольшой денежный подарок. Они волновались и доказывали, что Цезарь обманывает всех. Они спрашивали легковерных, где же прощение долгов, о котором толковали, где же народное правление. Им горячо возражали, что это еще впереди, а сейчас нужно воевать. Переходя от одной группы к другой, Александр ясно видел, что в толпе многие остались недовольны Цезарем. Это были, главным образом, те, которым хотелось больших перемен. Зато, встретившись кое с кем из своих знакомцев-купцов и подрядчиков, Александр убедился, что они довольны и успокоились насчет своих капиталов. Один из них сказал Александру: «О! Цезарь хитер. Он волновал толпу, чтобы напугать людей богатых. А теперь он мирится с богатыми и начнет обманывать толпу». – «А в конце концов, пожалуй, обманет всех», – хитро подмигнув одним глазом, добавил Александр.

Последующие дни убедили Александра в том, что Цезарь уже сумел завоевать доверие людей состоятельных. В Рим приходили одно за другим известия, что все землевладельцы возвращаются в свои поместья, везде начинает возрождаться торговля. В Рим стали приезжать бежавшие из него и скрывавшиеся поблизости богачи. Они хвалили Цезаря за умеренность, за любовь к порядку. Зато простой люд был недоволен и волновался. Волнение возросло, когда распространился слух о том, что Цезарь самовольно захватил государственную казну, хранившуюся в храме Сатурна. Говорили, что народный трибун Метелл воспротивился этому и сам стал у входа в храм, защищая неприкосновенность капитала. Цезарь отстранил его и, взломав двери, захватил капитал. Говорили, что при этом трибун подвергся оскорблениям. Некоторые рассказывали даже, будто сами видели, как, по приказанию Цезаря, солдаты били трибуна. Но вскоре разговоры эти прекратились. Повсюду появились солдаты, разгонявшие толпу на улицах. Одни недоумевали, другие негодовали. Люди, раньше боявшиеся Цезаря, теперь радовались и восхваляли его. А сам Цезарь уехал на войну, оставив в Риме наблюдать за порядком претора Марка Лепида. Народные собрания не созывались, солдаты распоряжались на улицах города, и люди спрашивали друг друга, какая же разница между Цезарем и Помпеем?

V

По фарсальскому лагерю (в Фессалии) шли толпой нобили и громко разговаривали. Они только что покинули палатку Помпея, где был военный совет. Помпей колебался, не решаясь давать на этом месте сражение Цезарю, но все сенаторы и командиры настаивали на этом, и Помпей уступил. Веселые и возбужденные расходились нобили в свои палатки, довольные своей победой над Помпеем и предвкушая победу над Цезарем. Разговор вертелся около того, как будут они хозяйничать в Риме после победы. Наперерыв один перед другим предлагали они казни и конфискации. Разгоряченное воображение рисовало картины будущего обогащения, и не останавливающаяся ни перед чем злоба доводила их до мысли о казни и истреблении целых семейств.

Лукцей, уже давно слыхавший об этих планах и надеждах, идя сегодня вместе со всеми, изумлялся, насколько откровенно обнаруживают они свою алчность. Он вглядывался в лица, и ему казалось, что за обыкновенными человеческими чертами скрывается что-то звериное. Фавоний, словно мальчишка, радовался тому, что Помпей решился на бой, и говорил, что он уж совсем было потерял надежду есть в этом году тускуланские фиги. Лабиен в десятый раз доказывал, что Цезаря теперь только и можно разбить. Он не оправился еще после поражения при Диррахиуме, хорошие войска у него все оставлены в Италии для водворения порядка, а здесь новобранцы, которых легко разбить. Его никто не слушал, а он продолжал, обращаясь то к тому, то к другому, сообщать свои соображения. От планов и надежд на богатые доходные поместья и римские дома разговор перешел к должностям. Вспомнили, что Цезарь занимал должность верховного жреца, и теперь она будет свободной. Домиций, Лентул и Сципион – каждый считали себя в равной мере заслуживающими занять эту должность, и поэтому подняли ожесточенный спор. К ним примкнули другие, и спор стал переходить в ссору. Вмешался Катон. Он уговаривал, что теперь не время спорить о дележе, надо сначала победить врага. Но его никто не хотел слушать. Фавоний язвил что-то о царе царей, как он называл в насмешку Помпея, которому спорящие могли, по его словам, помешать спать. Афраний приставал к Лукцею, не может ли он сдать ему один из своих домов на то время, когда они после победы приедут в Рим на выборы. Лукцей ответил, что сейчас он ничего сказать не может, и, повернув направо, покинул всю группу, которая, продолжая спорить и делить будущую добычу, шла дальше по лагерю.

Лукцею было очень тяжело на душе. Он смотрел кругом и удивлялся виду лагеря. Он весь был украшен миртами и лаврами. Палатки увешаны внутри восточными коврами. Везде в палатках виднелась дорогая мебель, золотые сосуды на столах. Было похоже, что только что одержана блестящая победа, а не предстоит большое сражение. Лукцею очень не нравилось все поведение аристократии. Это были люди, совершенно потерявшие голову, жаждавшие мести согражданам и в то же время неосторожные и самонадеянные. Они очень не любили Лукцея за его критический наблюдательный ум, за его спокойствие. Они не могли простить ему былое влияние на Помпея, которое, впрочем, теперь он уже давно потерял. Лукцей чувствовал к себе полувраждебное, полунедоверчивое отношение аристократии, холодность Помпея, и все чаще приходило ему на ум, правильно ли он поступил, связав себя с этой партией.

Вернувшись к себе в палатку, Лукцей отпустил стража, ее охранявшего, и лег отдохнуть. Он припоминал все то, что писал ему Александр о событиях в Риме, о миролюбивой и твердой политике Цезаря, о том, что Цезарь сумел за время своего пребывания в Риме расположить к себе или примирить с собой население Рима и Италии. Припоминал также Лукцей и то, как боялись в Риме, судя по письмам Александра, победы и возвращения Помпея, как трепетали все перед неизбежными конфискациями и казнями, слухи о которых доходили в Рим из лагеря Помпея. Вспомнил также Лукцей и слова Катона, который как-то в минуту откровенности, глядя на всех этих щеголей и мотов, которые собрались у Помпея и командуют им, сказал Лукцею, что он не знает, чего надо больше бояться: нашего поражения или нашей победы.

Пока эти мысли бежали в голове Лукцея, он услыхал за палаткой тихий разговор двух воинов, которые, должно быть, не думая, что в палатке кто-нибудь есть, вели между собой беседу. Разговор шел о знамениях. Вспоминали бывшие за последнее время затмения. Говорили о землетрясениях, о высыхании рек. Все это что-то предвещало, но что именно, ни тот, ни другой из собеседников не мог выяснить. То они как будто склонялись к тому, что эти знамения предвещают поражение Цезаря, то им казалось, что они обещают гибель им самим. Разговор перескочил на то, что ожидает их в случае победы. Высчитывали обещанные подарки и возможные земельные наделы. Потом голоса стали тише, и только по отрывкам фраз Лукцей мог догадаться о том, что разговор перешел на Цезаря. Заглушенные голоса продолжали высчитывать, сколько получат в случае победы воины Цезаря. По расчетам выходило, что гораздо больше, чем они. Говорили о том, что Цезарь очень хорошо относится к воинам, называет их сотоварищами, исполняет их желания и прихоти.

Все это Лукцей слышал не раз, но сегодня все словно нарочно сходилось в одном направлении, все убеждало его, что дело Помпея проиграно и что ему, Лукцею, здесь не место. С мрачными мыслями и с полной неуверенностью в будущем заснул Лукцей тяжелым сном…

VI

Александр находился в большой толпе у городских ворот. Он был в очень веселом настроении. Вернувшийся в Рим Лукцей похвалил его за распорядительность, остался доволен состоянием всего обширного хозяйства и подарил ему маленький домик на окраине Рима в награду за добросовестную службу, которую он нес за трехлетнее отсутствие хозяина. Таким образом, дела Александра обстояли прекрасно, но только он не мог удовлетворить сжигавшего его любопытства. Александр узнал от Лукцея только то, что он вернулся в Рим, воспользовавшись прощением Цезаря, которое тот давал обращавшимся к нему помпеянцам. Александр знал, что и Цезарь расправлялся со своими врагами, и не все помпеянцы уцелели. Почему уцелел Лукцей, Александр не знал. Когда и где оставил он Помпея и его партию, был он в несчастной для Помпея битве при Фарсале или нет, где и как провел он эти два года, прошедшие после Фарсальской битвы, об этом Лукцей хранил глубокое молчание. Одно только заметил Александр, что Лукцей неизменно раздражается при одном только упоминании имени Цезаря и вообще держит себя так, как будто Цезаря не существует на свете.

Вот и сегодня Лукцей неохотно отпустил его, узнав, что Александр идет на собрание, устраиваемое вернувшимся Цезарем. Но Александру Цезарь нравится. Он стоит сейчас здесь в толпе и смотрит на Цезаря, говорящего речь. Цезарь сильно изменился, он похудел и постарел. Трехлетняя тяжелая война с помпеянской партией наложила немало морщин на его лицо. В одном только не изменился Цезарь. По-прежнему, когда он говорит, глаза его горят и пронизывают толпу, и каждому кажется, словно Цезарь смотрит именно на него. Изменилась и толпа. Здесь уже нет ворчунов, а тем более нет заносчивых ораторов прежних дней. Люди изверились в несбывшихся надеждах и стали довольствоваться малым. Но по-прежнему эта толпа любит звонкие яркие слова, она разражается громовыми аплодисментами, когда Цезарь в своей речи торжественно говорит, что для него нет более цезарианцев и помпеянцев, а есть только граждане одного великого государства. И еще больше рукоплещет толпа, когда Цезарь, кончая свою речь о тяжелых событиях прежних дней и о грядущих благах мирной жизни, заявляет, что к обещанным 75 денариям[10] на всякого гражданина он прибавляет еще 25. Толпа в безумном восторге провожает Цезаря, который ей кажется каким-то полубогом после всех побед, одержанных им, и расходится по домам, с нетерпением ожидая предстоящие триумфы[11]. Сенат, прежде непокорный, теперь трепеща перед Цезарем, вернувшимся из походов во главе преданного войска, не думает перечить ему. Напротив, он сам постановил оказать Цезарю при его возвращении невиданные почести. И вот предстоят четыре триумфа по четырем частям света, в которых Цезарь одерживал победы. Александр вместе с другими ждал с нетерпением обещанных зрелищ…

Вскоре триумфы начались, но Александру не было никакой возможности посмотреть на них. Со всех концов Италии начали съезжаться люди на римские празднества. Лукцей загонял Александра со всевозможными поручениями. Надо было быстро приспособить все сараи и другие нежилые постройки под временные квартиры для приезжающих. Нашедшие такие квартиры считали себя счастливцами, так как народа сошлось так много, что многим приходилось располагаться на ночлег на улицах Рима. Все дороги, ведущие к Риму, были заставлены палатками и шалашами, а народ все прибывал. Как три года тому назад Италия в страхе перед Цезарем бежала от него в Рим, так теперь Италия сбегалась в Рим смотреть на торжество Цезаря. Но теперь шли в Рим не те, кто бежали тогда. Теперь стекалась со всех сторон беднота, жадная до зрелищ и надеющаяся на подарки. Люди состоятельные и знатные, наоборот, оставались на своих местах, довольные тем, что Цезарь их не трогает. Но, хотя народ был другой, толкотня была такая же везде. Говорили, что много людей погибло в давке.

Театр Помпея в Риме

Наконец Александру удалось устроить все дела Лукцея, и он попал на четвертый и последний африканский триумф Он стоял в толпе и смотрел на торжественную процессию. Цезарь ехал в колеснице, запряженной белыми конями. Это означало, что Цезарь признается спасителем государства. Почетной охраной Цезаря были 72 ликтора в знак того, что он был трижды диктатором[12]. Цезарь ехал спокойный и величественный. Воины, следовавшие в процессии, все время пели песни. Шутливые песни часто переходили в насмешки над Цезарем. Солдаты пели о том, как любит Цезарь щеголять, как он хочет одеваться, подобно царю, и тут же вспоминали о том, как они, по его милости, голодали во время войн. Они словно напоминали Цезарю, что только их руками он достиг своего теперешнего величия. Толпа замечала, что Цезарь всякий раз улыбался, когда до его слуха доносились насмешки воинов. Об этом все говорили, а втихомолку передавали друг другу, что Цезарь только прикидывается, а на самом деле ему очень неприятно поведение воинов. Кое-кто говорил даже, что теперь Цезарь делает все то, чего хотят воины, забравшие его в руки. Но никто уж в толпе не решался говорить что-нибудь подобное вслух, да и немногих это интересовало. Большинство, в том числе и Александр, смотрели на те диковинки, которые показывали в процессии. Всем очень нравилось, что в процессии вели пленного сына царя нумидийского, который помогал помпеянцам. Толпа с жадностью смотрела на статуи и фигуры, изображавшие покоренные города Африки, смотрела на добычу, вывезенную оттуда. Стройными рядами проходили войска под песни и звуки труб. Их провожали неистовые, несмолкавшие приветственные крики народа. А впереди еще предстояло всенародное пиршество, предстояли игры и примерные сражения. Толпа пьянела от восторга и забывала о том, что уж не она правит Римом, а Цезарь и его солдаты.

Толпа шумела на улицах Рима, но только слабыми отзвуками доносился этот шум в библиотечную комнату, где сидел в глубокой задумчивости Лукцей. Много мрачных воспоминаний теснилось в его голове, много затаенных обид и оскорблений всплывало в памяти. В Рим вернулся уже не прежний Лукцей, а другой. Это был уже человек, которого обманула жизнь. Увлекавшая его политическая жизнь умерла, или, вернее, он уже умер для нее, он выкинут из нее судьбой. Остались прежде любимые книги. Но тяжкие три года уничтожили в Лукцее даже вкус к литературной работе. Он уже думал о том, чтобы уничтожить все собранные материалы, потому что хранить их у себя опасно, когда Цезарь правит Римом. Лукцей хотел остаток своей жизни прожить, ни о чем не думая, ничего не желая, пользуясь лишь благами своего значительного состояния, которое хотя и пострадало за эти три года, но меньше, чем он ожидал. И вот теперь он сидел в своей библиотеке и мысленно прощался со своей прежней беспокойной, но интересной жизнью, и ему казалось, что вместе с его личной жизнью кончается и отходит в прошлое славная жизнь прежнего великого Рима.

Последние республиканцы

Я. Сорнев

I

Не стало храброго противника Цезаря, сражавшегося при Фарсале и сложившего голову на берегах Египта: погиб Помпей. Обломки разгромленной армии республиканцев пристали к северному побережью Африки. Затаенная вековая ненависть пунийцев против римского владычества и намерение Нумидии подняться против Рима внушали республиканцам надежду, что умирающая республика еще раз – не на жизнь, а на смерть – вступит в схватку с нарождающимся новым порядком. Сципион, тесть Помпея, начальник республиканских войск, и Юба, царь Нумидии, стягивали свои войска в ожидании высадки Цезаря. Катон, правнук знаменитого Катона Старшего, беззаветно преданный республике, заперся в многолюдном городе Утике, ожидая исхода предстоящей битвы между республиканцами и Цезарем. И вот наступил роковой день, день решительного сражения. При Тапсе сошлись враги, и обе стороны вступили в отчаянный бой. Поздно вечером через три дня в Утику прибыл гонец. Он сообщил, что все потеряно: Цезарь овладел республиканским лагерем, десять тысяч республиканцев легли на поле брани, а Сципион и Юба с незначительными силами бежали и скрываются неизвестно где. В один миг весть о разгроме республиканцев облетела весь город. Несмотря на непроглядную темень ночи, сотни жителей толпились на улицах и площадях города, кричали, суетились и не знали, что предпринять. Тогда, освещенный слабым светом факелов, вышел на площадь Катон. Он обратился к гражданам с успокоительной речью, ободрял их и обещал, что с наступлением дня общий совет правителей города обсудит создавшееся положение и примет надлежащие меры.

II

Едва только рассвело, как к зданию храма Юпитера, что на Большой площади, стали стекаться группами и в одиночку сенаторы и члены совета трехсот. Утический сенат состоял из аристократических фамилий, преимущественно из местных землевладельцев, в совет же трехсот входили крупные капиталисты и торговцы.

Сенат и совет заседали обыкновенно раздельно, но важность переживаемых событий принудила Катона собрать всех представителей города вместе. Опасность, грозившая Утике, по-видимому, глубоко волновала всех, входивших в храм. Даже на лицах убеленных сединами стариков-сенаторов можно было прочесть растерянность и затаенный страх. Гул голосов и неумолкаемый шум громким эхом разносились среди высоких колонн огромного храма Юпитера. Казалось невозможным успокоить это бурное море, клокочущее под влиянием страха, гнева и отчаяния. Но взошел на трибуну Катон своей медленной и степенной походкой, обратил свое слегка бледное и задумчивое лицо к собранию, и вдруг все замерло. Глубокие глаза Катона строго глядели из-под густых бровей, и казалось, что, пристально всматриваясь в эту сгрудившуюся толпу, он видел ее насквозь и хорошо различал, кто из граждан готов предать республику и кто будет стоять за нее до конца. Негромко, но внятно зазвучали его слова. Он призывал граждан к спокойствию и бодрости. Ведь положение очень серьезно. «Что последует за победой Цезаря? – спрашивал Катон. И отвечал: – Он отнимет земли и раздаст их солдатам, отстранит нынешних хозяев от заведования городскими делами, уничтожит гражданский порядок. Придут невежественные офицеры и грубые солдаты, будут попирать все остатки гражданской свободы и станут распоряжаться здесь, как в завоеванной стране. Вспомните, – восклицал Катон, – о ваших богатствах, о ваших прекрасных домах. Возвратясь домой, вам придется сказать женам вашим, чтобы оне оделись в рубища, а пестрые шелковые одежды, золотые украшения и самоцветные камни приготовили в добычу врагам. Приходит время, когда всесильные господа должны будут обратиться в последних рабов. Что же остается теперь делать?» Он приостановился и продолжал с силой: «Можно отказаться от дальнейшей борьбы, покориться Цезарю, но можно также еще раз вступить в борьбу с ним. Если бы граждане пришли к первому решению, то он, Катон, не сказал бы ни слова упрека: ясно, их заставляет крайняя необходимость. Но если граждане решат снова защищать свободу отечества, то Катон сам станет во главе восставших, в полной надежде на их победу. Ведь положение Цезаря не так уж блестяще: Испания отделилась от него, Рим с негодованием и ненавистью терпит иго новоявленного тирана, еще не истреблены противники Цезаря в Утике… Не следует убегать от опасностей, – заключил с жаром Катон. – Необходимо брать пример с самого врага, который жизни своей не щадил для неправого дела. Не лучше ли, при неудаче, умереть славнейшею смертью в борьбе за величайшую правду: за счастье своего отечества…»

Нумидийский царь Юба I

Сильное впечатление производили горячие слова Катона.

Едва он кончил, как граждане покрыли его речь возгласами сочувствия и радости. Многие кричали, что они жертвуют на войну свои имения, оружие и самих себя. Некоторые говорили, что они отдают всецело свою жизнь в распоряжение Катона и желают умереть, повинуясь ему как лучшему полководцу и добродетельнейшему человеку.

Мало-помалу граждане стали успокаиваться и наконец разошлись, чтобы вне стен храма Юпитера посоветоваться друг с другом и окончательно прийти к соглашению относительно дальнейшего образа действия.

III

Немного спустя Катон получил подробные известия о битве при Тапсе от самого Сципиона и Юбы. Они сообщали, где находятся, и просили немедленных распоряжений. Катон задержал гонцов, намереваясь дать ответ тогда, когда он ознакомится с решением граждан. Сенат и сочувствующие ему граждане не заставили себя долго ждать: они постановили взяться за оружие. Некоторые граждане решили отпустить на волю рабов и составить из них ополчение. А между тем в совете трехсот царила большая нерешительность. Практический расчет и неуверенность в будущем брали верх. Намерение отпустить рабов на свободу вызвало в них величайшее раздражение. Ведь рабовладение приносило им большие выгоды, их торговые обороты в ближайший момент сильно пострадали бы от дарованной рабам воли. Торговля и без того уже сократилась наполовину. «Почему это, – говорили советники, – мы должны в Утике защищать то, что Катон и Помпей проиграли в Италии? С какой стати мы, порабощенные Римом, должны своим рабам давать свободу? Зачем, наконец, жертвовать своими головами, когда нет никакой надежды одолеть Цезаря?» И многие думали: «Не лучше ли добровольно отдать себя в руки победителя и выдать ему упрямцев?..»

Когда Катон узнал о настроении совета трехсот, он отправил гонцов к Сципиону и Юбе и просил их держаться как можно дальше от Утики. В это же время сенаторы и близкие друзья предупредили его, что совет трехсот держит себя вероломно и хочет искупить свою вину перед Цезарем выдачей важнейших сенаторов, а быть может, и самого Катона.

Тогда, пренебрегая опасностью, один, без всякой свиты, явился он среди членов совета в тот момент, когда там вопрос о переходе на сторону Цезаря решен был бесповоротно в утвердительном смысле. Появление Катона ошеломило собрание. Но председатель собрания не потерялся и обратился к Катону с краткой и взволнованной речью. Он говорил: «Нельзя судить граждан за то, что они не Катоны, что они не обладают Катоновым духом; надо жалеть об их слабости, но надо и понять их в этих тяжелых обстоятельствах, когда погибает все их добро, когда плачут их жены и дети. Сейчас нет иного исхода, как идти к Цезарю и просить у него помилования. и, само собою разумеется, – вкрадчиво добавил он, – что прежде всего и больше всего надо просить о снисхождении к Катону. Если Цезарь эту их просьбу отклонит, тогда все граждане будут сражаться за Катона до последнего дыхания».

Горько усмехнулся Катон, услыхав последние слова. Он поблагодарил собрание за доверие к нему и сказал, что тем людям, которые считают себя побежденными или виновными перед Цезарем, надлежит немедленно просить у него прощения. Что же касается его, Катона, то он не считает себя побежденным или виновным, потому что всю свою жизнь он руководился в своих поступках только добродетелью и справедливостью…

В глубоком и тягостном молчании слушали члены собрания Катона и почтительно расступились перед ним, когда он проходил мимо них, гордый и сумрачный.

Едва Катон появился на улице, как один из граждан известил его, что, по слухам, Цезарь с войсками уже направляется к городу.

Катон усмехнулся и произнес: «Увы, он идет на нас, как на доблестных мужей». Затем он пошел в сенаторское собрание и решительно потребовал, чтобы сенаторы не медлили долее, но спасали свою жизнь. Смятение в городе было огромное. Все, кто опасался прихода Цезаря, собирали свои пожитки и направлялись к пристани. Катон успокаивал взволнованных, снабжал провиантом отъезжающих, отдавал распоряжения в гавани при посадке на корабли. Отряд конных солдат, пользуясь замешательством, ограбил нескольких жителей и пытался скрыться за городом. Катон тотчас вооружил небольшой отряд, догнал грабителей, остановил их и силою отнял награбленные вещи.

Когда порядок был налажен, Катон стал прощаться с друзьями и долго стоял на берегу моря, глядя на удаляющиеся корабли. На возвратном пути ему встретился родственник Ю. Цезаря – Люций Цезарь; он вступил с Катоном в беседу и предупредил его, что будет просить своего родственника помиловать оставшихся в Утике граждан, а также падет к ногам и будет умолять его о пощаде Катона.

Катон перебил Люция и отказался от всякого заступничества. «Если бы я захотел спастись милостью Цезаря, – воскликнул Катон, – то я сам отправился бы к нему за этим. Но я не желаю быть обязанным тирану, совершающему беззаконные поступки. Да… беззаконные поступки, – прибавил Катон, – если он считает себя вправе даровать жизнь тем, кем он не имеет права обладать…» Лицо Катона пылало от волнения, и глаза горели от гнева.

IV

Наступил вечер. Совершенно затих опустевший город. Только стража у городских ворот нарушала тишину легким бряцанием оружия, да цепные собаки, точно в предчувствии несчастия, надрывались от лая и завывания. С моря начал дуть порывистый ветер. И еще более жутко стало в тесных и низких домах Утики.

Между тем Катон, не изменяя своим привычкам, принял ванну, умылся и затем, окруженный своими друзьями, возлег ужинать. Рядом с ним поместились его сын и два философа: Аполлонид и Дмитрий.

Рабы принесли пищу, разлили из сосуда в фиалы вино, слегка разбавленное водою. Красные струйки огня трепетали в углах горницы и, освещая возлежавших, отбрасывали огромные и причудливые тени на стенах. Под влиянием вина тихий и вялый разговор превратился в оживленную беседу. Дмитрий, разглаживая свою курчавую бороду, с иронией заметил: «Глядя на совершающееся вокруг, странными кажутся мнения стоиков[13], что свободен лишь добродетельный, и все злые – невольники» Не успел он окончить, как Катон с жаром перебил его. Волнуясь и возвышая голос, он стал доказывать, что стоики говорят неоспоримую правду. «Разве не верно, что добродетель побеждает, что обладающий ею не страшится ни зла, ни страданий, ни смерти? и, если в этом мире невозможно отстоять свободу, нет сил провести в жизнь то, что человек считает справедливым, то не правильнее ли освободить себя от настоящего положения, вместо того чтобы пресмыкаться у ног ненавистного тирана…»

Бронзовые сосуды из Помпей

Тяжко подавлены были друзья Катона, слушая его жестокие, бьющие, как молот, слова. ІІобледневший юноша Катон глазами, полными слез, смотрел на отца и не в силах был произнести ни слова. Печально опустил голову оживленный доселе Дмитрий. Катон заметил смущение друзей и, желая развлечь их, перевел разговор на другую тему. Он стал говорить об отплывших в открытое море в эту бурную ночь, соболезновал о них и о тех, кто бежал в пустыню и очутился среди варварских племен. Он просил друзей успокоиться, обнял их, попрощался и сказал, что идет на улицу, чтобы проверить стражу. Вскоре он возвратился и, взойдя в горницу, лег на изготовленное ложе. Потом взял книгу Платона «О бессмертии души», углубился в чтение и прочитал большую часть сочинения. Случайно взор его упал на стену, и он заметил, что снят меч, висевший у его изголовья. Катон разгневался, стал звать людей и спросил пришедшего служителя, где меч. Слуга молчал, хотя и знал, что меч спрятан сыном Катона. В страшном раздражении Катон ударил слугу, приказал позвать сына и разыскать меч. Пришли Аполлонид и Дмитрий и сын Катона, и все стали умолять, чтобы он не умышлял против себя ничего дурного. Катон утешал заливавшегося слезами сына, советовал друзьям заняться своими делами и не обращать на него внимания.

Когда меч был принесен, Катон еще раз стал успокаивать друзей и сына, говоря, что он ничего не задумывает, потом проводил их за дверь и лег опять на ложе с книгою в руках. Вскоре он закрыл глаза и погрузился в крепкий сон.

Спал недолго и около полуночи внезапно вскочил, позвал раба и приказал ему идти на берег и узнать, всем ли удалось сесть на корабли, и не остался ли кто-нибудь случайно. Раб возвратился и доложил, что все отплыли благополучно, но на море сильный ветер. Катон тяжело вздохнул, пожалел отплывших, потом прошелся несколько раз по комнате и, обратившись к рабу, приказал ему еще раз пойти к берегу и узнать хорошенько, не возвратился ли кто-нибудь вследствие непогоды обратно. Раб вышел.

Наступал рассвет, пропели петухи. Катон вновь лег на постель, закрыл глаза. Любимый домашний врач Бутас и юноша Катон заглянули в комнату и, видя Катона спящим, возвратились к себе, совершенно успокоенные. Дом погрузился в безмолвие. Только ветер жалобным завыванием изредка нарушал тишину. Наконец и он затих. Родственники, друзья и слуги Катона спали крепким предрассветным сном. Вдруг страшный грохот и падение чего-то тяжелого разбудили весь дом. С криком ужаса, в предчувствии чего-то недоброго, бросились слуги в горницу своего господина, и глазам их представилось ужасное зрелище. На полу лежал опрокинутый геометрический столик, а рядом с ним, весь утопая в крови, распростерся Катон, пронзивший себя мечом.

Напрасны были старания врача. Еще момент – и великого республиканца не стало.

V

Поздно ночью 14 марта 710 года (от осн. Рима) к одному из лучших домов Рима, принадлежавшему племяннику Катона Утического Марку Бруту, стали подходить неизвестные люди.

Шли они поодиночке, незаметно, озираясь, и лица их тщательно были закутаны плащами. Бесшумно, точно тени, проскальзывали они через маленькую калитку в ограде дома и, казалось, таяли среди густых деревьев роскошного сада.

У самого входа неизвестных людей встречал поджидавший служитель. Отвесив поклон, он сопровождал поздних гостей на террасу, а затем, указав на дверь во внутренние покои, возвращался обратно на свое место. Войдя в обширное помещение, каждый из приходивших снимал повязку, и только тогда, при ярком свете огней, можно было различить лица таинственных людей. Это были представители римской молодежи из числа тех, которые не могли примириться с единовластием Цезаря и страстно ненавидели его. Здесь были Гай Кассий, Децим Брут и другие. Гостей встречал сам хозяин, Марк Брут, – гражданин, имя которого произносилось с таким же уважением, как и имя погибшего Катона.

Марк Юний Брут

Высокий, худощавый, с тонкими чертами слегка бледного лица, Марк Брут напоминал своею внешностью Катона. Обворожительная ласковость и мягкость обращения невольно привлекали к нему всех, с кем ему приходилось встречаться. Но какая-то странная нерешительность и застенчивость чувствовались во всей его фигуре, во всяком его движении.

Он сердечно приветствовал всех приходивших, и не заметно было в нем того волнения, которое сразу же бросалось в глаза при взгляде на всех присутствующих. Особенно волновался Гай Кассий. Ни одной секунды не мог он стоять спокойно, и, как вулкан, выбрасывающий огненную массу, бросал он горячие слова, воспламеняя слушателей, окружавших его: «Тиран требует короны, такой короны, пред ослепительным сиянием которой склонились бы все народы, в том числе и римские граждане, – страстно, почти шепотом говорил Кассий. – Нет, этому не бывать! Не состоится тот поход на парфян, с которым связывают лживые жрецы царскую корону Цезаря. Завтра мартовские иды. Мы совершим свой долг перед отечеством!..» И при этих словах Кассий нервно схватил рукоятку меча. Внезапно отворилась дверь, все вздрогнули. Вошел Требоний, последний из ожидавшихся сегодня на собрание. Он поздоровался с товарищами и стал сообщать им последние городские новости. Он узнал из достоверных источников, что Цезарь лишил звания трибунов Марула и Флавия за то, что они арестовали и посадили в тюрьму тех темных личностей, которые на последнем празднестве приветствовали его «царем» и украшали диадемами его статую. При этом Цезарь позволил себе нанести оскорбление трибунам, называя их глупыми людьми и тупицами.

Все глубоко возмущались, слушая новости Требония: так чтит Цезарь священную и неприкосновенную личность народного трибуна! Эти новости еще более возбудили негодование присутствующих. Они тесным кольцом окружили Марка Брута и стали подробно обсуждать и распределять обязанности на завтрашний день. Сегодня необходимо было еще решить вопрос, не следует ли включить в число заговорщиков Марка Туллия Цицерона. Метелл поддерживал эту мысль ввиду огромного влияния Цицерона на римское население. С Метеллом соглашались и другие заговорщики. Но Брут высказался решительно против: Цицерон уже не находил в душе своей сил, чтобы открыто встать против тирана. Он льстивым притворством старался заслужить благоволение Цезаря, и не без его участия вплетаются все новые и новые цветы в венок величия и славы Цезаря. «Нет, Цицерон здесь не у места», – закончил Брут. После этого все единогласно присоединились к мнению Брута. Однако единодушие царило недолго. Пылкий и гневный Кассий потребовал, чтобы вместе с Цезарем пал также Антоний, его приспешник, с презрением глядящий на народ и на республику. Предложение Кассия встретило сочувствие у многих. Но опять Брут не дал разгореться страстям. Спокойно и решительно он заявил, что никакие убийства не могут быть допущены, кроме смерти Цезаря, которую он заслужил, как тиран, пренебрегал законами, как губитель республики. Никому не было охоты спорить с Брутом, надо было торопиться, к тому же все чувствовали, что слишком велика была ответственность перед завтрашним днем, чтобы вносить раскол в общее дело. Закончив переговоры, заговорщики молча подали друг другу руки и стали расходиться. В глазах у всех светилась твердая решимость. Только на лице Брута появилась вновь скромная застенчивость и казалось, что все происходившее кругом совершенно не касалось его. Один за другим выходили заговорщики по знакомой тропинке, тщательно кутаясь в плащи. Пугливо глядели они кругом, прислушиваясь к каждому шороху.

VI

«Цезарь убит, Цезарь убит…» Эта страшная весть с быстротою молнии перелетала из дома в дом, из уст в уста и потрясала весь Рим от богатых дворцов до убогой хижины. Никто точно не знал, как это произошло. Одни рассказывали, что Цезарь пал, долго защищаясь от напавших на него сенаторов, другие – что Цезарь был убит Кассием, ударившим его по голове, третьи говорили, что первым обнажил оружие Брут. Брута считали другом и любимцем Цезаря, и, хотя знали о преданности Брута старой республике, но казалось невозможным, чтобы он мог поднять руку против Цезаря.

Мало-помалу, однако, выяснилась полная картина убийства диктатора. Сенаторы, очевидцы нападения на Цезаря, разбежавшиеся в страхе после убийства, рассказывали в подробностях, что произошло в заседании сената. Один из сенаторов, взволнованный и бледный, окруженный толпою, стоял на опрокинутом ящике среди площади и в живых красках передавал обо всем, что он недавно видел в сенате. В положенное время Цезарь, как обыкновенно, важной и неторопливой походкой вошел в зал и сел в свое кресло в тот момент, когда сенаторы приподнялись со своих мест, изъявляя ему свое почтение. Не успел он произнести и одного слова, как со скамьи поднялся Туллий Цимбер. Он подошел к диктатору и стал громким голосом просить о возвращении из изгнания своего брата. Цезарь досадливо махнул рукой и отказал просителю. Но Цимбер не отставал и еще настоятельнее вопил и умолял Цезаря. Тогда последний в гневе поднялся, желая что-то сказать… И в ту же минуту заговорщики-сенаторы один за другим бесшумно стали покидать свои места и окружать Цезаря, поддерживая просьбу Цимбера. Цезарь, как бы в смутном предчувствии какой-то опасности, сделал шаг в сторону от кресла, но вдруг Цимбер дергает рукой тогу Цезаря и срывает ее с шеи: это было, по-видимому, условленным знаком. В тот же миг Кассий ударил Цезаря мечом в шею, а за ним стали наносить удары и другие, в том числе и Брут. Цезарь зашатался и пал бездыханным, распростершись у подножья мраморной статуи Помпея…

Граждане напряженно, затаив дыхание, слушали сенатора. Жутко и страшно становилось на душе у каждого. Вдруг близ здания сената толпа заколыхалась; все смешалось в общем движении и шуме. И в эту минуту, по направлению к Капитолию, прошли заговорщики. Впереди всех бодрой походкой, с торжественными лицами, выступали Брут и Кассий. Они поминутно потрясали окровавленными мечами и кричали: «Да здравствует республика!» И несколько людей крикнуло робко: «Да здравствует свобода! Да здравствуют Брут и Кассий!»

Утром следующего дня должно было происходить погребение праха Цезаря. Распространился слух, что заговорщики произнесут речи в оправдание своего поступка. И вот из разных концов города потянулись толпы народа, обуреваемые самыми разнообразными чувствами. Многие из граждан стали теперь сомневаться, будут ли новые хозяева Рима лучше погибшего диктатора, сумеют ли они обеспечить мир и покой, которые так нужны большинству граждан. Были у Брута и Кассия искренние сторонники и друзья, преимущественно из среды зажиточного люда. Быть может, со смертью Цезаря, думали они, жизнь войдет в обычную колею и гражданам предоставлена будет возможность спокойно заниматься будничным делом: хозяйством, торговлей и проч. Но не все так думали, и далеко не всем казалось привлекательным новое положение.

В Риме жило множество ветеранов, которые только и рассчитывали на подачки Цезаря. Цезарь умер. И эти люди были объяты мрачными мыслями и сильнейшей тревогой. Они думали: при жизни Цезаря можно было не беспокоиться о завтрашнем дне. Император не дал бы погибнуть солдату, несшему с ним тягости бесконечных войн, при Цезаре никогда не прекратились бы обильный раздачи, пышные зрелища и развлечения. А теперь что сулит ближайшее будущее? Что дадут эти аристократы-республиканцы, загубившие жизнь великого Юлия? Не настанет ли час расправы над его солдатами?.. Глухо волновались голодные пролетарии: они не знали, будет ли выдаваться им обычный хлебный паек, и мало доверяли будущему правительству аристократов и богачей, под главенством Брута и Кассия.

На перекрестках улиц и на площадях останавливались группами люди и вели жаркие споры о положении дел. В одной из групп оратор расточал похвалы по адресу Брута и Кассия. В ответ ему другой с иронией предостерегал граждан не особенно доверяться «добродетели» Брута, а лучше вспомнить его деятельность, хотя бы на Кипре. И тут слушателям сообщалось, как Брут, при посредстве подставных лиц, жестоко обирал провинциалов, взимая с них по долговым обязательствам свыше 45 %. Когда члены городского управления в городе Саламине задержали уплату долга, то один римский всадник, представлявший интересы Брута, пришел с отрядом конницы и запер членов думы в их помещении, где пять из них и умерли от голоду.

В толпе вздыхали и качали головами. Неблагоприятные отзывы о заговорщиках распространялись все более и более… Между тем по узким и тесным улицам Рима двигалось с окраины в центр все больше и больше народу. Точно ручейки, вливались люди в один обширный бассейн, охватывавший далекое пространство вокруг Капитолия. Повсюду в этой толпе – возбужденные лица, гневные жесты, спор, переходящий в брань. Трудно было бы сказать, сколько людей из числа собравшихся сочувствует убийству Цезаря и сколько настроено против убийц.

VII

Около полудня в этот день по большой шоссейной дороге, тянувшейся от Капуи, шла группа крестьян по направлению к Риму. Несмотря на палящий зной солнца, путники не только не думали об отдыхе, но, напротив, прибавляли шагу все больше и больше. Очень трудно было идти хромому человеку, подпиравшемуся палкой и прилагавшему последние усилия к тому, чтобы не отставать от товарищей. Ему хотелось также не пропустить ни одного слова из беседы, которую вели спутники о последних минутах жизни Цезаря. Просто удивительно, когда эти люди успели получить такие подробные сведения о событиях в Риме, имевших место только вчера. Но собеседники прекрасно знали обо всем и передавали друг другу все новые и новые факты, касавшиеся убийства Цезаря. Всем до единого человека хотелось поспеть на собрание к Капитолию и на похороны погибшего императора.

Много волновался Рутилий, человек немолодой, лет сорока, с очень осунувшимся, старообразным лицом. Он в десятый раз высказывал свое сожаление и досаду, что не задержался в Риме еще дня на два, на три. Позавчера утром он вернулся из Рима к себе в деревню за 20 верст, а сегодня приходится опять возвращаться обратно в Рим. Иное дело, если бы он задержался в городе, – тогда был бы свидетелем всех происшедших в последние дни событий. А брат, точно предчувствовал, все уговаривал остаться еще на несколько дней. Болтовню Рутилия остановил его товарищ, шедший с ним рядом, – длинноногий Лонг. «Будет с тебя тратить попусту слова, – сказал он. – Взгляни на небо и поразмысли хорошенько, доберемся ли мы хотя бы к вечеру в Рим или нет…» С этими словами Лонг поднял голову кверху и, прищурив глаза, посмотрел на солнце. Лицо его казалось безобразным вследствие того, что было изуродовано глубоким шрамом, тянувшимся красной линией от уха до носа. «Плох тот скороход, кто часто поднимает голову к небу, – возразил Рутилий. – Надо просто прибавить шагу и спешить, сколько есть сил. Без нас, старых сотоварищей императора, не должен решиться ни один важный вопрос». Рутилий был ветеран из числа легионеров Цезаря, имел неподалеку от Рима участок земли и теперь очень тревожился о своей судьбе. Его спутники – их было трое – также служили под знаменами Цезаря и теперь доживали остаток дней на покое среди мирной сельской обстановки. Разумеется, и они, подобно Рутилию, беспокоились о себе и спешили в Рим, чтобы там поподробнее разузнать о происшествиях последних дней и, если понадобится, принять участие в текущей общественной жизни Рима.

«А по-моему торопиться совсем некуда, – сказал вдруг хромавший человек. – Как ни старайтесь, а раньше чем к вечеру, в Рим не доберетесь. Значит, ничего примечательного мы уже не увидим. Так не лучше ли не спеша добраться нам до ближайшей к Риму таверны и там утолить голод и жажду?..» Лонг, шедший впереди всех благодаря своим длинным ногам, первый поддержал предложение хромого. «И правда, – сказал он, – прямо-таки необходимо испить прохладного вина…» Три часа спустя приятели подошли к дверям намеченной таверны и всей компанией вошли в просторное помещение, битком набитое людьми. Впереди у стены стояли огромные сосуды с вином и водой, на столах были расставлены яства.

Рабы, утомленные, с потными лицами, бегали от стола к столу и исполняли приказания посетителей. Стоял шум и неумолчный говор людей. Много новостей узнали Рутилий и его товарищи от посетителей таверны. Оказалось, что торжество заговорщиков было недолго. Когда Антоний, друг Цезаря, в своей речи, восхвалявшей убитого диктатора, сказал, что Цезарь завещал народу огромные богатства, толпа начала проявлять вражду против заговорщиков и едва не расправилась с ними по-своему.

Много ветеранов, войск и пролетариев стоит теперь за Антония. Сейчас он самый сильный человек в Риме. Говорят, что к Риму спешит молодой Октавиан, усыновленный Цезарем племянник, которому также достанется какая-то доля из оставшегося наследства.

С большим вниманием слушали путники удивительные новости. Они изумлялись смелости Антония, которого знали до сих пор как человека в высшей степени грубого, беспутного и не способного ворочать крупными делами в государстве. И что это за неведомый Октавиан? Что он принесет с собою в Рим?

Но не успели Рутилий и его товарищи закончить своей беседы, как послышались шум и крики. Дверь распахнулась, и присутствующее увидали, что небо окрашено красным заревом пожара. Рутилий и Лонг, покинув товарищей, быстро бросились к выходу и через городские ворота по темным улицам помчались туда, где на фоне темного неба, вспыхивая и разгораясь, свирепствовал огонь.

На некоторых улицах Рутилий и Лонг видели дома, окруженные вооруженными людьми, стоявшими на страже. Стража, по-видимому, ожидала нападения со стороны каких-то злоумышленников. Чем больше приближались к пожару, тем гуще и гуще становилась толпа, запрудившая все прилегающие к пожару улицы. Далее невозможно было пробираться. Стража выбивалась из сил, делая попытки копьями загородить путь новому потоку людей. Кругом слышен был шум, треск и крики. Рутилий и Лонг обратились к своему соседу, пожилому и мрачному человеку, стоявшему посредине улицы, с просьбой разъяснить, что за смятение происходит кругом и чей это дом горит.

Сосед сурово посмотрел на Рутилия и с видимой неохотой ответил: «Так будет всем, кто виновен в убийстве Цезаря, не поможет и стража, охраняющая дома: от огня не уйдешь…» В это время из соседней улицы послышались неистовые крики в связи с каким-то непонятным смятением. Рутилий с товарищем бросились стремглав туда и увидели, что навстречу им бежит какой-то молодой человек с бледным, искаженным от ужаса лицом, а за ним разъяренная толпа, вооруженная камнями, дубинами, кольями. В бежавшего бросали булыжниками и неистово кричали: «Смерть убийце, смерть заговорщику!» Молодой человек хотел повернуть в соседнюю улицу, но вдруг споткнулся обо что-то и упал. И в то же мгновение к нему подбежал человек со свирепым лицом и с рыжими, точно горящими на голове, волосами, и изо всей силы ударил упавшего дубиной; его примеру последовали и другие.

Потрясенный этой сценой, Рутилий бросился в самую гущу толпы, энергично прокладывая себе путь руками. Ему показалась знакомой фигура бледного человека, так трагически погибшего у него на глазах. Через минуту он стоял у тела распростершегося на земле юноши, наклонился над лицом его и вдруг закричал не своим голосом: «О боги, что они сделали, ведь это Цинна, поэт Цинна, которого я три дня тому назад встречал у брата…» «За что вы его убили?» – обратился с тоской в голосе Рутилий к окружающим. Все молчали. И только рыжий парень, помахивая окровавленной дубиной, сказал: «А зачем он убил Цезаря?» – «Да разве это он, – весь трясясь от гнева, вновь закричал Рутилий. – Это вовсе не тот Цинна, который был в числе заговорщиков!» С этими словами Рутилий склонился и припал к трупу безвременно погибшего юноши…

Марк Антоний

Люди стояли вокруг недвижимо, как изваяния, а рыжий парень вдруг побледнел и выронил из рук дубину.

Пламя пожара стало между тем потухать, и черная тень внезапно поглотила толпу людей, совершивших тяжкое преступление, в эту тревожную для Рима ночь.

VIII

Прошло полтора года. Осенью 127 года (от основ. Рима) при Филиппах (в Македонии) в последний раз республиканцы померялись силами с временщиками-триумвирами: М. Антонием, Октавианом и Лепидом. Двадцать восемь легионов триумвиров сразились против двадцати легионов Брута и Кассия. Борьба была неравная, и, кроме того, против молодых республиканских солдат сражались испытанные легионы Цезаря, жаждавшие богатой добычи от своих вождей.

Народ, измученный войнами и междоусобиями, остался безучастным в минуту гибели республиканцев. И неудивительно. Старая республика давала выгоды лишь аристократам, народу же восстановление прошлых порядков не сулило ничего хорошего. У многих мелькала мысль, что, быть может, при новых порядках положение простого народа улучшится, что возвратится наконец мир, который так давно и, казалось, безвозвратно покинул город…

Последняя ночь Цицерона

А. Васютинский

Темная ночь окутала густым покровом небольшую виллу, приютившуюся на берегу моря, недалеко от городка Астур. Словно немые караульщики, застыли вокруг стройные пинии. Море тихо плескалось вдали, и сквозь тревожный шум волн слышался заунывный напев рыбачьей песни: кто-то возвращался с улова домой в скромную хижину, отдохнуть возле трудолюбивой подруги в теплом семейном кругу, забывши о всех кровавых распрях грозного настоящего. Где-то порывисто и упорно лаяла собака, и тихо-тихо трепетали листы осторожно выпрямившихся деревьев, тесно обступивших изящно отстроенную виллу. Странно забелела в ночном мраке пустынная дорожка тенистого парка: тонкий луч света вдруг пробился сквозь густую листву. Засверкали тысячью блесток слезинки росы, покрывавшие прекрасное лицо статуи Гермеса, грустно и задумчиво смотревшего из густой листвы в темную даль. Но темный парк не спал: явственно слышались там и сям осторожные шаги, хрустевшие гравием, сдержанное покашливание, тревожный шепот людей, чего-то боявшихся, кого-то чутко охранявших.

Цицерон

А в маленькой комнатке, среди опрятно расставленных заботливой рукой свитков, освещаемый тусклым светом маленькой лампочки, тревожно ходил из стороны в сторону, нервно жестикулируя, старик, с крупной головой, на которой всклокочились давно уже не мытые волосы; худые, костлявые, тонкие пальцы поминутно отирали слезившиеся глаза, оставляя мутные, грязные следы на исхудалом лице, с характерным носом, крупными губами и мягким, почти срезанным, подбородком. Порывистым движением он запахивал старенькую тогу с широкой пурпурной каймой. Один из сапожков с серебряной застежкой давно уж, видно, просился в отставку, другой был новехонек…

Временами старик прилегал на сиротливо стоявшее около небольшого столика ложе, грязноватых подушек которого давно уже не касалась, видно, рука попечительной хозяйки или хлопотливой домоправительницы. Но, видимо, бог сна забыл о нем вовсе; он снова и снова вставал и продолжал возбужденно ходить по комнате, с тоской обращая свои взоры на стены, где безмолвно темнели ряды запыленных свитков, единственных свидетелей последних мучительных часов жизни знаменитого оратора Марка Туллия Цицерона…

«Один, один… – думал беспокойный старик. – Убийцы, верно, уж идут по дороге… Не стон ли то милого сердцу брата Квинта? Только что обнялись мы, быть может, в последний раз… Носилки с верными рабами унесли его в безопасное место… Но кто поручится за верность рабов теперь, когда все дрожат за свою жизнь и спешат получить награду от тирана – Антония! Где те честные, благомыслящие граждане, которые окружали меня, защищая своим телом, когда наглый Катилина хвалился приставить новую голову хилому телу римского народа, где мужи совета, искусные и почтенные своим авторитетом? Грубый воин, корыстолюбивый и жестокий, гордый слепой преданностью мятежных приспешников, забывши былое уважение к священному имени сената и народа римского, посмел грозить гибелью великим мужам, которые своей мудростью возвеличили республику!

Давно ли еще осыпали меня уверениями в теплой преданности республике, просили прислать списки речей против дерзкого похитителя власти, теперь лишь один мой верный Тирон, – по губам старика скользнула добрая, ласковая усмешка, – не боится хранить их у себя. Всегда он и душой, и телом был предан семье своего господина, даже тогда, когда еще не был отпущен на волю. Словно гений домашнего очага, неусыпно он заботился о всех нас. Где-то он теперь? Может быть, вновь изменило ему хилое тело и, больной, он мучается мыслью о том, что испытывает его любимый патрон?»

Внезапный сильный стук и лязг заставили старика встрепенуться. Нервная дрожь охватила его: «Пришли убить отца отечества, Марка Туллия Цицерона, императора…[14] – бормотали дрожавшие бледные губы. Он тревожно прислушался. – Нет! Все тихо. Раб-караульщик спросонок, видно, уронил свой меч. Любят они своего доброго и снисходительного господина. Не один бы с радостью пожертвовал своей жизнью, чтоб отдалить роковой час. Не то что родные… близкие. Да и сколько их осталось? Буря междоусобных войн всех разметала. Один сын Марк остался, – шепчет про себя старик, снова принимаясь ходить по узенькой комнате, – да и тот едва ли сейчас думает о старике-отце. Прочел ли он книги “об обязанностях”, которые, с любовью думая о нем, писал для него старик-отец? Едва ли. Он любит жить веселой жизнью изо дня в день, как некогда прихотливый щеголь, кутила Целий[15]. Любит шумные попойки с угодливыми риторами-греками, которые рады потакать всякому вздорному слову молодого повесы. Но не быть ему хорошим оратором, далеко до красавца Целия, который умел найти наслаждение и в чтении Гомера, и в шумной попойке, с друзьями; этот блестящий ветреник, остроумный оратор и ловкий интриган давно уже, – думал Цицерон, – сложил свою голову и спит мирным сном в безвестной долине Лациума, где беспокойный ум побудил его поднять восстание против коварного Юлия Цезаря. Вот война – по душе молодому Марку; быть может, выправит мальчика суровый Брут, к которому послал его отец, на прямую дорогу, достойную предков и отечества…»

И вновь горькая усмешка прошла по сморщенным устам старика. Он остановился, поспешно налил себе кубок вина из небольшого кувшина, стоявшего пред ним на столике.

«О Брут! Холодный, мудрый Юний Брут! Не он ли призывал его, Цицерона, тотчас после убийства тирана (Цезаря), а потом, когда он последние силы свои потратил, чтобы зажечь священный огонь ненависти к дерзкому Антонию в трусливых душах отцов-сенаторов, какие письма, полные упреков в нерасчетливой, неблагоразумной политике, слал этот дружественнейший человек?»

И страшная догадка вдруг молнией озарила ослабевшую голову старика: «Не был ли он лишь игрушкой, орудием в руках этих холодно-расчетливых или безумно-честолюбивых людей, которые пользовались лишь его авторитетом, славой его имени, чтобы позолотить свою неспособность и убожество своей политической мысли? Так! Как искусно льстили ему, старались выведать от него приемы ораторского искусства, какие приветливые послания писали ему и этот перебежчик Планк, и этот изменник республике Азиний Поллион и… – мутная слеза медленно поползла по морщинистой щеке… – молодой наследник тирана Цезарь Октавиан… Не он ли называл старого Марка Туллия отцом, учился у него красноречию, спрашивал ежедневно советов и указаний, а теперь… Говорят, с его одобрения поставлено имя бывшего его “отца” в списке тех, кого всякий может убить, как человека, опасного для отечества. И Лепид, позолоченную статую которого он, Цицерон, советовал поставить на форуме, также присоединил свое имя к именам дерзкого Антония и вероломного молодого Цезаря…»

«Где же искать убежища для древней доблести? – чуть не вскрикнул несчастный старик. – Где вы, боги-мстители? Или правда, что вам нет дела до людских распрей и вы наслаждаетесь безмятежным покоем?..»

Измученный, он прилег отдохнуть. Покрасневшие веки смежились. Треща, мерцала светильня в выгоравшей лампаде, и комната наполнялась запахом прогорклого горелого масла.

Вдруг спавший порывисто поднялся и, простирая руки в полумраке, стал звать свою любимую маленькую Туллию. Только что она привиделась ему такой, как когда-то, много лет назад, тоненькой кроткой девочкой приникла к нему, пытливо слушая занимательный повести о похождениях хитроумного Одиссея и скитальца Энея. И она одна пришла из мрака Аида, чудилось одинокому старику, чтобы утешить своего отца и учителя, и легкой тенью скрылась из его объятий, подобно тени Патрокла, убегавшей от божественного Ахилла.

Воображение быстро рисовало ему одну картину за другой былой любовной заботы о нем единственной дочери. Не она ли была его гением-хранителем в тяжелых ссорах с сварливой и ревнивой матерью Теренцией, не она ли, забывая свои личные горести, и печаль раннего вдовства, и горькое разочарование во втором супруге, распущенном повесе и моте, заботилась об отце, как о большом, наивном ребенке? «Маленькая моя Туллия», – ласково шептали поблекшие губы. «И ей он не дал счастья, – подсказывал тайный голос. – Не советовали ли ему друзья выдать бедняжку за незнатного, но добродушного всадника, который лелеял бы и берег ее хрупкую, нежную душу. А он, Цицерон, непременно хотел породниться сперва с знатным Пизоном, потом с Корнелием Долабеллой, которые не дали молодой женщине ни покоя, ни счастья. Но не он один виновен, – старался заглушить голос совести старик, – а скорее мстительная и алчная Фурия – жена Теренция: с хитрой расчетливостью она обсчитывала и мужа, и дочь, лихоимствовала с преданными ей вольноотпущенниками и брала взятки с клиентов, в которых не было недостатка у красноречиваго и популярного ходатая по судебным делам… «И этот негодный вольноотпущенник Филотим, – злобно усмехнулся старик, – как ловко помогал он ей подводить фальшивые отчеты… Пришлось развестись с ней и заплатить ей, сколько она хочет, лишь бы покончить с позорной и гадкой жизнью простака-мужа из народной комедии». И все более и более увлекался старик, осуждая других и забывая, что сам он всю жизнь свою увлечен был честолюбивой эгоистичной мыслью о себе и собственной славе… Губы его нервно передернулись: он вспомнил, как женился уже шестидесятилетним стариком на молодой восемнадцатилетней девушке, дочери своего вольноотпущенника. Ничего, кроме горя, не принес этот вторичный поздний брак. Злая Ата[16] ослепила его блеском богатого приданого в минуту расстройства денежных дел, старался оправдать себя он, вспоминая немногие тяжелые часы, проведенные со второй женой, которая тоже рассчитывала, несмотря на свою молодость, занять видное положение среди знатных римских матрон как жена знаменитого оратора… Как смеялись друзья над ним! Даже его верный испытанный друг Аттик не преминул послать ему укоризну.

Римлянин, читающий свиток

Но тихой радостью засветился взор старика, когда он перевел взор свой на смутно выступавшия в полумраке рукописи своих речей и философских трудов: с грустью подумал он о тех немногих счастливых днях, когда, избитый треволнениями бурной политической жизни, он уходил в мир светлой мысли беседовать с тенями великих мудрецов далекого и недавнего прошлого. Да, счастлив был мудрый в своей расчетливости его друг Помпоний Аттик, рано ушел он из бурной жизни политических распрей и зажил жизнью усердного поклонника Муз. Цицерон усмехнулся, вспомнивши, как усердный почитатель Эпикура, Аттик, угощал своих друзей скромным обедом и изысканным литературным десертом, как он, выдавая себя за поклонника изящных искусств, сумел скупить задешево большие земли в Эпире, приобрести немало доходных домов в самом Риме. Выказывая безразличие к политике, он, однако, умел сделаться своим человеком у каждого выдающегося политического деятеля. Со всеми великими людьми ласковый, всем необходимый, он ловко взимал проценты с самых неоплатных должников. Один лишь город Сикион сумел провести его и не уплатил своего долга, и с Антонием он в переписке, и его жене Фульвии ссужал по дружбе немалые суммы.

С горечью вспоминал старый оратор, как этот ласковый услужливый друг, сговорчивый кредитор, теперь замолчал и не шлет ни вестей, ни тем паче посылок. «Осторожный человек! И в политику он не вмешивается, и всем друг и приятель. И эти ведь гермы[17] и Геркулеса мраморного добыл он, Аттик, для него, Цицерона, и библиотекаря своего искусного прислал, чтоб разобрать и расставить свитки в порядке…» «О многоопытный Одиссей! Выберется он невредимым и из пещеры самого Полифема, да и тому сделается необходимым другом; всего себя отдал искусству, слывет философом, хотя в угоду другу готов отказаться и от главных истин своей философии, но лишь в беседе с глазу на глаз…» «А стрясется политическое ненастье, нечего просить у него помощи – не дождешься ни слова! Когда буйный Клодий добился от народа изгнания Цицерона из Италии, не писал ли Марк Туллий слезных писем Аттику, не звал ли его приехать помочь, утешить, ободрить?.. Обещался мягкоречивый Помпоний, обещался, но так и не приехал… Зато прислал из своей книжной лавки прекрасные издания речей своего друга».

«За них-то будут чтить меня потомки и через 600 лет», – подумал старик, взглядывая на стройный ряд рукописей, и пред ним развернулся ряд радостных и грустных картин далекого детства. Вот он, еще маленький мальчик, радует и восхищает своих учителей усердным трудом, завистливо косятся на прилежного слабогрудого товарища сверстники. Вот в базилике греческого городка льстивый ритор высокопарно изъявляет восторг пред приезжим молодым варваром. Вспоминается толпа на форуме, ободрительный ропот, готовность, с которой народ избирал его на все должности, и уважение товарищей сенаторов к яркому слову. Темной тучкой проплывает воспоминание о борьбе с Катилиной, тяжелый год изгнания. Вспоминаются острые словечки, которые умели задевать противников за живое… Затем – Помпей. Этот гордый и упрямый «Сампсикерам»[18], модничавший своей азиатской осанкой. Все они боялись его ядовитого слова пуще огня и засыпали друзей письмами, вопрошая, что говорит о них Цицерон. Но все как-то умели добиваться своего помимо него и обращались к нему за услугой, когда было нужно, льстя и похваливая. И все яснее становилось старому оратору, что сила была в руках не философа-писателя, не повелителя слова, а повелителя войска, что яркое, пылкое, страстью брызжущее слово должно отступить пред блещущими мечами покорных своему вождю легионов. И Цезарь лишь указал путь тому, кто теперь домогается власти, не обращая внимания на доблести и авторитет славных мужей и достоинство сената. Но разве дело иначе обстояло раньше? Ведь и неугомонный народный трибун Клодий и друг его, Цицерона, Анний Милон, держали в страхе республику, опираясь на прекрасно обученные отряды гладиаторов.

Еще раз зашипела светильня и потухла, бросив клубочек удушливого дыма. И снова отчаяние мрачным облаком окутало душу старика. «Погибло все, – думал он, – погибла республика; не лучше ли прямо идти в дом Цезаря Октавиана и покончить с собой на его алтаре, чтоб навлечь на него гнев богов мести?» Но вдруг он живо представил себе холодную сталь у своего сердца и весь содрогнулся тяжелой мелкой дрожью и громко застонал… «Нет сил исполнить задуманное», – подумал он горько.

Убийство Цицерона

Но уже брезжил рассвет. Измученный бессонной ночью, вышел Цицерон в парк. Всходило солнце, дождик освежил почву, и все дышало новой жизнью. Вдруг прибежал, запыхавшись, молодой раб и, захлебываясь от волнения, сообщил, что в окрестностях, слышно, показались вооруженные люди. Мигом верные рабы снарядили маленькое суденышко, двинулись к Каэте, но страшное равнодушие и усталость овладели старым оратором. От природы не суеверный, он теперь счел карканье ворон зловещим знамением и решил высадиться на берег и отдохнуть в близлежащей вилле. Измученное тело настойчиво требовало отдыха, и он скоро забылся на час тяжелым сном. И вот опять ворвались к нему взволнованные рабы, быстро посадили в носилки и понесли бегом к морю. Издали уже слышался тяжелый топот бегущих людей и лязг оружия. «Нет спасения, – мелькнуло в душе старого политического борца. – Стыдно думать об отступлении тому, кто шел вперед. Я защищал республику молодым, не отступлюсь от нее и стариком». И властным голосом он остановил носилки и высунул голову, привычным жестом оперши подбородок на бледную, худую руку. Впереди толпы воинов несся, закусив губы, тяжело шлепая по лужам, высокого роста военный трибун, размахивая тяжелым коротким мечом. «Да, это тот Попилий, которого я защищал», – мелькнуло последнее воспоминание в голове старика, пристально смотревшего на приближавшихся убийц. Миг – и убийца, центурион Геренний, с торжеством потряс благородной головой великого оратора.

Прошло много лет. Высокий, тонкий, болезненного вида юноша, сидел на одной из скамей в парке, окружавшем виллу Октавиана Августа; увлекшись чтением, он не заметил, как тихой стопой подошел к нему суровый, с холодными глазами и властной осанкой старик.

– Что читаешь, дитя мое? – спросил Август у своего племянника Марцелла. Краска испуга залила щеки юноши; он вскочил, хотел спрятать под тогу, но рука дяди овладела уже запретной рукописью. То были речи Цицерона.

Молча, с трепещущим сердцем ждал молодой Марцелл, что скажет дядя.

Нахмуря брови, развернул тот рукопись, посмотрел несколько мгновений и сказал, возвращая ее смущенному юноше:

– Весьма образованный был человек, дитя мое, и от души любил отечество.

Август и его приближенные

В. Перцев

I. Утренний прием

На Палатинском холме, среди украшавших его богатых вилл, стоял один дом, не выдававшийся из среды других ни своими размерами, ни роскошью. По внешнему виду он напоминал собою жилище человека среднего достатка; вход в него украшали небольшие портики, сделанные не из мрамора, как это было принято в домах римских богачей, а из простого албанского камня; на стенах не было ни скульптурных украшений, ни красивой отделки. И если бы не вечная сутолока, стоявшая перед этим домом, не постоянно входившие и выходившие из открытых дверей люди всяких званий и состояний, то никому бы не пришло в голову, что в нем живет глава Римского государства, сам божественный Октавиан Август.

Бюст юного Августа

В апрельское утро ясного безоблачного дня к этому дому одни за другими целой вереницей тянулись посетители. Тут были и знатные нобили в окаймленных красными полосами тогах, и щеголевато одетые молодые люди с кольцами и браслетами на руках, и простые римские пролетарии, в сильно поношенных одеждах; были тут и послы от разных италийских областей, и письмоносцы от наместников далеких римских провинций; были и поэты с новыми прославляющими Августа стихотворениями. Но главная часть посетителей пришла только затем, чтобы приветствовать всесильного принцепса утренним поздравлением и лишний раз напомнить ему о своей всегдашней преданности; они знали, что Август любит выражения почтения и щедро вознаграждает своих друзей и приверженцев и деньгами, и поместьями, и должностями – особенно если они принадлежали к старой, родовитой знати. Привратник всех принимал одинаково радушно, словно желая подчеркнуть, что всякий римский гражданин имеет право на почетный прием у принцепса, и вводил в просторное, но просто убранное, лишенное всяких украшений, преддверье (вестибюлум). О высоком положении хозяина дома говорили только пучки прутьев, прибитые к стенам вестибулюма, да добытое в боях вражеское оружие, висевшее там же.

Август не спешил с приемом своих посетителей. Всем было известно, что он привык до поздней ночи сидеть за работой и потому вставал довольно поздно. Посетители терпеливо ждали, тихо переговариваясь друг с другом и обдумывая свою будущую беседу с принцепсом. Но вот, наконец, отворились двери, ведущие во внутренние комнаты, и вошедший раб прежде всего вызвал тех, кто был прислан из провинций или муниципий с каким-нибудь поручением к Августу. Из дальнего угла поднялись два человека со смуглыми лицами, в длинных тяжелых одеждах. Это были послы из одной азиатской провинции. Неуверенными шагами, путаясь в длинных складках своих одеяний, они прошли вслед за рабом через атриум (приемный зал) прямо в кабинет (таблинум) принцепса и робко стали у дверей.

Кабинет Августа также просто убран, как и другие комнаты: на стенах не было видно картин, пол не был покрыт мозаикой, как это делалось в домах первых римских богачей. Сам принцепс сидел на простом стуле пред небольшим четырехугольным зеркалом, а около него усердно хлопотали два цирюльника: в то время как один из них брил ему бороду, другой подстригал его курчавые, рыжеватые волосы. В стороне стоял раб-грек и читал принцепсу отрывок из Гомера. Август, который сам довольно много писал, высоко ценил литературу, особенно греческую; к тому же он любил выражаться тонко и изящно и в разговоре был не прочь щегольнуть своею начитанностью в греческих авторах, наизусть процитировав при случае какой-нибудь подходящий отрывок из наиболее знаменитых писателей. Потому-то он даже коротким временем утреннего туалета пользовался для заучивания лучших образчиков греческой литературы.

В описываемое время Августу было около 45 лет. Это был человек небольшого роста, с красивыми и правильными чертами лица, с пропорциональным складом всего тела. Сросшиеся брови и нос с небольшой горбинкой наверху придавали его лицу несколько строгий вид, но эта строгость скрашивалась спокойным и веселым взглядом его светлых и блестящих глаз. Сам Август знал привлекательность своего взгляда и любил ею пользоваться. И теперь при входе послов он вскинул на них глаза и долго не сводил своего взора с их лиц. Послы были предупреждены на родине, что принцепс любил, чтобы за его взглядом признавали божественную силу, и что он бывал особенно доволен, когда его собеседники опускали перед ним глаза, как бы не вынося солнцеподобного блеска его очей. Поэтому они низко потупили взоры и изобразили на своих лицах величайшее почтение и подобострастие. Наконец принцепс прервал молчание. Обнажая свои редкие и испорченные зубы, сильно портившие его рот при разговоре, он спросил их, откуда и с каким делом они прибыли. Послы приняли еще более подобострастный вид и с низким поклоном ответили, что на их родину, в далекую Вифинию, уже давно проникли слухи о благочестии, добродетели и скромности божественного Августа и что теперь в главном городе их области жители решили построить новый храм и посвятить его императору, если на то последует его соизволение. Выслушав послов, Август на минуту задумался. Уже давно в Римской империи поклонялись его гению – богу-покровителю Августа, но Август знал, что в провинциях, особенно в отдаленных областях Востока, гения императора часто смешивали с самим императором и под видом поклонения гению в сущности обоготворяли самого Августа. Он знал и то, что к такому обоготворению императора в Риме относились с большим неодобрением; римляне полагали, что свободным гражданам неприлично считать смертного человека – хотя бы и самого главу государства – богом при его жизни, и поднимали открытый ропот, когда до их слуха доходило, что на Востоке Августа почитают как бога. Они опасались, что если Августа признают богом, то он потребует к себе того же раболепного и подобострастного отношения, которым были окружены восточные цари, тоже обоготворяемые.

Все это было очень хорошо известно Августу, и потому он, придав своему голосу возможно мягкий тон, сказал послам:

– Добрые люди, ваши намерения хороши, и ваша преданность ко мне прекрасна, но не следует мне воздавать больше почестей, чем это приличествует первому гражданину своего отечества, хотя бы и состоящему под особым покровительством богов. Но, если вы уже непременно хотите воздать мне самый большой почет из всех возможных, то чтите меня не иначе как вместе с покровительницей нашего города – богиней Ромой. Вся моя жизнь посвящена благу нашего государства, и мой гений-покровитель не может действовать иначе как рядом с покровительницей всего Рима. Он знает, что только то приятно для меня, что полезно и для всего государства. Поэтому воздвигайте храм моему гению и богине Роме, и они оба постараются дать вам все те блага, которые зависят от небесных сил и от земных властей.

Послы снова низко наклонили головы. Из неопределенных слов Августа они поняли только, что он ставит себя выше простых смертных, а это в их глазах было равнозначащим с признанием его божеством. Еще раз подобострастно поклонившись принцепсу, они покинули его покои – затем, чтобы, вернувшись домой, передать слова божественного владыки своим соплеменникам.

Алтарь лавров из Галереи Уффици. Флоренция

Вслед за тем в кабинет Августа ввели письмоносца от его пасынка Тиберия. Тиберий был известен как человек подозрительного и мрачного характера. Теперь он в письме к отчиму упрекал его в излишней доверчивости к людям. До слуха Тиберия дошло, что Август, узнав про дурные отзывы об нем одного из римских граждан, Эмилия Элиана, только посмеялся над этим. Это шутливое отношение к дурным отзывам о главе государства казалось Тиберию очень опасным, и он в своем письме теперь горько жаловался, что Август губит себя и государство, не наказывая таких злонамеренных людей, как Элиан. Выслушав письмо Тиберия, Август усмехнулся и сказал письмоносцу: «Друг, передай своему господину, что такие болтуны, как Элиан, для нас не могут быть опасны».

Обратившись затем к своему секретарю-греку, он сказал ему:

– Напиши Тиберию, чтобы он не давал воли своей молодости и не слишком возмущался тем, что есть люди, которые дурно отзываются обо мне. С нас довольно нашей уверенности, что нам не могут сделать зла.

Отпустив письмоносца, Август хотел уже подняться и идти в атрий для приема остальных посетителей. За делами он уже успел окончить свой туалет и закусить ранней утренней закуской. Но в эту минуту к нему подошел один из его рабов и доложил, что какие-то люди, пришедшие с заднего хода, настойчиво требуют, чтобы их впустили к нему. Август сделал знак, чтобы их ввели. Он знал, что эти тайные посетители были доносчики (деляторы), которые по его поручению следили за тем, как относился народ к его распоряжениям и законам, и указывали ему на особенно опасных лиц. С виду благодушный и недоступный для подозрений, Август, однако, очень внимательно прислушивался к тому, что о нем говорили в народе и обществе, и почти всегда истинное настроение народа было ему известно. Когда слуга ввел к Августу доносчиков, он прежде всего удалил из своего кабинета всех своих рабов и, оставшись с ними с глазу на глаз, спросил, что нового они могут ему сказать. Тогда один из них сообщил ему о проникших в народ слухах, что Август намеревается отменить бесплатную раздачу хлеба римским гражданам. «Чернь очень волнуется по поводу этих слухов, божественный, – говорил доносчик, – даже многие из твоих бывших солдат говорят, что они не затем проливали за тебя кровь на полях сражений, чтобы умереть теперь от голода на улицах столицы. И я боюсь, что преданность к тебе в народе сильно поколеблется, если ты будешь настаивать на отмене хлебных раздач». Услышав это, Август сурово нахмурился; он действительно имел в виду уничтожить выдачу народу хлебных пайков. Его пугал огромный наплыв в Рим безземельных людей, которые наводняли городские площади и улицы; ему очень не нравилось, что его бывшие солдаты, вместо того чтобы возвращаться в деревни и селиться на своих старых или на вновь даваемых им участках земли, предпочитали жить в столице, пополняя собою толпы римских пролетариев. Это были очень беспокойные люди, вечно волновавшиеся, и Август знал, что предприимчивому и смелому человеку, щедрому на денежный раздачи, нетрудно увлечь их за собой и восстановить против принцепса. Из боязни таких честолюбивых людей он даже запретил частным лицам тратиться на устройство игр из своих собственных средств. Сам он всячески искал расположения римского народа и давал в честь его частые публичные игры и представления, которые разнообразием и великолепием оставили далеко позади себя те развлечения, которые прежде доставляли народу другие должностные лица. Но лучше всего было бы, думал Август, если бы в Риме было поменьше этих неимущих и беспокойных пролетариев, которые предпочитают развлечения столичной жизни тихому покою сельских занятий; и он полагал, что одним из средств для отвлечения народа от столицы будет прекращение даровых раздач хлеба. Но теперь оказывалось, что лекарство было хуже болезни: одни слухи о намерении Августа уже вызвали большое волнение среди народа. Поэтому Август после короткого раздумья решил отменить предполагаемое распоряжение.

– Иди на городскую площадь, – сказал он доносчику, – и распространяй среди народа, что даровой хлеб будет по-прежнему раздаваться. Мы рассудили иначе, чем прежде. Только предупреждай, что не всякий лентяй может рассчитывать на хлебную получку и что больше, чем 200 тысячам[19] человек в месяц, хлеба выдаваться не будет.

Другой доносчик доложил Августу, что народ недоволен тем, что в столице очень дорого вино.

– Многие говорят, – сказал он, – что хорошо бы было, если бы ты, божественный, распорядился понизить цены на него.

Но в этом Август совсем не был склонен уступать; он был большим сторонником умеренности в пище и питье, и, по его мнению, в Риме и без того было слишком много пьяных и разнузданных людей.

– Скажи недовольным, – сказал он, – что мой зять Агриппа принял надлежащие меры для доставления в город воды[20] в таком количестве, чтобы население не страдало от жажды.

С этими словами он отпустил доносчиков и направился в атриум.

Атриум представлял собою большую комнату, украшенную двумя рядами боковых колонн, с четырехугольным отверстием в потолке и с расположенным под ним углублением для стока воды. В задней части атриума по боковым стенам стояли ряды храмовидных шкафов, в которых помещались деревянные бюсты предков с восковыми раскрашенными лицами. Эти бюсты да алтарь, скромно стоявший по старому обычаю в глубине атриума, с поставленными фигурами домашних богов (ларов), свидетельствовали о благочестии Августа и о его почтении к древним дедовским обычаям.

Войдя в атриум, Август прежде всего окинул быстрым взглядом всех собравшихся; его самолюбие было вполне удовлетворено: среди посетителей он нашел немало людей знатных, принадлежавших к наиболее древним фамилиям нобилитета. Немало было и всадников из богатых и уважаемых семейств, которым сам Август дал звание «сиятельных». Чем больше жил Август, тем больше хотел он быть в ладу с этими влиятельнейшими в государстве сословиями; его честолюбию льстило присутствие в его приемной такого обилия знатных и уважаемых в городе лиц, и теперь его обычно приветливое лицо приняло еще более довольный вид, и в спокойном блеске его глаз засветилось почти полное удовлетворение. Но, прежде чем он успел подойти к толпе посетителей, из их среды выделился один молодой человек, не особенно богато, но с претензией на моду одетый, он быстрыми шагами подошел к Августу, словно боясь, что его предупредят, и начал читать приветственное стихотворение в его честь. Это был один из бедных и малоизвестных поэтов, который рассчитывал привлечь к себе милость и щедрость Августа своими виршами.

– О, величайший из принцепсов, – читал поэт, – мудрейший из всех покровителей народа римского, защитивший Италию оружием, исправивший ее законами; ты простер длань мира над всей землей, и при тебе Италии некого бояться; все народы земного круга покорно опустили оружие перед твоим лучезарным взглядом, и даже сам Юпитер не осмеливается гневаться на Рим при твоем правлении…

Поэт читал еще довольно долго, и все остальные стихи его произведения были полны такой же необузданной лести по адресу принцепса. В конце стихотворения поэт молил принцепса преклонить свой слух к ничтожному произведению своего недостойного раба и не оставить его своей милостью. Август довольно благосклонно выслушал стихотворение; он привык к лести и любил ее. Но поэт ошибся в своих расчетах, что его стихотворение тронет всесильного принцепса и заставит его принять молодого стихотворца в круг своих приближенных. Август знал цену своей милости и приближал к себе только немногих поэтов, слава которых распространялась далеко за пределы Рима. На этот раз он ограничился только тем, что приказал шедшему за ним слуге выдать поэту несколько золотых монет, и вслед за тем милостивым, но холодным кивком головы отпустил его.

Вслед за тем он подошел к одному средних лет посетителю в белой тоге, окаймленной узкой красной полосой[21]. Это был человек древнего, но теперь разорившегося патрицианского рода.

– Мне очень прискорбно, Лициний, – сказал ему Август, – что такой знатный человек, как ты, обладающий прославленными предками, до сих пор не занимает никакой общественной должности и не украшает своим древним именем списка сенаторов.

– Божественный Август, – ответил Лициний, – ты верно забыл, что у меня нет 800 тысяч сестерциев, который ты сам назначил для всех, добивающихся магистратуры. Я не имею права выставлять свою кандидатуру по твоему же закону.

– Ты прав, любезный Лициний, – сказал Август, – но моя мера была необходима для того, чтобы удалить из сената людей недостойных, растративших кутежами свои средства или только случаем достигших высокого звания сенатора. Я умею, однако, отличать достойных от недостойных. Обратись к моему казначею, и он уплатит тебе из моих средств сумму, не хватающую тебе до установленной законом цифры. Римский сенат должен блистать славными именами, как и в древние времена.

Лициний низко поклонился Августу, но тот подходил уже к следующему посетителю, богатому Марцию Филиппу. Это был тоже человек знатного рода, но в противоположность Лицинию его состояние далеко превышало полный сенаторский ценз. Тем не менее он не хотел выставлять своей кандидатуры ни на какие должности, и это очень не нравилось Августу, который хотел привлечь в сенат побольше богатых и знатных людей. Он сам был родовитый нобиль, и его сословную гордость очень оскорбляло то, что в сенат часто проникали люди из низших сословий, бывшие унтер-офицеры, иногда даже чужестранцы. Поэтому он дал понять Марцию Филиппу, что очень желал бы видать его на своем утреннем приеме, и этот богатый и независимый человек, не любивший толкаться среди придворной свиты Августа, теперь явился по его желанию к нему во дворец.

– Нечасто мне приходится видеть тебя у себя, Марций, – начал Август. – Ты слишком горд своею знатностью и богатствами и не хочешь меня удостоить беседою с тобой.

– Видеть тебя, божественный, должно быть счастьем для всякого римлянина, – уклончиво ответил Марций.

– Скажи мне по правде, любезный Марций, – продолжал Август, – что заставляет тебя уклоняться от почетных должностей по народному выбору? С твоим именем и с твоими талантами тебе было бы нетрудно в короткий срок добиться даже и консульского звания.

Меценат

Марций понял, к чему должна была вести эта беседа, но он, как и многие другие богатые люди того времени, ни за что не хотел променять своего независимого и обеспеченного положения на полную волнений и интриг жизнь сенатора.

– Божественный, – сказал он, – ты водворил по всей Италии мир и спокойствие; уже давно на нашей родине звон оружия и мятежные клики не нарушают тихого покоя домашних очагов. Оставь же нас, уставших от прежних кровавых волнений, нашим друзьям, нашим семьям и нашим тихим досугам. Наши скромные имена не увеличат славы твоей власти, а мы будем вечно благодарны тебе за то счастье и мир, которое ты нам доставил.

– А власть и почет! – воскликнул Август. – Неужели они тебя не привлекают? Вспомни своих предков: как ценили они службу по народным выборам и сколько усилий тратили, чтобы добиться хотя бы младших магистратур.

Но Марций твердо стоял на своем.

– Честолюбивый дух предков давно уже покинул римский нобилитет, – ответил он, – и мы предпочитаем быть под властью других, если взамен этого нам оставляют жизнь без опасностей и волнений. Предоставь честолюбивым людям должности и почести; мы же довольны и твоим управлением, божественный, и не ищем лучшего.

Но Август не поддался на тонкую лесть Марция Филиппа. Он слишком хотел окружить свое правление славными именами нобилитета и теперь не хотел уступать. Придав своему лицу суровый вид, он холодно сказал Марцию:

– Благо государства и службу ему должно ценить выше стремления к спокойствию и наслаждениям. Если ты и тебе подобные этого не понимают, то во власти государства заставить вас это понять.

С этими словами он отошел от Марция. Все видели, что принцепс разгневан, и теперь никто не решался обратиться к нему с просьбами о помощи и денежном пособии, столь обычными в другие дни. Скоро после этого окончился и самый прием.

Последние слова Августа Марцию Филиппу были сказаны не напрасно. Через несколько лет после этого разговора он провел закон, по которому лица, обладавшие большими состояниями (не менее 1 000 000 сестерциев) о б я з а н ы были служить по народным выборам. Такою мерою он надеялся поднять падавшее значение родовитой сенатской аристократии.

II. Обед в доме у Августа

Через несколько дней после этого Август давал обед своим друзьям. После трех часов к нему собрались близкие к нему люди. Среди них был знаменитый полководец Марк Випсаний Агриппа, щедрый покровитель поэтов и художников Гай Цильний Меценат, поэт Вергилий, влиятельный сенатор и в то же время блестящей оратор М. Валерий Мессала, старый друг Мецената поэт Л. Варий Руф, вольноотпущенник Мена[22] и несколько сенаторов из старинных фамилий, членами которых Август любил окружать себя. В просторной столовой был поставлен большой стол; с трех его сторон по греческому обычаю стояли ложа, каждое из которых было предназначено для троих. Эти ложа были одной из немногих уступок, который сделал Август в угоду греческим обычаям[23], но во всем прочем его обед был прост и невзыскателен. На столе не стояло пикантных закусок, возбуждающих аппетит, – в виде искусно приготовленных ракушек, изысканных соусов и т. п. Полубелый хлеб, мелкая рыба и сыр домашнего приготовления были единственными закусками; а на самый обед было подано всего только 6 простых блюд, что для званых обедов, на которых римляне того времени привыкли объедаться до тошноты, считалось очень немногим. Но невзыскательность трапезы Август постарался возместить приветливостью и радушием. Заметив, что гости чувствуют себя не совсем свободно и что беседа между ними не вяжется, он обратился к Меценату и с усмешкой сказал ему:

– Мой друг, если глаза меня не обманывают, то я вижу на твоих руках новые браслеты искусной греческой работы.

Все знали слабость знаменитого покровителя поэтов и ученых к утонченности в одежде и обращении. Тонкий ценитель изящного, Меценат не любил ничего простого, одевался до вычурности пестро и роскошно и в своих манерах обнаруживал пристрастие к восточной изысканности. Кокетливостью и отсутствием простоты отличались и его собственные стихи, которые он от времени до времени сочинял; в римском обществе называли его манеру писать «надушенной». Август не упускал случая подшутить над этой слабостью Мецената, но он хорошо знал, что восточное безвкусие одежды Мецената и вычурность его стихов с избытком искупается способностью Мецената оценивать чужие достоинства с почти непогрешимой справедливостью; он знал, что Меценат умел привлечь в свой дом и в свои роскошные сады умнейших и способнейших людей со всей Италии и расположить их в пользу нового порядка; он знал, что тем славословием, которое раздавалось теперь в его честь из уст самых талантливых римских поэтов, он обязан был именно Меценату, его способности отличать людей и влиять на них. За это он высоко ценил Мецената. Не раз он во время своего отсутствия из Рима назначал его своим заместителем в качестве правителя Рима и давал ему различные важные поручения, хотя Меценат был простым всадником и не занимал никакой официальной должности. Но теперь, когда настали мирные времена, Меценат всецело ушел в частную жизнь и предался любимым занятиям литературой и наукой и беседам со своими знаменитыми друзьями.

Меценат понял насмешку Августа, но он не был обидчив.

– Ты не ошибся, Цезарь, – сказал он, – мои браслеты действительно принадлежат лучшим коринфским мастерам, но я не принадлежу к последователям стоической философии, которые изгоняют все изящное и красивое. Я ищу в жизни наслаждений и удовольствий, и от толпы отличаюсь только тем, что понимаю толк в истинно прекрасном. Если же ты ищешь добродетели и строгости нравов, то за этим обратись лучше к Марку Випсанию: в этом он больше сведущ, чем я.

Отпарировав таким образом насмешливый укол Августа, Меценат поднял глаза на Агриппу, ожидая от него ответа.

Агриппа был лучшим из полководцев Августа; он оказал Августу, который сам не имел военных талантов, незаменимые услуги в то время, когда ему приходилось бороться за власть с республиканцами и с Антонием, но при всем этом он был очень скромен и упорно отказывался от триумфов, считая их законными лишь для самого принцепса. Хотя в войске он пользовался тем же почетом, что и принцепс, он всегда держал себя только, как легат Августа (подчиненный генерал). Благодаря скромности Агриппы, у него не было завистников, и он пользовался уважением всего римского общества. И на этот раз он ответил Меценату со своей обычной сдержанностью.

– Ты прав, – сказал он, – я предпочитаю добродетель и служение родине удовольствиям, но из этого не следует, чтобы я пренебрегал искусствами. Их я так же высоко ставлю, как и ты; и мы расходимся с тобою только о предметах увлечений; тебе больше нравятся поэты и прозаики, а мне – скульпторы и архитекторы. В наше время не может быть людей равнодушных к изящному, и что я сделал для украшения Рима – тебе известно лучше, чем всякому другому.

– Кому неизвестны создания Агриппы! – подхватил сам Август. – Кто не восторгался его Пантеоном[24], которым он украсил наше Марсово поле! Кто из римской знати не подражал его термам[25]! Кто не знает построенных им водопроводов! Если я без всякого хвастовства имею право сказать, что получил Рим кирпичным, а оставляю его мраморным, то немалая доля заслуги в этом принадлежит моему Агриппе.

Скромный Агриппа не привык, чтобы его хвалили в глаза, и хотел перевести разговор на другой предмет. Но один из присутствовавших за обедом сенаторов, желавший угодить Августу и знавший, что хвалить Агриппу доставляет ему удовольствие, быстро перебил полководца, воскликнув:

– Марк Випсаний велик не только своими постройками. Известно ли тебе, божественный, как прославил его геройскую доблесть в своих недавних стихах славный Гораций?

Внутренний вид Пантеона. Реконструкция

Льстивый сенатор знал, что Август любил украшать застольную беседу литературными чтениями; и теперь, когда Август отозвался незнанием новой оды Горация, он торжественно поднял руку и с пафосом стал скандировать прочувствованное стихотворение Горация в честь Агриппы. Поэт называл в этом стихотворении Агриппу «непобедимым героем», воинственные подвиги которого достоин воспеть лишь один Варий, и с сокрушением признавал, что музы дали ему «напев не боевой», годный лишь для прославления «пиров и дев», но не ратных подвигов. Хитрый сенатор заранее разучил это стихотворение, не без основания надеясь, что случай доставит ему возможность прочитать его за обедом. Он не ошибся в своих расчетах и теперь сразу угодил и Августу, и самому Агриппе, который старался, но не мог скрыть своего удовольствия, и присутствовавшему здесь старику Варию, к которому поэт обратился в начале оды с лестным признанием его поэтических талантов. Август в приветливых словах выразил чтецу свое удовольствие и за мастерскую декламацию, и за удачный выбор стихотворения.

– Кстати о Горации, – обратился он затем к Меценату. – Что же, этот упрямец по-прежнему не хочет ко мне прийти? Право, я буду думать, что он относится и сейчас ко мне так же, как в день битвы при Филиппах[26].

Аудиенция у Августа. Художник А. Тадема

Меценат только улыбнулся в ответ.

– Всем известно, – сказал он, – что Гораций уже давно отказался от республиканских увлечений своей молодости. В своих стихах он неустанно восхваляет теперь и тебя, Цезарь, и установленный тобою мир; он молит богов, чтобы ты остался вторым после Юпитера повелителем над вселенной. В тебе он видит олицетворение счастья для всей Италии и ни во что не ставит толпу легкомысленных квиритов, которые сами не знают, чего хотят. Но он – скромный человек, и боится шума римской жизни. Не знаю, известно ли тебе его стихотворение, где он говорит, что все его желания – «необширное поле, садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник – к этому лес небольшой». Благодаря мне он имеет такое убежище, и в нем в тихих беседах среди друзей проводит все свое время. Будь же к нему добр и не вини его за любовь к миру и тишине.

– Пусть он живет по своим желаниям, – ответил Август, – я никого не неволю. – Но не продолжим ли мы так удачно начатое нами чтение? Ведь среди нас есть люди, которые могут похвалиться не чужими, а своими произведениями. Не так ли я говорю, Публий Виргилий? – с улыбкой обратился он к неуклюжему, худому и высокому человеку, лет около 50, сидевшему с краю стола.

Человек этот был одет не по моде, его тога была слишком широка, обувь слишком просторна, длинные, спускавшиеся до плеч волосы дурно причесаны. С первого взгляда под этой невзрачной внешностью трудно было узнать одного из знаменитейших поэтов Италии, за которым по пятам ходили по улицам толпы народа и пред которым в театре народ вставал, как перед самим принцепсом. До сих пор он молчаливо сидел за столом Августа; он затруднялся в разговоре и не привык поддерживать светской непринужденной беседы. Теперь приглашение Августа заставило его густо покраснеть. Однако он не хотел отказать принцепсу в его просьбе, и потому, оправившись от смущения, стал читать сначала тихим, но затем все более крепнувшим голосом свои стихи. Гости Августа слушали поэта с напряженным вниманием: с первых же слов они поняли, что Вергилий читал им отрывок из своей знаменитой поэмы «Энеиды». До сих пор еще ни одной строчки этой поэмы не было опубликовано, но в публике уже давно ходили слухи, что поэт творит величайшее произведение всей своей жизни, – быть может, даже величайшее в поэтической литературе всех времен и народов. Говорили, что в нем он намеревается воскресить незапамятную старину своего народа, воспеть колыбель Римского государства. Из уст в уста передавали относившиеся к «Энеиде» слова поэта Проперция:

Дайте дорогу, писатели римские, дайте и греки:

Что-то творится важней здесь «Илиады» самой.

Сам Август давно добивался, чтобы Вергилий познакомил его хотя бы отчасти со своей великой поэмой, но поэт до сих пор уклонялся. Только теперь он решил наконец сбросить завесу тайны со своего творения.

Вергилий читал о том, как родоначальник римского народа, троянец Эней, бежавший из Трои после разрушения ее ахейцами, пристал к берегу у города Кум и попал там к знаменитой пророчице Сивилле. Он попросил у нее, чтобы она устроила ему свидание с его умершим отцом Анхизом, и Сивилла повела его сама в подземное царство.

Шли в одинокой ночи они через мрачные тени,

Через Дитов[27] чертог пустой и пустынное царство.

Переправившись на лодке Харона, они видят души невинных младенцев,

Которых,

Сладостной жизни лишив и от груди родимой похитив,

День унес роковой и горькой отдал могиле.

Видят они и тех,

Что на смерть казнены, обвиненные ложно,

и тех, кто

Своею рукою смерть нанесли себе без вины

И, свет ненавидя, кинули души свои.

Видят и павших в боях славных героев с израненными и изуродованными телами. Сивилла ведет Энея мимо всех этих ужасов и наконец приводит его в обитель блаженных. Здесь находятся

Те, что в жрецах всю жизнь чистоту сохраняли,

И прорицатели тут, что вещали достойное Феба, —

Те, что украсили жизнь изобретением художеств,

Те, что другим о себе оставили память заслугой.

Среди этих блаженных людей Эней находит и отца своего Анхиза. Анхиз показывает ему души тех, кому еще суждено родиться, отдаленных потомков Энея, при которых Риму суждено достигнуть великой славы и мощи.

Среди них находится и

Август Цезарь, тот сын божества, что вновь золотые

В Лаций века возвратит, – в поля, где царствовал древле

Сам Сатурн; пронесет он власть к гарамонтам и индам; —

Та земля далеко за пределами наших созвездий,

Далее солнца путей годовых, где Атлант-небоносец

Ось в блестящих звездах на плече своем обращает…

Показав Энею и других будущих великих людей Рима, Анхиз дает ему совет прежде всего заботиться о мире. Он говорит:

– Вот искусства твои – налагать обычаи мира,

Подчиненных щадить и завоевывать гордых!

В заключение Анхиз показывает Энею недавно умершего племянника Августа Марцелла, которому принцепс хотел передать по смерти свою власть. Вергилий знал, что Август очень любил своего предполагаемого преемника, и заставил поэтому Анхиза превознести этого в общем незначительного молодого человека как непобедимого героя. Анхиз восклицает:

– Чересчур бы вам, боги, римское племя

Мощным явилось, когда сей дар за ним бы остался…

Отрок другой ни один в илионском роде латинским

Дедам подобных надежд не подаст, и Ромула краю

Больше питомцем таким уже вовек не гордиться!

Август был глубоко растроган чтением Вергилия. Он обнял поэта и воскликнул:

– Поистине, Вергилий, то, что мы слышали, превзошло все наши ожидания. Не столько меня и мое потомство прославил ты, сколько самого себя. Закончим же достойно нашу трапезу – прочти нам еще что-нибудь хоть из старых твоих произведений.

Вергилий, которого уже давно покинула его застенчивость, подумал немного и затем стал читать одно место из своих «Георгик»[28], в котором описывалась жизнь пчел. Он выбрал это место потому, что в нем восхвалялись трудолюбие, порядок и почтение к властям, и Вергилий знал, что это будет приятно Августу. Вергилий читал:

Египет, Лидия, трояне, мидийцы

К царю не питают такого почтенья,

Как кроткие пчелки. Пока их владыка

Жив, пчелки имеют один дух и разум;

Но только царь умер, – все рушится тотчас:

Они грабят сами свои магазины

И все разрушают мгновенно постройки.

Царь смотрит за делом; ему воздаются

Привет и почтенье; его окружают

С умильным жужжаньем, его провожают

Огромною свитой. Его часто носят в триумфе

На крыльях, во время же битвы

Его охраняют своими телами

И, ран не страшася, вкушают охотно

Смерть славную в битве, в глазах у владыки…

Когда Вергилий кончил, присутствовавшие шумно ему зааплодировали и стали просить его еще что-нибудь прочитать. Вергилий недолго отказывался. Он стал читать теперь одно из своих стихотворений, в котором восхвалялась тихая деревенская жизнь земледельца, «вдали от военной тревоги» и шума больших городов:

Мирною жизнью зато он живет здесь, не зная обмана,

Всеми дарами богатый, а сельский досуг утешают

Гроты, живые озера, прохлада темпейской долины,

Стада мычанье и сладкие грезы под древом тенистым;

Есть у него здесь и горы, и полные дичью дубравы,

Малым довольные, к разным трудам приученные дети,

Праздники, чтимые старцы; с земли удаляясь на небо,

След свой последний меж ними оставила Правда.

Поэт читал о том, что он мечтаниям о славе и богатстве предпочитает «журчанье ручья по долине», «сень леса густого», в тени которого находят себе отдых от древних трудов богобоязненные и здоровые духом и телом крестьяне. Закончил свое чтение Вергилий окрепшим и вдохновенным голосом:

Этим путем стал и Рим прекраснейшим городом мира…

Жизнью такой на земле сам Сатурн Золотой наслаждался;

Не было слышно еще ни труб боевых, ни ударов

Шумного млата, ни жесткой ковавшего меч наковальни…

Август был очень доволен. И он, и все присутствовавшее прекрасно понимали, что восхваление самодержавного правления царя у пчел и тихой сельской жизни были в сущности косвенной хвалой установленным Августом порядкам. Поэт хотел сказать, что только под охраной сильной власти принцепса ярилась возможность спокойно предаваться тихим деревенским досугам, что только благодаря его правлению Италия была избавлена от кровавых потрясений международных войн.

Когда Вергилий снова замолк, Август обратился к сидевшему рядом с ним сенатору М. Валерию Мессале и сказал ему:

– Не правда ли, мой Валерий, от поэзии Вергилия веет здоровым, живительным ветром? Не чувствуешь ли ты, слушая его описания простой и здоровой жизни насекомых и смотря на нарисованный им картины сельских трудов, что с тебя будто бы смывается городская пыль, и ты весь омываешься в свежей утренней росе? Признайся, что в сравнении с ним твои молодые друзья-поэты являются полными ничтожествами.

Август намекал этим на дружбу Мессалы с кружком молодых легкомысленных поэтов, воспевавших вино, веселье и любовь. Во главе этого кружка стояли Тибулл и Овидий, и Август относился к ним с большим неодобрением, особенно к Овидию. Овидий незадолго до того написал книгу, озаглавленную «Искусство любви», в которой содержались советы, как обманывать мужей и как храмами богов можно пользоваться для свиданий. На этом основании Август возлагал ответственность за распущенность, царившую тогда в римских семьях, и за римскую легкость нравов отчасти и на легкомысленную поэзию Овидия. Теперь он хотел кольнуть Мессалу за его знакомство с этими молодыми поэтами, противопоставив им свежую деревенскую поэзию Вергилия.

Мозаика с изображением Вергилия в окружении муз

Но Мессала не согласился с принцепсом.

– Ты прав, Цезарь, только в одном, – сказал он ему, – а именно в том, что Вергилий велик и что трудно найти ему равного среди поэтов, но и мои друзья не ничтожества. Правда, они Амура и Вакха предпочитают Церере, а яркий, но быстро рвущийся пурпур – прочному, но некрасивому холсту; правда, шум и оживление римских улиц для них приятнее тишины и спокойствия деревенской жизни. Но зато из их легкомысленных произведений ключом бьют богатая фантазия и живое вдохновение. К тому же, Цезарь, они высоко ценят и тебя, и твою деятельность. Особенно Овидий не перестает восхвалять тебя: он ставит тебя наряду с богами и ожидает от тебя великих подвигов.

Овидий. Галерея Уффици.

Флоренция

Мессала рассчитывал, что последние его слова произведут на Августа приятное впечатление, но он ошибся. Нахмурившись, Август сказал:

– Мне известны льстивые восхваления Овидия; но если он считает меня богом, то передай ему, что я не люблю жрецов, унижающих собою того бога, которому они поклоняются.

Вскоре после этого трапеза окончилась. Август, не дожидаясь, пока гости покончат с поданными на десерт сушеными фруктами и сыром, первым поднялся из-за стола, как это он часто делал на званых обедах, и покинул своих гостей. После его ухода беседа еще короткое время продолжалась, но с первым приближением сумерек гости разошлись.

III. Народное собрание при Августе

Таков был Август дома, перед своими друзьями и перед людьми, искавшими его благосклонности и покровительства. Посмотрим на него теперь в тех случаях, когда он выступал как должностное лицо.

Был день, назначенный для выборов должностных лиц. Предстояло избрать на будущий год 20 квесторов, и народ собрался для этого на собрание по трибам. Но на форуме, на котором обычно собирались трибутные комиции, на этот раз не было заметно никакого оживления. Из года в год в Риме падал интерес к выборам, а в дни выборов на городской площади собиралось все меньше и меньше народа, и все случайнее становился состав народных собраний. И на этот раз собравшиеся на форуме граждане представляли собой небольшую беспомощную толпу, совершенно не знавшую, за кого голосовать. Одно только им было хорошо известно, а именно, что ни председатель народного собрания, ни сам Август не оставят их в неведении относительно того, кого надо выбрать. Большинство из них пришло на форум далеко не бескорыстно: они знали, что Август не оставляет своими милостями тех, кто угождает ему в дни выборов, и делает им денежные подарки, кормит даровым обедом и берет к себе в слуги.

Приблизительно за час до начала собрания на форуме появился и сам Август. Вместе с ним пришло и человек 10 из кандидатов на квесторское звание. Это были те, которых Август лично рекомендовал народу и которых по установившемуся обычаю народ выбирал без всяких возражений. Несмотря на то что должность квесторов не имела большого значения, Август зорко следил за тем, чтобы в число квесторов не попадали неугодные ему лица, ведь всякий квестор, отбыв свою должность, делался сенатором, а для Августа было очень важно иметь послушный, во всем ему повинующийся сенат. Поэтому-то он придавал такое значение настоящим выборам и явился сам в народное собрание, чтобы употребить все свое влияние в пользу избранных им кандидатов. Нелегко было ему найти нужное количество кандидатов. Нобили, имевшие состояние, достаточное по закону для вступления в сенат, по большей части уклонялись от занятия такой маловлиятельной должности, как квестура; пришлось, в отступление от прежних правил, обратиться к всадникам, но и они не особенно охотно соглашались быть квесторами, зная, что с момента вступления в сенат они потеряют свою самостоятельность и что Август будет потом зорко следить за их поведением в качестве сенаторов, и только в том случае поведет их к дальнейшим должностям, если они во всем будут ему покорны.

Со своими 10 кандидатами Август медленно шел вдоль рядов граждан, уже разместившихся по своим трибам. У каждой трибы он останавливался и громким голосом говорил: «Рекомендую вам, граждане, таких и таких-то (он по именам перечислял своих кандидатов), пусть по вашему избранию они получат искомое ими звание». За ним шли его слуги и негромко наставляли избирателей, когда и куда им надо прийти затем, чтобы получить от принцепса деньги или угощение…

Но вот процедура рекомендации окончена. На трибуну всходит председатель комиций – кто-нибудь из высших должностных лиц Рима. Громким голосом он объявляет во всеуслышание, что в настоящем собрании им, с согласия Августа, допускаются к баллотировке такие-то и такие-то лица. Председатель собрания всегда имел право отказать домогающемуся любой должности в выставлении его кандидатуры на голосование – либо потому, что кандидат не имел установленного законом возраста или достаточного состояния, либо, наконец, просто потому, что кандидат казался председателю не подходящим для занятия искомой им должности. Это право «называть» (номинировать) кандидатов по особому решению народа было дано и Августу, даже и в тех случаях, когда он сам не председательствовал в народном собрании, и потому-то председатель и упомянул о согласии Августа на кандидатуру объявленных им лиц. Конечно, в число названных кандидатов целиком вошли и те 10 человек, которых Август рекомендовал народу. Всего же было названо им только около 25 кандидатов – немногим более того числа, которое нужно было избрать. Делалось это, конечно, затем, чтобы стеснить народный выбор и заставить граждан избирать только тех, кто угоден принцепсу.

Статуя императора Августа из Прима Порта

Вслед за тем началась и самая процедура выборов. Август, несмотря на то что на выборах он был почти полным хозяином, любил, однако, выставлять напоказ свое уважение к старым республиканским обычаям и учреждениям. Когда очередь дошла до той трибы, в которую был записан и он в качестве простого гражданина, он смиренно стал в ряды граждан и вслед за остальными направился к избирательной урне, чтобы подать и свой голос. Спереди и сзади того места, где он находился, образовалось широкое пустое пространство: это избиратели почтительно раздвинулись, чтобы дать дорогу первому гражданину Рима…

Выборы продолжались недолго, потому что и число голосовавших граждан было невелико. Вот, наконец, к народу вышел и председатель, чтобы торжественно объявить результаты голосования. Впрочем, в этих результатах никто и не сомневался. Конечно, прошли все те, которых Август рекомендовал народу, и сверх них еще 10 человек из числа названных председателем. Граждане расходились домой с мыслью, что теперь можно получить новые подарки от Цезаря за угодившее ему голосование.

IV. В сенате при Августе

Среди римских ораторов времени Августа особенно славился своею смелостью и свободою речи Тит Лабиен. Он был внуком самого способного из легатов Цезаря, тоже Тита Лабиена, перешедшего, после того как Цезарь стал стремиться к монархической власти, на сторону его противников-республиканцев. От своего деда Тит Лабиен унаследовал его свободный и непокорный нрав. В противоположность другим ораторам того времени, раболепствовавшим пред Августом и его приближенными, он смело нападал на самых могущественных из друзей принцепса и не боялся немилости его самого. За пламенное красноречие Лабиена, в котором ему не отказывали даже и враги, и за бурный, не знавший удержу характер современники прозвали его «бешеным»[29]. Август давно уже с неудовольствием смотрел на слишком свободный дух речей Лабиена. Когда же тот, не довольствуясь славой оратора, написал еще и историю своего времени, в которой резко нападал на тогдашних правителей и жестоко клеймил сенат за его раболепие перед новыми властителями, Август решил привлечь его к суду за «оскорбление величия римского народа».

Это было в самые последние годы правления Августа, когда он был уже глубоким стариком. Самые важные уголовные дела Август давно уже стал передавать на решение сената вместо прежних судов присяжных. Он ему более доверял, потому что в тогдашнем сенате заседали по большей части преданные ему люди, им облагодетельствованные, и к тому же почти всегда богатые и потому дорожившие спокойствием и миром, установленным принцепсом. В благодарность за преданность Август окружал сенат внешним почетом и старался поддержать его достоинство, не допуская в него людей бедных и особенно вольноотпущенников; он делал вид, что считает сенат высшей властью в государстве, и обращался к нему во всех важнейших случаях.

Так и теперь Август по делу Тита Лабиена решил созвать сенатское заседание. По республиканским порядкам созывали сенат и председательствовали в нем обыкновенно консулы, но могли это делать и народные трибуны, если консулы отсутствовали или отказывались сами от созыва сенатского собрания. Август еще в 23-м году до P.X. отказался от консульской власти (до этого он занимал консульство из года в год), но трибунской властью он обладал пожизненно; поэтому он сохранил право руководить деятельностью сената, и при этом в силу особого полномочия даже преимущественно перед консулами и независимо от того, согласны они или нет созывать сенат. В последние годы своей жизни Август, чувствуя слабость и усталость, часто отказывался от председательства и присутствия в сенате и руководил его деятельностью через других лиц. Но случай с Лабиеном он считал очень важным, и сам явился в заседание.

Все сенаторы были уже давно в сборе, когда на nopoге сената появилась старческая фигура 74-летнего принцепса. Еще бодрою для своего возраста походкою он прошел мимо сенаторских скамей и сел на свое место, стоявшее между креслами обоих консулов. Затем, открыв собрание и сообщив сенаторам о предмете их настоящего совещания, он стал читать им по записке уже заранее составленную речь:

– Все вы, отцы сенаторы, знаете, что я никогда не покушался на свободу государства; подавив в 6-е и 7-е мое консульство[30] междоусобную войну при помощи неограниченной власти, данной мне с общего согласия, я передал государство из своих рук в руки сената и римского народа. Несколько раз сенат и народ предлагали мне единоличную и неограниченную власть для охраны законов и нравов, но я никогда не соглашался принять власти, противной старым обычаям, и все реформы, которых вы от меня ожидали, я произвел в силу принадлежащих мне трибунских полномочий. Правда, с молодых лет я превосходил всех почетом, власти же имел нисколько не более тех, кто был моими товарищами по должности. За мои заслуги решением сената я был назван Августом, порог моего дома был украшен лаврами, и гражданский венок прибит над моей дверью; позднее сенат, всадническое сословие и весь римский народ наименовали меня отцом отечества и постановили начертать этот титул в преддверии моего дома, в курии и на форуме Августа, под колесницей, которая воздвигнута в честь меня, по решению сената. Такими знаками почета увенчал меня римский народ и сенат. Теперь же дерзкий оратор осмеливается хулить мое правление и даже унижать ваши заслуги, отцы сенаторы. Он снова питает тот дух мятежа, следствием которого были междоусобные войны, терзавшие нашу родину в течение ряда лет. К тому же этот человек обладает большим даром красноречия, которым он уже не раз пользовался во вред всем нам, и римская чернь слушает его с большим удовольствием… Поэтому-то я надеюсь, отцы сенаторы, что вы отнесетесь к нему так, как он этого заслуживает; что же касается до меня, то я, не желая навлекать на себя обвинения в излишней жестокости, предлагаю оставить самого Лабиена в покое и только сжечь его сочинения, чтобы они не плодили смуты в умах римских граждан.

Шествие сенаторов. Рельеф Алтаря Мира

Большинство сенаторов слушали Августа с подобострастием. Им было прекрасно известно, что далеко не все, что говорил Август, было правдой; они знали, что он завладел властью не по добровольному желанию римского народа, а опираясь на свои войска, задобренные большими денежными подачками и земельными дарениями. Они знали и то, что власть его никогда не была равна власти товарищей по должности и что, облекаясь в республиканские одежды, Август правил Римом, почти как царь. Все это знали сенаторы, и, тем не менее, никто из них не решался возразить Августу. Да и кому было возражать? Самые горячие и смелые из сенаторского сословия уже давно погибли вместе с Брутом, Катоном и другими республиканскими вождями; из оставшихся же никто не решался напомнить принцепсу, что он, обвиняя Лабиена, уже не в первый раз покушался на свободу слова римских граждан, что всего несколько лет тому назад[31] другой знаменитейший римский оратор, Кассий Север, был отправлен им в ссылку на остров Крит за его обличительные сочинения против знатных лиц. Никто не напомнил ему и о судьбе сенаторов Корнелия Галла и Сальвидиена Руфа, приговоренных к изгнанию еще раньше за неосторожные слова порицания, произнесенные ими против Августа. И поэтому теперь, когда Август, в качестве председателя, стал опрашивать сенаторов о том, какого наказания заслуживает Лабиен, почти все они согласились с Августом и высказались за сожжение его сочинений. Они знали, что Лабиен высоко ценил свои произведения и надеялся приобрести славу и в потомстве. Ради этой славы он работал, в ней видел весь смысл своей жизни. Поэтому для него предполагаемое наказание, с первого взгляда не особенно жестокое, было хуже ссылки и даже самой смерти; оно должно было повергнуть славолюбивого писателя в полное отчаяние, лишить в его глазах привлекательности самую жизнь.

Только один из сенаторов осмелился возразить против этого нового и неслыханного наказания – казнить сочинения. «Счастье для римлян, – говорил он, – что это наказание изобретено после Цицерона. Что было бы, если бы кому вздумалось подложить огонь и под его произведения?» Но слова эти потонули в гуле возгласов, одобрявших предложение Августа.

Вскоре после этого сочинения Лабиена были сожжены. Но и сам знаменитый оратор не захотел их пережить. Получив известие о приговоре сената, он велел принести себя к гробницам своих предков, заперся в своем фамильном склепе и уморил себя голодом.

Так умирали последние защитники римской свободы.

В Риме при Нероне

Е. Богрова

Войдя в большую просторную залу, в которой должно было состояться чтение нового произведения поэта Лукана, Туллий Гемин почувствовал себя смущенным и одиноким. В Рим он прибыл недавно из провинции, знакомых у него пока в Риме было мало, а в этой зале собралось избранное общество, с которым он встречался впервые. Здесь были известные поэты, риторы, философы; светская молодежь, богатая и сумасбродная, увлекающаяся поэзией в угоду императору Нерону – певцу и поэту; здесь были и щедрые покровители искусства, и суровые мужи, занятые днем государственными делами, явившиеся теперь сюда, чтобы отдохнуть и отвлечься от дневных трудов.

Туллий чувствовал, что он молод, красив, что боги не обидели его талантами, и верил, что в Риме он сумеет выдвинуться. А пока он жаждал заручиться влиятельными покровителями и в душе роптал на своего отца. Его отец, суровый центурион, в дни своей молодости часто бывавший в Риме, мог бы устроить в этом городе сына через своих прежних знакомых, теперь выдвинувшихся и достигших высокого положения; но, не сочувствуя стремлению сына в Рим, в город, где, по его мнению, молодежь только изнеживалась, он не пожелал оказать ему поддержки и счел возможным направить его только к одному человеку, к сенатору Тразее Пету, которого уважал за правдивость, честность, в котором видел и чтил последнего римлянина прежних времен.

Но Туллий к Тразее не пошел: его влекли люди совсем иные. Хитростью и лестью ему удалось проникнуть к бывшему воспитателю Нерона – философу Сенеке, который пользовался большим влиянием. Представ пред ним, он горячо уверил его, что благоговеет пред его философским ученьем и считает его мудрейшим и совершеннейшим из смертных; философ прервал его льстивую речь и спросил, чем он собирается заняться в Риме, так как из слов его понял, что он приезжий, и Туллий, застигнутый врасплох, сказал первое, что ему пришло в голову: «Надеюсь на благосклонность музы поэзии…» Сенека улыбнулся. «С тех пор как боги подарили нас императором-поэтом, поэты со всех концов мира устремляются в Рим!..» И, написав несколько слов на табличке, Сенека вручил ее озадаченному Туллию, сказав: «Я написал несколько слов моему племяннику, молодому поэту Лукану, и рекомендую тебя его вниманию…»

Лукан принял Туллия рассеянно. Изысканно одетый, надушенный, он торопился на свою виллу пировать с друзьями – с такими же богатыми людьми, как и он, принятыми во дворце Нерона и прожигавшими жизнь. Лукан сказал, что очень торопится, дал Туллию пригласительный билет на литературное собрание и на прощанье пообещал там с ним побеседовать.

И Туллий ждал его теперь с нетерпеньем и надеждой. Но вот Лукан вошел в зал, встреченный дружными возгласами. Он ласково здоровался с друзьями, надменно кланялся менее знакомым, а Туллия не заметил вовсе и прошел мимо него, не удостоив ответить на его поклон.

В зале все стихло, и зазвучал твердый и спокойный голос Лукана – он читал свою новую поэму. И, несмотря на неприятную самоуверенность, сказывавшуюся в его тоне, на самолюбование, сквозившее в каждом жесте, несмотря на явную надменность и вычурность позы, он захватил весь зал, и Туллий почувствовал, что молодой Лукан уже большой поэт, драгоценный талант которого является украшением Неронова правления. И Туллий по сравнению с ним показался самому себе таким ничтожным со своими маленькими стихами.

Лукану аплодировали долго и восторженно, друзья поздравляли его с успехом и приветствовали. Но, несмотря на расточаемые комплименты, чувствовалось, что многие задеты успехом Лукана и что сердца многих поэтов, присутствующих на этом собрании, уязвлены завистью. Туллию тоже было не по себе, и, покинув зал, уже на улице он злобно произнес вслух: «Стихи Лукана, конечно, хороши, но куда ему до нашего божественного поэта Нерона!..»

Незнакомый человек, к которому невольно он обратился с этим возгласом, в котором звучали личная обида и зависть, засмеялся и вполголоса ответил: «Юноша, если ты хочешь унизить Лукана… то хвали его… хвали без конца… преувеличенно… хвали безмерно… Ибо император – тоже поэт… А видел ли ты когда-нибудь, чтобы на небосклоне сияли рядом два солнца?.. Одно должно будет погаснуть в лучах другого…»

Туллий, растерявшись, молчал.

Старик, говоривший с ним, сел в носилки, которые были ему поданы его рабами, и приказал им трогаться.

Туллий безмолвно глядел ему вслед.

– Клянусь богами, – наконец прошептал он, – за все время, что я в Риме, это первый умный человек, которого я встретил, и первый мудрый совет, который мне преподан…

На другой день под вечер Туллий шел по улицам Рима, предаваясь невеселым мыслям. Он думал о том, что его надеждам добиться в Риме успеха, пожалуй, не суждено оправдаться, если только ему не поможет благоприятный случай. Теперь только он впервые сознал, что Сенека выпроводил его, как надоедливого проходимца, что Лукан обошелся с ним, как с самым ничтожным паразитом, что случайные друзья, с которыми он свел знакомство на форуме, – лжецы, и что он сам прожил почти все свои сбережения, и что ему грозят нищета и голод. Он размышлял о том, не пойти ли к Тразее за участием и советом.

Он не замечал, как сгущалась вечерняя тьма и что он в раздумье отдалился от главной части города и забрел в какую-то незнакомую ему узкую и кривую улицу.

Вдруг до него донесся чей-то пронзительный вопль и шум от падения, сейчас же заглушенный грубой бранью, возгласами, суета и крики, и не успел Туллий сообразить, в чем дело, как он уже почувствовал, как что-то больно ударило его в плечо, и он пошатнулся, ушибленный брошенным в него камнем. Из-за угла шайка наглых громил напала на носилки богатого римлянина, сшибла их на землю, била рабов, несших носилки и сопровождавших своего господина, освещая ему путь факелами. Испуганные рабы искали спасения в бегстве и побросали факелы, которые теперь, чадя, догорали на земле. Туллий хотел было отступить, но невысокий коренастый человек, одетый в убогую лацерну, властно командовавший остальными, очевидно, главарь шайки, оглушил его ударом в грудь, и Туллий с громким стоном упал.

А между тем городская стража стояла недалеко от побоища и не спешила на помощь.

– Клянусь богами, ведь это Фортунат! – недовольным голосом промолвил вдруг главарь шайки, наклоняясь к земле и разглядывая при свете чадящего и догорающего факела старика, который подвергся нападению и лежал на земле в глубоком обмороке. – А я-то думал, что это кто-нибудь из семьи Аппиев или Муммиев!.. Стоило столько времени тратить на это глупое и безвредное животное!.. Решительно сегодняшнюю ночь я считаю потерянной. Столько прекрасных ударов, столько ловких и изящных движений моих мускулов, равных Геркулесу, было потрачено – и на кого!..

Обиженный и недовольный, он скрылся в переулке, увлекая за собой свою шайку, притихшую и явно сконфуженную…

Туллий очнулся в чужом доме. Старый раб, приставленный к нему для ухода, окружил его трогательным вниманием и объяснил ему, что он находится в доме у богатого вольноотпущенника Фортуната. Оказалось, что Фортунат – тот старик, с которым накануне Туллий познакомился при выходе из литературного собрания; случай неожиданно свел их опять, и суеверный Фортунат, жестоко избитый, поднятый рабами с земли, узнав Туллия, приказал его нести в свой дом, потому что вообразил, что Туллий ринулся в свалку, защищая его, и что эта странная встреча с этим молодым человеком сулит ему новые удачи в жизни.

Туллий попытался заговорить о злосчастном ночном приключении, но раб, ухаживавший за ним, кротко остановил его, пояснив, что отныне он должен считать все происшедшее с ним только сном. Император Нерон часто с своими друзьями в одежде раба подстерегает на улицах прохожих, избивает их и в этом находит большое развлечение. Иногда и ему перепадает изрядно, и, сказываясь потом больным, Нерон, запершись в своем дворце, залечивает свои синяки и никого не принимает.

Вот почему подвергшиеся ночным нападениям хранят их в тайне. Можно ли признаться в том, что ты, быть может, в ночной свалке, оскорбил самого Нерона! Ведь это значит обречь себя на верную гибель.

По мере того как Туллий поправлялся, обстановка дома, в который он попал, привлекала его внимание все больше и больше. Дом был обставлен чрезвычайно богато, но также чрезвычайно безвкусно, а сам вольноотпущенник Фортунат, грубый и малообразованный старик, не лишенный природного ума и находчивости, составивший свое огромное состояние не очень-то честным путем и при этом бездетный и одинокий, был окружен исключительным вниманием со стороны людей, стоявших много выше его по своему общественному положению. В его доме можно было встретить человека из высшей римской знати, людей с высоким служебным положением, и Фортунат принимал их порой высокомерно и грубо, но они на него не обижались и с еще большим подобострастием продолжали заискивать перед ним и льстить. В доме Фортуната бывали также запросто безвестные люди, тоже старавшиеся расположить его в свою пользу; здесь можно было встретить молодого стихотворца, сурового философа, начинающего скульптора, просто какого-нибудь шутника и забавника, а также неизвестного толкователя снов, умеющего предсказывать будущее. Для всей этой пестрой толпы людей Фортунат являлся магнитом, и выздоравливающий Туллий, которого Фортунат ввел в круг своих гостей, выдав его за сына своего друга детства, вскоре постиг тайну этого обаяния. Рим в то время обуяла жадность к богатству, погоня за наследством, и каждый из бывавших здесь питал надежду заслужить расположение Фортуната и добиться от него завещания в свою пользу.

Красивый Туллий был встречен настороженно, с большим недоброжелательством. Весь круг гостей Фортуната почуял в нем опасного соперника, и, чтоб не возбуждать их против себя, Туллий поспешил отодвинуться в тень и занял какое-то среднее положение в доме между челядью и гостями.

В доме было много рабов, среди многих из них уже распространилась новая вера в Христа и наложила на некоторых из них отпечаток какой-то особенной кротости и отчужденности от мира. Иногда поздней ночью Туллий улавливал их осторожный шепот – это они передавали друг другу новые трогательные подробности из жизни Христа на земле, порой тихо и восторженно молились. О христианах Туллий уже слышал не раз. О них говорили в римском обществе много и неодобрительно, удивлялись, что эта секта распространяется столь быстро и пленяет сердца людей. О них говорили с брезгливым отвращением, обвиняли их в гнусных пороках, приписывали им ужаснейшие злодеяния, при этом считали их низкими трусами и глумились над их верой. Но Туллий к вопросам религии был глубоко равнодушен, и хотя в языческих богов Рима он уже не верил, но языческие обряды исполнял усердно, как это и надлежало римскому гражданину; к христианам он злобы не чувствовал, они ему были вполне безразличны… Он весь был поглощен одной честолюбивой мечтой – заслужить симпатию богатого старика.

Интерьер римского дома. Реконструкция

В это время Рим был потрясен страшной новостью. Нерон, уехавший отдохнуть в Баи, подле Неаполя, вызвал туда свою мать Агриппину и, притворившись особенно благожелательным к ней, принял ее с большой нежностью, а затем велел умертвить. Когда она, простившись с ним, осчастливленная нежным приемом, возвращалась по морю к себе на виллу, корабль, везший ее, распался на части, и волны морские должны были ее поглотить; умея плавать, она спаслась и, хотя догадалась, что кораблекрушение было подстроено искусной рукой, однако, сочла нужным притвориться, что верит, что это случайность, и послала вольноотпущенника Агерина сообщить императору о происшедшем с нею несчастии и успокоить его известием, что она спаслась и вполне здорова.

Нерон, ждавший совсем других вестей, страшно испугался, что его злые козни против матери открыты: явившемуся к нему Агерину он подбросил кинжал, а затем велел тут же схватить этого посланца матери, крича, что тот подослан Агриппиной с кинжалом, чтоб его умертвить. Тотчас же ночью он отправил отряд солдат на виллу к Агриппине, которые, послушные его приказу, ее убили.

Несмотря на то что матереубийца тщательно скрывал правду и распространял слухи о том, что его мать, увидя, что ее замыслы открыты, сама покончила с собой, он все-таки боялся вернуться в Рим, не зная, как примет его народ…

Взволнованный всеми этими событиями, вольноотпущенник Фортунат не знал, как на нем отразится это событие: друзья Агриппины были приняты в его доме. Но когда эта красивая и энергичная женщина стала стремиться приобрести большее влияние на своего сына-императора и между матерью и сыном произошло резкое охлаждение, Фортунат стал менее охотно оказывать гостеприимство тем, кто был известен своей преданностью Агриппине.

Теперь он взволнованно, нарочно повышая голос, чтоб его слышали и его слуги-рабы, объяснял Туллию, что Агриппина была низкая и безнравственная женщина, что подробности об ея злом умысле станут известны сегодня из послания Нерона к сенату, что сенат будет иметь обо всем этом суждение.

Туллий хранил молчание, он боялся проронить какое-либо неосторожное слово, чтоб не погубить себя. Он, как и Фортунат, прекрасно знал, что безнравственная Агриппина с большой материнской нежностью относилась к Нерону и что он стал императором только благодаря ей. Она настояла на том, чтоб император Клавдий, женившийся на ней, усыновил Нерона – ее сына от первого брака; она же, отравив Клавдия, открыла пред своим сыном путь к власти, она содействовала тому, чтоб он был провозглашен императором, несмотря на то что сын Клавдия – Британик, как потомок славного и именитого рода, имел на это более прав, чем Нерон.

«Это была капризная и настойчивая женщина! – говорил тем временем Фортунат. – Сомненья нет, что она жаждала власти и требовала, чтоб сын подчинился ее влиянию… Вот из-за чего между ними произошло охлаждение еще в Риме…»

Агриппина Младшая с сыном Нероном

Речь Фортуната была прервана приходом одного из друзей, явившегося с последними городскими новостями. Сенат только что заслушал присланное ему извещение Нерона о самоубийстве его матери. Император писал, что эта женщина желала, чтоб ей присягали преторианские когорты, сенат и народ. Она скверно относилась к народу, все, что было дурного в правлении Клавдия, исходило от нее… «А что же сенат?» – нетерпеливо перебил его Фортунат.

– О, сенат! – восторженно воскликнул друг Фортуната. – Сенат был возмущен злодеянием Агриппины. Ах, сколько было сделано предложений, чтоб почтить императора, и все они были приняты единодушно! Предложено было молениями во всех храмах возблагодарить богов, спасших императора от неминуемой гибели, решено было почтить богиню Минерву золотой статуей, ведь это как раз во время празднеств, посвященных ей, чуть было не произошло злодеяние; это, очевидно, богиня защитила императора; поэтому сенаторы постановили в курии, рядом с ее статуей, воздвигнуть статую Нерона. Трогательно было единодушие и рвение, с которым сенаторы обсуждали эти постановления. День рождения Агриппины объявлен днем несчастным…

– Что же сказал сенатор Тразея Пет? – неожиданно спросил Туллий, так как это был единственный человек из сенаторов, о котором он кое-что слышал.

Друг Фортуната опешил.

– Тразея, – ответил он не спеша, – да, Тразея был в курии… Он… он ничего не сказал… Он поднялся молча и во время обсуждения, не проронив ни единого слова, покинул зал заседания…

Вскоре Нерон совершал свой парадный въезд в Рим, и толпы народа приветствовали эту торжественную процессию. Последняя узда, сдерживавшая Нерона, порвалась со смертью его матери; раболепный Рим, приниженный и жалкий, лежал у его ног… А Туллий злорадствовал, узнав, как пошатнулось при дворе влияние Сенеки и как глубоко уязвлен Лукан, которому Нерон, из зависти к его таланту, приказал более ничего не писать. Новые друзья и новые советники вытеснили их теперь, потакая безумным прихотям Нерона, и Нерон вообразил, что он великий артист, великий певец, поэт, которому нет равного в мире. Он жаждал успеха и славы. Он стал выступать перед публикой на сцене, не стесняясь тем, что, по понятиям Рима, только люди самого низкого звания и рабы могли быть артистами.

И вот однажды Нерон выступал перед публикой, переполнившей театр. Как всегда, его грузная фигура была лишена изящества, слабый голос звучал тускло. Он декламировал под звуки цитры стихи собственного сочинения, но вдруг оборвался, охрип и смутился, зная, как придирчива бывает в таких случаях публика и как явно выражает артистам свое неодобрение. Но учитель музыки, бывший с ним и аккомпанировавший ему на цитре, поспешно шепнул ему, чтоб он продолжал, так как публика ничего не заметила. Весь театр, когда он окончил, разразился особенно бурными выражениями восторга, а Туллий, бывший в числе зрителей, превзошел самого себя: он аплодировал как безумный, выкрикивал слова восхищения, молил императора петь, петь без конца, хотя сознавал, что это пение не доставило ему удовольствия и нагнало на него скуку.

А Нерон стоял на коленях, как подобает скромному актеру, и принимал, униженно кланяясь, выражение восторга толпы; хотя его голубые близорукие глаза и не могли разглядеть того, кто аплодировал ему с особенным рвением, но чуткое ухо уловило звонкий голос, выкрикивавший слова беззастенчивой лести, и он обратил на него внимание. В свите клакеров[32], которые были ему как артисту необходимы, скоро и Туллию было отведено подобающее ему место. Этот красивый и бодрый человек с ясным и звонким голосом, столь звучным, что слова восторга, выкрикиваемые им, слышны были в реве толпы, человек, в котором его небольшой талант стихотворца претворился в красноречие льстеца, казался ему одаренным истинным вкусом, искренним поклонником его дарований. И вскоре Туллий постиг вполне свое новое призвание, обласканный императором. Пред ним, потомком грубого солдата, развернулся императорский Рим во всем своем унижении, но он этого не замечал. Его даже порой тешило, что император, не довольствуясь славой певца, жаждал прославиться как искуснейший возница и кулачный борец и выступал на цирковом ристалище; в таких случаях сенаторы состязались с ним в искусстве управлять колесницей и тем роняли свое высокое звание; бывало, что Нерон падал с своей колесницы; тогда сенаторы сдерживали своих лошадей, чтоб дать Нерону оправиться, прийти первым и взять награду. Знатные мужи и юноши, потомки тех, кому был Рим обязан своим величием, пали так низко, что в угоду Нерону превращались в актеров и борцов, чтоб выступать публично вместе с ним, и почтительно предоставляли ему затмевать их.

Вскоре и Туллий приобрел особое и заметное положение в римском обществе. Этот квакер и льстец становился зловредным. Он замечал выражение утомления на лицах слушателей, и, если к кому-либо из них не благоволил, ядовито и осторожно мог при случае напомнить об этом и погубить; Нерон не прощал невнимания к себе как артисту; он порой мог через солдата, наблюдавшего за публикой, наградить какого-нибудь зрителя палочным ударом за то, что императору воздан в недостаточно сильной форме восторг.

Сначала Туллию оказывал денежную помощь Фортунат, который, казалось, был искренно к нему расположен, а затем у Туллия открылись и другие источники доходов – подачки от императора и к тому же целый ряд даров от тех, кому он мог вредить, если б хотел.

Теперь уже он имел свой домик, уютно обставленный, и рабов, которые ему служили, но втайне он лелеял надежду получить наследство от Фортуната и стать богатым. Однако хотя старик и явно благоволил к нему, но с завещанием медлил.

– Конечно, дорогой мой, по духу и по складу мысли ты мне ближе всех! – сказал ему однажды Фортунат. – И я озабочен твоим благополучием… Верь мне и будь спокоен!..

Эти ласковые слова, несмотря на заманчивое обещание, звучавшее в них, тем не менее уязвили Туллия. Он считал себя много выше Фортуната, доносчика и бесчестного человека, составившего себе несметное состояние самим темным путем.

Нерон объявил, что на днях покидает Рим, чтоб посетить страну искусства – Грецию, там он собирался выступить публично как актер и певец. Туллий, конечно, намеревался последовать за двором и свитой, оживленно хлопотал, собираясь в дорогу и отдавая распоряжения своим рабам. Он чувствовал себя вполне удовлетворенным и был рад, что тревожные дни миновали. Впрочем, он не очень-то близко принял к сердцу то, что свершилось с Римом. Рим постигло большое несчастие – пожар; большая часть города погибла в пламени. Народ, лишенный крова, в этом несчастии стал винить Нерона, на которого пало подозрение, что Рим был подожжен по его приказу; Нерон хотел построить новый город, который соответствовал бы более его вкусам, и кроме того само зрелище пожара должно было быть темой для поэтического сочинения. Испуганный волнением народа, Нерон объявил виновниками пожара христиан, и на них было воздвигнуто ужасное гонение: их терзали, бросая в цирках на растерзание диким зверям, сжигали живыми, подвергали самым мучительным пыткам.

Нерон

А Нерон сумасбродствовал с каждым днем все больше и больше: глумился над уважаемыми гражданами, без вины казнил. Наконец, многим это правление показалось невыносимым: Нерона решено было свергнуть… Но заговор был открыт, и заговорщики погибли. Ненависть к Нерону объединила, как оказалось, многих. В числе заговорщиков были истинные друзья республики, ненавидевшие Нерона как тирана, и люди, оскорбленные им, обездоленные его сумасбродством, – в заговоре участвовал и знатный и уважаемый человек Пизон, мечтавший об императорской власти, и Фений Руф, префект преторианцев, и писатель Лукан. Все они погибли – погиб и Сенека за то, что был дядей Лукана и на него пало подозрение в том, что он был осведомлен о заговоре. И Туллий еще раз убедился в бессилии дряхлеющего Рима; так позорно и малодушно торопились заговорщики умереть, оставляя льстивые письма Нерону, завещая ему часть своего имущества, затем только, чтобы он оставил кое-какие крохи их семьям.

Туллий тем временем был озабочен устройством своего будущего: то, что дряхлый Фортунат все еще медлил с завещанием в пользу Туллия, заставило его прибегнуть к энергичным мерам.

После представления. Художник Ж.Л. Жером

Туллий раздобыл себе перстень, точь-в-точь такой, как тот, которым Роман накладывал печати на важные деловые документы, и долго упражнялся, копируя его почерк. Потом он занялся подделкой завещания. В разгаре этой работы ему было доложено о приходе одного знакомого ему центуриона. Тот по дороге зашел ему сообщить последнюю городскую новость: Тразея Пет получил от императора приказ умереть. Выслушав этот приказ совершенно спокойно, он нежно простился со своей плачущей семьей и вскрыл себе на руках жилы; кровь брызнула на землю, и, словно своей кровью сотворив возлияние богам, Тразея воскликнул: «Тебе, Юпитер-Освободитель!»

– Этот человек был совершенно невыносим, – сказал центурион про Тразею. – Хотя он и не дерзал словами осуждать Нерона, но, когда он не сочувствовал, он молчал, и этим волновал провинции, которые чутко прислушивались к его молчанию…

Туллий сочувственно кивнул головой центуриону; обеспечив себя завещанием, Туллий теперь торопился написать донос на Фортуната, обвиняя его в сочувствии Пизону, но не успел он окончить своего послания, как к нему внезапно явился раб Фортуната, потрясенный и расстроенный.

Фортунат только что получил от Нерона приказ умереть – Фортунат, никому не стоявший поперек дороги, глубокий старик, не вмешивавшийся ни во что.

Но раб пояснил, что императору, по его словам, надоело ждать смерти Фортуната, – казна государственная пуста, а поездка в Грецию потребует очень больших расходов. Император назначает себя наследником всех богатств Фортуната.

Туллий молчал, оглушенный этим ударом и растерянный: он чувствовал бессильную ярость и отчаяние. А между тем и его судьба уже была решена: Нерону стало известно, что Туллий надеялся на наследство Фортуната; это его рассердило, и небрежным движением руки он распорядился убрать этого человека со своей дороги.

Новые божества (I в. по P.X.)

С. Радциг

I

Роскошный атриум (приемный зал) в доме Гая Корнелия Лентула полон посетителей довольно странного вида. В некоторых из них сразу можно узнать уроженцев далекого Востока: трое сирийцев с дикими, исступленными лицами, в черных одеждах и меховых шапках, с серьгами в ушах, человек пять фригийцев с бледными лицами, лишенными всякой растительности, с длинными волосами и в женских коричневых платьях. Есть тут и армянин, и еврей, и халдей, и египтянин – словом, люди чуть ли не отовсюду, куда проникла сила римского оружия. Все они оживленно рассуждают между собой, словно в ожидании предстоящего удовольствия. Впрочем, ждать не приходится долго. Сама хозяйка, важная пожилая дама, со слезливым видом встречает их среди толпы рабынь и клиенток. Эти гости – все служители иноземных богов.

Уже и раньше римская религия не раз подвергалась существенным изменениям. Сначала она, сухая и безжизненная, поддалась влиянию этрусков, впоследствии совершенно преобразилась под греческим влиянием. Светлая и жизнерадостная религия греков принесла с собой целый мир живых и прекрасных образов. Но при всей красоте их они были слишком человечны, слишком близки к слабой человеческой природе, чтобы быть прибежищем для людей, ищущих истины. Вот почему образованные круги общества перестали верить в этих богов. Эта религия мало захватывала душу, оставляла сердце холодным. А между тем в эпоху империи больше, чем когда-либо, сердце искало веры. Если образованные круги всякую религию провозглашали суеверием или, наоборот, путем философской мысли старались придумать разумное божество, то народная масса находила своего живого бога всюду – и в тенистой, таинственной роще, и в загадочной пещере, и в источнике; но особенно ее внимание захватили пришедшие с Востока религиозные верования. Служение этим новым богам, их культ, нередко до такой степени, как казалось, захватывал своих служителей, что они забывали все окружающее, впадали в какое-то исступление, казнили себя за грехи, бичевали или кололи ножами самих себя, видели перед собой видения, начинали предсказывать будущее. Все это производило глубокое впечатление на простой народ, и он поэтому жадно ловил слова всяких гадателей и проповедников. Этот приток новых верований начался еще с тех пор, как завоевательная политика привела римских солдат на Восток, но особенно он усилился после походов Суллы и Помпея. Государственная власть не ставила препятствий новым учениям, пока ими не затрагивались государственный порядок и государственное богослужение. Эпоха империи – время широкого распространения иноземных богослужений.

Так вот и в доме Лентула собрались в один из зимних дней шестидесятых годов после P.X. служители восточных культов, где им оказывала радушный прием сама хозяйка. Это была мягкая женщина, находившаяся под влиянием своих ловких рабынь, из которых некоторые были уроженками Востока и усердно старались обратить ее в свою веру. По восточному обычаю гости приветствовали ее, распростершись ниц на полу. Сейчас же начались и таинственные выкрикивания:

– Госпожа, бойся прихода сентября с южным ветром!

Матрона в ужасе ломает руки и побледневшими губами еле шепчет:

– Владычица Идейская, мать богов, Кибела, спаси и сохрани. Что же мне делать?

– Пожертвуй для очищения сотню яиц, – отвечает один из служителей фригийской богини Кибелы.

– Подари мне твое старое платье цвета изюма: все, что грозит тебе внезапной и страшной бедой, уйдет на одежду и разом даст искупление на целый год, – говорит другой фригиец, одетый, как и все вообще служители Кибелы, в женское платье.

Еще третий, жрец египетской богини Исиды, с бритой головой и в холщовой одежде, наставительно советует ей, несмотря на зимнюю пору, трижды поутру окунуться в прорубь на реке Тибр, трижды омыть голову в самой глубине и оттуда с трепетом проползти на коленах через Марсово поле к храму Исиды.

В страхе и со слезами на все соглашается матрона. Служанки приносят и яйца, и платье, и деньги, и всякие съестные припасы, лишь бы предотвратить грозящую беду.

Наконец наступает некоторое успокоение; продвигается вперед египтянин и начинает свою проповедь. «Знай же, госпожа, что Египет есть подобие неба; туда снизошло все, что определяется и исполняется на небе. И земля наша есть как бы храм всего мира». Прославивши в долгой речи свою родину, он перешел и к прославлению своих богов Осириса и Исиды. Он говорил о том, как царствовал в Египте Осирис и как погубил его злой брат его Сет или Тифон, изрубивший тело его на куски и разбросавший их по свету, как с глубокой скорбью ходила по земле его супруга Исида, собирая разбросанные части тела, как наконец ей удалось воскресить его и установить таким образом великую тайну воскресения к новой жизни[33].

Жрец Кибелы

Голос проповедника дрожит от волнения, и он восклицает пророческим тоном: «И все это подает нам она, родительница всех вещей в природе, владычица всех стихий, изначальное порождение веков, величайшая из божеств, царица подземных теней, первая из небожителей, лик единый богов и богинь, которая своим мановением правит светлыми вершинами неба, целебными дыханиями моря и горестным молчанием преисподней. Ее единое божество весь мир чтит под многообразным видом, с различными обрядами, под разными именами. Так первородные фригийцы именуют ее Пессинунтской Матерью богов, жители Аттики – Кекропийской Афиной, кипрские мореплаватели – Пафийской Афродитой, критские стрелки – Диктинной-Артемидой, элевсинцы – Деметрой, но только египтяне, чтя ее особенными обрядами, зовут ее истинным именем – Исидой. Итак, оставь страх и чти великую богиню Исиду».

Проповедник кончил, и все молчали, как очарованные.

II

На улице слышатся странные, беспорядочные крики, смешанные со звуками флейты. Со всех сторон высыпает народ, чтобы взглянуть на необыкновенное зрелище.

Это группа сирийцев в пестрых рубашках и женских повязках на головах, с ужасными лицами, безобразно намазанными какой-то грязной краской, с подведенными глазами. Посреди них шествует ленивой поступью осел, на спине которого виднеется идол богини, обвитый множеством шелковых тканей. Это богиня Атаргатис, известная в Риме больше под названием просто Сирийской богини[34].

Служители богини, потрясая в обнаженных до плеч руках мечами и секирами, завывают диким голосом; некоторые пляшут безумный танец. Страстно и оглушительно гудит флейта. Толпа любопытных становится все больше; одни из них презрительно посмеиваются, другие, видимо, относятся с глубоким сочувствием.

Но вот музыка становится все безумнее, танец доходит до головокружительной быстроты. Восторженность жрецов уже не знает границ; они носятся, кусая самих себя, рассекают себе руки оружием, так что кровь обливает их потоками. И вот один из них, часто дыша всей грудью, словно впивая в себя дыхание божества, в изнеможении начинает выкликать пророческим голосом, обвиняя себя во всевозможных преступлениях и требуя себе возмездия за грехи. Он хватает бич и хлещет им себя самым немилосердным образом…

Кибела

Долго еще длится это самоистязание. Наконец наступает остановка от утомления. Сострадательные души наперерыв несут этим подвижникам кто мелкие деньги, кто – сосуд с вином, кто – молока, сыру или хлеба, так что на спине осла рядом с идолом богини появляется целая гора разных припасов.

– Какая мерзость! – воскликнул тут один пожилой римлянин. – Старая вера наша угасает и обычаи предков, на которых держалась сила и слава старого Рима. Разве подобает нам, римлянам, это варварское умоисступление? И где наша древняя простота и суровая серьезность?

Впрочем, народ стал отступать от своих древних святынь ради новых, пришлых богов не в последнее только время. Первой прибыла в Рим еще в 204 г. до P.X. Великая Мать богов, фригийская Кибела. Миф о ней слился с мифом о критской Рее, супруге Кроноса, который пожирал своих детей, так как ему было предсказано, что от одного из них он должен погибнуть; но, когда родился Зевс, мать поднесла отцу вместо сына спеленутый камень; так спасся Зевс и низверг отца. Рея-Кибела стала олицетворением матери – покровительницы всех живых существ. Чудом сопровождалось ее прибытие в Рим. Весь народ, рассказывает предание, вышел навстречу кораблю, на котором ехал священный камень, идол богини; его тянули на бечеве вверх по Тибру, но вследствие мелководья он сел на мель. Пораженные чудесным знамением, остановились все в трепете. Но вот приближается дева-весталка Квинта Клавдия, красавица из знаменитого рода, пользовавшаяся худой славой из-за того, что любила наряды и смело держалась в разговоре. Подойдя к реке, она трижды омывает голову водой, трижды воздевает руки к небесам и, преклонив колена, молится богине: «Ты, о богиня, мать-кормилица богов, внемли моим мольбам. Меня обвиняют в нечестии. Если ты осудишь, я признаю себя виновной и смертью искуплю свою вину. Но если нет моей вины, ты на деле дашь мне свидетельство моей чистоты и последуешь, куда поведут тебя мои руки». С такими словами она своей слабой рукой потянула бечеву, и вдруг – о чудо! – корабль сдвинулся с места. И народ с восторгом приветствовал ту, которую прежде порицали. Так приехала тогда Великая Мать богов и ее безумная свита – корибанты и куреты, с их дикими криками и звуками бубнов, флейт и кимвалов, которыми некогда они, как рассказывает миф, заглушали плач младенца Зевса, когда надо было скрыть его в пещере от Кроноса. Дикое неистовство появилось тогда впервые в богослужении в Риме.

III

Темная южная ночь. Мы на Марсовом поле, обширном пространстве в северо-западной части Рима, на берегу Тибра, где некогда происходили центуриатные комиции. В эпоху империи это место постепенно застраивалось великолепными сооружениями. При Калигуле там был воздвигнут храм египетской Исиды и Сераписа, этого божества, занесенного в Рим александрийскими греками, которое отчасти было тождественным с египетским Осирисом, отчасти – с греческим Дионисом. Как ни распространено было поклонение Исиде в эпоху империи, все-таки к нему сначала относились как к чему-то чужому, враждебному и еще не допускали в черту древнего города (pomoerium).

Зевс Серапис.

Модий (мера хлеба) на голове символизирует плодородие

Храм Исиды построен несколько по иному плану, чем обычные греческие и римские храмы. Колоннада окружает его со всех сторон, много часовенок и алтарей виднеется в разных местах; из них одна часовенка несколько больше других; она посвящена тому божественному младенцу, которого породила Исида, горюя о своем супруге; египтяне называли его Гором, а греки – Гарпократом. Он изображался всегда с печатью молчания на устах. К самому храму, стоящему на высоком фундаменте, ведет лестница, а по бокам примыкают довольно большие открытые ниши со статуями богов; позади – особые помещения для обрядов посвящения и для ночных бдений посвященных в мистерии.

Служба в храме Исиды совершалась ежедневно, и даже по нескольку раз в день, но, конечно, особой торжественности она достигала в праздники богини. Главный праздник ея справлялся с 28 октября по 3 ноября, причем первые дни предавались плачу и горю, били себя в грудь, терзали себе тело ногтями, изображали поиски и погребение разорванного тела Осириса; для этого приготовляли из соснового дерева особый идол его, составленный из отдельных кусков; в последние дни ликовали по случаю его обретения и воскрешения. Это было целое драматическое представление, в котором принимали участие не только жрецы, но и все верующие.

Около храма собралась толпа, состоящая по большей части из низших слоев общества и из женщин. Участники таинств Исиды – в белых одеждах и с бритыми головами, женщины – с распущенными волосами; в руках у них – систры, особые египетские музыкальные инструменты, и светильники.

День должен начаться с торжественного открытия храма. В ожидании этого ведутся благочестивые беседы. Вот один уже пожилой человек рассказывает о своем посвящении. «Ты спросишь, может быть, с трепетом, что говорилось там и что делалось. Я сказал бы, если бы можно было говорить, и ты узнал бы, если бы можно было слушать. Но одинаковую вину навлекли бы на себя за дерзость любопытства и уши, и язык. Тебя я все-таки не буду мучить долго в напряжении от религиозного стремления. Итак, слушай, но верь этому, так как это истинно. Я вступал в сопредельность смерти, попирал ногой порог Прозерпины[35] и, пройдя через все стихии, вернулся назад, среди ночи видел солнце, сверкающее белым светом, приближался к богам преисподней и вышним и чтил их вблизи. Вот я сказал тебе все. Ты слышал и все-таки должен оставаться в неведении».

Слушателям хочется узнать, как происходило это посвящение. Но разгласить это – величайший грех, и старец говорит только о тех трудностях, посте и молитвах, после которых богиня удостоила его принять в сонм своих верных.

Руины храма Исиды в Помпеях

Между тем настал час открытия храма. Жрец вышел из своего дома, примыкающего ко двору храма, и, пройдя через заднюю дверь в святилище, раскрыл главную дверь и раздвинул белоснежные завесы. Взорам посетителей представилась грубая статуя с тем условным, неестественным видом, каким вообще отличаются произведения египетского искусства. На голове у нее виднеются рога коровы. Другие боги тоже по египетскому обычаю представлены со звериными головами. Все погрузились в молитву. Затем жрец обходит алтари, совершая на них жертвы. После всего этого он выносит из глубины святилища в особом сосуде святую воду нильскую, держа ее у себя на груди. Верующие восторженно потрясают систрами; гудят флейты, и раздается пение молитвы. Жрец совершает возлияние из своего сосуда.

Тем временем уже совершенно рассвело. Начался день, и все собрание шумно приветствует первый час дня. Народ теснится ближе к богине, каждый хочет поведать ей свои напасти, получить от нее помощь: недаром она всесильная… Некоторые подолгу сидят на земле около алтаря, желая снискать ее милость. Один за другим подходят к ней люди, особенно женщины. Вот задрожала в руке богини серебряная змея… Что бы это значило? Верно, гневается за что-нибудь богиня…

IV

Чудный весенний день. Улицы кишат народом; все стремятся по направлению к Марсову полю; веселье написано у всех на лицах. И люди, и животные, и расцветающие растения как будто прославляют «мать звезд, мать времен, владычицу всего мира» – богиню Исиду. Это день 5 марта, когда празднуется возрождение природы и вместе возобновление плавания по морю, что также находится под покровительством богини.

От храма Исиды направляется к берегу Тибра торжественная процессия. Чего только нет тут? Вот впереди идет человек, подвязав пояс для меча, и разыгрывает роль солдата; другой нарядился охотником, третий – в шелковом женском платье, в пышном наряде, с подвязанными волосами – подражает походке женщин; есть и такие, которые представляют высших должностных лиц (магистратов); вот едет в кресле, словно важная матрона, разряженный ручной медведь. Шутки, остроты и веселые песенки слышатся со всех сторон.

Но вот появляется группа женщин в белых одеждах, с венками на головах, которые усыпают дорогу цветами; другие женщины идут с зеркалами, с гребнями и другими принадлежностями туалета; третьи прыскают по дороге всевозможными благовониями. Затем следует большое множество мужчин и женщин с фонарями, факелами, восковыми свечами и т. п., служа прообразом небесных созвездий. Свирели и флейты оглашают воздух сладостными звуками; им вторит целый хор молодежи, а дальше идут музыканты Сераписа с загнутыми к правому уху трубами. Распорядители раздвигают толпу перед главной святыней.

Процессия в честь Исиды

Группа мужчин и женщин потрясает систрами золотыми, серебряными или даже медными, смотря по состоянию. За ними идут жрецы: один – с золотым светильником наподобие ладьи, другой – с небольшим алтарем, третий – с пальмовой ветвью из золота и жезлом, увитым гирляндой в роде того, с каким изображается Меркурий. Далее один несет мраморное изображение вытянутой ладони левой руки. Левая рука служит символом бездеятельности, а следовательно, бесхитростности и справедливости. У него же виден золотой сосуд с молоком. Затем несут золотое решето с лавровыми ветками, амфору и т. д. Наконец, показываются и сами боги: страшный вестник подземных сил Анубис с собачьей головой (в Египте он представляется с головой шакала); за ним на плечах одного из священнослужителей видно изображение коровы; далее несут сундучок с всевозможными священными символами и, наконец, изображение самой богини, не похожее ни на человека, ни на зверя, а скорее – на какой-то своеобразный сосуд. Следом за ним шествует главный жрец, высокий старец с систром и венком в руках.

Так подвигается шествие к Тибру, который для верующих символически заменяет священную реку Нил. Там заготовлена особая ладья; ее освящают в честь богини с молитвами о даровании счастливого мореплавания в этом году, возлагают на нее различные приношения и пускают по воле волн и ветра. Некоторые спешат при этом запастись святой водой, которая приносит спасение от всяких бед, если покропить ей в храме богини.

V

В то время как толпы народа восторженно чтут благодетельную богиню, в тенистом саду философа Сенеки собрался кружок друзей. Тут был и молодой племянник его, поэт Лукан, и пожилой Луцилий, управлявший одно время Сицилией, и некоторые другие. Сенека, бывший воспитатель Нерона, почти 70‑летний старец, уже давно утратил влияние на своего воспитанника и сам только ждал себе смертного приговора. Но это не мешало ему с прежним хладнокровием отдаваться излюбленному занятию философией. Он был стоик, представитель той школы, того философского направления, которое в основу полагало повиновение высшему мировому закону и соблюдение нравственного долга. И он с увлечением рисовал перед слушателями непоколебимую силу истинного мудреца.

– Напрасно думают, – говорил он, – что можно причинить зло или обиду мудрецу. Нет, он стоит выше всего этого; тот, кто хочет ему это сделать, приносит вред лишь самому себе. Если находятся люди, которые грабят храмы богов, переплавляют их статуи, разве оскорбляются этим боги, разве чувствуют вред? Мудрый ничего не может потерять; все он полагает в самом себе, не доверяется счастью, достояние свое имеет в добродетели, которая не может ни увеличиваться, ни уменьшаться и которой нельзя у него отнять; всем же остальным он пользуется, как временной милостью.

Сенека

Речь философа лилась почти без перерыва; с увлечением, как проповедник, говорил он и о том, что все люди братья, что нет по природе рабов, что каждый человек для другого есть что-то священное.

Вдруг с улицы донеслись шум и крики веселящейся толпы.

– А, это толпа справляет праздник Исиды! – сказал с усмешкой один из собеседников. – Теперь у нас в стране развелось так много богов, что, право, на улице скорее можно встретиться с богом, чем с человеком.

Философ покачал головой и сказал:

– Что же? Один, потрясая систром, лжет по заказу, другой, мастер резать свои руки, раскровянит их, какая-нибудь женщина вопит, ползая по улице на коленях, или старик в полотняной одежде среди бела дня, неся светильник, кричит, что кто-то из богов разгневан, – вы сейчас же сбегаетесь, слушаете и говорите, что он одержим богом… А все эти изображения богов – что это, как не куклы? Только играют в эти куклы не девочки, а взрослые люди. Нет, нам, образованным людям, пора оставить эти сказки.

– Как же ты представляешь себе богов? – воскликнули разом все присутствующие.

– В природе есть две вещи, из которых все происходит, – причина и материя (вещество). Материя лежит бездеятельной, если никто, никакая причина, не приведет ее в движение. Если существует, например, кусок меди, он превратится в статую только при том условии, если будет художник, который возьмется за это. Все отдельные причины имеют одну общую, начальную причину. Вот это и есть Бог. И потому он может быть только един. Он близок к нам; он внутри тебя; это священный дух в тебе; он блюдет худые и добрые дела; без него нельзя быть добрым. Если хочешь снискать его расположение, будь добр. Если хочешь чтить его, чти не жертвоприношениями, но чистым сердцем, добрым и честным помыслом.

Так учил знаменитый философ. Но и в народной массе, поклонявшейся стольким разнородным божествам, явно обнаруживалось уже стремление объединить их всех в каком-нибудь одном всеобъемлющем божестве, в виде ли Кибелы, Сирийской богини, Исиды, или наконец в «непобедимом боге солнца» – Мифре, который позднее подчинил себе все страны Римской империи.

Варвары и Рим

Т. Сокритова

I

В «Старом лагере»[36] шли спешные работы по починке укреплений; ожидались военные события: с севера получались тревожные слухи. Когда-то Август мечтал, что именно этот лагерь будет самой надежною защитою против германцев; но с тех пор прошло немало времени, и лагерные укрепления нужно было обновить.

Дул сильный северный ветер, с шумом обнажая развесистые дубы и буки; усталые римские легионеры раньше вечера оставили свой труд; темные тучи, бороздившие низкое небо, не предвещали ничего доброго, и нужно было вовремя попасть в свои жилища. «Да! Это не южный благодатный климат!» – думалось им, когда они в надвигавшихся, непривычных для них сумерках пробирались в свою стоянку. Их путь лежал через предместье лагеря, которое уже совсем напоминало город; после ряда бедных хижин мирных германских торговцев, сбывавших здесь свои звериные шкуры, рыбу, чистый душистый мед, прозрачный янтарь с берегов Свейского моря и другие продукты своей страны, вздымались громады римских построек; прекрасные белые колонны, лестницы и портики казались выхваченными прямо из Рима; эти постройки принадлежали военачальникам и римским купцам. Римское могущество уже величаво заявляло здесь о себе; недаром приходившие сюда мирные германцы чувствовали суеверное почтение к римскому городу и шли с дарами поклониться перед жертвенником римских богов.

Вооружение римского воина

Римские легионеры, бряцая оружием, разговаривали как раз о германцах. Они вспоминали старые рассказы о том, как Марий победоносно громил варваров, и ясно сознавали, что эти времена прошли: стотысячная армия, стянутая Римом на пограничную линию, и частый ряд крепостей служили целям обороны, а завоевательные походы уже больше не предпринимались; варвары стали серьезным докучным противником, о котором Риму постоянно приходилось помнить; лагери должны были стоять на страже и чутко прислушиваться к тому, что делалось внутри вражеской страны, где бродили свободные германцы; тесно уже было варварам, с юга и запада не было им простору для расселения, и культурный Рим ждал постоянно их разрушительных набегов.

Дойдя до своих жилищ внутри города, легионеры собрались кучками и продолжали свои беседы; это были тихие таинственные разговоры, будто какая-то тревога охватила солдат.

Сегодня прибыло из Рима добавочное войско и много вестей принесло с собою о событиях на родине; теперь легионеры жадно набросились на обсуждение того, что так живо их интересовало.

Перед ними возникали картины римской гражданской смуты и неурядицы. Суровый, не любимый солдатами за свою скупость, Гальба и его приемный сын Пизон пали жертвами народного заговора! «Свершилось!» – с чувством удовлетворения отмечали легионеры. Но кто же новый избранник? В Риме таковым признали Оттона; прибывшие легионеры, глумясь, рассказали, как сенаторы и римская толпа, только что льстившие убитому Гальбе, добиваясь его милости, опрометью бежали теперь в лагерь преторьянцев заявить о своей готовности служить их новому ставленнику. По окровавленному римскому форуму, где валяются еще неприбранные тела убитых, на колеснице едет новый повелитель и дает громкие обещания предстоящих наград и праздников; между тем его тихие приказания гласят о казни тех, кто кажется ему опасным; и народ чувствует, как трепещет от страха этот носитель власти, которая так же быстро и так же грозно может окончиться, как возникла.

Презрительная и торжествующая усмешка пробегает по тонким губам слушателей. Воля солдат – это все! Да, они теперь сознают это и воспользуются своею властью! Пусть там, в Риме, провозгласили Оттона, – нижнерейнская армия хочет дать Риму своего избранника, таковым намечен Виттелий, и они пойдут за ним, и пусть оружие решает, чей выбор восторжествует! Довольно они наголодались и нахолодались в чужой стране! Что ждет их впереди? Все та же тяжелая работа в суровом климате, среди дикарей, с которых и взять-то особенно нечего было: это ведь не богатый Восток! Жалованье они получают скудное, земли у них нет! Кто же их вознаградит за все лишения? Только они сами добудут себе добычу и славу, а собственный ставленник-император поневоле окажется их покровителем. А вот еще с Востока идут слухи о возможности выступления в качестве римского императора со стороны также и тамошнего наместника, Веспасиана. Вот как шатка и неопределенна стала эта власть! Может ли уважение к ней сдержать их, легионеров, чьей помощи будет добиваться подарками и деньгами каждый из претендентов!

В своем увлечении планами счастливого будущего легионеры забыли о более близких задачах и опасностях. В том же лагере, в другой только его части, шло совещание не менее таинственное: здесь собрались батавские наездники, которые составляли конницу и входили как часть римских легионеров в общее войско. Они находились на службе у Рима уже давно и считались испытанными и верными союзниками.

Уже издревле батавы отложились от родственного племени хаттов, заняли в нижнем течении Рейна остров и берега и отдались Риму в подданство; римляне уважали этих рослых силачей, не угнетали их налогами и берегли их как оборонительное оружие против германцев; без дружбы батавов Друз (пасынок Августа) не мог бы окончить постройки по сооружению своего знаменитого канала. Батавы служили и в самом Риме; там они выдвигались не только на военном поприще, но проникали и в дворцовую службу и оказывались, как и другие германские вольноотпущенники, способными к государственной службе. Однако с некоторых пор батавы вышли из своего обычного спокойствия; чувство подчинения и зависимости от Рима не могло не угнетать этот народ; былая слава Рима приманила их к себе, на римской службе они многому научились, но в настоящий момент у них пропадало уважение к Риму, где твердая власть шаталась. Нужен был внешний толчок, чтобы в батавском народе назрело волнение. И такие события совершились!

С негодованием главный вождь батавской конницы повествовал своей послушной дружине о вестях, полученных с родины: римляне (это уже по распоряжению Виттелия) произвели в их стране набор новых рекрутов, но при этом римские чиновники оказались страшно корыстолюбивы: они забирали стариков и слабосильных, с тем чтобы требовать за них большие деньги. Батавы возмутились. «Благородный вождь Цивилис поведет нас против Рима! – воскликнул старшина батавской конницы. – Слушайте историю этого замечательного человека!»

Вот что узнали батавы про нового героя своей страны. Цивилис был царского происхождения; он отличался смелым, предприимчивым характером и долгое время служил в римском войске; по ложному доносу Клавдий Цивилис вместе с братом Юлием Павлом были обвинены в возмущении народа против Рима, и еще при Нероне Юлий был казнен, а Клавдий заключен в тюрьму. Клавдий Цивилис бежал; теперь его душа горит мщением Риму; в переписку с ним вступил восточный наместник Веспасиан, просил его помощи против Виттелия, и Цивилис отчасти согласился, но больше всего он сейчас думает о том, как бы к возмущенным батавам присоединить различные племена вольных германцев и общими дружными силами двинуться на ближайшие римские легионы.

Рассказ вождя, его призыв подействовал зажигающим образом на батавскую молодежь: воинственный пыл, жажда мщения, перспектива возможной богатой добычи воодушевили их; в ту же ночь они решили покинуть лагерь и соединиться с войсками Цивилиса.

II

Густой чащей на многие десятки верст тянулся темный таинственный лес; отдавшись на волю божественной силы, едут путники по его зарослям, по временам задерживаясь на пути, чтобы спустить стрелу по испуганной дичи или под развесистым дубом принести жертву могучему Донару.

Давно уже едет батавская дружина со своим вождем по лесным дебрям; их ловкие низкорослые лошади уверенно ступают в незнакомой стране; батавы едут в виде посольства в страну тенктеров, лежащую по Рейну, несколько повыше их родины; едут они с поручениями от их главного вождя Цивилиса. Вслед за темным лесом потянулись вязкие болота, где только надежда на верный инстинкт лошадей помогала путникам миновать трясины, в которых можно было затонуть. Наконец они въехали в небольшую рощицу, в которой чувствовалась близость человеческого жилья: на раскидистой липе среди широкой лужайки было понавешано множество приношений богу Водану в виде убитых птиц, звериных рогов и шкур; а трава лужайки была примята недавними следами человеческих ног.

У студеного ручейка батавы увидели купающихся мальчиков и, подъехав к ним, спросили, как пробраться к одному из главных вождей тенктерского племени; мальчики бросились показывать дорогу; они проехали мимо разбредшегося по поляне стада коров, свиней и коз; особенно много здесь было коней[37]; потом путники оставили позади себя небольшие хижинки, в которых жили на отдельных участках рабы, принадлежавшие тенктерскому вождю, к которому они ехали и за одним из изгибов леса, среди большого пустыря[38] и засеянных полей, они увидали усадьбу самого вождя; мальчики, из которых один оказался сыном владельца усадьбы, а другой сыном их раба – побежали предупредить хозяев.

Несмотря на сравнительную зажиточность и знатность германца, к которому прибыло посольство, усадьба его производила впечатление заброшенного скудного уголка; это происходило, во-первых, оттого, что среди пустыря действительно это были единственные постройки, а во-вторых, здесь совершенно отсутствовало желание украсить свое жилье; наскоро сколоченный сруб избы легко было приподнять с земли и перевезти на новое место; сверху крышу дома покрывал навоз, наваленный сюда для тепла; кругом хижины на изгороди усадьбы торчали черепа убитых зверей, которые посвящались разным богам и служили хозяевам защитой от злых сил. Тянувшиеся кругом поля обрабатывались рабами, поставлявшими известное количество сбора хозяевам и несшими все труды по полевым работам, за что имели свои небольшие участки, где жили своими семьями.

Подъехавшие всадники заметили, что заколосившиеся всходы не сулили большого урожая[39], и один из дружинников, смеясь, сказал, что все равно хозяин скоро покинет эту усадьбу и посвятит себя богу войны.

На дворе у тенктерского вождя шла хлопотливая хозяйственная жизнь: старая бабушка сидела со своей пряжей под дубом, а около нее валялись на земле маленькие белоголовые ребята, играя с желудями, которые усердно тут же жевали и свиньи. С распущенными волосами, в суровой рубахе, с озабоченным лицом хозяйка дома вместе с дочерью-подростком скоблила соль с обгорелой головешки[40]. Только хозяина дома не было видно среди домочадцев; должно быть, он лениво лежал в хижине на звериной шкуре близ очага; он, как и все германцы, презирал домашний труд: к чему ему было зарабатывать потом то, что он мог добыть кровью!

Однако топот коней и раздававшиеся восклицания домашних вызвали и его наружу; накинув плащ, он подпоясал свою холщовую рубаху поясом с висящим на нем мечом, вышел за дверь хижины и с приветливым видом пошел навстречу гостям. Гость и всегда-то у германцев священная особа, а такие гости, как вооруженные батавы со своим вождем, особенно были приятны хозяину.

Хозяйка тотчас же стала хлопотать об угощении дорогих посетителей, которые, вероятно, привезли хорошие вести. Дикая радость осветила черты лица германки, когда она подумала о возможности войны; она чувствовала, как это будет приятно богам, и надежда на победу заставляла ее ликовать бурным весельем. Через час пирушка была в полном разгаре.

Хозяйка собрала все, что было у ней запасено лучшего и отборного; тонкостей кулинарного искусства германцы не понимали и не требовали от своих жен: лишь бы всего было вдоволь. На столе красовался золотистый мед, стояли большие глиняные кувшины с козьим молоком; приправой к ячменному хлебу служило свежее масло; жареные куры и ветчина на деревянных подставках дополняли эту еду; в серебряных кувшинах, в изогнутых рогах были поданы вино и напиток из ячменя[41]. Кроме того, мальчики принесли из леса свежих орехов, ягод и съедобных трав. Гости расположились кто на скамьях, кто – на звериных шкурах; разговор шел серьезный: батавский вождь предлагал тенктерам присоединиться к Цивилису, рисовал перед хозяином выгоды похода, возможность большой добычи, восхвалял характер Цивилиса. Тенктерский вождь воодушевился: его свирепые голубые глаза горели огнем воинственного задора; сонная вялость пропала; могучее тело просило привычной и любимой военной утехи. Он стал соображать вслух, кто из соседних тенктеров-вождей отличается большой отвагой и у кого какая дружина; он здесь же решил, оповестив всех родичей своей деревни, собрать совещание в заповедной роще.

Гостеприимная хозяйка щедро оделяла гостей лучшими кусками, молодежь молча и почтительно внимала разговору вождей; но под влиянием вина языки развязались у всех: вскоре дикая могучая песнь огласила воздух; потрясая фрамеями, вскочили молодые батавы; волосы их развевались, как конская грива, глаза сверкали; воткнув свои мечи острием вверх, они с азартом понеслись в военной пляске, ловко лавируя между мечами.

Сытые и усталые, растянулись гости и хозяин тут же, под открытым небом, на звериных шкурах – охотничьих трофеях хозяина. Им снилась война, и свирепые вскрикивания сонных прерывали ночную тьму; да из ближайшей рощи доносилось ржанье коней, которые, казалось, тоже чуяли близость военных событий. Позже всех заснула ушедшая в дом хозяйка, предварительно оправив потухающий огонь в очаге.

Луна высоко поднялась над заповедною рощею; неверный лунный свет таинственно проникал в глубины леса, в темных провалах которого мелькали горячие глаза дикого зверя, и жутко кричала сова. Под обвешанной приношениями липой, посвященной богу Вотану, стоял в ожидании народа жрец; здесь будет принесена жертва незримым богам, покровительству которых отдается каждый, входящий в лес.

Сюда со всех сторон сходились темные фигуры в звериных шкурах с громадными деревянными щитами и неразлучными фрамеями в руках. Толпа росла и кольцом окружала стоявших под деревом вождей и жреца. В глубоком молчании выслушали все заклинания жреца; вольные германцы чтут и побаиваются жреца: ему принадлежит право следить за порядком собрания и наказывать дерзновенного, нарушающего священное дело совещания. Потом заговорили старшины и вожди; стоящие перед толпой, наполовину поглощенной тьмою леса, – они были озарены горящими головнями жертвенника и казались огромными великанами-властелинами.

Первым говорил посол от батавов; он рассказывал о своем могучем племени, о несправедливостях Рима, о славном вожде Цивилисе; говорил, что сотни его товарищей скачут к другим свободным германцам: друктерам, фризам и другим племенам; они наберут сильное войско, и Цивилис поведет всех за добычей и славой; а когда они оттеснят римлян, Цивилис обещает им устроить единое могучее царство германцев. Толпа диких тенктеров не все ясно понимала в речи батава, да это и не нужно было; был вполне понятен призыв к войне, а за что и с кем воевать – не все ли равно, лишь бы воевать! Воюющие заслужат милость богов, и в загробной жизни их ждут в награду опять веселые битвы. Оружие в знак согласия звучало непрерывно.

К вождям подошла группа молодых тенктеров, и те вручили им щиты и мечи, признавая их, таким образом, совершеннолетними, достойными носить оружие.

Когда поход был окончательно решен, толпа избрала из числа присутствовавших вождей одного главным предводителем – герцогом. Мигом дружинники окружили его, подняли на подставленных щитах высоко над народом и понесли его с громким кликами прославления. Собрание разошлось; все затихло; потревоженные звери спрятались глубоко в свои норы. Молчит темный загадочный лес.

IV

Оба берега Рейна под Старым лагерем были в движении: германцы так раскинулись по обеим сторонам реки, что их казалось несметное множество. Сам Цивилис с отборным войском занимал середину. Батавские наездники носились по полям; вверх по реке плыли корабли. Отдельные племена германцев становились клиньями, состоящими из членов одного рода. Повсюду высились древки с изображениями зверей, принесенные сюда из священных рощ. С длинными белыми и рыжими волосами, с надетыми на голову мордами животных с рогами, в звериных шкурах, разукрашенные блестящими значками, вооруженные длинными пиками, стрелами, деревянными дротиками, костяным и роговым оружием, варвары представляли пестрый и свирепый вид.

Они уже давно стояли под римским лагерем и тщетно осаждали его; открытый бой им бывал больше по душе, а искусство осады им давалось плохо.

Большинство их стрел втыкались в башни и зубцы стен без всякого действия; с дикими воплями германцы бросались на вал, лезли по лестницам и с помощью товарищей, изображавших из себя «черепаху», но на них сыпались груды камней, летели колья, обитые железом, и дротики; достигавшие вершины свергались вниз ударами мечей и щитов; особенно же разрушительное действие оказывали римские метательные машины. Когда же варвары со своей стороны, подражая римлянам, строили машины; у них, по неуменью, получались такие безобразные сооружения, которые быстро разрушались легионерами.

По ночам варвары не оставляли своих наступлений; они раскладывали костры, жарили себе мясо, объедались и опивались вином, и разгоряченные бросались на приступ; германцев гибло несчетное множество, но урон не пугал их.

Позади варварского войска находились жены и дети со своими обозами; женщины прислушивались и приглядывались к тому, как шла битва, и в минуты ожесточения их дикие яростные вопли долетали до сражающихся.

На стороне римлян было прекрасное знание военного искусства, но их победе мешали многие обстоятельства: в крепости наступил голод, доходивший до того, что приходилось питаться собаками, крысами и даже кустарниками; но главное – в легионерах не было единодушия, не было воодушевления идеей служения родине. Находившиеся в лагере союзники-галлы давно уже лелеяли мечту об отложении от Рима, и пример германцев волновал их: они были уже готовы к измене. Римские легионеры тоже не знали хорошенько, продолжать ли им упорствовать в сопротивлении варварам: ведь Цивилис – союзник Веспасиана, и считать ли его действительным своим врагом? Напрасно лучшие римские военачальники негодовали и восклицали: «Неужели, если вас германцы и галлы приведут к стенам Рима, вы нападете с оружием в руках на ваше отечество?» Легионеры убили одного из таких полководцев за его речи. Часть солдат считали себя приверженцами Виттелия, но из Рима пришло известие о его смерти и о пожаре Капитолия. Мрачное волнение охватило легионеров; все предсказывали неминуемую и скорую гибель империи. Сюда доходила масса суеверных слухов: статуя Юлия-Кесаря на Тибрском острове в тихую ясную погоду перевернулась с запада на восток, в Этрурии заговорил бык, прорицатели везде говорили о наступающих тяжелых временах.

Вождь даков. Рельеф колонны Траяна. Рим

До крепости дошло известие и о том, что соседняя страна Галлия тоже восстала против Рима; находившееся в лагере галлы тотчас перешли на сторону германцев. Вскоре и легионеры послали к Цивилису послов с просьбою о пощаде. Несмотря на данное обещание пощадить их, Цивилис приказал избить всех выходивших из лагеря легионеров. Как дикие звери на добычу, с криками торжества ворвались варвары в лагерь, разграбили его до основания и, выйдя обратно, подожгли со всех сторон. Цивилис, отпустивший и выкрасивший себе в красный цвет волосы в начале войны[42], теперь срезал их, как гордый победитель.

Осада Старого лагеря была только началом долгой войны, в которую втянулись почти все германские племена и галлы. Рим должен был серьезно считаться с этим. Против восставших был послан полководец Цериал.

Война шла с переменным счастьем: и если болота и леса были естественными защитниками варваров, то непроходимые лесные чащи в то же время часто являлись и помехой: длинные копья варваров не имели для себя простора среди деревьев, тогда как короткие мечи римлян на близком расстоянии разили метко и верно; война варваров все еще оставалась свирепым, беспорядочным нападением дикарей, на стороне же римлян были опыт и военное искусство. Настроение батавов, главной силы восставших, не могло долго оставаться на своей высоте; поражения их раздражали, тайные агенты Рима колебали их своими красноречивыми увещеваниями. Простой народ волновался, находя ведение войны бесцельным: батавы сражались за Веспасиана – он уже стоит во главе империи; сражаться же с самим Римом напрасно: он еще крепок и будет высылать против них легион за легионом. Батавская же знать стала прямо обвинять Цивилиса, что он из-за своих личных несчастий губит весь народ и что сами боги негодуют и выступают н а з а щ и т у Р и м а. Союз восставших распадался. Вскоре Цивилис был взят и умер в римском плену.

Так кончилось в І веке столкновение германского мира с Римом опять-таки победой последнего. Варвары еще не вышли из своего хаотичного состояния и не могли быть победителями дряхлеющего, но культурного Рима.

День в Помпеях

В. Эрисман

В Римской империи Помпеи не считались особенно большим городом. Построенные на берегу Неаполитанского залива, около устья судоходной реки Сарно, они вели большую торговлю и спокойно развивались среди благодатной южной природы, так много дающей человеку. Жители возделывали виноградники по склонам Везувия, разводили на продажу лук и капусту и приготовляли свои знаменитые рыбные соусы. Волновались только при выборах членов городского управления, да в дни игр гладиаторов. Богатые римляне любили Помпеи за хороший климат и красивое местоположение и нередко приезжали сюда летом в свои загородный виллы.

Жертвы извержения Везувия

24 августа 79 года неожиданно разразилась катастрофа. Город стоял у подошвы Везувия, огнедышащей горы, много лет перед тем не действовавшей. Кратер вулкана снова раскрылся и выбросил громадные количества пепла, грязи и камней. Очевидец катастрофы, римский писатель Плиний Младший, наблюдал за нею с противоположной стороны залива. Он рассказывает, что вначале над горою поднялось высоко в небо черное облако. Потом стал падать дождь пепла, и сделалось совсем темно; темнота освещалась только блеском молний. Пепел падал так густо, что даже здесь приходилось стряхивать его, чтобы не быть совсем засыпанным. Что же делалось ближе к Везувию, где кроме пепла падали камни и текли из кратера потоки грязи! В таком потоке погиб соседний с Помпеями город Геркуланум: он был затоплен и засыпан камнями в самом начале извержения. Помпеи погибли не так внезапно. Жители, по-видимому, заметили вовремя приближение катастрофы, и большинство их успели бежать. До сих пор при раскопках найдено было около 2000 погибших, тогда как число жителей города было не меньше 20 000.

После извержения цветущая местность надолго превратилась в пустыню. В Средние века забыли о самом существовании Помпей и только случайно в XVI веке при проведении водопровода напали на остатки города. С этого времени стали понемногу копать в поисках ценных произведений искусства: из откопанного дома вывозили все ценное, а само здание опять засыпали. Только в конце XVIII века начали по-настоящему откапывать город. Но долго еще раскопки велись без системы, случайно, с большими перерывами. В начале XIX века были уже откопаны форум и несколько улиц. И только с 1860 года, когда во главе дела стал ученый Джузеппе Фиорелли, работы получили научное значение. Фиорелли удалось составить общий план города. Он обращал особенное внимание на бережное отношение ко всякой находке. А находки тут подчас бывают и любопытные: находят в печах готовый хлеб, окаменевший и почерневший, находят зерно, плоды, остатки материй, мебель и домашнюю утварь. Из-под слоя пепла город встает таким, каким застало его извержение 79 года[43].

I

Когда небо на востоке светлеет, в южной части Помпей, в кварталах, близких к храму Исиды, раздается резкий звук священного систра[44]: жрецы иноземной богини зовут поклонников ее приветствовать пробуждающуюся Исиду. Верующие спешат со всех концов города и молчаливой толпою теснятся во дворе храма. Двор окружен легкой колоннадой, в середине его небольшое здание, квадратное, украшенное по фасаду колоннами. Здесь все кажется таинственным и чудесным: служение богине окутано тайной и непонятно непосвященному, как непонятны загадочные иероглифы, начертанные на памятниках смертных и статуях богов во дворе храма.

А город спит. На пустынных улицах тихо и спокойно. Только, не умолкая, журчит вода. Воды в Помпеях много; по трубам притекает она с далеких гор, с веселым шумом разбегается сотнями прозрачных струй по фонтанам, по бассейнам на перекрестках улиц, течет ручейками вдоль тротуаров.

Храм Исиды в Помпеях. Фото 1870 года

Однообразными рядами тянутся невысокие дома; они построены так близко один к другому, что кажутся в предрассветных сумерках сплошными серыми стенами с рядом запертых дверей да редкими щелками окон. О наружном виде своих жилищ помпеянцы мало заботятся. Серую стену прерывают только лавки; сейчас они задвинуты крепкими деревянными ставнями, закрывающими и прилавок, и вход.

II

Но рабочий день уже начинается. Раньше других принимаются за работу пекари, да открываются дешевые харчевни и лавки съестного, где бедняк, перед началом трудового дня за 2 асса (мелкая медная монета) может утолить голод и жажду.

В пекарне, лежащей неподалеку от городских ворот, ведущих к Геркулануму, работа началась задолго до зари. Предстояло выполнить большой заказ: заготовить свежего хлеба к вечернему пиршеству братства возчиков. Был и другой заказ, небольшой, но требующий большего внимания, – к званому обеду у Веттия; тут особенно важно следить за качеством муки, за тем, чтобы хлебы хорошо подрумянились. Легко потерять выгодного покупателя: в Помпеях столько пекарен, что люди совсем избаловались и от хорошего ищут лучшего. Об этом думал хозяин, подгоняя рабов, которые двигались, по его мнению, слишком медленно. В пекарне было жарко от пылающей печи, в белой мучной пыли двигались фигуры людей. Трудная работа шла сегодня веселее и легче, чем всегда: вчера хозяин купил двух ослов; привязанные крепко к тяжелым жерновам, животные с напряжением вертели их. Жернова в Помпеях употребляются совсем особенной формы: большая полая бабка из застывшей лавы насажена на неподвижный закругленный конус из того же материала; в бабку сверху насыпают зерно, а готовая мука падает в желобок, окружающий конус. Из муки сейчас же замешивают тесто. Мельница, пекарня и булочная – все собрано тут вместе: рядом на длинном столе формуют хлеба, которые прямо из печи, горячие еще, продаются в булочной. Во всем деле самая трудная работа – ворочать жернов. Вчера еще изнемогавший под непосильной тяжестью раб считает себя сегодня счастливым человеком. Он весело щелкает бичом, подгоняя осла. «Потрудись-ка за меня, осел, тебе это полезно», – приговаривает он. У осла глаза завязаны. Животное, не понимая, что с ним делают, иногда неожиданно останавливается и начинает дико и упорно кричать, не слушая понуканий и ударов бича.

Мельница и пекарня. Реконструкция

Этот крик разбудил наконец старого фуллона (рабочего-суконщика), живущего в каморке над булочной; он призвал гнев подземных богов на голову хозяина и решил искать другого помещения, как часто решал, когда его беспокоили. И всегда оставался; трудно бедному человеку найти в Помпеях удобное пристанище. Уснуть он уже не мог; отдернул тряпку, завешивающую крошечную щель – окно, и увидал, что на улице уже светло. Это открытие утешило старика: он решил, что соседняя харчевня, вероятно, уже открыта. Ставни харчевни оказались действительно уже отодвинутыми.

III

На широком прилавке, выходящем прямо на улицу, заманчиво лежала всякая снедь. Припасы тут, правда, не очень привлекательные для человека с тонким вкусом, но такие посетители сюда и не заглядывают. А погонщики мулов, носильщики тяжестей, бедные ремесленники, идущие на работу, да рабы – все это народ невзыскательный. Они оценят и бобы, и горох, разваренный в горячей воде, и темный жесткий хлеб, вареную, не очень свежую, свинину, и сушеную мелкую рыбу. В прилавок, загибающейся углом внутрь харчевни, вделаны глубокие сосуды с кисловатым вином, разбавленным водою. На небольшом очаге в глубине помещения варится похлебка, от которой сильно пахнет чесноком. Пока старик закусывал, продавец рассказал ему, какие путники приехали вчера вечером и ночевали здесь в гостинице. Один из них был недавно в Городе (в Риме) и рассказывал чудеса про праздник певцов. Он говорил – продавец не знал, верить ли этому, – будто молодой император лично участвовал в состязании и получил венок победителя. Старый фуллон жадно слушал, забывая стынущую похлебку. Когда-то в молодости он сам побывал в Городе и мечтал еще раз попасть туда.

Он так увлекся разговором, что едва не опоздал на работу.

IV

На улице попадаются уже прохожие; рабы идут в сторону форума за провизией, занятые люди спешат по делам. Загородив на минуту всю улицу, проехала повозка с живностью, направляясь к рынку – мацеллуму. Копыта мула звонко стучат по мостовой; сильное животное легко подымается на плиты лавы, для удобства пешеходов положенные поперек улицы на каждом перекрестке, точно мостики от тротуара к тротуару. Эти плиты положены с таким расчетом, чтобы колеса повозок и колесниц свободно проходили между ними и тротуаром. Поэтому-то в Помпеях все экипажи одной ширины. Возничий усиленно щелкает бичом, боясь встречи. Нет ничего неприятнее, как такая встреча в узкой улице: нельзя ни повернуть, ни разъехаться. И приходится одной из повозок пятиться до соседнего перекрестка, чтобы, завернув за угол, пропустить другую.

V

Фуллоника, в которой работает старый суконщик, принадлежит городу, но ее арендует Цецилий Юкунд. Кто в Помпеях не знает банкира Юкунда? И сам он знает всех и каждого и дела многих знает лучше, чем они сами. Он не принадлежит к помпеянской знати, однако никогда не выходит на улицу без толпы клиентов. Если заглянуть в его атриум утром в приемные часы, там всегда встретишь множество народа. Продает ли человек дом или покупает его, он обращается за помощью к Юкунду. Идет к нему и тот, кому нужны деньги, и тот, у кого они есть. Среди дел его производство сукна – только одно из многих: он не успевает лично входить во все подробности работы фуллоники; ею заведует вольноотпущенный.

Помпейский банкир Юлий Цецилий Юкунд

В летнее время нетрудно работать в фуллонике. Не то зимою: мучительно-холодно ногами топтать ткань в белящем составе, а потом промывать ее без конца в холодной проточной воде бассейна. Все остальное: и выжимание под прессом, и вычесывание сохнущей материи, и обкуривание серою сравнительно легко, но от холодной воды у работников постоянно болят руки и ноги. В это холодное зимнее утро старому фуллону особенно трудно было начать. Трудно было расставаться с теплым плащом, снять сандалии и войти в глубокий чан с беловатым месивом. Но надо же когда-нибудь решиться.

Сегодня Цецилий Юкунд совсем не зашел в фуллонику. Он был занят важными делами. В прошлом году в консульство Випсания и Фонтея (в 59 г. по P.X.) он взялся за другое большое предприятие: снял часть городского выгона. Разделив выгон на мелкие участки, он сдал его по частям в аренду и должен был получить на этом деле большой барыш. Но теперь арендаторы не давали ему покоя, прося отсрочки платежей. Заходила, кроме того, благородная Юлия Феликс тоже по делу: она давно желала продать свой виноградник на Везувии, так как он был слишком далеко от остальных ее загородных владений. Юкунд уже нашел покупателя, но пока не сходились в цене; ему долго пришлось убеждать Юлию, что дороже ей никто не заплатит за такой небольшой клочок земли. Покупатель давал хорошие деньги: это был Марцелл, виноградники которого лежали рядом с участком Юлии. Его-то и хотелось теперь Юкунду застать на форуме в условленное время.

VI

Пока Юкунд так старался в интересах своего доверителя, в доме Марцелла происходило радостное событие: его друг прислал из Афин подлинную статую греческого мастера. На рассвете галера, везшая ее, вошла в устье Сарно; и теперь 4 сильных раба, под присмотром самого хозяина, устанавливали статую на невысоком подножье под колоннадой перистиля. Статуя изображала бога сна и была прекрасна, как легкое сновидение: юный бог с неясной улыбкой склонил голову к плечу. В мягкости черт его лица и линий тела, в мечтательном выражении всей фигуры было то неповторяемое, что отличает произведение великого художника. Глядя на статую, Марцелл восхищался вдвойне: как поклонник прекрасного и как любитель старины.

Руины Дома Фавна

Всякий состоятельный помпеянец считал себя знатоком искусства; всякий старался украсить свой дом лучшими статуями, оживить стены живописью модных декораций. У многих погоня за модою сильнее любви к прекрасному.

Марцелл не принадлежал к таким любителям новизны и сохранял свой дом в том виде, в каком получил его от предков. Штукатурка, по общему в Помпеях обычаю, покрывавшая внутри дома серый камень стен, раскрашена была так, как если бы состояла из плит разноцветного камня; краски подобраны с большим вкусом: бледные – в перистиле и атриуме, яркие – в темных кубикулах. Такая декорация была в обычае в те далекие времена, когда солдаты Суллы покоряли свободные города Кампаньи. Теперь она сделалась почти редкостью, и стены в большинстве домов пестрят подобиями фантастических построек и украшены копиями или подражаниями картинам знаменитых греческих художников. Главная роскошь отделки дома Марцелла – редкостные статуи и великолепные мозаики, богатым ковром покрывающие полы.

Греческие боги и герои Рима сделаны из мрамора и бронзы; их немного, но все хорошей работы. В бассейне имплювиума (главного атриума) точно застыл среди танца маленький бронзовый фавн – статуэтка, вывезенная еще отцом Марцелла из Александрии. Гости, посещающие Марцелла, особенно восхищаются большой картиной-мозаикой на полу экседры за перистилем. На ней изображена победа Александра Великого над персами при Иссе. Без шлема скачет герой в самый центр сражения: он преследует персидского царя Дария, войско которого готово уже обратиться в бегство. Благодаря совершенству работы в мозаике передано с большою силой даже выражение лиц: отчаянье и ужас Дария, не могущего остановить бегущие войска, бесстрашие Александра, бурно стремящегося вперед.

В доме Марцелла два атриума и два перистиля. Чаще у зажиточных помпеянцев бывает один атриум и один перистиль. Перистиль – окруженный колоннадой греческий дворик; его присутствие напоминает о соседстве «Великой Греции»[45], о греческом влиянии. Перистиль соединяется со старым италийским атриумом, два дома точно срастаются в один. К уютности италийского дома помпеянцы прибавили роскошь залитого солнцем перистиля. В перистилях устраивают маленькие садики, с фонтанами и десятками статуй. В доме Марцелла рядом с главным атриумом лежит второй, отдельным выходом соединенный с улицей; а за обычным перистилем, в глубине дома, во всю ширину его разбит настоящий сад.

VII

Любуясь новой статуей, белеющей среди темной зелени перистиля, Марцелл не забыл все же о предстоящем деловом свидании с Цецилием Юкундом и о покупке виноградника на Везувии. Он пошел на форум в сопровождении двух клиентов и нескольких рабов. Марцелл теперь с удовольствием поглядывал на зеленые склоны Везувия; одиноко подымается он, темнея на ясном зимнем небе, и весь от самой подошвы покрыт виноградниками и садами загородных вилл. Только черная вершина кажется точно выжженной. На ней по непонятной причине никогда ничего не растет.

– Не припомнишь ли, Квинт, – обратился Марцелл к одному из клиентов, – есть про гору какая-то старая сказка, что-то чудесное?

– Говорят, – ответил клиент, – что в бесплодной котловине на вершине ее скрывался Спартак, когда его преследовали легионы. Ты про это вспомнил, благородный Марцелл? Много есть сказок про Спартака. А то рассказывают и иное: слышал я, будто в стародавние времена Везувий выбрасывал пламя. Оттого и вершина его такая черная.

И болтливый Квинт принялся рассказывать все истории, какие только слышал про гору. Разговаривая, они пришли на форум.

VIII

В полдень на форуме людно и шумно. Форум – сердце Помпей. От него расходятся во всех направлениях главные улицы, вокруг него построены главные городские храмы; на широкий портик, с трех сторон окружающий площадь, открываются двери самых важных городских учреждений. Кто идет в суд, идет на форум: к нему примыкает здание городской базилики, в котором помещен трибунал суда. У кого есть дело к городским магистратам (членам городского управления), тот тоже идет на форум: в курии на южном конце форума против храма Юпитера они заседают в определенные часы. Утром через форум проходят во всех направлениях нагруженные корзинами рабы, потому что на форум тоже открываются широкие двери мацеллума – рынка живности. Тут же в великолепном здании, построенном благородной и щедрой Эвмахией, суконщики выставляют свои товары, привлекая городских модниц.

А кроме того, здесь узнаешь все местные новости и то, что слышно из города; встретишь знакомых и прочтешь объявления. Всех вмещает большая открытая площадь. Со всех сторон слышится разноязычный говор: латинская речь раздается не чаще греческой. С середины форума толпа растекается по окружающей колоннаде: здесь заводятся частные разговоры, намечаются торговые сделки; поэт-любитель, поймав нескольких слушателей, декламирует им отрывок своей поэмы, а они тоскливо слушают и готовы признать, что стихи достойны Вергилия, лишь бы вырваться на свободу. Зато целая толпа окружает сирийскую девочку-певицу и награждает ее аплодисментами и дождем медной и серебряной монеты.

Сегодня яркие лучи солнца заливают площадь; над нею синеет южное небо. Блестят на солнце и белая колоннада широкого портика и светлые плиты, которыми вымощен форум; все кажется светлым, веселым и праздничным. Над подвижной, шумящей толпою высятся мраморные и бронзовые статуи: около колонн портика стоят на пьедесталах статуи знатных граждан, ближе к середине площади – конные фигуры членов правления. Выше других изображение великого Августа; он стоит на южном конце форума лицом к храму Юпитера. Этот храм занимает северную сторону форума, возвышаясь на своих пятнадцати ступенях, и весь обширный форум служит только портиком Юпитеру Капитолийскому.

Гладиаторские игры. Фреска из Помпей

На площади с утра до вечера толпится народ. По никогда не бывает тут такого оживления, как в день перед выборами городских магистратов. В эти дни ораторы один за другим подымаются на площадку лестницы храма Юпитера и произносят горячие речи, восхваляя своих кандидатов; возбужденная толпа волнуется на площади и выражает свои чувства громкими криками, свистками или аплодисментами. В эти дни белые стены зданий форума бывают покрыты надписями и хвалебными, и едко-насмешливыми: всякий старается выгородить своего кандидата, уничтожить его противников. И нельзя наказать невидимых обидчиков; да и кто они? Об этом знают только неподвижный, молчаливые статуи. Впрочем, не на одном только форуме – на всех людных улицах Помпей стены перед выборами бывают исписаны и исчерчены всякими надписями. Кандидаты должны быть готовы ко всему и не обижаться, если где-нибудь на стене рядом с объявлением о сдающейся квартире, о пропавшей собаке появится шутливая надпись, автор которой назовет их друзьями и покровителями пьяниц и воров.

Попасть в магистраты – великая честь. За нее можно многое претерпеть. Чтобы добиться избрания, богатые граждане не жалеют денег: угощают избирателей роскошными зрелищами, воздвигают великолепные постройки на пользу и на радость помпеянского народа. Не один богатый человек разорился на украшение храмов и театров, на устройство игр гладиаторов, чтобы добиться чести быть избранным.

Эти игры зрители Кампаньи любят больше всего на свете. Сейчас помпеянцы расплачиваются за свое увлечение, большой амфитеатр их пустует, арена зарастает сорною травою. В консульство Випсания и Фонтея в амфитеатре во время игр, устроенных Ливинием Регулом, произошло страшное кровопролитие. Началось дело со ссоры между помпеянцами и жителями Нуцеры, пришедшими на игры; ссора перешла в драку; помпеянцы одержали верх над гостями, многих избили, изранили, нескольких убили даже. И все из-за любимого гладиатора, потерпевшего в этот день поражение. Разобрать это дело Нерон предоставил сенату, и сенат на десять лет запретил игры. Помпеянцы скучают без излюбленного зрелища. Никакие театры не заменят его. Кто может, ездит на игры в Путеолы. И все с нетерпением ждут, когда кончится срок наказания.

До выборов еще далеко, но уж выступают от времени до времени ораторы. Когда Марцелл проходил около стены храма Юпитера под аркой, увенчанной статуей Нерона, какой-то оратор кончил говорить и толпа слушателей расходилась во все стороны. Марцелл отправил обоих клиентов искать Цецилия Юкунда, а сам остановился около конной статуи Марка Голкония Руфа, великого благодетеля города, восстановившего на свой счет здание большого театра. Задумавшись, смотрел Марцелл на другие статуи. Потомство не забудет всех этих людей, которые так украсили родной город великолепными постройками. Размышления его прервал приход Юкунда.

IX

– Приношу тебе радостную весть, благородный Марцелл, – сказал Юкунд, – моя доверительница соглашается на твои условия, и мы можем считать дело оконченным.

Марцелл засмеялся:

– Мой клиент напомнил мне сейчас, что гора когда-то горела. Если загорится опять, мой виноградник сгорит раньше других; не причина ли это понизить цену?

– С этой стороны мы можем, кажется, быть спокойны, – ответил Юкунд и, сейчас же переходя к делу, прибавил: – Я прочту тебе заготовленный договор. Он не длинен. – Он вынул таблицы и прочел: – В нонны декабря, консульства Клавдия Тиберия Нерона Августа и Корнелия Косса, я, Л. Цецилий Юкунд, получил от Цецилия Марцелла 100 000 сестерциев для внесения этой суммы за виноградник Юлии Феликс… – Дальше шли подробности. – Если хочешь, мы завтра позовем свидетелей и закончим дело.

Цецилий Юкунд торопился; у него было еще дело к Авлу Веттию Конвиве, в дом которого он и поспешил теперь. Дом братьев Веттиев невелик. За тесным атриумом почти непосредственно следует перистиль. И он кажется тесным – теснее, чем в действительности, так густо засажен кустами и цветами, заставлен маленькими столиками, колонками, статуэтками из белого мрамора. Со всех сторон бьют небольшие, точно игрушечные фонтаны. Дом украшен прекрасною живописью. Длинными полосами обвивает она стены комнат, развертывается вокруг перистиля. На черном или красном фоне играют веселые амуры. Одни запрягли стройных ланей в легкие колесницы и скачут, как на состязании в цирке; другие сплетают гирлянды из роз или выдавливают сок винограда. Третьи выделывают сукна, мелют зерно, пекут хлеб – играя, делают самые тяжелые работы. Везде видна рука истинного художника, нигде нет ни одной грубой черты: все легко до воздушности, полно жизни и радости. Точно смеется художник над действительностью, тяжелый труд превращая в забаву.

Когда Авл Веттий Конвива вышел к Юкунду, тот немедленно приступил к цели своего посещения. Дело касалось выгонов, принадлежавших Веттиям. Юкунд не прочь был купить их, чтобы расширить свои владения. Сдача в аренду приносила ему большую выгоду. Конвива отговорился тем, что должен обсудить этот вопрос вместе со своим братом Реститутом, которого не было дома; но по лицу его опытный Юкунд видел, что предстоит отказ. Он только пожалел о потерянном времени и отказался ждать Реститута. Веттий все же успел рассказать ему, что собирается заказать для перистиля новую живопись, что ему и брату надоели амуры, да и у всех соседей декорации совсем другие. Юкунд слушал равнодушно и думал о том, как бы скорее уйти: ему некогда было думать об искусстве.

X

По шумной улице, отлого идущей под гору, Марцелл направился к термам. Эта улица кажется сплошь состоящей из одних лавок. Грек, продавец благовоний, зазывает прохожих к себе, предлагая только убедиться, какое чудесное нардовое масло он получил с Востока. Дальше выставлена на прилавке серебряная посуда с художественным рисунком. В глубине лавки скульптора привлекают взгляд статуи, за которые хозяин ручается, что делал их Мирон или Поликлет[46], но больше всего лавок, торгующих съестным. И чего только не найдешь в них? Румяные сицилийские яблоки, все сорта орехов, ароматный гиметский мед, разнообразные вина, великолепные соусы из рыбы, которыми славится в Помпеях Умбриций Скар, известное своею чистотою оливковое масло и великое множество овощей.

Улица в Помпеях

Марцелл на каждом шагу встречал знакомых и весело звал их к себе смотреть новую статую. Он был очень доволен покупкою виноградника; он может теперь расширить виноделие, и в прежние годы дававшее ему хороший доход. И скоро, может быть, исполнится его давнишняя честолюбивая мечта: он восстановит старый храм Минервы, который древнее всех помпеянских храмов. Марцеллу захотелось сейчас же пойти посмотреть на ветхое здание. Было почти досадно, что условился с друзьями встретиться в термах, чтобы сообща прочесть последнюю вещь молодого талантливого поэта Марциала, только что появившуюся в Риме. Марцелл утешил себя тем, что решил после чтения пройти к храму: он был уверен, что успеет это сделать до заката солнца, хоть и короток зимний день.

XI

В ясную погоду помпеянцы любят под вечер приходить к старому храму Минервы. С площадки перед храмом открывается вид на море до Мизенума; на горизонте виднеются голубые очертания островов Энарии и Капри. Десятки лодок скользят по заливу. Проходят стройные триремы. Нередко большие суда входят в устье Сарно, привозя в Помпеи товары с Востока и Запада. На севере белеют постройки Неаполиса, на юге – роскошные виллы Стабии. После дневных трудов приятно отдохнуть здесь в ожидании захода солнца. Это место – акрополь древнего города осков, усвоивших греческую культуру.

Шесть веков стоит старый храм Минервы. Стоит, как воспоминание о далеком прошлом среди новых построек другого вида. Он кажется слишком простым, строгим и тяжелым; тяжелыми, приземистыми кажутся колонны, окружающие храм со всех сторон, – как в Греции. Изменившийся вкус ищет более тонких колонн, украшенных затейливыми коринфскими капителями. И сама простая дорическая колонна теперь изменилась, сделалась тонкой и слабой. Со всех сторон старый храм обступили новые здания. Рядом с ним на склоне холма выстроен большой театр, и крытая колоннада, в которой прогуливаются зрители во время антрактов, с трех сторон окружила древнее святилище. Когда солнце садится, сюда долетают звуки священного систра, и в вечернем воздухе слышится пение молитвы, которой поклонники Изиды провожают день.

У наместника провинции во II в

К. Успенский

Только поздно вечером, когда в Никомидии[47] уже зажигались ночью огни, возвращался из своих разъездов по провинции Вифинии ее правитель Гай Плиний Секунд.

Стояла глубокая осень. По дорогам была непролазная грязь от дождей, ливших целыми днями. Плиний торопился домой, потому что ожидал важных вестей из Рима, от императора Траяна. Больше недели, как он не купался и страдал от непривычного ему ощущения грязи. Он брезгливо морщил давно не бритое, полное лицо и с грустью взглядывал на свои невычищенные ногти. И только сознание, что он выполняет великое дело, поручение «лучшего и величайшего государя», несколько ободряло усталого и чувствовавшего себя разбитым и больным Плиния. Ведь сам стоящий превыше всех людей – принцепс, утешал он себя, – государь, обладающий властью, близкой к бессмертным богам, сам обожаемый Траян, пришедший на спасение людей, отличил и избрал его в управители Вифинии. И на прощальном приеме он повелел ему по своему разуму озаботиться об упорядочении нравов этой области и водворить в ней надежное и постоянное спокойствие.

Дул холодный, пронзительный ветер, слышен был беспокойный шум близкого моря. Последний переезд Плинию пришлось делать не в колеснице, а в закрытых носилках: дороги совсем испортились. Но и в носилки, плавно покачивавшиеся на плечах рослых рабов-пафлагонцев, забирались холод и сырость. И Плиний, завернувшись с головой в теплый плащ, ежился, жался и в нетерпении через каждые пять минут спрашивал, много ли осталось до Никомидии. где была его постоянная квартира в старинном дворце вифинских царей. Ему до боли хотелось очутиться в своем доме, погрузиться в тепловатую, мутно-белую от благовоний ванну, а потом после легкого ужина посидеть за любимыми книгами. Он их не брал с собой в путешествие, зная, что там все равно будет не до них.

Но и у себя, в никомидийском дворце, ему приходилось заниматься литературой и философией только урывками. Вообще жизнь Плиния совершенно изменилась, с тех пор как император послал его в Вифинию.

И не в первый раз он начинал упрекать себя в том, что из честолюбия взял на себя эту трудную должность. Было бы благоразумнее сохранить подобающее присутствие духа и осторожность, свойственные ему с молодых лет. Ведь удержался же он, вспоминалось ему, от рискованной поездки на Везувий, когда приглашал его туда его ученый и любознательный дядя, Плиний Старший, чтобы вблизи наблюдать и исследовать начавшееся извержение. Ему тогда было всего 18 лет, и он только что блестяще окончил школу красноречия самого Квинтилиана. Весь Мизенум, где тогда жили Плинии, был в волнении. В природе творилось нечто зловещее: сотрясалась земля, небо было закрыто темными тучами. Люди по ночам не спали и проводили время на улицах. А Плиний спокойно читал Тита Ливия, делал из него выписки. Но все-таки на предложение дяди он отвечал, что предпочитает остаться дома и почитать пока, что ему укажет дядя. И он оказался прав: дядя погиб жертвой своей любознательности.

Древнеримские носилки

И позднее, когда он начал служить, сдержанность и спокойствие духа помогли ему сделать прямо блестящую карьеру. Сын римского всадника, уроженца северо-итальянского городка Кома, он сумел использовать связи с дядей Плинием и знатной фамилией Виргиниев Руфов, которые сделали из него человека «из хорошего общества», образованного и благовоспитанного. Начал он с места в судебной коллегии децемвиров; потом был военным трибуном третьего галльского легиона, стоявшего в Сирии, а потом сделался квестором самого цезаря Домициана. который заметил его и провел сначала в трибуны, а года через два – и в преторы, притом раньше срока. Плиний мог бы быстро выдвинуться и дальше, на одно из виднейших мест, но здесь опять осторожность заставила его отдалиться от жестокого императора, преисполненного ненавистью ко всем добрым людям. Плиний не захотел участвовать в деяниях этого Цезаря, который казались ему гнусными, и предпочел, чтобы Домициан охладел к нему. Он гордился таким своим геройством и тем, что имел смелость поддерживать хорошие отношения с теми просвещенными людьми, против которых начал гонение император. Семеро его друзей были казнены или сосланы: он чувствовал себя словно опаленным множеством молний, ожидал, что гибель грозит и ему. и, несмотря на это, он имел мужество не оставить в беде опального философа Артемидора: ездил к нему в его имение, куда тот был сослан, и даже дал ему значительную сумму денег. Правда, явно он не высказывался против жестокостей и несправедливостей Домициана, но он не любил при извержении вулкана подставлять себя под самое огнедышащее жерло. В сенате, членом которого он был, он отделывался молчанием, когда там по приказу императора приговаривали к казни и изгнанию тех, кого он считал своими друзьями: он считал более достойным для философа «показывать великое терпение» и надеяться на наступление лучшего времени.

Это лучшее время пришло. Ненавистный деспот Домициан погиб. Императором сделался Нерва, старый сенатор. Гонимые при Домициане люди не только вздохнули свободно, но и постарались воспользоваться благоприятным моментом, чтобы отомстить тем, кто был близок с прежним императором, и по обычаю, тогда утвердившемуся в Риме, доносил государю на опасных и неблагонадежных граждан. И здесь Плиний не оставил своей сдержанности и осторожности: он не спешил выступать против главных доносчиков и предателей, а выждал время и выбрал своей жертвой Публилия Церта, который погубил одного из его друзей. Это дело Плиний ставил себе в большую заслугу перед обществом. Он любил рассказывать о том, как весьма почтенные граждане предупреждали его: «На что ты решаешься? Каким опасностям подвергаешь себя? Ты нападаешь на человека, который скоро будет консулом, на человека с крупными связями и друзьями?» Он же отвечал им, что он все взвесил и решил, если такова будет судьба, потерпеть наказание за честнейший поступок, лишь бы отомстить за позорнейший! И дальше, в самом сенате, где обсуждалось его обвинение, какое неслыханное впечатление произвела на всех его блестящая речь! Плиния обнимали, целовали, ему хлопали, а его противнику не дали даже сделать свои возражения. Все сенаторы в один голос благодарили его за то, что он восстановил былое значение сената.

После этого Плиний уехал из Рима и решил отдохнуть в своих имениях, заняться приведением в порядок своих дел. Поприще адвоката, на котором он стяжал себе славу чуть ли не первого в Риме оратора, казалось ему слишком хлопотливым и утомительным. Каждое выступление в суде стоило немалой затраты сил. Вначале судьи слушают с важностью. Нужно большое уменье, чтобы привести их в волнение, чтобы довести их до того восторга, когда они встанут с своих седалищ и разразятся дружными рукоплесканиями. И он никогда никого не упрашивал устраивать ему в суде восторженный прием, как это многие в его время делали. Сами граждане, особенно молодежь, любили его: он снискал такую популярность, как оратор и поэт, какой никто, кажется, до него не достигал. Недаром один из его молодых друзей говорил ему: «Один Плиний стоит всех древних!»

Но все-таки, несмотря на такой головокружительный успех, Плиний чувствовал себя прежде всего настоящим ученым – и деловые занятия, общественная деятельность не могли поглотить его всего. Ему докучны были груды негодной бумаги, эта суета, интриги, дрязги…

Насколько красивее и плодотворнее жить и работать вдали от столичного шума в уютных дачах, в Тускуле, Тибуре и Пренесте, где из столовой видно на далекое расстояние успокаивающее море и его прекрасные берега, где в триклинии можно слушать ласковый шум волн, разбивающихся о подножие здания. Там сам собой распоряжаешься, бодрствуешь, спишь, не носишь парадных обуви и тоги… Это – настоящая жизнь.

«О море, о берег, тайное убежище муз, сколько вещей вы открываете, сколько тайн вы диктуете!» – невольно повторил про себя Плиний свою излюбленную фразу.

И с умилением вспоминал он, как хорошо он поработал там в тишине, как образцово поставил хозяйство в своих садах и виноградниках, как, отправляясь на сбор винограда и на кабанью охоту, он захватывал с собой книгу и возвращался домой с двойной добычей, успевая среди дела сочинить лишнюю главу своего сочинения. Когда еще теперь придется ему навестить эти места, для устройства которых он затратил так много и времени, и труда? Что делается в его имениях: целы ли фонтаны, аллеи из буков, подрезанных в форме животных, клумбы, выведенные в виде букв его имени, содержатся ли в чистоте гипподром, бани, исправны ли арендаторы, которым сданы земли в имениях, не забирается ли управляющий с своими друзьями в его рабочие комнаты, и не пируют ли они там среди его книг и таблиц, проливая его же вино на мраморные столы, за которыми он беседовал с самим Тацитом и отделывал лучшие свои произведения?

И казалось Плинию, что все это было очень давно. С тех пор как императором сделался Траян, он в своих деревнях бывал только урывками. Траян сразу заметил его и оценил. Он давал Плинию важные поручения, провел его даже в консулы, а потом вот назначил своим наместником в Вифинию.

Император Траян

Он здесь был не обыкновенным правителем, каких прежде назначал в провинцию сенат. Дела в Вифинии за последнее время пришли в такое расстройство, что император Траян в 113 году решил взять эту область в свое непосредственное заведование, чтобы ввести здесь более строгие порядки, те самые, которые римские императоры узнали на греческом Востоке. Особенно привлекало их то управление, какое было прежде в египетском царстве Птолемеев: оно было и строже, и давало больше доходов казне, чем старое римское.

Назначая Плиния своим особым наместником в Вифинию, император отправил вместе с ним целый штат подчиненных ему чиновников, распределенных по отдельным ведомствам. Здесь были и счетчики, и оценщики, и сборщики податей, и судебные комиссары, и канцеляристы, и курьеры, даже особая военная команда. С их помощью наместнику легче было справиться с управлением большой областью, но зато и самое дело становилось сложнее и труднее. Наместник должен был во всем давать отчет самому государю, за ним был неослабный надзор со стороны тайных шпионов. Вифиния же, где пришлось служить Плинию, была еще и в особом положении. Составлялась она, как и другие провинции, из нескольких городских округов живших и управлявшихся самостоятельно с своим городским собранием, сенатом, выборными старостами и судьями. Только в Вифинии этим городам (как Никомидия, Никея, Клавдиополь, Прусий) с самого начала предоставлены были особые вольности и права: они соединялись в общий земский союз, и прежние наместники не смели прямо вмешиваться в союзное и городское самоуправление. Они обязаны были только наблюдать, чтобы все было в порядке, чтобы деньги, собиравшиеся в городские кассы, расходовались правильно, чтобы дороги, мостовые, общественные здания, театры, храмы были в исправности, чтобы не было растрат, злоупотреблений. Горожане очень дорожили этими правами, и с ними новому наместнику приходилось быть очень осторожным. А между тем император особенно настойчиво наказывал Плинию привести в порядок денежные и вообще хозяйственные дела в Вифинии.

Не далее как в последнем путешествии Плиний, приехав в свободный город Апамею, потребовал для пересмотра приходо-расходный книги: он счел необходимым выяснить, сколько город выдал денег взаймы, каковы его доходы и расходы. Городские власти, правда, книги для ревизии дали, но заявили при этом, что до тех пор ни один наместник никогда не ревизовал их счетов, что они обладают «вольностью и древнейшим обычаем», нарушение которых для них весьма прискорбно.

Плиний сообразил, что в своей обиде они могут направить выборных в Рим с жалобой на него и в этой жалобе наговорить на него и то, чего не было. Таким образом ему грозило бы попасть под суд, который, как он знал, кончался обыкновенно в последнее время для наместников весьма неблагоприятно. Поэтому он предпочел, чтобы сообща с ним горожане составили докладную записку, на имя императора с вопросом, как следует поступать в данном случае. Неизвестно еще, как отнесется к его поступку Траян. Но особенно неприятно было Плинию то, что эти захолустные провинциалы дали ему, образованнейшему и блестящему римлянину, такой жестокий урок.

«Скверно! – думал, морщась Плиний. – Ну, а что же было хорошего в путешествии?»

Старался припомнить, но на ум шли все одни неприятности. «Дурное – перед хорошим!» – решил он успокоительно.

– Господин! – услышал он голос своего офицера-центуриона, сопровождавшего его в разъездах. – Мы уже дома!

Плиний отдернул плотную завесу носилок и увидел, что он двигается по призаставной улице Никомидии. Зажигались огни в низеньких домишках. Знакомый противный запах помоев, прачечных, харчевен ворвался внутрь носилок. Жизнь города, несмотря на приближение ночи, не утихала. Суетня и говор, удары кузнечных молотов, выкрики лавочников, пение смешались в один сплошной гул. На прибытие наместника с его свитой никто здесь не обращал внимания.

Во дворце, однако, узнали о приближении Плиния. По огромному двору под не прекращавшимся дождем бегали и суетились люди с смоляными факелами. У ворот Плиния встретили начальники его канцелярий, и даже при неверном свете факелов он заметил растерянность и смущение на их лицах. Забыв и об утомлении, и о голоде, Плиний бросился во дворец. В первой попавшейся, не освещенной комнате он остановился и, обратившись к поспешившим за ним подчиненным, спросил:

– Случилась какая-нибудь беда?

– Но мы не виноваты, начальник! – заговорили сразу перепуганные чиновники.

– Пусть говорить кто-нибудь один! – властно сказал Плиний. – Мы сумеем разобрать, кто виноват!.. Что произошло?.. Мятеж?.. Измена?..

– Нет! да хранят боги нас от такого несчастия! – стал докладывать старший делопроизводитель, которого Плиний оставлял в городе за себя. – Пожар, опять пожар в нашей Никомидии. Только на этот раз такой, какого мы не запомним. Сгорело целых две улицы, может быть, до сотни домом, но главное, погибли дума и прекрасный храм Исиды. Мы приняли все меры, старались, не щадя своих сил…

– Я не понимаю, как это произошло? – прервал его Плиний. – Почему же не тушили?.. Где же был народ?

– У нас, высокий начальник, оказалось трое врагов. Во-первых, сильнейший ветер. Во-вторых, людское невежество и глупость. В-третьих, отсутствие воды в городе. Стряслось это позапрошлой ночью. Весь город сбежался на зарево. Заполнили соседние улицы и переулки, кричат, толкутся, и все – ни с места. Я кричу: «Помогите, граждане, спасать свой родной город!» Прошу, требую, а в ответ слышу: «Кто же с голыми руками в огонь полезет? Одними плевками горящего города не затушишь!» А потом обозлились, стали мне угрожать, так что я, выбившись из сил, поспешил укрыться в твоем доме!..

– А где же были городские старосты и эдилы? – спросил Плиний. – Ведь это их касалось!

– Я созывал их утром на совещание, – отвечал делопроизводитель, – хотел было сердиться на них, но они довольно ловко обошли меня: они сказали, что нас, т. е. тебя, достоуважаемый, вместе с прочими прислал божественный Траян, чтобы поднять благосостояние города и водворить порядок, а когда они указали тебе, что необходимо Никомидию снабдить водой, ты будто бы не обратил внимания на их заявление. И теперь город может весь выгореть без воды.

– Это неправильно говорят они! – еле сдерживая гнев, заявил Плиний. – Ведь еще до моего приезда сюда никомидийцы пробовали устроить водопровод. Они истратили на него больше трех миллионов сестерциев, но потом бросили его, не достроив и даже разломав. Потом вскоре собрали еще 2 миллиона и принялись строить вновь. И опять забросили. Почему они не могли довести до конца это сооружение, для меня осталось неизвестным. Когда они заявили мне о своем желании возобновить постройку, я сказал, что это дело серьезное, что на него требуется много денег, но что я приму все меры к тому, чтобы им помочь. Вы помните, что я сам объезжал окрестности Никомидии и после долгих усилий разыскал надежные источники чистой воды, производил опыты и убедился, что из них можно провести воду в город. Я только указал, что пустить ее следует не только в низкие места, а потому необходимо устроить арки; кое-какие сохранить от старых построек, прочие же можно соорудить из каменных плит, лежащих понапрасну за городом, а то и просто из кирпича, потому что это будет значительно дешевле. Вопрос был только в том, кому поручить постройку. Я не соглашался приглашать прежних архитекторов, показавших свою негодность. Я писал об этом самому блаженному принцепсу и жду его мудрого ответа… Несправедливо обвиняют меня никомидийцы. Но я не сержусь на них, так как это не в моих правилах. Напротив, я хочу им только одного блага. Я отдохну после, а сейчас идем в канцелярию: надо немедленно же сделать распоряжения!

Наместник вышел из дворца на темный двор и направился к низкой каменной казарме, где помещались его конторы и канцелярии. Он вошел в одну из дверей. Здесь, несмотря на поздний час, шла еще работа. При свете масляных лампад, склонив гладко остриженные головы над низкими столами, сидело десятка полтора молодых людей. Они старательно вырисовывали египетскими тростинками на длинных свитках, переброшенных через стол. При появлении Плиния все они, заткнув перья за уши, встали, молча приветствовали начальника почтительным поднятием руки и поклоном. Плиний тотчас же обратился к одному из них, приказал взять новый чистый свиток – и писать то, что он продиктует. Это было письмо на имя императора Траяна, в котором наместник докладывал о пожаре, происшедшем в Никомидии во время его отсутствия. Он велел упомянуть о беспокойстве народа, оставшегося праздным и неподвижным зрителем ужасного бедствия.

– А главное, – продолжал он, – и это ты, милейший, выведи пожирнее! Пиши: «Кроме того, в городе нет ни общественного насоса, ни ведер – словом, никаких приспособлений для тушения пожара. Я, конечно, приложу все свои старания для изготовления всего этого. Но, государь, не сочтешь ли ты нужным соизволить учредить здесь коллегию пожарных, человек в полтораста. Я с своей стороны, конечно, буду наблюдать за тем, чтобы в нее не вступали чужие люди, и чтобы, получив права, коллегия не занималась никаким другим делом!» Готово? Дай взглянуть!.. Прекрасно! Завтра, утром же, снарядить курьеров с этой бумагой в Рим!

Быстро повернувшись, Плиний пошел было из канцелярии. Но тут же ему пришло в голову, что император может быть недоволен предложением учредить пожарную дружину. Коллегии, как бы их ни назвали, с какой бы целью их ни учреждали, легко превращаются в тайные общества, который заводят беспорядки. И Плиний крикнул уже свертывавшему свиток писцу:

– Постой! Припиши еще в конце: «Пожарных будет немного, и следить за ними будет нетрудно».

Плиний направился опять во дворец. По дороге он приказал зажечь светильники в своей рабочей зале и подать ему те из полученных за его отсутствие бумаг, которые отнесены к разряду наиважнейших. Служители бросились во дворец. И когда Плиний вошел туда, в круглой рабочей комнате все уже было готово. По стенам и на круглом мраморном столе, заваленном папирусными и пергаментными свитками, горели лампы. И тут же стояли со свитками в руках дежурные чиновники. Плиний сел за стол, а стоявший впереди других дежурный подал ему свиток, вложенный в красный кожаный футляр.

Собственноручно надломив смоляную печать и вынув свиток, Плиний приложился к нему губами и приказал развить его. Это была бумага от самого императора из Рима. Уже с первых строк ее Плиний догадался, что это был ответ Траяна на его запрос о том, допускать ли, чтобы в провинции, по старинному обычаю, те, кто облекается в мужскую тогу, празднует свадьбу, вступает в должность, созывали всю городскую думу и простой народ и раздавали им деньги. Плинию показалось такое обыкновение небезопасным. Конечно, приглашать в торжественных случаях много гостей вполне естественно. Но ведь некоторые созывают людей, совсем незнакомых, собирают городское простонародье, иногда тысячами, и оделяют их деньгами, а это легко может перейти в запрещенный законом подкуп. Император писал наместнику: «Ты не без оснований опасаешься, как бы эти приглашения не приняли характера противозаконных раздач, если и число приглашаемых переходит всякую меру, и приглашаются не отдельные знакомые люди, а целые сообщества. Но ведь я для того тебя и назначил, чтобы ты сам исправил нравы порученной тебе провинции и установил такой порядок, который обеспечил бы ее спокойствие».

Плиний вспыхнул, дочитав до конца письмо государя: он почувствовал некоторый упрек себе за то, что он не решился поступить самостоятельно. Это испортило его настроение. И, как он ни старался сдержать себя, все раздражало его: и то, что мигают и тускло горят светильники, и глупые позы стоящих перед ним чиновников, и то, что приходится заниматься грязными мелочами.

– Ну, что еще там есть? – крикнул он дежурному. – Ты, мой любезный, совсем спишь?.. Или у тебя руки отсохли?.. Что ты мне суешь? Сколько я раз говорил, чтобы, подавая бумагу, докладывали, откуда она!..

– Из Никеи, господин! – заикаясь, произнес чиновник. – Доставлена на имя твоей милости вчера вечером с нарочным.

– Что еще?.. Ведь я был в Никее неделю тому назад, на обратном пути не заезжал, потому что все было благополучно… Бессмертные боги! – воскликнул Плиний, пробежав раскрытый свиток, и руки у него опустились.

В Никее горожане затеяли строить огромный театр. Плиний, при своем посещении этого города, осматривал начатую постройку, на которую успели затратить целых десять миллионов сестерциев. Он тогда же заявил старостам, заведующим постройкой, что место, выбранное для театра, ему кажется мало подходящим: это – низина, где почва влажная и мягкая. Она может не выдержать той каменной громады, которая воздвигается. Тогда все сделанные огромные затраты окажутся напрасными. И отвечать перед императором придется ему, так как он поставлен смотреть, чтобы общественные суммы расходовались благоразумно.

И теперь никейская дума извещает его, что постройка дала громадные трещины и оседает, угрожая соседним домам. Необходимо будет на этих же днях опять ехать туда, чтобы на месте сообразить, что предпринять: продолжать ли постройку, подкрепив ее новыми сооружениями, или бросить и даже снести ее совсем.

Плиний крикнул служителю:

– Продолжай!

Перед ним развертывали новые свитки. Здесь были прошения провинциалов о назначении суда, жалобы на несправедливости, допущенные при раскладке налогов, на недобросовестность его подчиненных, заготовленные списки жителей, подлежащих воинской повинности, извещения о грабежах и убийствах, происшедших в различных местах.

С нетерпением отбрасывал от себя Плиний эти очередные бумаги, еле пробежав их глазами.

Но одна из них вновь привлекла его внимание. Какие-то неизвестные люди, называвшие себя «желающими блага божественному государю, его наместнику и всему народу римскому», сообщали из самых достоверных источников, что такие-то лица (имена их и местожительство были обозначены в бумаге) принадлежат к сообществу так называемых христиан. Дальше путано и безграмотно рассказывалось о безбожии, колдовстве, людоедстве, нечестии, злобе этих вредных людей, которые отказываются признавать бессмертных богов, оскорбляют священные изображения божественного Цезаря и несомненно подготовляют огромный заговор против государства.

Прочитав донос, Плиний задумался. Не в первый раз получал он их. И вообще эти странные люди, считающие богом какого-то Христа, доставили ему немало хлопот. Он не раз призывал к себе тех, на которых доносили. Он их спрашивал, действительно ли они – христиане, до трех раз спрашивал. И бывали такие случаи, что некоторые выказывали безумное упрямство. Таких приходилось даже предавать смертной казни, именно за упорство и неповиновение. Тех же, которые раскаивались в своем заблуждении, Плиний приглашал вслед за собой призвать богов и совершить возлияние перед изображением императора. Многие таким образом возвращались на путь истинный. Но что поражало Плиния, это искренние признания бывших христиан, что вся их вина состояла в том, что в известные дни они собирались до рассвета – петь гимны Богу и дать клятву не грабить, не бесчинствовать, не предавать товарищей, не делать зла другим людям, а потом у них бывал общий, очень скромный обед.

Правда, думал Плиний, это все-таки тайное сообщество, неразрешенная коллегия, которая не должна существовать согласно указу императора. Правда и то, что христиане отличаются нелепым и прямо безумным суеверием, но ведь это происходит от их невежества и темноты. И не карать их следует, а исправлять и просвещать.

Не по душе было Плинию и то, что доносы на христиан были безымянные: это он считал низостью и предательством.

В наш просвещенный век, думалось ему, действовать на основании таких доносов, внимать невежественным сплетням недостойно истинного римлянина. С этим надо покончить. И целомудренно чистый, святой, богоподобный Траян, наверное, согласится с ним. Он должен разрешить эти его давнишние сомнения.

И Плиний потребовал себе пергамент, самый чистый и прочный. Отпустив дежурных, он принялся за составление письма императору, в котором испрашивал у него совета, как следует поступать с христианами, которых много не только в городах, но и в селениях, и в деревнях.

Писал он долго. Уже брезжило утро, серое и опять дождливое, когда он кончил. Свернув свиток, Плиний встал. Голова у него кружилась. Все тело чувствовалось как чужое. Взглянул он на низкие шкафы, приткнутые по стенам: там было то, что он любил более всего, – книги, свитки. В отчаянии махнул он рукой. Скоро уже опять вставать и приниматься за бесконечные дела, судить, распоряжаться, проверять, принимать!

«Беспросветная, подневольная жизнь!» – проворчал он и, постучав молоточком, приказал вбежавшим рабам приготовить теплую ванну и легкий ужин.

Римский город на германском рубеже

В. Дьяков

Лесистыми, покатыми холмами спускается с севера горный хребет Таунус к долинам рек Майна и широкого, серого Рейна. Здесь, в стране хаттов (теперешнем прусском Гессене), лежала в древности богатая и плодородная область небольшого германского племени маттиаков. Дубовые и буковые рощи до сих пор еще покрывают мощными гривами склоны ея возвышенностей; но в прохладных и просторных ее долинах издавна были расчищены от леса поля, и на тщательно вспаханных и удобренных мергелем нивах обильно родились лен, овес и ячмень. С незапамятных времен, когда еще никто не знал металлического оружия и люди ходили, вооруженные каменными топорами, здесь уже усердно трудилось на своих нивах население и в больших святилищах славило кормилицу Нерту – богиню земли. Но еще и другими особенными дарами наделила тот край природа: широкими пластами залегла в его долинах прекрасная цветная глина, а в горах таились серебряные жилы и целебные источники горячих и шипучих минеральных вод. «Есть у маттиаков, в Германии, горячие ключи, – писал римский натуралист Плиний. – Три дня кипит глоток такой воды в стакане и пенится, вздымаясь по его краям».

От берегов Средиземного моря, вдоль Роны, Сены и Мозеля, выбегала сюда, на Рейн, старинная торговая дорога. Уже за 1/2 тысячи лет до P.X. умели массилийские греки посылать по ней на север свои товары и привозили с Балтийского моря прозрачный янтарь. Давно и преемников их – римлян – манили с левого галльского берега Рейна эти привольные места. Недалеко отсюда сам Цезарь с своими легионами дважды переходил по свайным мостам через Рейн, но он не успел завладеть зарейнской страной. Здесь же бился смелый Друз, знаменитый пасынок Августа, здесь он и умер в походе (10 г. по P.X.), упав с своим конем в ущелье; в современной немецкой цитадели Майнца до сих пор показывают грандиозный каменный курган (Eigelstein), вероятно, построенный римскими солдатами в память любимого вождя. Сын его, Германик, уже крепко захватил богатый край маттиаков и строил крепости по вершинам Таунуса и по берегам его живописных рек (ок. 15 г. по P.X.). Вслед за солдатами нахлынули искать счастья римские колонисты и «легковерные галлы, гонимые нуждой» (как называет их римский историк Тацит), усеяв всю область своими приземистыми, но островерхими хуторами. В лесах загремели топоры промышленников, толпы больных потянулись со всех сторон, иногда из далекого Рима, на «Воды маттиаков» (Aquae Mattiacae – Висбаден), брать шипучие ванны под наблюдением слетевшихся сюда знаменитых врачей. Предприимчивые люди и само Римское государство так усердно принялись за разработку серебряных рудников, что однажды войска даже взбунтовались против наместника, который уж слишком усиленно гонял их на горные работы.

Но вплотную за горами на восток, в дремучей Герцинской тайге и неприступных болотах, теснились не усмиренные еще римлянами германские племена косматых и диких хаттов. Их бревенчатые избушки, обнесенные тыном, и землянки, крытые для тепла навозом, прятались в топкой чаще векового леса. В ней же затеривались их плохо вспаханные поля и громадные стада низкорослого скота. В деревянных замках-городищах, обнесенных кольцевыми валами и рвами, жили их вожди с своими дружинами удальцов, и сюда же, на широкий двор замка, спасалось в минуты опасности со своим добром и скотом все окрестное население. Смертельную ненависть питали немирные германцы к римлянам, мешавшим им выйти из их неприютного леса и захватившим кругом все наиболее удобные для поселения места. Кто не убил еще врага, не смел, по их обычаю, стричь своих длинных, косматых волос; иные же, сверх того, сами, добровольно, надевали на руки тяжелые железные обручи и ходили суровые, озлобленные, с вечно хмурым угрюмым лицом (oculis trucibus). С жестоким отчаянием отбивались они от римских нашествий, и не проходило года, чтобы разъезды их рослых, раскрашенных в желто-красный цвет воинов, вооруженных длинными пиками, не совершали, подкравшись, набега на римские промыслы и поселки, сжигая дома, угоняя скот и распиная людей на деревьях. Их жрецы и вещие жены вперед обещали им победу и добычу.

В 83 году по P.X. порочный и злой император Домициан, наскучив римским обильем и бездельем, задумал устроить на хаттов большой иоход. Под командою лучших офицеров сошлись в главную римскую крепость на Рейне Могунциакум (Майнц) из Галлии, Гельвеции и Британии наиболее надежные войска. Сам император прибыл из Рима, устало развалясь, с дорожной книгой в руках, на шелковых пышных носилках, Два легиона блестящих гвардейцев, сотни экипажей и носилок, наполненных расфранченными придворными, поэтами, вперед заготовившими хвалебные стихи, художниками, актерами, служителями и поварами, следовали за ним, сопровождаясь обозами с дворцовой кладью. Пока назначенные им полководцы загоняли далеко в глубь диких лесов немирных хаттов, громя их селения и городища, император с гвардией привольно жил в большом лагере, – «глазом даже не видав войны», раздраженно замечает римский историк Дион Кассий. На берегу речки Ниды, повыше теперешнего Франкфурта-на-Майне, до сих пор заметны следы широких земляных валов и рвов императорской ставки, в виде прямоугольника, со сторонами по 1/2 версты каждая. Ежемесячно справлял он здесь победный триумф над германцами, вереницами проходившими в неволю мимо его палатки («Много было среди них и просто переряженных германцами рабов», – поясняет Тацит). Преторианцы приветствовали его почетным кличем «Германик, император-победитель». Скульпторы выбивали в его честь монеты и медали с изображениями скованных женщин и надписями «покорная Германия», поэты читали свои хвалебные стихи:

Трижды сломил уже ты непокорство свирепого Рейна

Мира правитель державный, родины нашей отец!

……………………………………………………………………..

Стоило Рейну назвать победителя имя святое —

С неба спустилась сама ветвь золотая побед.

Десять раз кубки осушим во славу великого дела!

Мальчик, наполни живей чаши фалернским вином!

(Марциал)

А в ожидании его похвалы и награды неустанно трудились солдаты, укрепляя и расчищая занятую римлянами страну. Прорубались порубежные просеки в целых 150 верст длиною; строились и мостились военные дороги, возводились мосты, уложенные бревнами дамбы и плотины через болота и топи. Вдоль границы раскинулось целое ожерелье из мелких земляных укреплений, деревянных блокгаузов и деревянных же высоких сторожевых каланчей. День и ночь вкруг смоляной вехи ходили на них часовые, зорко вглядываясь в глубь прореженного леса. При малейшей тревоге вспыхивало тотчас на башне яркое пламя, мигом передавалось на соседние посты – и линия условных тревожных огоньков быстро добегала до больших каменных крепостей, второю цепью расположенных позади передовых позиций, верстах в 10 расстояния в каждую сторону. Спешно собирались отсюда когорты римской, ретийской или батавской пехоты и эскадроны (ана) легкой испанской и кельтской кавалерии и быстро поспевали по прямым. как шнур, военным дорогам к любому месту границы, навстречу показавшемуся неприятелю: они отбрасывали его опять в лес, а иногда, в отместку, сжигали пару-другую его деревень или угоняли несколько сотен голов скота.

Корабль виноторговца

К зиме, когда император проследовал обратно в Рим, две когорты «XIV победоносного Марсова легиона» (legio XIIII Gemina Martia Victrix) пришли зимовать на место покинутой императорской стоянки. Тотчас уменьшили втрое непомерно обширный прежний лагерь; быстро вырос в соседнем овраге военный кирпичный завод, в горах открылась каменоломня, а на ближнем холме стали круглый день слышаться бодрые песни и шутки солдат, и медленно поползли кверху возводимые ими каменные стены большой постоянной крепости. По вечерам же ярко пылали костры у дощатых лагерных бараков, и кучи обглоданных костей, черепков, разбитых походных котлов и винных кружек в лагерном рву остались свидетелями римских солдатских пирушек в лесу дикой еще тогда Германии, под вечной угрозой германской резни.

Через год уже угрюмо смотрели с холма прямые, зубчатые серые стены крепости Ниды, и в бойницах ее мощных четырехугольных башен появились изящные, но грозные военные машины. Целых два рва, по 2^1/2 сажени каждый, затрудняли подход осаждающим к стенам; высокий заостренный частокол торчал еще поверх них перед двойными воротами с горбатым подъемным мостом. Как солдаты в строю, стали в строгом порядке внутри деревянные казармы и провиантские склады на целую двойную когорту, т. е. 1000 человек. Точно за командой оборотились все здания лицом к приземистому каменному «преторию» в середине – штаб-квартире, жилищу командира и в то же время последнему крайнему оплоту защитников в минуты неисходной беды. Но, думая о жизни и хлебе, не забыли также о часах отдыха и потех! Под стенами, у наиболее безопасных южных ворот, заботливо сложили из кирпича большое здание солдатских бань; а с другой стороны из-за стен выглянула круглая шапка деревянного амфитеатра. Здесь проезжие актеры и акробаты могли, следовательно, иногда оживлять своим праздничным шумом и смехом эту кучу казенных построек и казенную тусклую жизнь сотен заброшенных в дикую пущу людей. На всем поселении, как на каждом его кирпиче, каждой балке, сверкало точно оттиснутое или выжженное казенное клеймо: «XIV легион».

Сам командующий войсками Верхней Германии, легат Л. Антоний Сатурнин, торжественно совершил освящение крепости. В его присутствии у главных «преторских» ворот (porta praetoria) водрузили бронзовую статую «Непобедимого Солнца – императора», и с приветственными криками, при звуке труб и рогов прошлись мимо нее войска. До поздней ночи гремели солдатские песни и бойко торговали с своих лодок вином приезжие из Колонии Треверов (Трира) купцы. Надо же справить новые награды – золотые веночки на плечи, медали («фалеры») с изображениями Медуз, Юпитеров и пр., и розданное, не в зачет, двойное жалованье. А, может быть, уже наутро тревожная ленточка сигнальных дымков примчалась с границы – и спешно строился теперь уже хмурый гарнизон, готовясь идти отбивать внезапный набег хаттов, прослышавших о римском торжестве. А там, по возвращении отряда из первого же дела, появилось при крепости и еще одно, на этот раз уже печальное учреждение – кладбище. В версте от главных ворот, по краю юго-западной дороги, что убегала вдаль, направляясь в далекую родину – в Рецию, Галлию, Италию – быстро вырос строй надгробных каменных плит над урнами убитых и умерших от ран солдат! В фронтовой вытянутой позе, в доспехах, орденах и с грозным нилумом в руках, смотрели с плит рельефные портреты мертвецов, как бы на часах у собственной могилы. Радость и горе, жизнь и смерть сплетались так тесно друг с другом в этой чуждой и странной стране!

Длинной цепью потянулись дни кровавых набегов, погромов, побоищ, перемежаясь месяцами уныния и тоски. Даже угрюмые камни Ниды хранят до наших дней следы страшного 89 года, когда изменил обиженный Домицианом сам наместник Антоний Сатурнин и отдал на разграбление хаттам всю область до Рейна. Только внезапно наступивший ледоход спас столицу Верхней Германии – Могунциакум – от их жестокого погрома и резни. Но под фундаментом многих крепостных построек Ниды с тех пор еще и теперь лежат обугленные балки и расколотые каменные плиты – и, судя по штемпелям на кирпичах, восстановлял разбитые строения, очевидно за гибелью первого, уже другой гарнизон (XXII легион).

Ворота римской крепости в Зальцбурге

Но цепкая жизнь не сдавалась! Наоборот, скоро вдоль той же дороги на юго-запад бесстрашно возникли совсем не казенного вида постройки. То теснясь и сбиваясь кучами, то рассыпаясь в беспорядке, запестрели здесь сколоченные наскоро хижины, дощатые избушки, пестрые рогожные палатки, а то и просто шалаши, и засновало среди них совсем иное, не воинственное население. Здесь ютились солдатские жены – испанки, кельтки, пленные германки с ребятишками и своим убогим скарбом. Селились здесь же солдаты-калеки, получавшие вместе с отставкой ничтожную пенсию или клочок легионной земли и небольшое пособие из товарищеской кассы; большинство из них, впрочем, кормилось каким-нибудь нехитрым ремеслом, работая по заказам прежних товарищей. По-походному устроились тут же трактирщики, мелкие торговцы и разного рода иной, неразлучный с солдатством, вороватый люд: перехожие актеры и танцовщицы, скупщики добычи, скота и пленных, агенты крупных торговых домов, покупавшие косы германских женщин на модные тогда в Риме белокурые парики для римских дам. Убогая станица (vicus canabarum) не боялась германских погромов: сожженные хижины вновь высыпали на тех же местах, и пятна их делались даже все шире и шире, расползаясь повсюду от крепости вплоть до кладбища. Сюда же приселялись замирявшиеся германцы. Они наполняли собою все соседние деревушки и усадьбы, записывались в колоны больших императорских поместий (saltus translimitanus), старательно подражая римлянам и галлам в распашке и удобрении земли, в посадке и подрезке фруктовых деревьев и виноградной лозы. Когда не бывало набегов, полумирные германские князьки приезжали сюда с своими рослыми провожатыми – то купить втридорога каких-нибудь пестрых римских изделий, то просто погулять и покутить среди этой небрезгливой компании. Скоро уже рядом со «старым» поселком зародился и вырос поселок «новый». Рядом с прежним военным кирпичным заводом, работавшим теперь на весь военный округ, разместились частные, кирпичные же, стекольные или посудные. Здесь делали пеструю и глянцевитую глиняную утварь, кроваво-красного, черного и других цветов, старательно подражая изделиям знаменитых италийских (арретинских) и галльских мастерских. Смелые люди в погоне за быстрой наживой решались ездить отсюда с возами такой посуды, бочонками с вином, блестящими стеклянными и металлическими безделушками (а потихоньку – и с прекрасным римским стальным оружием), в самые дебри германского леса и привозили обратно германские волосы, рабов, меха, гусиный пух, янтарь и мед. Римское золото и римское вино ходко пошли в германские леса – и действовали губительнее римских мечей. Набегов с каждым годом становилось все меньше, немирные вожди встречались все реже и реже – да и то любого из них можно было всегда купить парой пригоршней римских золотых или дарованием звучного титула. Тревожные огни теперь, во II веке, уже почти не загорались на границе, и солдатский гарнизон крепости Ниды совсем изленился от безделья и тоски. Император Адриан, посетивший в своих неугомонных странствиях германские провинции, решил даже распустить половину германской армии и совсем изменить систему пограничной защиты. Земляные пограничные крепости несколько расширили и многие из них перестроили в каменные. Дозорные башни одни совсем уничтожили, иные тоже сложили из камня; но главное – в самый германский лес, вплотную к германцам, двинули теперь отряды дозорщиков, шпионов и пластунов (exploratores). Большие крепости второй линии, а вместе с тем и крепость Ниду, совсем упразднили. Здесь даже позволили населению разобрать ее стены и башни на постройку частных домов или же стен разраставшегося нового города. Затем, уволив военного губернатора, обратили Ниду в крупный областной центр всего замиренного округа Таунуса (civitas Taunensium) и дали жителям право самим выбирать себе своих властей.

Термы Колонии Треверов (Трир)

Убогая прежде станица теперь обернулась цветущим и живописным городком, величиною почти с римский город Помпеи. Шестиугольная городская стена, обдуманно и неторопливо построенная, с глубоким рвом перед нею, сползала просторным, 3‑верстным кольцом вниз по холму, к берегу речки. Весной, в половодье, льдины бились в самый фундамент ее нижних башен, бережно перенесенных сюда от прежней крепости. Три прямые военные дороги, что разбегались прежде углами от главных крепостных ворот, обратились в главные торговые улицы по 4 сажени шириною каждая, а на месте самой упраздненной крепости раскинулась широкая площадь – «форум» – с целой грудой общественных построек. Преторий перестроили в здание городской думы («курию»), с целым рядом помещений для ее канцелярий и отделов. Солдатский плац для ученья опоясался резным барьером и крытыми колоннадами: здесь теперь, раз в месяц, сходилось под надзором чиновника областное вече и ярко блестела врезанная в стену медная доска с текстом пожалованного Ниде городского права. Длинные здания казарм и военных магазинов приспособили под городские ряды и на место беспечной солдатской братии водворились в них бани, приняв за образец знаменитые термы города Augusta Treverorum (Трира): купальные бассейны с проточной водой перемежались холодильниками с ледяными душами, паровыми камерами для потения, гимнастическими залами с чудесной обстановкой в виде мраморных скамей, статуй и фонтанов. Здесь можно было зажиточному люду уютно и приятно проводить целые дни в кругу друзей и знакомых, попутно обделывая с нужными людьми текущие торговые дела.

А в самом городе, вплотную к окаймлявшим уличную мостовую (на месте наших тротуаров) сточным канавкам, теснились просторные кирпичные двух- и трехэтажные дома купцов и зажиточных ремесленников: у них и стеклянные окна, и черепитчатые крыши – совсем по «римскому образцу» (ritu romano)! Купы ветвистых фруктовых деревьев виднелись из-за каменных заборов, разделявших владения одно от другого; позади них торчали группы хозяйственных строений – погребов, амбаров и конюшен, выходивших на чистенький дворик. А дальше, в узеньких, но прямых, как струна, переулках, где еще оставались просторные, запасливо захваченные стенами пустыри, среди игрушечных полей и огородов, ютился гнездами простой рабочий люд, поближе к своим фабрикам – посудным, шерстяным и стекольным, стоявшим уже за городской стеной. И еще дальше, верстах в 2–3 от города, среди тщательно распаханных полей, садов и залитых солнцем виноградных насаждений, выделялись красивые «городские виллы» (villae urbanae) богачей. Их колонные галереи соперничали роскошью убранства с обширными светлыми залами. Мозаичными полами были устланы даже их ванные комнаты с проведенной водой. Изобретенное римлянами центральное отопление («гипокаусты») делало их удобными для жилья даже в студеную германскую зиму: нагретый воздух распространялся из центральной топки по особым глиняным трубам сразу подо всей виллой и через отдушины в полах согревал ее роскошные помещения. Здесь удобно и привольно жили главные городские воротилы, окруженные сотнями рабов и подневольных слуг, вплоть до раба-учителя, приставленного обучать господских детей. В строгой очереди выбирались из них городские правители: д у о в и р ы, нечто вроде городских голов и в то же время правителей над всей округой; д е к у р и о н ы, составлявшие при них как бы думу; э д и л ы, заведовавшие городскими постройками и порядком на улицах; они же устраивали веселые представления и пышные зрелища и травли зверей в большом, перестроенном тоже теперь, городском амфитеатре.

Уголок римской жизни, вдруг, как мираж, появившийся в пустынных и диких германских лесах! Но было одно, чем мстил первобытный лес новым покорителям: здесь люди были недолговечны, и у маленького городка было целых три больших кладбища! Кто пройдет по просторным, светлым и холодным залам современных римских музеев Трира, Майнца, Висбадена и Франкфурта, где в жуткой могильной тиши так гулко звучат шаги посетителя, того поразит количество мертвенно-серо-желтых надгробных плит. Полуразбитые и стертые, но старательно очищенные от многовековой пыли и грязи, они царят над всем, торчат из всех углов и самый музей обращают в какой-то жуткий склеп. Но подойдем поближе, всмотримся в полустертые надписи – и какой яркою жизнью, горячей волной живой мысли и горя брызнет навстречу с этих заснувших громад! «Телесфора и муж ее, родители, дочурке своей любимой (filiae dulcissimae)». Да, суров здешний климат, мало солнца, туманы и вечная сырость – и детская смертность, вероятно, была здесь весьма велика. «Юкунд, вольноотпущенник, Марка Теренция сын, скотопромышленник. Стой, путник! Прочти и узнай, как тщетна бывает злодею добыча его. Хотелось мне жить, но не выжил 30‑го года: убил меня в странствии раб, но и сам же он в быструю реку попал с похищенным стадом. Господин мой поставил мне памятник этот». В самом деле, привольно могли здесь жить крупные городские владельцы, распоряжаясь покорными рабами и вольноотпущенниками и великодушно ставя памятники по погибшим: но каково то было мелкому, бродячему, иногда, как видим, зависимому купцу? Сколько еще таких кровавых драм бывало в пустынных оврагах и лесах германской страны! «Азелион, военный трибун, командир конного отряда, начальник военных мастеров». Их много-много, безвестных и скромных солдат и офицеров, погибших в кровавых набегах и погромах. От иных и костей не нашли: «Марк Целий, – значится на одном раннем памятнике, – убит в Варовой битве. Пусть положат сюда, коль найдут, его кости».

Суровая жизнь и вечная опасность вели к суровым, беспросветным мыслям, и плохо верилось в прочность установившегося житья. В здешнем мире, казалось, нет правды и твердого счастья – и люди искали их в мире ином, в суеверных обрядах и в болезненной вере в полуведомых и странных богов. Ни один земледелец не забывал на своем участке поставить колонну, увенчанную статуей Юпитера – Гигантоборца. Великий бог с чертами не то сирийского Ваала, не то кельтского бога Солнца повергает и давит своей всепобедной колесницей косматого гиганта-германца. Другие, особенно солдаты, собирались на служение персидскому солнечному богу Митре. В потайных полутемных пещерах-святилищах (их в Ниде найдено целых три) стояли громадные каменные плиты с изображением этого вечно юного бога, вонзающего кинжал в спину могучего быка. Галльские друиды, германские кудесники и пророчицы бродили среди простого народа и поддерживали темные верования прежних лет. И люди, так хорошо подражавшие внешне римлянам, рядом с Марсом и Меркурием ставили в своих божницах Водана и Доннара, вооруженного могучим молотком; чтили кельтскую лошадиную богиню Эпону, Росмерту, богов-целителей Грануса и Сирону, Церкунна с оленьими рогами, еще какое-то трехголовое чудовищное божество. Крестьяне и солдаты даже римскую капитолийскую троицу: Юпитера, Юнону и Минерву, официальных богов Римского государства, подменили какими-то тремя «рожаницами» – прародительницами (Matronae) и усердно ставили им по римскому обычаю каменные алтари. Везде среди этого пестрого населения, под внешностью, напоминавшей цивилизованных римлян, скрывался истинно полупервобытный, напуганный дикой природой человек.

Надгробие Марка Целия

И надо сказать, его страхи и жуткия ожидания оправдались! Уже к концу II века из таинственной чащи германского леса выдвинулись в поисках земли и добычи новые племена алеманнов и франков, и вновь зашевелились смирившиеся было хатты. Одновременно с тем поднялись забитые крепостные крестьяне и стали устраивать погромы грознее германских. Вновь задвигались по границам римские отряды, лихорадочно воздвигались новые крепости, копались порубежные валы и рвы, а в иных местах воздвигались сплошные частоколы и каменные стены в десятки верст длиною. Арвальские братья вновь замолились в Риме «о благоденствии, победе и возвращении» (pro salute et victoria et reditu) ушедшего на войну с германцами императора (напр. Каракаллы в 213 г.).

Быстро пустела зарейнская страна, и только крепкие стены города Ниды спасали его от совместных иногда нашествий германцев и крестьян. Обугленные бревна, разбросанное оружие и человеческие кости, открытые теперь при раскопках под развалинами многих римских крепостей Таунуса (напр. Niederbieber, близ Кобленца), свидетельствуют, как кроваво кончали свое существование последние оплоты римлян за Рейном. И серым туманом расползались из германского леса все новые и новые толпы германских крестьян-поселенцев.

Мы не знаем, как погибла Нида. Известно лишь, что около 250 года все римские войска были стянуты на левую сторону Рейна, и была заброшена захиревшая и разгромленная область маттиаков. Покинутые и разбитые, остались лежать пустые развалины Ниды, застилаясь понемногу густыми слоями мха и пыли. Они надолго схоронились в землю, чуждые и ненужные среди этой опять крестьянской страны, где купец появлялся лишь редким гостем и где для торговли ему достаточно было простой холщовой палатки.

В провинциальной деревне конца II в

К. Успенский

В далекой Африке, на зеленом берегу тихой, полноводной Меджерды, впадающей в Тунисский залив, приютилась та безвестная деревня, в которой около 180 года произошли события, всколыхнувшие спокойствие самого императора Коммода, заставившие в самом Риме узнать о существовании этого захолустья и говорить об его жителях. Находилась она на земле Бурунитанского имения, одного из огромных имений, которые считались собственностью самого императора и которые сплошь, одно за другим, тянулись по плодородной Меджердской долине. В таких больших вотчинах, включавших в себя наряду с разработанной землей и значительные еще не тронутые пространства: пустыри, заросли, болота, хозяева их, т. е. по большей части сами императоры или крупнейшие римские сенаторы, уже во II в. вводили новые порядки. Раньше крупные помещики заводили у себя обширное хозяйство, пользуясь для этого рабами, которых можно было покупать дешево, так как каждая война приносила массы людей, захваченных в плен. Рабам не надо было платить: их нужно было только кормить, чтобы они оставались годными для работ. Но с ними трудно было справляться: рабы, жившие в каторжных условиях, выгонявшиеся на поля и виноградники в кандалах, под удары бичей, работали плохо. Надзор за ними доставлял немало хлопот. Да и доставать новых рабов становилось все труднее. И, чтобы иметь постоянно готовых рабочих, крупные владельцы привлекали к себе свободных людей: и соседних крестьян, и пришлецов издалека. Таких людей, нуждавшихся в земле и заработке, было повсюду немало, и они охотно шли и селились в больших имениях. Им отводили землю, позволяли обзавестись домом, огородом, скотом, предоставляли всякие льготы и удобства, за которые такой поселенец-колон обязывался нести известные повинности. Таким образом большое имение разбивалось на мелкие участки, на которых садились и работали крестьяне-съемщики. Последние, устроившись здесь, затратив труд на разработку отведенной им земли, оставались жить здесь навсегда, становились как бы принадлежностью имения. Жили же эти крестьяне-колоны чаще не в одиночку, отдельными хуторами, а целыми большими поселками. В конце II в., когда большинство огромных имений в провинциях перешло в обладание императоров, такие поселки крестьян и представляли собою то, что можно называть римской деревней. И в Бурунитанском имении, очень большом и благоустроенном, жило немало крестьян, рассаженных несколькими деревнями. Главная из них, самая многолюдная, похожа была на целый укрепленный городок. Высокая каменная стена с массивными башнями окружала ее и закрывала от взоров посторонних ряды каменных же, все одноэтажных домов с плоскими крышами и других построек… Здесь, в африканской глуши, никогда не было полной безопасности, постоянно можно было ждать набега кочевников с юга.

I

Из деревенских ворот, открытых настежь, тянется, ползет, как громадная змея, непрерывная вереница нагруженных телег, запряженных мулами и волами. Скрипят колеса, щелкают бичи, свистят и гикают погоняющие их люди. Но в этом гаме и шуме нет радостного оживления. Сегодня назначенный день для взноса тех продуктов, которыми по уставу имения крестьяне обязаны владельцу имения, т. е. самому императору. Конечно, принимать и проверять эти взносы будет не сам «господин», а его управляющий, прокуратор, поставленный над Бурунитанским имением и живущий в роскошном дворце, – там, на «господском дворе», также окруженном высокой каменной стеной, как крепость.

Мозаика с изображением римской усадьбы

Неохотно, хмуро двигаются туда крестьяне, зная по опыту, что и сейчас, как всегда, начнутся прижимки и обсчитывания, произойдут различные неприятности. Понятное дело, где же тягаться с управляющим? Его и рукой не достанешь. Он лично известен самому императору. Перед ним здесь, в провинции, все, даже сам наместник, заискивают и трепещут. В имении он что хочет, то и делает, и пожаловаться на него некому. А тут вместе с ним действует и еще одно лицо, «к о н д у к т о р» – тоже съемщик и арендатор в императорском имении, но только особого рода. То был очень богатый всегда человек – кто говорил, из важных чиновников, кто – из разжившихся крестьян. Он арендовал у императора все имение целиком: и с господским двором, и усадьбой, и всеми крестьянами, которые жили и работали здесь. Правда, он был не хозяин, не мог согнать крестьян с отведенной им земли, но все-таки выходило так, что колоны считались снимавшими свои участки как бы уже у кондуктора – и ему обязаны были платить свои обычные оброки. Император охотно уступал свои земли богатым, денежным людям, потому что они платили хорошо и исправно и давали обещание улучшить хозяйство в имении. Но для крестьян приезд такого предпринимателя был обыкновенно большим несчастием. Кондуктор – оборотистый и прижимистый делец, спешил извлечь выгоды из взятого дела и мало церемонился с крестьянами. Поселившись в «господской усадьбе», он здесь, в далекой Африке, чувствовал себя настоящим хозяином поместья, распоряжался и повелевал, как сам господин. И его хищная рука круче и тяжелее надавливала на крестьян, чем даже чиновничья рука управляющего. Кондуктор не уговаривался с ними и смотрел на них как на доставшихся ему рабочих, обязанных платить ему и трудиться на него.

Звали его Аллием Максимом, и жил он на господском дворе, рядом с управляющим. Между ними скоро завязалась большая дружба – все время они проводили вместе: то объезжали имение, то охотились, то нежились и дремали в прохладной бане, то затевали пиры, и тогда на господском дворе шел дым коромыслом. Крестьяне знали, что хитрый Аллий Максим совсем завладел своим другом, что недалекий управляющий не только дозволяет ему прижимать и обижать крестьян, но и всегда и во всем становится на его сторону, как бы несправедливо тот ни поступил. Они знали, что и на этот раз, как и в прошлом году, наверное, произойдет при приеме их взносов какая-нибудь неприятность, что кондуктор предъявить к ним еще новое незаконное требование, а управляющий будет его поддерживать, будет кричать, грозить им…

Уплата аренды в Древнем Риме

Медленно двигались возы по дороге к дворцу, башни которого видны были издали, позолоченный утренним солнцем. Угрюмо плелись за ними крестьяне. И все было похоже на похоронное шествие. Ведь и теперь, только скрепя сердце, они подчинились требованию Аллия Максима, которое считали противозаконным. До прошлого года все они исправно платили за пользование землей – положенные с них третьи части собранной пшеницы, ячменя, олив и плодов, как того требовал устав, утвержденный для имения еще самим императором Гадрианом. В прошлом же году, несмотря на то что императорский устав, начертанный на каменной плите, стоял у всех на глазах, посреди господского двора, им было объявлено от имени управляющего, что они должны кроме того доставлять еще и третью часть приготовленного ими вина, и добытого из олив масла, и что вообще все продукты, вносимые ими, должны быть в совершенно готовом виде, и привозить их на господский двор они обязаны на свой счет. Немало рассуждали и возмущались они тогда, что управляющий, по наущению Аллия Максима, произвольно толкует императорский устав о платеже крестьянских долей, что он не имеет права изменять условий аренды, потому что они – свободные съемщики земли, а не подневольные люди-рабочие. Обиднее и позорнее всего казалось им то, что таким образом с них, помимо продуктов, хотели получать и даровую обработку этих продуктов.

Больнее всех чувствовали эту несправедливость те из крестьян, которые были римскими гражданами. Другие, как напр. африканские туземцы или заброшенные сюда, неведомо какими судьбами, уроженцы Галлии и даже Германии, спокойнее относились к этим злоключениям: они были темные и беспомощные люди. Но для римлян, перебравшихся сюда из Италии, из африканских городов, тяжким преступлением казалось нарушение законного договора и повеления самого императора. Ходили после этого выборные из крестьян к управляющему, чтобы указать ему, что он искажает божественную волю самого Августа. Но тот вышел к ним мрачный и грозный и гаркнул: «Я вам покажу императора!.. Я вам и император, и бог! А недовольны – убирайтесь в пустыню: мои люди проводят вас туда!» Так они и ушли ни с чем. Погоревали крестьяне, а когда пришла пора, то, по совету своих старост, решили покориться требованию управляющего: повезли на своих мулах не только зерно и плоды, но и масло, и вино.

Вот и господский двор: массивные каменные стены, крепкие, наглухо запертые ворота, а по бокам их вооруженная стража.

– Стой! Что за люди? – завопил начальник стражи, угрожающе взмахивая длинным копьем, словно встречая нападающего неприятеля.

На самом деле, он отлично знал, что за телеги подъехали; и подъехавшие знали, что они будут так встречены, а потому вышедший вперед староста отрапортовал, как полагалось, кто они и зачем явились. Начальник отправил двоих солдат доложить управляющему. Но не сразу отворились тяжелые двери. Управляющий прислал своего человека, чтобы пересчитать крестьян и повозки; и когда оказалось, что все ожидаемые налицо, разрешил впустить их внутрь стены, проверяя, не несут ли они под платьем оружия.

Крестьян провели на задний двор. Это была просторная, выложенная каменными плитами площадка, по трем сторонам которой тянулись закрома и амбары – низкие каменные сараи без окон, а на четвертую выходили зады господского дома. Посредине стояли большие весы и глиняные кувшины разной величины для измерения жидких продуктов. Долго дожидались пришедшие, пока соблаговолил появиться сам управляющий. Он вышел под руку с Аллием Максимом. Оба почему-то громко хохотали, оба были с красными потными лицами, оба делали вид, что и не замечают крестьян. Потом прислужники вызывали по списку отдельных крестьян, которые разгружали свои телеги, а продукты взвешивались на весах. При этом прокуратор и кондуктор, как два ястреба, зорко наблюдали за этой церемонией, все время придирались, старались уличить крестьян в обмане – и кричали на них. Проверенные продукты дворовые люди уносили в кладовые. В душе и Аллий Максим, и управляющий были очень довольны тем, что они получили с крестьян, и тем, что крестьяне покорно привезли и то, что с них потребовали наперекор уставу. Но показать это «презренным мужичишкам» они не хотели: хороший хозяин и начальник должен был оставаться строгим и грозным. Принесли затем таблицы, на которых записано было, что из обязательных работ было выполнено каждым крестьянином и чего они не делали. Так повелось уже давно в императорских имениях, что кроме оброков крестьяне должны были отбывать еще и барщину, т. е. работать для господского двора. В уставе имения, составленном от имени самого державного хозяина – императора, определялись размеры барщины. И в Бурунитанском имении по уставу, данному императором Гадрианом, полагалось, чтобы проживавшие в нем крестьяне работали на барском дворе по шести дней в году. Каждый из них обязан был являться для полевой работы с своим рабочим скотом, причем из этих шести дней два приходилось на пахоту, два – на бороньбу, два – на жатву: такая повинность не была тяжелой, и крестьяне исправно и безропотно ее выполняли. Но этот старинный устав Гадриана давно уже перестал исполняться. И управляющий, и главный арендатор распоряжались крестьянами, как своими людьми: кроме полевых работ, сгоняли их то на починку стены господской усадьбы, то на постройку новой бани, то на возведение алтаря в честь императора. Давно уже сделалась для крестьян обязательной сторожевая служба в имении, которую они отбывали по очереди. Да и полевые работы давно превышали установленные шесть дней. Просто крестьяне должны были по первому зову управляющего, бросив свои дома и хозяйства, являться для всякого рода работ. А когда они запаздывали или уклонялись от этого, то их заносили в разряд штрафованных – и налагали на них двойную, сверхурочную барщину. Управляющий и кондуктор могли безнаказанно притеснять крестьян, которым некому было жаловаться.

Один из приказчиков управляющего стал громко читать по списку, какие упущения и ослушания числились за крестьянами. Последние столпились, с недоумением слушали про свои провинности. Они молчали, печально опустив головы, чувствуя свою беззащитность. А прокуратор и Аллий Максим все что-то шептались и злобно подсмеивались.

– Ну вот, презренные бродяги, – завопил прокуратор, багровея и размахивая кулаками, – видите вы, какие вы плохие работники божественного Цезаря и нас, его помощников. Вы ленивее и негоднее простых рабов. И я знаю, чем вас донять! Завтра же на заре вы придете сюда все и целых пять дней вы будете здесь делать то, что вам укажет наш милостивый и великодушный Аллий Максим!

В толпе крестьян произошло движение. Послышались робкие возгласы:

– Мы не рабы, а свободные люди… мы римские граждане… это оскорбление римского имени и величия. Мы пришли работать к великому императору, и его воля для нас – священный закон…

– Что?.. Вы поднимаете бунт? – в исступлении закричал на них управляющий. – Аллий Максим, друг, будь ты свидетелем, что эти дрянные людишки хотят нам писать закон… Мы не потерпим этого святотатства!

– Мы отстаиваем только свое право, – спокойно сказал выступивший вперед седовласый староста крестьян.

– А… вы прав захотели, дохлые собаки? – хрипел управляющий. – Я вам покажу права! Говорите, несчастные, явитесь вы завтра сюда, как мы повелеваем от имени императора Августа?

– Мы обязаны трудиться шесть дней в году, смотри сам, вот устав божественного Гадриана, – начал было староста, но прокуратор не дал ему закончить.

– Эй, солдаты! – крикнул он. – Запереть ворота, а этих бунтовщиков схватить и бросить в подземные тюрьмы. Мы завтра подумаем, как с ними поступить!

Из толпы крестьян вышло вперед несколько человек, степенных и пожилых. Это были выборные старосты и головы.

– Опомнись, господин! – обратились было они к управляющему. – Ты сам потом будешь раскаиваться в том, что ты хочешь совершить. Мы римские граждане, а ты хочешь поступить с нами, как с последними рабами. Остерегись, господин, и отмени свой приказ!

– Что я приказал, то и закон! – отвечал управляющий, которому что-то шепнул Аллий Максим. – Здесь вы – не граждане, но люди императора, а я – поставленный им ваш повелитель. Я творю его волю. Вы упорствуете в вашем неповиновении, и вы увидите, что я все могу. – Солдаты! – вновь скомандовал он. – Возьмите этих главарей и бейте их плетьми!..

II

А через несколько дней после этой дикой расправы, на довольно просторной площади, помещавшейся посредине деревни, собрались крестьяне, чтобы обсудить постигшее их несчастие и решить, что же теперь делать. После того, что произошло на господском дворе, обычная жизнь так и не налаживалась: работы были брошены; люди ходили печальные и убитые, все ждали, когда староста созовет наконец мирскую сходку.

Все поголовно вышли на нее. Кричат, спорят, толкутся, а староста и его тоже выбранный миром товарищ – «ходатай» – стоят на возвышении около деревенского алтаря и тщетно призывают разбушевавшуюся толпу к порядку и правильному обсуждению дела: слишком много горечи и озлобления против управителей накопилось у крестьян, и все спешат их высказать. Но главным образом угрозы и проклятия в толпе слышались по адресу кондуктора Аллия Максима, которого крестьяне называли не иначе как своим злодеем и погубителем.

– Будем жаловаться на злодея управляющему, – предлагал один старик, судя по говору, из африканских туземцев, – откроем ему наконец глаза: не может же он не понять, что беззакония Аллия губят не только нас, но могут принести ущерб и всему имению и его великому господину!

Но со всех сторон послышались злобные и насмешливые возражения. Обращаться к управляющему бесполезно. Всем хорошо известно, что их с Аллием Максимом водой не разольешь. И последнее злое дело показало, что здесь управы крестьянам не найти.

– Тогда смерть насильникам! – закричало несколько голосов. – Убьем их, разнесем проклятые сады и бани!

– Это – безумие! – неслись новые голоса. – Вспомним лучше, что мы свободные люди, римские граждане. Поднимемся и уйдем все из этих проклятых мест!

– Уйдем! – с горькой усмешкой встретили в толпе и этот призыв. – Поздно уходить с этой земли, пропитанной потом и кровью наших отцов и дедов. Здесь мы родились, здесь и суждено нам умереть! И куда идти? Где лучше?..

– Уйдем! – злобно говорил еще кто-то. – А кто нас пустит уйти? Или вы забыли, что произошло?

Это напоминание, словно огромная, гнетущая тяжесть, придавило крестьян: все сжались, поникли и притихли. Староста стоял на своем возвышении, сумрачно склонив седеющую голову.

И потом беспомощно и жалобно, как дети, крестьяне окружили своего выборного и, протягивая к нему руки, просили его научить, что же делать. Долго не отзывался староста на эти мольбы, долго стоял неподвижно.

– Что же я вам скажу? – наконец произнес он глухим голосом. – Здесь мы справедливости и управы все равно не найдем. Покориться и сделаться из граждан рабами мы не можем. Остается один выход – тот же, который я уже указывал!

– Староста! Ты разумеешь жалобу в Рим, к нашему божественному хозяину и господину? – печально перебил его «ходатай» Мелибей.

– Но мы послушались тебя один раз, и ты знаешь, что из этого вышло. Управляющий перехватил нашу челобитную, рассвирепел и грозил распять нас, если это еще раз повторится.

– Да! Правильно судит старик Мелибей, – поддержали говорившего в толпе. – Лучше не накликать на себя новой беды. Наш управляющий ни перед чем не остановится. Перевешает нас, как свиней, и ни перед кем отвечать не будет. Сам губернатор не смеет ему слова сказать!

– А зачем попадать ему в лапы? – возражали другие, которым предложение старосты было по душе. – Надо только дело делать с умом. В прошлый раз мы влетели в беду по нашей же неосторожности: поручили составить наше прошение писцу из барской конторы. Думали, что он лучше все это напишет, а он взял да и выдал нас. А теперь мы должны сами все это сделать своими силами. Ведь есть же среди нас грамотные!.

– Верно! верно! – одушевились уже многие. – Поступим так, как предлагает староста. Сейчас же напишем бумагу и отправим ее с верным человеком. А кто не хочет этого, тот наш враг и прислужник собаки-кондуктора.

– И мы просим включить и нас в эту просьбу. Нас уполномочил наш мир присоединиться к вам, – заявили двое крестьян, стоявших все время в стороне. Это были жители соседнего поселка, находившегося также на земле императорского имения.

Выступили и еще выбранные из прочих деревень, которых в имении всего было больше десятка. Крестьяне их жили и работали на тех же условиях, терпели те же утеснения и прижимки со стороны кондуктора, так же не находили никакой поддержки в управляющем и давно ожидали, что предпримет самый многолюдный из поселков. Между деревнями шли оживленные сношения. И всюду прекрасно знали, что в этот день состоится большая решительная сходка.

Заявления были встречены с большой радостью. Решили обратиться к императору от имени всех крестьян, работающих в его Бурунитанской вотчине. Принесли свиток и принадлежности для писания. Нашелся и грамотный человек. Он поместился на подножии алтаря, рядом со старостой, растянув свиток на алтаре, и приготовился записывать то, что ему будут диктовать.

Но староста еще раз обратился к крестьянам с вопросом:

– Все ли вы согласны поступить так? Все ли здесь стоят действительные друзья и товарищи? Нет ли между нами изменника? Пусть он лучше объявится и оставит нас: мы никого не принуждаем быть с нами!

– Мы все – одна душа и одно тело! Мы все с тобой – ты наша голова и наше сердце! – отвечали крестьяне.

– Тогда клянитесь все, перед этим алтарем, воздвигнутым нашими руками, что это так! – строго и торжественно сказал староста.

И все подняли правую руку и, как один человек, возгласили: «Клянемся!»

– Теперь слушайте, – снова заговорил староста, – я буду говорить то, что следует писать в нашей просьбе. Если кому-нибудь не понравится, пусть укажет, как выразить лучше, и мы исправим. Или, может быть, кто-нибудь пожелает что добавить?.. Я начинаю!.. «Обращаются к твоему божественному вниманию твои крестьянишки и убогие твои людишки, родившиеся и выросшие на твоей земле». Согласны?

– Только зачем говорить «твои людишки», словно мы не свободные? – обиженно произнес кто-то в толпе.

– А затем, – отвечал староста, – что господином у нас – сам божественный Цезарь, перед которым и все свободные – только рабы. Это одно, а другое – то, что мы при нашей свободе так беспомощны, так бедны, что податься нам некуда. Мы сидим здесь, как сидели наши отцы, и будем сидеть, и дети наши будут работать здесь же: мы навеки связаны с этим имением, мы его люди.

– Правду говорит Гай Юлий, наш премудрый староста! – одобрили крестьяне. – Просим тебя, продолжай, говори о всем, о всех беззакониях, насилиях и озорствах, которыми истерзали нас наши злодеи!..

Бесконечной, скорбной вереницей потянулись одна за другой жалобы измученных и отчаявшихся крестьян. Записано было все: что управляющий вошел в стачку с кондуктором Аллием Максимом, что они вместе перешли всякие границы дозволенного и что самому императорскому имению угрожает полный разгром; что в течение вот уже многих лет крестьяне не переставали униженно молить этих людей прекратить беззакония и насилия, но добились от этих людей только того, что без всякой вины были подвергнуты арестам, мучениям и даже телесному наказанию; что кондуктор с согласия управляющего произвольно увеличивает размер того, что крестьяне обязаны платить ему, заставляет их работать на себя не только свыше положенного, но столько, что им не остается времени вести свои хозяйства. При этом для принуждения он пользуется услугами военной команды, которую держит управляющий, и т. д. Далее крестьяне обращались с слезной просьбой к императору пожалеть их, несчастных сирот, и допустить их мольбы до его божественного слуха. А просили они только о том, чтобы восстановлен был в силе нарушенный закон, данный императором Гадрианом для государевых имений. В нем точно определены были размеры тех платежей, которыми обязаны были крестьяне, садившиеся на участки земли в имении. Крестьяне и добивались теперь того, чтобы у управляющего было отнято право разрешать кондуктору набавлять платежи. И еще просили крестьяне, чтобы с них не смели требовать барщинной работы больше той, какая была, также на основании высочайшего распоряжения, установлена главным управлением императорскими имуществами. Работа же эта, как это значится и в постоянных правилах, выставленных повсеместно на медных досках, и в циркуляре управляющего, хранящемся в главной конторе, в Карфагене, не должна превышать шести дней в году.

Долго шла эта просьба к императору. На этот раз крестьянам удалось избежать зоркого глаза управляющего. Ночью, когда в барской усадьбе все спало, и только у ворот ее стены прохаживались двое караульщиков, снарядили и проводили с заветной бумагой двоих надежных и расторопных крестьян. Они должны были пробраться в Карфаген, в контору главного управляющего всеми императорскими имениями в Африке – и устроить так, чтобы при случае эту просьбу переслали в Рим.

Долго, много месяцев с нетерпением и волнением ждали крестьяне ответа из Рима, не раз отчаивались в успехе своего ходатайства и снова с робкой надеждой начинали глядеть туда, откуда, по дороге из Карфагена, должен был появиться желанный гонец. И все-таки в конце концов они дождались: пришла бумага от имени самого императора Коммода. Император выражал своим крестьянам милость и благоволение и считал их желания вполне законными. Оброки и барщины не должны превышать тех, какие твердо установлены в прежнем, неотмененном уставе, о чем будут заботиться во исполнение высочайшей воли управляющие имений. Радовались крестьяне и ликовали, осчастливленные заступничеством далекого владыки. Из всех деревень сходились люди на празднества, устроенные в честь этого события. И здесь сообща решили воздвигнуть памятник – каменный алтарь в честь Цезаря Коммода – и на четырех сторонах его начертать текст своего ходатайства и незабвенный ответ императора.

Но праздник кончился. Алтарь с надписью поставлен был на видном месте. Началась опять будничная, трудовая жизнь, в которой крестьяне уверенно и наивно ожидали перемены к лучшему. И постепенно они должны были убедиться, что здесь, в имении прежние их враги и притеснители сильнее далекого императора. Кондуктор и управляющий только злорадно улыбались на радость крестьян, но и пальцем не двинули, чтобы выполнить волю государя. Все осталось по-старому, и простодушные крестьяне, веровавшие в силу закона, все быстрее и неуклоннее превращались из свободных съемщиков в подневольных, закрепощенных людей императорского имения.

У преторианцев

Я. Сорнев

I

К северо-западу от Капитолия, на широкой вершине Квиринальского и Виминальского холмов, расположен был лагерь преторианцев. Преторианцы – это лейб-гвардия императора, его охрана и оборона власти. Создал эту привилегированную войсковую часть Октавиан, но он держал ее поодаль от Рима, чтобы мирные граждане не говорили, что власть императора держится на мечах.

В самый Рим перевел преторианцев Тиберий и разместил их на господствующей над Римом позиции, чтобы постоянно угрожать военной силой гражданам города. Лагерь был окружен высоким валом и глубоким рвом. На валу возвышались машины, употреблявшиеся для осады городов: они играли роль сильной защиты на случай нападения. Точно в завоеванном неприятельском городе жили преторианцы, окопавшись в крепости, среди мирных граждан Рима. И неудивительно: со времен Тиберия преторианцы становятся во враждебные отношения к гражданам. Они поняли свою роль и значение для императоров. Они хорошо знают, за что с высоты престола их осыпают милостями: платят вдвое больше, чем простым легионерам, срок службы ограничивают шестнадцатью годами. Пользуясь благоволением и покровительством императоров, преторианцы держали себя высокомерно и заносчиво, обижали римских граждан, творили бесчинства и насилия. Уже давно в Римском государстве вся власть и сила принадлежали солдатам, а из всех солдат римской империи преторианцы лучше других сознавали свое могущество и чаще других им пользовались: они были ближе других к императору чувствовали, что за ними ухаживают, и лучше других были знакомы с тонкостями столичной жизни, лучше знали, насколько бессильны обычные римские власти и даже сам император перед лицом войска. Чем дальше шло время, тем больший гнет проявлялся со стороны преторианцев. Разбои и грабежи производились открыто, императоры стали послушным орудием в руках разнузданного войска. Тот император мог рассчитывать на благополучное правление, который потворствовал злодеяниям преторианцев и щедрою рукою одарял их. В противном случае императору грозила неизбежная гибель.

Так 31 декабря 192 года торжественно провозгласили императором Гельвия Пертинакса, храброго и умного полководца; но едва он попытался несколько поднять дисциплину в войске, как через два месяца был убит преторианцами. Долго бушевали в городе преторианцы: избивали заподозренных сторонников Гельвия, грабили их имущество и наводили ужас на мирных граждан. Наконец, вдоволь надругавшись над трупом павшего императора, они воткнули голову его на пику и собрались грозной бушующей толпой близ Квиринальского холма. Здесь стали они обсуждать, что следует предпринять при данном положении дел и кого посадить на пустующий императорский престол. Зашумела тысячная масса вооруженных людей, загремело блиставшее на солнце оружие, жутким эхом разнеслись крики воинов во все концы великого Рима.

Граждане, кто постарше и побогаче, при первом же шуме бросились к своим домам, под защиту пенатов.

Вооруженные рабы и челядь стояли на страже у дворцов богачей для охраны, на случай уличного мятежа.

В Риме воцарилась мертвая тишина, изредка нарушаемая топотом лошадей, на которых гарцевали преторианские всадники, спешившие к месту сходки. Проехал по направлению к лагерю римский префект (градоначальник Рима) Сульпиций, тесть погибшего императора Пертинакса. Подъехав к воротам Квиринальского лагеря, он соскочил с лошади и вошел в калитку, которая при приближении его распахнулась настежь. По-видимому, Сульпиций был желанным гостем в лагере; его встречали с радостными приветствиями и пропустили прямо к трибуне. Преторианцы хорошо были осведомлены, что Сульпиций не особенно сильно огорчается смертью своего родственника и что никто другой, как он, имеет наиболее шансов занять императорский престол. Между тем Сульпиций, взойдя на трибуну, обратился к преторианцам с речью, в которой отметил свои заслуги, указал на благожелательное свое отношение к гвардии императора и на то, что, будучи восхищен доблестью преторианцев, желает подарить каждому из солдат по тысяче драхм.

Восторженно приветствовали воины Сульпиция; им казалось, что нет более достойного кандидата на императорский престол; уже отделилась группа наиболее влиятельных офицеров, чтобы с трибуны провозгласить Сульпиция императором, как вдруг из числа присутствовавших выделился один солдат гигантского роста, с громовым голосом, и взошел на трибуну. Солдат этот стал убеждать товарищей, что не следует идти так быстро на приманку. Надо извлечь наибольшую выгоду из своего положения. Если Сульпиций обещает десятки тысяч, так неужели не найдется кандидат на престол, который даст сотни тысяч? Нет, с этим делом не надо торопиться. Надо кликнуть клич и созвать всех желающих сделаться императором: кто больше даст, тот и получит престол… Бряцание оружия и клики толпы заглушили последние слова солдата.

Все были в восторге от его речи. Мысль получить возможно больше денег и вместе с тем иметь зависимого императора казалась блестящей.

При трубных звуках двинулась толпа из ворот лагеря и остановилась у наружной стены вала. Сульпиций взобрался на коня и в исполнение постановления собрания предложил купить, кто может, императорский престол.

Втайне Сульпиций глубоко верил, что никто в Риме не посмеет соперничать с ним и что императорский престол достанется никому иному, как ему, Сульпицию.

II

Шумный пир справлялся в этот день у сенатора Дидия Юлиана. Красивые молодые рабы подавали на серебряных блюдах бесчисленное множество кушаний, черноволосые кудрявые мальчики в ослепительно-белых туниках разносили фалернское вино и разливали по полу ароматы. Танцы, музыка, пение сопровождали пир, гостей обмахивали египетскими веерами и венчали зеленью и розами. Словом, пир вышел на славу.

Но вот мало-помалу от обильной еды и неумеренного питья хозяин отяжелел, его стало клонить ко сну, и гости один за другим покинули горницу. Дидий Юлиан после выпитого вина заснул крепко. Этому способствовала водворившаяся во всем дворце глубокая тишина. Рабы, точно изваяния, застыли на своих местах, боясь разбудить господина. Остановлены были многочисленные фонтаны, шумом своим нарушавшие тишину.

Пир в Древнем Риме

Юлиан спал крепко, но и во сне ему представлялся пир. Он видел много гостей, льстиво и подобострастно глядевших на него. Кругом слышались музыка и пение. Но Юлиану казалось, что гости недовольны его великолепным ужином, – ужином, который обошелся ему в два миллиона сестерциев. Тогда Юлиан решил удивить гостей таким кушаньем, которого никто из гостей в своей жизни ни разу не пробовал. Он приказал подать кушанье из павлиньих языков и соус из мозгов попугаев. Теперь он с удовольствием наблюдал, как гости набросились на поданное кушанье и с какой жадностью уплетают его… Но что это? Нет вина? Какой позор: рабы забыли подать вино! «Где вино?» – кричит в гневе Юлиан и стучит кулаком по столу. «Где вино?» – кричат гости и стучат тоже, подобно Юлиану, кулаками. Юлиан боится, как бы гости не поломали стол: он стоит сто тысяч сестерциев. Но гости стучат теперь ногами по полу, усеянному разноцветными камнями… Юлиана бросило в жар, он метнулся в сторону на широком, усеянном розовыми лепестками ложе и вдруг… открыл глаза: перед ним стояли дочь, жена, вольноотпущенники и какие-то неизвестные люди. Все были взволнованы и что-то говорили Юлиану, но он ничего не мог понять и только спросонья протирал глаза.

Между тем и жена, и дочь, и вольноотпущенники, перебивая друг друга, рассказывали о том, что происходило на Квиринальском холме. Преторианцы продают с аукциона императорский престол. Много явилось охотников купить наследие Октавиана. Только больше всех имеет шансов Сульпиций. Он уверен в своей победе. Никто не может тягаться с ним, ведь он уже предложил раздать каждому солдату по 2 тысячи драхм. Самые богатые люди не решаются прибавить более этой суммы… Юлиан слушал ошеломляющие новости, и все это казалось ему настолько фантастическим, что он не мог произнести ни одного слова и только бессмысленно моргал глазами и вытирал поминутно пот со своей лысой головы.

Но жена не переставала болтать и рассказывать в подробностях обо всем, происходившем на Квиринале. Наконец она обратилась к Юлиану с прямым предложением выступить соперником Сульпицию и отбить у него императорский престол. Тут жену хором поддержали вольноотпущенники, клиенты и даже рабы, восхваляя достоинства Юлиана и его мудрость.

Какие, в самом деле, могут быть препятствия к тому, чтобы не использовать благоприятного случая? Разве у Юлиана мало денег, или Сульпиций такой опасный соперник, что осилить его никто не может? Обрюзглое толстое лицо Юлиана озарилось улыбкой. Ему понравилась мысль – принизить Сульпиция, которого он ненавидел от всей души. Этот дерзкий человек постоянно становился ему поперек дороги на арене общественной жизни. На момент голова Юлиана затуманилась, и он почувствовал себя дурно: такой головокружительной казалась ему мысль об императорском престоле. Но он тотчас оправился и крикнул зычным голосом рабам, стоявшим у дверей в почтительной позе: «Носилки!» Рабы стремглав бросились исполнять приказание господина. А Юлиан грузной и развалистой походкой направился к выходу.

III

Когда рослые и сильные рабы несли Юлиана по тесным улицам Рима, кругом было тихо и пустынно, и раззолоченные носилки под белоснежным балдахином, не встречая уличной сутолоки, быстро подвигались к Квиринальскому валу.

Солдаты преторианской гвардии

Уже издали по скату холма виднелось море голов, и толпа, подобно прибою морскому, то с шумом стремительно бросалась вперед, то тихо подавалась в обратную сторону, уступая натиску первых рядов. Фигура Сульпиция уже виднелась не на коне, а на самом возвышенном месте вала. Он, жестикулируя и волнуясь, продолжал свое дело – неслыханное дело продажи императорского престола в Риме. Жадные сенаторы и хищные капиталисты, подобно гиенам, предчувствующим добычу, толпились вблизи друг друга и с нетерпением ожидали результатов. Но торг затягивался, добыча оказалась слишком заманчивой. Уже перекупщики накинули цену до 4 тысяч драхм на каждого солдата; Сульпиций объявил свою цену в 4 тысячи драхм – казалось, нет соперников. Но нашелся еще один богач. Он повысил плату до четырех тысяч семисот драхм. И тогда раздраженный Сульпиций объявил, что он платит по пяти тысяч драхм. И вот после возгласа «кто дает больше?» наступила напряженнейшая тишина. Сульпиций не мог скрыть радости, охватившей его сердце. Он не сомневался в своей победе. С улыбкой на устах он еще раз провозгласил: «Кто дает больше?» Тишина стояла такая, что казалось, будто все умерло в Риме. И в последний раз спросил Сульпиций: «Не дает ли кто более?» Секунда молчания – и вдруг из дальних рядов глухой, точно из-под земли голос, произнес: «Даю шесть тысяч двести пятьдесят драхм». Дрогнула плотно сгрудившаяся толпа, всех охватило любопытство: кто же этот магнат, перещеголявший самого Сульпиция, где он, почему он спрятался в самую гущу толпы? Между тем Юлиан энергично расталкивал преторианцев, пролагая себе путь вперед, и, взобравшись по лестнице, взошел на вал. Толстое лицо его нервно подергивалось, и отвислая нижняя губа дрожала. Но твердым голосом Юлиан повторил еще раз: «Даю шесть тысяч двести пятьдесят драхм». Ясно было, что никто не превзойдет щедростью этого богача. И преторианцы, подобно бурному потоку, бросились к Юлиану. С криками «Да здравствует император, Цезарь Дидий Юлиан Август римский!» подхватили его на щиты. После этого, окружив Юлиана поднятыми кверху щитами и поместив посредине военного строя, преторианцы в боевом порядке двинулись вперед по пустынным улицам Рима. Шествие остановилось у здания сената, куда приказано было собраться сенаторам. Дидий Юлиан, окруженный военным конвоем, прошел через зал сената к трибуне. Отсюда он обратился к сенаторам с речью. Он говорил о своих достоинствах, выражал надежду на преданность сенаторов и высказал свое благожелательное отношение к сенату.

Раболепный сенат приветствовал Юлиана, принес ему присягу и преподнес знак императорского достоинства. После этого при громких кликах солдат и сенаторов новый император проследовал во дворец.

Так закончился торг из-за престола и, таким образом, произошел один из многочисленных государственных переворотов в Риме. Но через шестьдесят шесть дней после этих событий преторианцы уже изменили императору Юлиану. Они перешли на сторону нового претендента на императорский престол, явившегося с сильным войском, – Септимия Севера. Юлиан был схвачен ими, посажен в тюрьму и там обезглавлен.

В термах Каракаллы

Е. Богрова

Они остановились… Один из них был рослый фракиец с грубым и жестким выражением лица, другой, судя по типу, был родом из Сирии. Особая выправка обличала в них людей, привыкших владеть оружием, а запыленная одежда указывала на то, что они прибыли издалека.

– Ну, вот мы наконец и приехали в Рим, мнящий себя владыкой мира! – громко и презрительно сказал фракиец. – А теперь, прежде чем огласить привезенные нами новости, пойдем-ка мы в термы! Смоем с себя дорожную пыль и кстати поглядим там на пеструю челядь Рима; кого там только ни встретишь, богатых и бедных, дельцов и бездельников…

Знатный римлянин Публий, следовавший за ним на некотором расстоянии, в сопровождении своего раба, несшего банные принадлежности, тоже остановился и стал невольно прислушиваться. Как истинный римлянин, предки которого самоотверженно и бескорыстно трудились на славу государства, он почувствовал себя больно задетым презрительным и высокомерным тоном выскочки-варвара и угадывал в этих двух людях переодетых наглых солдат, явившихся с окраины, с Дуная или Рейна, где теперь происходили упорные бои между римскими войсками и германцами. Когда же и чем окончится эта война с германскими племенами? Скоро ли вернется обратно в Рим император Александр Север, уехавший из Рима на окраину, чтобы принять лично участие в войне, – император, четырнадцатилетнему правлению которого Рим обязан своим спокойствием и отсутствием междоусобий?

Публий задумался и рассеянно смотрел на громаду терм Каракаллы – римских бань, расстилавшуюся у подножия Авентинского холма. Многочисленные строения бань занимали огромное четырехугольное пространство. Окаймленные сплошной белоснежной колоннадой портиков, увенчанных наверху рядом прекрасных статуй, стройно подымались здания терм с их разнообразными кровлями, двускатными, плоскими, увенчанными куполами. Между портиками и зданиями терм тянулась сплошная кайма зелени – аллеи платанов, кипарисов и сосен – и скрывала от взора прекрасный фасад главного здания, с его величавыми колоннами из красного гранита. Огромные фонтаны, помещенные в конце аллей, метали высоко свои прозрачные струи, освежая воздух.

Было людно, в аллеях звучал веселый говор.

Переодетые солдаты, войдя в сады терм, некоторое время промедлили.

– Из всех римских бань я выбрал именно эти, как самые лучшие! – с легкой досадой сказал фракиец. – Но они так велики, что в них, пожалуй, нетрудно и заблудиться, эти знаменитые термы Каракаллы…

– Каракаллы! – какой-то человек, сидевший на скамейке под тенью платана, порывисто поднялся. Лицо его побледнело, и он пошатнулся. На помощь к нему поспешили какой-то старик и юноша, а он уже бился в нервном припадке, что-то бессвязно кричал о Каракалле… Со всех сторон устремлялись к ним любопытные, привлеченные этой сценой. Публий, который, как и все римляне, был не чужд суеверию, невольно подумал, что встреча с этим больным сулит недоброе, и хотел быстро пройти мимо. Но в это время фракиец вплотную подошел к больному, который в неистовстве кричал, что он в Риме в первый раз, что иначе он бы никогда не пошел в термы Каракаллы – жестокого зверя, с ног до головы забрызганного человеческой кровью.

– Человек! Не смей забываться! – неожиданно крикнул фракиец, подступая к больному. – Не смей так говорить о покойном Антонине Вассиане Каракалле!

Старик, отец больного, и юноша, его брат, стали подобострастно объяснять фракийцу, что они приезжие египтяне, из города Александрии, занимаются торговлей, что этот несчастный болен припадками с детства и что его взяли в Рим в надежде, что путешествие его укрепит, а купанье в термах даст исцеление.

Не дав им договорить, фракиец вызывающе продолжал:

– Божественного Антонина Вассиана вы дерзко назвали Каракаллой за одежду галльского покроя – каракаллу, которую он носит; он стал вам нехорош за то, что по заслугам обращался с глупыми и дерзкими горожанами, жаждал военных подвигов, щедро награждал своих солдат…

– Так отчего же так болен твой сын, старик? – вкрадчиво спросил сириец, перебивая своего спутника.

Купец, замявшись, силился увести в глубину аллеи своего сына, но тот идти не хотел.

– Одно кровавое зрелище, – сказал старик, – потрясло его мозг тогда, когда божественный Вассиан посетил Египет. Мой сын был тогда еще маленьким и неразумным мальчиком.

Император Каракалла

Император, приехав в Египет, вообразил, что египтяне смеются над ним за то, что он себя мнит вторым Александром Македонским. Притворившись расположенным к жителям Александрии, он велел собраться всем юношам, уверяя, что желает щедро одарить их. И когда они, безоружные и радостные, явились, он внезапно на глазах их родителей и родственников, пришедших полюбоваться празднеством, велел своим солдатам перебить всю эту молодежь, и произошло жестокое побоище. Мой сын видел все это, и с тех пор его разум помутился.

Публий не выдержал, подошел к больному, положил ему на плечо свою руку, и сказал просто и мягко:

– Следуй, друг мой, за своим отцом. Ты в гостях здесь у римского народа. К тому же эти портики и некоторые другие строения строены здесь не им, а другими императорами… Гелиогабалом, а затем и Александром Севером…

Чтобы несколько рассеяться от неприятного впечатления грубости этих двух людей, Публий, приказав своему рабу ждать его у главного входа в термы, прошел в картинную галерею – Спинакотеку, помещавшуюся во втором этаже. Обозрев картины, из которых некоторые ему еще недавно очень нравились, он почувствовал, что на этот раз он не получает обычного удовольствия, и поэтому решил пройти в библиотечный зал, украшенный художественно исполненными бюстами великих римских писателей, и в шкафах которого хранились драгоценнейшие рукописи. Но Публию не удалось отдохнуть в библиотеке. Те же два неприятные ему человека, очевидно, из простого любопытства прошли в этот зал, и грубая поступь солдат, их громкий говор, бесцеремонные плоские замечания, касавшиеся великих людей Рима, возмутили Публия тем, что нарушили безмолвие этого зала – святилища мысли.

Он вышел. Спустившись по лестнице в сады терм, он пошел вдоль портиков, делая над собой усилие, чтобы быть приветливым со знакомыми, которые его останавливали, любезно здоровались с ним, расспрашивали его об его здоровье и делах. Так незаметно он дошел до того места, где колоннада портиков сливалась с полукруглым изящным строением – экседрой, залой, предназначенной для бесед. Теперь только он с раскаянием вспомнил, что обещал своему другу, окончившему только что большой исторический труд и собиравшемуся сегодня прочесть вслух именно в этой экседре некоторые главы, посвященные последним царствованиям, прийти послушать его чтение. У входа в экседру толпилось так много народа, что войти в нее уже не было возможности. В толпе Публий узнал нескольких поэтов, глупого и чванного вольноотпущенника Аницета, мнящего себя покровителем искусства, и богатого, но уже разоряющегося юношу Фабия, с выкрашенными в золотистый цвет волосами и надушенного нардом. Прислушавшись к голосу, доносившемуся из экседры, Публий сейчас же догадался, что в экседре читает не его друг. «Это новый ритор, приехавший, кажется, из Афин! – шепотом пояснил ему Фабий. – Он хочет поразить Рим своим красноречием, не то произносит речь, посвященную прославлению божественных Августов, не то… впрочем, я и не слушаю, а ты?»

Публий не ответил; в течение некоторого времени он напряженно прислушивался, а затем неожиданно и резко произнес свое суждение о новом риторе.

– Боги! Какой же у него неприятный голос. Совсем как у заносчивого петуха!.. – И даже не сделав попытки войти в эту экседру, всю из белого мрамора, он пошел дальше, увлекая за собой нескольких знакомых, в том числе и Фабия. Он явно был огорчен тем, что чтение его друга не состоялось и что тот даже не пришел.

– Да и о ком писать! – с грустью говорил Публий, идя по аллее в сопровождении нескольких сочувственно слушавших его друзей. – Об Антонине Вассиане, прозванном Каракаллой, который был жесток, вероломен, чуть не убил своего отца, чтоб поскорей получить престол, на глазах матери вонзил меч в грудь своего брата, чтоб устранить соперника, мнил себя Александром Македонским, а на самом деле был груб и бездарен, как самый грубый, последний солдат?.. О воцарившемся затем с одобрения войска сирийце – старике Макрине, презренном трусе, которого свергли те же войска чуть ли не через год?.. О Марке Аврелии Антонине, этом прекрасном златокудром мальчике – жреце бога солнца Гелиоса, которого солдаты подхватили в Египте и провозгласили императором, очарованные его красотой и лживыми уверениями его родственников, убедивших их, что он будто сын Антонина Вассиана? Ах, они мечтали о втором Антонине Вассиане, который бы им снова отдал всю римскую казну на разграбление! Я еще сам прекрасно помню этого Марка Аврелия Антонина, прозванного Гелиогабалом… улицы Рима, посыпанные золотым песком, едущую колесницу бога солнца, а пред ней римского императора, пляшущего на улице священный танец. Слава богам, он был свергнут, а ныне царствующий его двоюродный брат дал наконец спокойствие и отдых Риму… Чем же гордиться нам в нашем недалеком прошлом и что записывать историку для потомства!..

– Все-таки ты говори осторожней и тише! – скучающим голосом перебил его Фабий. – Ты же знаешь, сколько здесь соглядатаев и доносчиков… подслушают… переврут…

Отойдя от экседры, они шли снова вдоль портиков, к которым примыкали четырехугольные строения гимнастических зал – палестр и академий – зал для научных бесед.

Разговор прервался. Публий предложил своим спутникам войти в палестру и взглянуть на гимнастические упражнения атлетов.

Вход в палестру был окаймлен двумя рядами колонн. Колонны были из гранита, первый ряд – из красного, второй – из серого. Войдя в мраморный просторный зал палестры, украшенной наверху мозаикой из цветных стекол, Публий и его друзья не успели разглядеть, какие собственно происходили гимнастические занятия, – борьба или упражнения или фехтование деревянным мечом и плетеным щитом; в палестре толпилось много зрителей, они поощряли молодых гимнастов, бесцеремонно критиковали неловкие движения, а гимнасты, без одежд, с телами, густо намазанными и обсыпанными песком, старались превзойти друг друга в ловкости и силе.

Руины Терм Каракаллы в Риме

Здесь же, в публике, находились фракиец со своим спутником. Оживленно, с большим интересом, они наблюдали упражнения молодых атлетов.

– Так и знай, если ты увидишь наконец настоящего борца с прекрасными мускулами, сделанными точно из железа, – он не римлянин, а грек! – тоном знатока сказал сириец, обращаясь к своему старшему товарищу. – Ах, посмотри на этого… Какие мускулы!..

Выйдя из палестры, Публий предложил своим приятелям пойти взглянуть на бег, и они направились было к стадию, находившемуся в конце аллеи.

А за стадием начинались сложные постройки зданий водопровода с резервуарами для хранения и очищения воды. И за всем этим высился Авентинский холм, на который можно было взойти по мраморной лестнице.

К стадию устремлялись толпы народа, чтобы насладиться интересным зрелищем. Их оживление передалось Публию, однако он раздумал идти туда.

– Вот что! – сказал внезапно Публий. – Оставим сегодня в стороне стадий и пойдем играть в пилэ (мяч). Итак, обратно!.. Но только возьмем мяч легкий, наполненный воздухом…

Его предложение было принято с восторгом. Игра в пилэ была любимой игрой римлян. и, повернув к зданию терм, они стали обсуждать технику игры, преимущество мячей легких, наполненных воздухом, достоинства мячей тяжелых, наполненных перьями, значение известных приемов, заставляющих мяч лететь в нужном направлении, удары локтем, отбивающие мяч.

В это время громкие возгласы одобрения донеслись со стороны стадия, и новый поток людей хлынул туда из глубины аллеи и из зал экседр и палестр.

Вдруг кто-то радостно схватил Публия за руку.

Но Публий, узнав в этом человеке слащавого поэта, навязчивого и бездарного, вечно добивающегося приглашения на обед или какой-нибудь другой подачки, поспешил от него поскорее уйти.

Наконец прозвучал звонок – знак, что вода согрета и термы открыты. Теперь разом опустели сады терм, стадий, палестры, академии, экседры, и длинная вереница людей потянулась в термы через два главные входа. В этой толпе разом смешались люди различных общественных положений; термы, благодаря ничтожной плате за вход в 1/4 асса, были равно доступны всем.

Публий позвал своего раба, дожидавшегося его у входа, прошел через прекрасный вестибюль терм, украшенный статуей бога медицины Эскулапа, вошел в обширную раздевальню – аподитериум – и занял место на одной из скамей, прислоненной к стене аподитериума. Скамьи составляли в аподитериуме всю мебель. Свет, проникавший в эту залу сверху, озарял живопись, служившую украшением аподитериуму, сюжетом которой были пейзажи, изображавшие то зеленые нарядные рощи, то уютные уголки моря с плещущимися в волнах дельфинами.

В то время как раб помогал Публию раздеваться и бережно прятал его одежду в одну из ниш[48], предназначенную для хранения одежды, Публий внимательно разглядывал людей, раздевавшихся подле него. Далеко не все привели с собой рабов – рабство в Риме в то время сократилось, и посетители предоставляли себя услугам банных рабов-капсариев, которые служили в термах.

Подле Публия поместился центурион, очевидно лечившийся в Риме от недавно полученной раны, о чем явствовал глубокий и еще не совсем заживший шрам на его лице, – он с нетерпением звал капсария, чтобы сдать ему на хранение свою одежду, и раздражался.

Подальше на скамье сидел Фабий, а подле него – богатый вольноотпущенник Аницет, который вел оживленную беседу с каким-то художником, рекомендуя ему обратить внимание на статую богини здоровья, украшавшую второй вестибюль входа в термы. Точь-в-точь такую же статую намеревался он, по его словам, поставить у себя в своих термах, который он, как и все очень богатые люди, строил исключительно для себя в своем доме.

Фабий, расстроивший свое состояние огромными тратами, задетый тем, как роскошно собирается устроиться какой-то выскочка – вольноотпущенник, отстранил своих рабов, помогавших ему раздеваться, и сказал, что он вообще избегает общих бань, т. к. купаться в них недостаточно шикарно, а берет обыкновенно в термах отдельную комнату с баней, вот из тех, что находятся подле портиков; ему там нравится ванна круглая и просторная… Но сегодня он в общей бане, чтоб повидать здесь друзей…

– Ты, кажется, строишь термы при своем доме? – не без иронии спросил его Публий, зная, что молодой человек был принужден приостановить постройку из-за того, что вздумал сделать их слишком роскошными, с колоннами из драгоценного мрамора, кранами и ванной из серебра…

Фабий не успел ответить. Те двое людей приезжих, которые все время привлекали внимание Публия, теперь внезапно и шумно ввалились в аподитериум, привлекая общее внимание. Центурион, взглянув на них, удивленно встрепенулся; по-видимому, они также узнали его. Но это было мгновение. Они подошли, поместились подле него, заставив его отодвинуться; эти солдаты уже не уважали своих начальников, своевольничали и грубили – и во всем их поведении теперь это так явно сказывалось, что центурион поднялся и безмолвно перешел на другой конец аподитериума.

«Зачем собственно прибыли в Рим эти люди? – с недоумением подумал Публий. – Чтобы выведать, каково настроение римских граждан, и затем осведомить об этом там, на окраине, приближенных императора? Дано ли им какое-нибудь поручение в Рим? Приказано ли сообщить, как неясный слух, какую-нибудь неприятную новость и тем подготовить народ? Но что могло там произойти? Неужели римское войско разбито? Ах, эти римские солдаты, не уважающие своих начальников, нарушающие дисциплину, разве они могут быть опорой государству?»

Взрыв смеха заставил его очнуться.

Это в аподитериуме смеялись над Фабием – он не снял с руки колец, нанизанных на все пальцы, пренебрегая тем, что купаться в кольцах было не принято; Фабий, между тем, пренебрежительно пояснял: «Я никогда не расстаюсь с моими кольцами, и, смотря по сезону, ношу зимой зимние кольца – более тяжелые, а летом – более легкие.

И он поднялся со скамьи и направился в следующую залу – элеотезиум, в сопровождении своих рабов, которые несли за ним банные принадлежности, утиральник из тонкого полотна, душистые пасты, губки и алебастровые сосуды с надушенным маслом…

Средний зал в Термах Каракаллы с видом на бассейн для плавания. Реконструкция

В этой зале, элеотезиуме, вдоль стен которой были на полках размещены сосуды, наполненные маслом, предназначенным для втирания, опытные рабы-специалисты производили массаж, которому приписывалось оздоровляющее, освежающее и целебное значение. Войдя в элеотезиум, Публий увидел там нескольких борцов, разгоряченных после состязаний, которые особыми инструментами серпообразной формы – скребками – сосредоточенно очищали свои тела от пыли и песка. Один из них нетерпеливо швырнул на землю кольцо, на котором была надета связка скребков; раб подхватил ее и стал очищать тело скребком, в то время как атлет, еще тяжело дыша, стоял с затуманенными от усталости глазами.

В стороне от них стоял, очевидно, врач; окружающие с большим уважением слушали то, что говорил им с апломбом специалиста этот человек, сведущий в медицине.

– Ах, маслу я придаю огромное значение! Его в бане надо употреблять в очень большом количестве – в горячей температуре бань оно предохраняет тело от излишнего выделения пота, а при выходе из бани вторичное умащивание прекращает потение совсем. Масло я признаю только самое простое и грубое… Втирать его надо умеючи. Ты можешь втирать его сам, но, если ты слаб, предоставь это другому. Следуй моим советам и ты непременно выздоровеешь!

Врач подробно объяснял приемы массажа: «Растирать тело можно рукой, но иногда лучше грубым холстом; потом ты примешь теплую ванну, но избегай слишком горячей воды!»

Наскоро умастившись маслом, Публий перешел в теплую залу – тепидариум – и опустился там в мраморное кресло, прислоненное к стене. Из всех зал этих роскошнейших бань, скорее напоминавших собой огромный, прекрасный дворец, эта зала была едва ли не самой большой и не самой роскошной. Ее смелый стрельчатый свод, выложенный вверху мозаикой из разноцветных стекол, поддерживался восемью гранитными колоннами с изящными капителями. В нишах стен белели прекрасные мраморные статуи. К стенам, облицованным плитками из красного порфира, были прислонены мраморные кресла. По углам залы находились наполненные теплой водой овальные бассейны, в которых можно было свободно плавать, а между ними у стен, одна против другой, высились две такие огромные вазы из порфира, наполненные холодной водой, что могли служить ваннами.

В этой зале было особенно много людей. Одни остывали здесь после горячей ванны, чтобы потом пойти в холодную баню, другие оставались здесь, чтоб в ее теплой атмосфере подготовить свое тело к горячей бане.

При этом эта зала была словно клубом, в котором встречались знакомые и друзья, сводились новые знакомства. Публий пробыл в ней недолго, но, тем не менее, уже успел узнать целую массу городских новостей. Оказывается, сегодня утром обрушился дом, в котором ютились римские бедняки, а ночью на окраине города вспыхнул пожар… На городской площади под утро нашли труп. Да и немудрено: появилась новая шайка грабителей, преграждающих ночью путь прохожим. Но, самое интересное, в доме одного знатного лица – большой семейный скандал.

И, переплетая правду с выдумкой, сливая в одно событие важные с пустяками, присутствовавшие передавали друг другу городские новости, и они облетали быстро купающихся, несмотря на то что их так много, – одновременно моются 3 тыс. человек.

Из тепидариума, через залу, предназначенную для игры в мяч, Публий, как настоящий любитель бани, направляется в судаториум, в потовую баню. Войдя в круглую залу судаториума с его прекрасным мозаичным полом, теплым, согретым находящейся под ним топкой, он с наслаждением прислоняется к нише стены, тоже теплой, т. к. стены судаториума, полые внутри, этим самым, как бы рядом вертикальных труб, сообщаются с нагревальней пола. Будучи несколько выдвинуты вперед, не дойдя до купола, они открыты сверху, и поэтому сквозь эти отверстия идет беспрерывная тяга горячего воздуха, а порой даже может вырваться огонек пламени. В полу судаториума находится бассейн с горячей водой. Сквозь окна, окаймляющие вверху купол, щедро льется в залу дневной свет.

В нишах стен и на мраморных полках расположились любители паровой бани, которой римляне, как очищающей поры тела, придают большое значение.

В этой горячей атмосфере сладкая лень одолевает и туманит голову. Публию теперь стало все безразличным: и грубый фракиец, поместившийся против него в нише, и его товарищ, усевшийся на мраморной полке, и вольноотпущенник Аницет, который греется у бассейна, и Фабий, который торопится уйти из судаториума, воображая, что горячая атмосфера судаториума может испортить его цвет лица.

Но вдруг стремительно в судаториум входит высокий, пожилой человек – этого завсегдатая бань знают почти все. Он принадлежит к тем беднякам, которые летом в садах терм скрываются от зноя, а зимой греются в теплых залах. Здесь же они, исполняя всевозможные поручения, кое-что и зарабатывают.

– Ах, господин! – подобострастно восклицает он, обращаясь к богатому, но расчетливому вольноотпущеннику Аницету, успевшему во время немилостей, постигавших ряд влиятельных семей, составить себе порядочное состояние, а потому и теперь очень интересующегося политикой. – Никак не мог узнать для тебя, заключен ли мир с германцами и скоро ли вернется с берегов Рейна божественный Александр Север!.. Никто ничего наверное не знает!..

– А потому, что ты, старая ворона, лезешь с этим вопросом не к тому, к кому нужно!.. Ты спроси у меня! – звучит неожиданно и резко чей-то голос из ниши.

Вольноотпущенник, пребывающий на мраморной полке, с любопытством смотрит на рослого и сильного человека, сказавшего эти слова.

– Божественный Александр Север торгуется с германцами! – грубо продолжает фракиец, стоящий в нише, в то время как его товарищ, сидящий на полке, недалеко от вольноотпущенника, насмешливо улыбается.

– Германцы требуют от него за мир много денег. Он собирается растрясти на них всю римскую казну. Но весь вопрос в матери императора, она – скупая, и она не хочет…

– Чтобы римляне вернулись домой без денег! – со смехом доканчивает сириец. – Ну, а вы, римляне, чего бы вам хотелось? Продолжения войны или мира?..

Растерянный вольноотпущенник, сбитый с толку, предпочитает хранить молчание.

– Впусти-ка свежего воздуха! – кричит он вдруг раздраженным голосом старику, не узнавшему для него политических новостей.

Тот послушно тянет шнур, и под самым куполом неслышно, на блоках, открывается клапан, и сверху струится в судаториум струя свежего воздуха.

Через среднюю залу и примыкающий к ней вестибюль Публий идет в кальдариум – горячую баню. Сюда направляются после потения в судаториуме, впрочем, иные, минуя судаториум, начинают прямо с горячей бани. В главной части своей она напоминает судаториум. Кальдариум – круглая большая зала из белого мрамора, с мозаичным полом, согреваемым нижней топкой. В глубине кальдариума стоит большая ванна, в которой сидя помещаются за раз десять человек. Кроме этого, в кальдариуме, окруженном комнатами с отдельными ваннами, есть еще и большой мраморный бассейн, наполненный теплой водой. Бассейн находится, как и все бассейны терм, в полу, и вода его не доходит до уровня пола; он выложен мрамором, и в него сходят по мраморным ступенькам.

В кальдариуме очень тесно, несмотря на то что он поместителен и что кроме большого кальдариума в термах есть еще и другие меньших размеров.

Римлянин медлит уйти отсюда, наслаждаясь баней; он то приказывает еще раз вытирать тело скребком, то обливается горячей водой, то недвижно пребывает, как бы в приятном забытье, в теплой ванне, то плескается и плавает в бассейне. Баня возбуждает аппетит и жажду.

Публий присел на борт широкой большой ванны, опустил ноги в воду и предоставил себя услугам своих рабов.

Целый ряд людей теснится вокруг широких ваз, из которых плещет горячая вода, которую черпают для них плоскими ковшами рабы, помогающие им мыться.

Почти все моются мылом, этим галльским изобретением, готовящимся из смеси жира и буковой золы и вошедшим в моду с I века. Но Публий все еще упрямо держится старины, напоминающей ему суровые величавые времена Рима; он не признает ни жидкого, ни твердого мыла и моется бобовой мукой, не желая походить на изнеженных людей своего века, вроде Фабия.

Фабий стоит недвижно подле бассейна, в то время как рабы натирают его тело какой-то особенной мазью, изготовленной по его специальному заказу, и смывают ее затем мягкими надушенными губками. Его пример заразителен, его товарищи ему подражают. Теперь он уходит – горячая атмосфера, как объясняет он, его утомляет, и потому ванну он будет принимать в более прохладной зале. А пока он совещается наскоро с друзьями, объясняя, что на сегодняшней вечерней пирушке будут какие-то особенные, им придуманные, яства и развлечения.

Отвернувшись от Фабия, Публий видит вольноотпущенника Аницета, явившегося из судаториума. Надменный выскочка, он обыкновенно хвастает виллой, которую устраивает для себя и украшает статуями, причем о статуях говорит, как о гурте скота. Но сегодня он необычайно не в духе, кричит на рабов, которые никак не могут ему угодить, и ругает христиан, которые, по его мнению, колдуют и тем обрушивают неприятности на Рим в виде тягостных, длительных войн.

«Кого только ни встретишь в термах, – думает тем временем Публий, – поэтов, писателей, философов, ученых и риторов, но как они бездарны, словно являют собой ослабление умственных сил Рима, утомленного неурядицами и войнами. Потомки знаменитых государственных мужей ничем серьезным не интересуются, вроде Фабия, а из низов выдвигаются им на смену с а м ы е х у д ш и е из низших, льстецы, выскочки, люди без чести и совести».

Отчаянный вопль, донесшийся со стороны раздевален, прерывает течение мыслей Публия:

– Вора!.. Вора поймали!..

И многие из кальдариума бегут по направлению криков, иные – еще в мыльной пене, другие – выскакивая из ванн. Хотя воровство платья в термах, несмотря на бдительный надзор банных рабов, обычное явление, но всегда вызывает страшный переполох: без одежды, хотя бы и самой дешевой, нельзя же вернуться домой.

– Ну вот, в ванне стало посвободнее! – сказал Публий, принимая более удобную позу и торопя рабов, хлопотавших вокруг него. Один усердно тер его тело бобовой мукой, а другой смывал ее, обдавая Публия чистой теплой водой, которую лил на него из кувшина. Мало-помалу Публием овладевало чувство приятного покоя и легкой дремы. Он полузакрыл глаза и уже словно сквозь сон слышал, как порывисто два важных должностных лица, мывшихся в бассейне, вдруг заторопились уйти, встревоженные каким-то известием, полученным ими через явившегося к ним раба. Смутно донеслись к Публию известия из судаториума о том, что мир с германцами будет куплен Александром Севером за большие деньги. Несколько провинциалов, сидевших в ванне рядом с Публием, обменялись по этому поводу незначительным замечанием, в котором можно было все-таки уловить недостаточное почтение к Риму… А Публий в это время думал: «Все равно Александру Северу вернуться с пустой казной! Если не германцам за мир, то римским солдатам придется раздать эти деньги за продолжение войны».

Заглушая разговоры, громко разносятся по всем залам возгласы торговцев. Одни предлагают парфюмерию, другие – вино, мясные блюда и сласти.

Фабий между тем выбрал самый уютный уголок терм, но не потому, что его пленила благородная красота этой небольшой залы с умеренной температурой. Ему кажется, что здесь он более на виду, а обращать на себя внимание своей красотой и причудами составляет его главное времяпрепровождение. Особенно хороша в этой зале большая мраморная группа, утвержденная на широком пьедестале. Она изображает дикого быка, к рогам которого привязывают два брата – сыновья Зевса, фиванскую царицу Дирку, осужденную ими на такую казнь за преследования, которым она подвергла их мать[49]. Под этой группой из широко разинутых львиных пастей, укрепленных на ее пьедестале, беспрерывным током струится вода, стекая по мраморным ступенькам в небольшой белый мраморный бассейн. Белые мраморные ванны, предназначенные каждая для одного человека, стоят у пьедестала группы, а подле них поставлены удобные кресла, тоже из белого мрамора.

Но Фабий равнодушен ко всей этой красоте и весь поглощен новой прихотью. Он подозвал парфюмера и оживленно объясняет ему, что воду он бы хотел надушить дорогим нардом, но так, чтобы цвет воды стал светло-изумрудным.

Исполнив его прихоть, парфюмер идет дальше, предлагая купающимся свои косметики: духи-нард и шафран, батавскую щелочь для окраски волос, венетскую глину, чтобы сводить волосы.

А Публий тем временем из кальдариума, остывши немного в средней зале, идет в фригидариум – холодную баню. Она состоит из огромного мраморного бассейна, наполненного холодной водой и обведенного мраморным барьером. В средней своей части свод этой залы опирается на колонны из восточного алебастра, а по краям – на колонны из гранита.

Прислонившись к барьеру, Публий с интересом наблюдает купающихся. Одни с легким трепетом входят в холодную воду, другие сразу со ступенек бросаются в воду вплавь. Звучат всплески, бодрые возгласы удовольствия, доставляемого холодной водой, некоторые даже пробуют голос и затягивают песню.

«Нет, Рим еще бодр, – с гордостью думает Публий, – велик и прекрасен. Прекрасны эти белые термы с их величавой архитектурой, великолепны их статуи, и не знаешь, какая лучше, – группа ли быка, или Флора, или же два гладиатора».

– Итак, мы с тобой можем вернуться обратно, – слышит он, как говорит подле него вполголоса фракиец своему товарищу, – и сказать, что Рим покорно приемлет все, что мы пожелаем… Впрочем, тех, у кого мысли заносчивы, мы отшвырнем далеко…

Фарнезский бык

Наскоро окунувшись в бассейн, Публий идет через среднюю залу в элеотезиум, для вторичного умащения тела и массажа. Одни из купающихся уже отдыхают, возлежа на ложах, другие вкушают пищу.

Ставшие Публию теперь особенно неприятными оба приезжих, сократив массаж, идут одеваться, требуют, чтоб им принесли вино, и быстро пьянеют.

– Граждане Рима! – вдруг совсем неожиданно громко провозглашает фракиец, обращаясь ко всем находящимся в раздевальнях. – Мы явились сюда с берегов Рейна, где война, и уезжаем снова туда. Так что же передать от вас там и какие пожелания благополучия повергнуть к стопам божественного Юлия Вера Максимина, нашего нового императора?..

И это звучит как удар, неожиданный и оглушительный. Все замирает в тяжелом оцепенении. Нового императора!.. Для шутки это было бы слишком нагло, и даже пьяный, он вряд ли посмел бы так говорить. Так, значит, Александра Севера уже нет, нет его матери – так пожелали солдаты, и войну продолжает новый император, ими назначенный.

Публий сидит недвижно, с поникшей головой, в то время как рабы одевают его. Итак, сравнительно спокойное четырнадцатилетнее царствование Александра Севера сорвано бесчинствующими солдатами. Над Римом ими поставлен проходимец. Военачальник Максимин, родом фракиец, бывший пастух, силач, грубый и невежественный. И мучительно хочется Публию крикнуть этим двум, нагло улыбающимся людям, что не к славе ведут солдаты Рим, а к падению, к печальной, бесславной смерти…

Среди христиан ранних веков

В. Эрисман

В шумной толпе, наполняющей форум, с трудом пробирались двое: пожилой человек в темном плаще и юноша лет пятнадцати.

– Опусти глаза, сын мой, не смотри по сторонам, не смотри на бесовские капища; тут нет ничего хорошего, только соблазн для глаз и для сердца, – говорил отец. И сын послушно старался опускать глаза, старался и не мог: желание видеть все вокруг побеждало, и он опять начинал жадно оглядываться, как будто зачарованный стройностью мраморных колоннад, совершенством художественной работы статуй мастеров, имен которых он не знал. По временам он невольно останавливался. Тогда отец, вздыхая, начинал торопить его.

– Ты ведь знаешь, мальчик, мы можем опоздать; путь не близкий, а солнце и сейчас не так уж высоко, – говорил он и в то же время думал, что лучше было бы сделать далекий обход, чем вести сына через форум.

Чем старше становился мальчик, тем больше заботы и горя причинял он отцу, который чувствовал что-то языческое в своем ребенке. Мальчик рос кроткий и спокойный. Родители воспитали его в своей вере. И отцу непонятно было, как может его сын – христианин – с таким восторгом смотреть на языческих богов. Его не радовали даже редкие способности мальчика, которого он обучил понемногу своему ремеслу – гончарному мастерству.

Маленький Пруденций, еще ребенком, как бы играя, лепил из мягкой глины формы. Когда он стал постарше, он начал увлекаться тонкой отделкой, вылеплял причудливые рисунки, растения и животных, перевитых в завитках орнамента, и, наконец, человеческие лица и фигуры. Эти лица, эти фигуры были так похожи на языческих богов, что отцу становилось страшно. Иногда он смотрел на работу сына, видел, как под пальцами его, точно помимо его воли, начинали выступать эти образы ненавистных бесов, и его охватывал ужас: ему казалось, что какая-то злая сила вселилась в Пруденция и движет его пальцами.

Отец знал, что для Пруденция форум полон соблазнов, старался скорее пройти мимо и почувствовал настоящее облегчение, когда, поднявшись по священной дороге, они миновали амфитеатр Флавиев[50], обошли Палатин и вышли, наконец, за городские ворота на Аппиеву дорогу. Рим давно перерос свои стены, разросся вглубь Кампаньи вдоль широких, прямых дорог, лучами бегущих во все стороны от города.

Дорога Аппия тянулась перед путниками прямая, как стрела, до самого горизонта; такою же прямою тянется она на многие стадии, доходит до самого моря и только там поворачивает на юг. На далекое пространство за городскою стеною разбросаны виллы и загородные дома, окруженные тенистыми садами, а по краям дороги теснятся ряды надгробных памятников, белеющих мрамором и штукатуркою, иногда темных, величественных, как храмы, окруженных темною зеленью траурных кипарисов и лавров.

Дорога Аппия – излюбленное место загородных прогулок. В ясные весенние и осенние дни, когда воздух Кампаньи особенно прозрачен, а краски особенно ярки, да и в летнее время под вечер, как схлынет зной, здесь бывает оживленно, как на главных улицах города. Только в жаркие полуденные часы жизнь замирает. Редко проедет повозка, пройдет усталый путник, старающийся найти хоть какую-нибудь тень около стен, окружающих отдельные помещения и гробницы. И сейчас, хотя прошел уже двенадцатый час[51], было еще пусто. Только впереди Пруденций заметил медленно идущего человека с амфорой на плече. Ноша была, видимо, тяжелая, потому что человек часто останавливался, ставил амфору на землю и отирал пот с лица. Он шел в одной тунике без рукавов, перекинув плащ через плечо. Скоро наши путники поравнялись с ним и узнали знакомого – Феликса, вольноотпущенного одного из богатых торговцев маслом.

– Что-то давно тебя не видно нигде, – сказал Лонгин. (Феликса знали почти все римские христиане: он был самым усердным посетителем их собраний.)

– Опять ездил в Остию по делам патрона, – коротко ответил Феликс. Он не любил говорить про свои занятия, считая торговлю делом греховным; но не имел мужества отказаться от этого занятия, воспротивиться воле господина, от которого зависел. Он надеялся замолить грех тем, что ходил, когда только мог, в молитвенные дома и на кладбища, куда от времени до времени приносил запас светильного масла для ламп.

– Вот иду на Ардейскую дорогу на кладбище, почтить память Руфина, а ты куда ведешь мальчика, Лонгин? – спросил он.

– И мы туда же! – ответил тот.

На все большие собрания христиан брал он с собою Пруденция с надеждой, что живой пример и слово наставников повернут его душу; у него была и другая надежда, что они укажут ему самому, как поступить в будущем с юношей, чем спасти от соблазна языческого искусства.

Ардейская дорога меньше застроена, больше зарощена садами, чем Аппиева, от которой отходит далеко за городом. Она проходит по холмистой местности: то спускается в лощину, то подымается на холм. С возвышенных мест открывается широкий вид на равнину Кампаньи, на холмы, увенчанные пиниями, на белые виллы, тонущие в зелени садов, на лиловатую цепь далеких гор. Путники свернули с дороги Аппия: они были теперь близко к цели.

Кладбище, на которое они шли, перешло к христианской общине от прежних владельцев, Флавиев – родственников императоров. Флавий Клемент, консул, и жена его Домицилла приняли христианство и свою семейную гробницу вместе с окружающей землею отдали в распоряжение своих братьев по вере. Ни один христианин не хотел быть погребенным рядом с язычниками. Флавии, уверовав во Христа, захотели и после смерти быть окруженными христианами. Таким образом из семейной гробницы, вырытой в холме, с широким выходом, открытым для всякого (как открыты были другие римские гробницы), выросло обширное подземное кладбище: христиане прокладывали под землею все новые галереи, в которых хоронили своих умерших[52]. Кладбище становилось все больше, по мере того как росло число христиан. Римский закон, признающий неприкосновенность всякой могилы, будь то хотя бы могила преступника, охранял и христианские кладбища. Для римских магистратов они были или частною собственностью отдельных семейств, или собственностью погребальных братств. В том и в другом случае христиане имели полную свободу действия. Им не приходилось бояться за свои кладбища или прятать их от язычников.

Вход на кладбище Флавиев закрывала изящная и строгая постройка, одной стеною примыкающая к холму. Это был прямоугольный вестибулум (преддверие) подземной усыпальницы. В него вел широкий вход, против которого в глубине постройки была другая узкая дверь, ведущая под землю. По бокам главного входа были две боковые двери в другие – надземные – постройки хозяйственного назначения: в помещение для общих трапез, которые никогда не устраивались под землею, как и поминальные собрания в память усопших.

Доска с надписью над узкой внутренней дверью подземелья гласила, что здесь место погребения членов семейства Флавиев.

Привратника у входа не оказалось.

Фоссор. Катакомбы Св. Петра и Марцеллиана

Братья привратники, они же фоссоры, т. е. землекопы, прокладывали под землею по мере надобности новые переходы, готовили могилы, заботились о порядке на кладбище, служили вместе с тем привратниками и проводниками для верующих. Сейчас все были заняты: одни ушли с факелами на могилу покойного Руфина, другие копали новые подземные ходы. Кладбище так быстро разрасталось, что в старых частях его давно уже чувствовалась теснота. Могилы делались в стенах рядами одна над другою. Тело умершего вдвигалось в приготовленное пространство, которое называли «местом», и отверстие в стене закладывалось кирпичами и каменными плитами. Хорошо зная расположение подземных коридоров, Феликс и Лонгин решили идти одни: «Еще зайдем за Гиацинтом (ты его, конечно, знаешь?). Он расписывает потолок неподалеку от усыпальницы Флавиев и ждет нас». Все трое подошли к углублению, сделанному в стене, около входа. В нем стояли ряды приготовленных глиняных ламп, наполненных маслом. Взявши по одной, они зажгли их у вделанной в стену горящей светильни и вошли под темные своды семейной усыпальницы Флавиев; после томительного зноя летнего дня тут было прохладно.

Отблески дневного света озаряли белые стены и высокий свод, украшенный легким, радующим глаз рисунком. Тонким узором переплетались ветви виноградной лозы с зелеными листьями и спелыми гроздями. Глядя на нее, набожный христианин вспоминал слова Христа: «Я – лоза, а вы – ветви». И тут же, рядом с евангельской лозою, летел по потолку легкокрылый языческий амур, образовывали причудливый рисунок нанесенные светлыми яркими красками линии, круги, легкие гирлянды цветов, едва очерченные фигуры растений и животных – картина, привычная и языческому глазу, рисунок, напоминающий разрисовку потолков богатых римских домов. Но живопись на стенах показалась бы чуждой язычнику; тут развертывались сплошною лентою библейския картины: Даниил во рву львином, Ной в ковчеге, три отрока в печи вавилонской – изображения простые и радостные для христианина.

Отблеск дневного света падал еще на стены, но отлого спускающийся пол не был виден, и Феликс, шедший впереди, внимательно осматривал его, освещая себе путь бледно-желтым огоньком лампы. В полумраке можно было рассмотреть четыре углубленные ниши, в которых стояли мраморные саркофаги Флавиев. Дальше шел более узкий, все глубже под землю уходящий коридор. Здесь царила полная тьма. Огоньки освещали только небольшое пространство, и еще чернее казалось все вокруг. Путники подвигались почти ощупью между двух стен, в которых рядами одна над другою лежали заделанные могилы; по временам выступали в слабом свете короткия надписи на греческом или латинском языке: «Покойся в мире, Элий», «Спи во Христе, дорогая Виктория». Надписи говорили только о мире и радости: для верующего смерть была только сном. Попадались вырезанные в камне простые изображения: голубь с веткою маслины в клюве, якорь – знак надежды на спасение.

Раннехристианские катакомбы

Концом своим крипта[53] упиралась в стену пересекающей ее поперечной галереи. В этом месте стена была украшена изображением праведных за трапезой Господней. Путники повернули налево и потом опять направо. В этом коридоре было светлее: из соседнего большого кубикула[54] шел свет, здесь работал художник, покрывая рисунками стены и потолок. Работа шла при ярком свете факелов. Сначала грунтовщик под присмотром художника накладывал на потолок или стену два слоя извести. К верхнему был примешан порошок мрамора, придававший этому слою особую прочность и белизну. Затем начиналась работа художника: строго разметив все поле, он разделял его полосами, нанесенными бледною краской, на равные части. Середину потолка занимал обычно круг; после этого художник тщательно чернил рисунок и только в конце приступал к работе красками. Цвета выбирались светлые и яркие, такие, которые яснее были видны в подземном мраке.

Гиацинта пришедшие застали за окончательной отделкой готовой работы. Среди легких гирлянд цветов и порхающих птиц Пастырь Добрый нес на плечах заблудшую овцу.

Гиацинт родился невольником, но получил свободу от господина в награду за мастерство. И, освобожденный, он продолжал работать для своего патрона. Но все свободное время отдавал на служение Господу кистью. С Лонгином он давно был дружен, знал его горе и утешал, насколько мог. Ведь и сам он был художник и не одного Доброго Пастыря рисовал в подземных кладбищах: нередко из-под кисти его выходили и языческие образы: Орфей с лирою, крылатые амуры. А между тем разве можно бы было назвать грехом его желание украсить жилище братьев, покоящихся во Христе, не хуже, чем украшены дома язычников? Лонгин слушал с сомнением и покачивал головою.

Добрый Пастырь. Катакомбы святого Калликста. Рим

Поздоровавшись с пришедшими, Гиацинт оставил работу, накинул поверх туники плащ и присоединился к друзьям, захватив на дорогу один из факелов. Теперь пришлось идти по совсем узким и низким переходам. Наконец, из длинного, узкого коридора они повернули в более широкую крипту, которая была вся освещена. Здесь собрались молящиеся, мужчины и женщины. Горели факелы и большие светильники, вставленные в стену, и маленькие лампочки в руках присутствующих. Пахло благовониями, которыми, согласно обычаю, окропляли могилы и которые жгли в больших курильницах, вделанных в стену.

Когда путники подошли ближе, они услышали, что пресвитер Септимий говорил простую, трогательную молитву, в которой просил Бога дать умершему радость и покой, а душу умершего просил молиться за живых.

После молитвы вдова Ульпия Конкордия, старая женщина, закутанная темным покрывалом, подошла к могиле и принялась покрывать ее цветами. Цветочные гирлянды скоро закрыли могильную плиту, и буквы греческой надписи почти исчезли под ними. Тогда вдова взяла из рук служанки корзину роз, посыпала ими пол перед могилой и коридор. Это был дар любви и воспоминания. Все присутствующие запели общую молитву с тихим и грустным припевом. Странно и глухо звучали голоса в низких подземных переходах. Конкордия молилась, стоя перед могилой мужа с распростертыми поднятыми вверх руками – обычное движение молящихся. Окончив молитву, она еще раз окропила могилу благовониями и последний раз склонилась перед умершим. Другие присутствующие один за другим с короткой молитвой подходили к могиле. Когда моление кончилось, фоссоры взяли в руки факелы и пошли вперед. За ними потянулись верующие.

Необходимою частью поминания умерших была трапеза, которую в память их устраивали родные и близкие. Все пришедшие приглашались к столу. С поминанием умерших связывалось дело милосердия: собирали и угощали бедных в этих случаях.

Согласно заведенному обыкновению, трапеза была приготовлена под открытым небом в обнесенной стеною пристройке рядом с входом на кладбище. Когда верующие вышли из-под земли на свет Божий, солнце уже зашло, наступили короткие сумерки южного дня. Да и принято было начинать еду при огне.

Служанки Конкордии зажгли все лампы на двух больших бронзовых подставках.

В середине трапезной стоял большой круглый стол для учителей и родственников умершего. Его огибало подковообразное широкое ложе с мягким валиком вдоль края; на нем возлежали во время еды, опираясь на валик левою рукою; ели правою. Остальные присутствующие разместились на каменных скамьях, идущих вокруг комнаты. Перед ними блюда ставили на маленьких передвижных столиках.

Угощение и вино принесли из дома Конкордии и приготовили заранее ее служанки.

Септимий благословил трапезу и преломил хлеб; он возлег на почетное правое место за большим столом. Рядом с ним поместились близкие усопшего и главный фоссор, как особо уважаемое лицо. Конкордия внимательно следила, чтобы все были довольны. Самым бедным и убогим она посылала куски побольше.

Пища подавалась самая простая, и все старались соблюдать умеренность[55]. Ждали с нетерпением, что скажет Септимий. Его строгие, часто беспощадные поучения любили, хотя и боялись их, хотели почерпнуть от них силы для борьбы с грехом, с искушениями, которыми так полна была их жизнь среди язычников. Люди слабые, не имевшие силы духа великих исповедников, жили в постоянной внутренней борьбе; они так часто вынуждены были входить в сделки с совестью, что теряли временами надежду на спасение. В словах учителей искали утешения, поддержки и ободрения.

Септимий был не из тех христианских проповедников, которые снисходительно относились к маленьким ежедневным грехам паствы или давали надежду легким покаянием заслужить прощение. Строгий к себе, он строг был и к другим. Но горячая речь его зажигала сердца. Слушая его, каждый чувствовал себя сильным, способным на подвиг.

Он заговорил сначала тихо и как будто спокойно, только в глазах светилось что-то, отчего жутко становилось слушателям. Он говорил о ненависти язычников, о бессмысленных рассказах, будто христиане – враги человеческого рода, которые убивают детей, чтобы пить их кровь.

– Сейчас нас не бьют, не казнят из-за глупых сказок, как казнили в годы Домициана[56]. Но не забывайте, братии, что меч занесен и каждую минуту может опуститься. Вспомните указ императора Траяна: христиан не велено разыскивать, но по доносу их предают суду. И Август Адриан[57] не отменил этого указа. А если занесенный меч опустится, готовы ли вы принять испытание? Не раз уже слышал я от вас жалобы: трудно вам жить среди язычников и не запятнать свою совесть, жалуетесь вы и просите о снисхождении…

Проповедник на минуту остановился, горящим взглядом обвел собрание и продолжал изменившимся голосом, звучным и грозящим:

– Что будет с вами в дни истинных испытаний, если теперь вы не можете малым пожертвовать для Господа и жизнью своею служите бесовским богам? Не можете отказаться от языческой прелести, от спокойствия, от богатства, от всех благ житейских. Многое сохраняете, а душу свою потеряете навеки.

Чем дальше говорил он, тем больший ужас охватывал слушателей. Казалось уже, что нет и не может быть места для христианина в языческом мире, малейшее прикосновение к которому может погубить душу, нет занятия, не связанного с грехом. И когда он кончил, присутствующие долго не могли оправиться от тяжелого впечатления. Один только Флавий, возлежавший против Септимия на нижнем конце большого стола, разговаривал с соседями спокойно и даже весело. Христиане уважали его как человека, который лучше всех умел войти в положение брата, помочь и делом, и советом. Он не разделял строгих взглядов учителя и нередко спорил с ним. Теперь ему хотелось спокойным разговором рассеять смятение в душах. Но все продолжали говорить тихо и после пения общих молитв разошлись так поспешно, как будто каждый стремился скорее остаться наедине со своими мыслями.

Лонгин, который после слов Септимия чувствовал себя совсем подавленным, близким к отчаянью, решил поговорить еще на возвратном пути с добрым братом Флавием. Пруденция с Гиацинтом он отправил вперед, а сам подождал Флавия, которого задержал один из братьев. Он рассказал ему про свое горе и просил совета, как быть с мальчиком.

– Но ведь он верует во Христа? – спросил Флавий по окончании рассказа.

– Мы так воспитали его, и он никогда не противился учению, – ответил Лонгин.

– Долгое время, – заговорил Флавий после небольшого молчания, я сам переживал тяжелые сомнения по вине учителя, такого же строгого, как Септимий. Уже уверовав, я не мог отказаться от лучшего из того, чем жил до тех пор, – от мудрости языческих философов. Долго мучился я, пока не нашел выхода, пока не понял, что и мудрецы древних времен искали Господа. Если так чудесно разрослось наше учение, то не мудрецы ли Эллады подготовили пути Господни? Ты слышал, как Септимий проклял занятие учителей, изучающих языческую литературу и ей обучающих юношей. А я бы сказал: блаженны они, если этим путем хоть одну душу приведут к свету. Твоему сыну Господь дал особый дар. Оставь его спокойно развиваться во славу Божию, его надо направить, а не уничтожать. Пусть возьмет у язычников то, что хорошо у них, и даст братьям во Христе. Ясны ли тебе слова мои?

– Я боюсь одного, – ответил Лонгин, – как бы искусство, которому я сам обучил его, не отдал он на служение дьяволу. Лучше бы глаза мои не видали света, чем увидать им, как сын мой принесет в капище идола.

– Но этого не будет, если он верит в Господа. Дай ему только спокойно работать и не смущай его душу, чтобы сам он дар свой не принял за дар дьявола.

Мальчик между тем тихо шел рядом с Гиацинтом, не слушая его слов. В ушах его все звучали грозные слова: «Если кто из вас имеет способность скульптора, пусть не думает о красивых образах, а лучше делает полезную посуду из глины. Осудит Господь того, кто руками своими сделает образы мерзких богов, и не будет тому спасения». Глубокое смятение было в душе мальчика.

Во дворце Диоклетиана

К. Успенский

Сейчас прибудет домой из похода против мятежного Египта сам божественный император – Август Диоклетиан. Его новая столица, Никомедия, как в сказке выросшая по мановению его руки на берегу Вифинского залива (в северо-западном углу Малой Азии), приникла в торжественном ожидании. Посланные навстречу скороходы возвратились и, еле переводя дух, объявили, что близко и уже явственно слышны победные трубы. Хотя заранее и было объявлено от имени императора, что въезд не будет триумфальным, однако весь народ высыпал на широкую главную улицу, которая протянулась от далеких городских ворот до императорского дворца. В рядах людей, теснившихся и жавшихся по обеим сторонам улицы, не было заметно ни возбуждения, ни особой ликующей радости. Стояли равнодушные и спокойно молчаливые, зная, что таинственный повелитель вселенной едва ли покажет свой божественный лик. Но все-таки стояли и ждали в безотчетной покорности и бессознательной преданности недоступному господину.

И все произошло неожиданно просто и быстро. Промчались впереди всадники-трубачи, отчаянно, из последних сил трубившие победный марш. За ними потянулись, спеша и сбиваясь, усталые, запыленные отряды воинов, то пешие, то конные. А вот и сам император: это он там, внутри носилок, плотно, наглухо завешанных со всех сторон. Дружно, как по команде, спускаются и склоняются перед этим ковчегом с великой святыней ряды людей, стоящих по сторонам улицы. И ровной волной перекатывается сдержанно-благоговейный рокот приветственных кликов:

– В добрый час!.. Великий и могущественный Август! Ты побеждаешь! Благочестивейший господин! Царствуй на многие лета, сын Юпитера Величайшего! От тебя свет, честь и богатство! Твоей юпитерственной осиянности ждут твои священные палаты! Твоей премудрости жаждут законы! Твоей неизреченной красоте улыбается мир!..

Карета, несомая рабами, исчезает в воротах дворца. Все кончено. А народ долго еще стоит, словно не осмеливаясь разойтись и начать прерванную обычную жизнь…

Высокие, прочные стены закрывали то, что называлось Священным дворцом. Это было не одно большое здание, а как бы целый особый город в городе: несколько действительных дворцов, т. е. домов, где жили император, его семья, особо близкие лица, а кроме них здесь находились храмы, бани, цирки, присутственные места, конторы и канцелярии, казармы для гвардии и стражи, кладовые, арсеналы и еще много различных зданий. Их ряды образовали несколько улиц с площадями, вымощенными мрамором. Они перемежались то открытой террасой с далеким видом на море, то высокими галереями, то садами, то целой лимонной рощей на берегу искусственно пущенной реки, с чистой, лазурной водой, с играющими в ней форелями.

Здесь всегда торжественно-тихо и чинно-спокойно – и не слышно городской суеты и шума.

Вступив в Золотые ворота, тотчас же затворившиеся, носилки остановились перед широкой лестницей, ведущей наверх, в кремль. Два смуглых служителя с голыми ногами, распахнули занавески с правого бока и замерли, сложив на груди руки. Благоговейный трепет прошелестел по рядам и группам ожидавших здесь людей. И стало еще тише, словно в безвоздушном пространстве…

И он показался, но не победно-радостный, не божественно-сияющий и прекрасный. Сгорбившись, запахнувшись наглухо в красный плащ поверх военных доспехов, с нахлобученным на лицо золотым шлемом вышел Диоклетиан и, ни на кого не смотря, усталой, разбитой походкой стал подниматься по ступеням, усыпанным золотым песком и устланным дорогими материями. На предпоследней ступени он остановился, что-то соображая, и потом вдруг шагнул сразу через две ступени, чтобы число шагов по лестнице было четное. Здесь на площадке перед входом во дворец император выпрямился, сбросил плащ, снял тяжелый шлем – и все это подхватили невидные ему, но всегда готовые к его услугам руки.

Ожидавшим открылся божественный лик – самое обыкновенное, обрюзгшее лицо утомленного и нездорового человека. Белая, расшитая жемчугом повязка на седеющей, коротко остриженной голове делала его похожим на лицо старой женщины. Тусклым взглядом уже угасающих глаз обвел император то, что открывалось перед ним, и медленно направился к восьмиугольному храму Юпитера, перед которым его ожидала группа жрецов в белых одеяниях. Там должно было состояться первое благодарственное молебствие по поводу одержанной победы и благополучного возвращения Августа домой.

Из ряда белых жрецов выделился один и, ступив три шага навстречу подходившему Диоклетиану, склонился ниц, простирая вперед руку с каким-то свитком. Император ответил на это еле заметным движением руки, и проситель поднялся, развернул свиток и гнусавым голосом нараспев стал читать. Это был тот из жрецов Юпитера, который занимал кроме того при дворе должность составителя приветствий и славословий в честь императора.

«Нил может смело высохнуть, Ефрат напрасно будет оберегать Сирию, – декламировал он, вращая глазами и тряся от восторга головой, – для нашего юпитерственного Августа нет границ, нет протяжения времени: он вездесущ, он прорезает, как его стрелы-молнии, моря и земли от востока до запада и от юга до края севера. Кто не был с тобой, всемогущий и божественный, тот может подумать, что солнце днем, а луна ночью уступали тебе свои колесницы. Тебе не страшны морозы, потому что от твоего солнечного дыхания веет весенним теплом и под твоими стопами тает снег и распускаются роскошные цветы. Прочь, древний Ганнибал! Твои подвиги и переходы ничто в сравнении с тем, чем ослепил нас наш величайший из Августов. Склонитесь, Сципионы, сам Цезарь, перед величием содеянного Диоклетианом: к его ногам прильнул Египет; одним грозным взглядом раскидал он все персидские мечи и стрелы. Смотрите все на лицо земли: оно озарено счастливой улыбкой. Вся вселенная поет ликующий гимн, потому что она принадлежит Диоклетиану…»

Император Диоклетиан

Император слушал это длинное славословие, и бледная улыбка скользнула по его тонким, плотно сжатым губам. Некоторые места он находил удачными и думал о том, что он не ошибся в способностях этого оратора и недаром перед отъездом прибавил ему жалованье. И когда тот наконец замолк, принимая вновь почтительную позу, Диоклетиан взял у него его сочинение и равнодушным кивком головы одобрил сочинителя.

Началось благодарственное молебствие и жертвоприношение Величайшему Юпитеру, статуя которого стояла перед входом в храм. Император стоял неподвижный, словно погруженный в свои особые думы, но он не переставал зорко следить за тем, как совершается служба, в какую сторону идет дым от кадильниц, сколько шагов делают жрецы, обходя статую: все это казалось ему важным и полным таинственного значения. Отстояв молебен, он медленно зашагал к другому храму, к Асклепию – целителю и охранителю августейшего здравия. Здесь другие жрецы, в розовых одеждах и с зелеными венками на головах служили новый молебен, истово кадили, воздевали руки и умиленно закатывали глаза.

Потом, все с тем же словно унылым видом направился Диоклетиан ко входу во дворец. На полукруглой площадке перед закрытой золоченой дверью разместились рядами и группами самые важные сановники. Впереди всех, в пестрой восточной одежде, подпоясанный форменным красным кушаком с золотой пряжкой, с голубой лентой через плечо, стоял, сложив короткие руки на животе, пожилой толстяк с желтым, одутловатым лицом. Он во дворце был выше всех – этот сонно-чванный евнух, самый близкий и тайный советник императора. Он заведовал сокровеннейшим местом – священной спальней и внутренними покоями государя: он один знал тайны и семейной, и домашней жизни императора. За ним в ряд стояли четверо первых министров: квестор Священного дворца – образованный юрист, который составлял указы и повеления от имени императора, потом магистр дворцовых служб, он же и начальник охраны; в его распоряжении были целый военный корпус из семи конных полков и большой штат агентов, рассылавшихся во все концы империи для надзора и сыска, а кроме того он управлял четырьмя собственными его величества канцеляриями, государственной почтой и путями сообщения. И далее – два министра финансов с пышными наименованиями: комит священных щедрот и комит государственных имуществ. Все они носили высший титул «сиятельных», которым кроме них обладал еще только один сановник, называвшийся префектом претории. Это он шествует сзади императора, потому что сопровождал его в походе и командовал левым крылом армии. А во дворце префект являлся верховным судьей, замещавшим самого императора, и высшим надзирателем за правителями всех областей и провинций.

За «сиятельными» министрами выстроились также видные сановники, носившие титул «превосходительных», а еще дальше разместились «светлейшие». Все это или ближайшие подчиненные министров, или начальники многочисленных дворцовых присутственных мест: канцелярий, правлений, контор. Навстречу императору вышли только самые высокие чиновники, потому что только они имели право лицезреть божественного Августа. Но и эти заслуженные и высокопоставленные особы, стоявшие навытяжку, едва император занес ногу на первую ступень мраморного крыльца, пали ниц перед ним и поднялись только тогда, когда Диоклетиан, взойдя на площадку, ответил на преклонение милостивым взмахом руки. Глазами указал он на закрытый вход во дворец.

– Двери! – торжественно и нараспев возгласил великий спальник.

Тотчас же, словно из-под земли, появился главный дворецкий с двумя помощниками. Гремя ключами, подошел он к дверям и отпер их. Потом все трое отпрянули от входа и повалились ничком. Император двинулся во дворец. В душе ему хотелось оставить всех этих церемонных людей, сбросить с себя оттянувший ему плечи тяжелый панцирь и лечь отдохнуть, а потом повидаться с женой и дочерью, но он знал, что все это еще очень далеко, и в нем поднимались досада и раздражение. Но Диоклетиан умел владеть собой, и, только закусив до боли верхнюю губу, он терпеливо направился в ту комнату, где должен был произойти обряд переоблачения из воинских в царственные ризы. А там еще целая вереница новых церемоний: каждый шаг императора, каждое действие считались священными актами – и каждый день его жизни протекал, как раз навсегда установленное богослужение – с одинаково обязательными выходами, переодеваниями, приемами и возгласами.

Едва вступил Диоклетиан в небольшую, освещенную лампадами одевальню – только вместе с спальником и его помощниками, как в противоположную дверь, приседая и быстро перебирая ногами, вбежало несколько пар одинаково смуглых, одинаково курчавых, одинаково пестро одетых людей, несших царские одеяния. Ставши все в ряд, они пали ниц, а руки их продолжали поддерживать принесенные вещи. Помощники спальника, «одевальщики», с необыкновенной ловкостью надавили незаметные кнопки, и панцирь сам собой распался на две половины, освобождая императора от своей тяжести. Затем, опустившись, они принялись расшнуровывать красные ремни на ногах Диоклетиана, который и здесь стоял безмолвный и неподвижный, как изваяние, все время пока не был преображен из воина в святейшего государя. Только на голове осталась у него та же белая жемчужная повязка, а одет он был теперь в просторный шелковые ризы, затканные золотом и жемчугом. На ногах же появились зеленые башмаки, сиявшие драгоценными камнями.

В новом облачении император проследовал в Малую Золотую залу, где предстоял торжественный прием все тех же главных сановников, а кроме того лиц, вновь назначенных на различные видные должности, и послов по особо важным делам, которые давно уже ожидали возвращения императора из похода. Золотую залу надо было проходить через целые вереницы комнат, все очень высоких и сумрачных, потому что свет проникал в них только сверху. Холодно и неприютно было в них, пусто и тихо. И шаги императора, сопровождаемого спальником и дворецким, по мраморному полу гулко раздавались в каменных хоромах. Заслышав их, еще напряженнее вытягивались дежурившие у каждой двери офицеры и евнухи – и, еще не видя приближавшегося господина, беззвучно падали ниц, закрывая лица, не смея взирать на божественного Августа.

Круглая Золотая зала освещена лампадами, стоящими вдоль стен, и большим паникадилом, высоко висящим посредине. В колеблющемся, дымном свете неясно блестят золотые карнизы и колонны, идущие кругом по синей стене. Прямо против входа, на возвышении золотой же трон с золотыми львами по бокам, а немного поодаль – золотая курильница. Воздух насыщен дымом и курящимися крепкими ароматами. Синеватый туман стоит в зале, и смутно видны фигуры людей, вытянувшихся в ряды по полукругам стен. Они недавно поклонялись императору на крыльце; теперь собрались сюда, чтобы воздать ему новое поклонение и славословие. Только все они здесь уже в парадных «мундирах» – красных плащах.

Появление Диоклетиана встречено было снова всеобщим, земным поклоном. Возсев на золотой трон, он взмахнул правой рукой. Тогда поднялись красные фигуры – и хором запели славословие, воздевая руки к императору:

– Многая лета тебе, единосущный сын Юпитера – Солнца! И вперед тебе новые победы и одоления, могущественный Август, победоносец! Ты – наше светлое и всеблагое Солнце, ты – единый владыка вселенной, ты – божественный, принесший на землю золотой век!

Константин Великий

Смолкнул хор, и в наступившей тишине раздался ответный возглас императора – первые слова, который он произнес после своего приезда.

– Величайший отец всех богов, держащий в руке судьбы всего мира, – тонким голосом, не шедшим к его крупной фигуре, тянул Диоклетиан, – просветил вас, мои мудрые советники, и вас, мои храбрые соратники, и весь народ римский в добрый час избрать меня императором на счастье и радость всех и на славу Римского государства. Да будет Юпитер Величайший и впредь милостив и человеколюбив, и да будет ему слава, честь и поклонение во веки веков!

– Да будет так, как ты хочешь, юпитерственный владыка! – в один голос, как заученное, пропели сановники в красных плащах.

Снова поднял руку Диоклетиан. И по этому знаку из ряда сановников вышел на середину залы тот министр, который носил титул магистра службы. Он преклонился перед государем и, пятясь назад, с странными приседаниями, вышел из залы. Через секунду-две он вновь появился в дверях, а за ним показалась вереница людей, опоясанных красными форменными кушаками. То были лица, вновь назначаемые на видные должности: они имели счастье быть лично представленными императору и выслушать высочайшее назначение. Все они, как только вступили в двери, повалились ниц как подкошенные и лежали недвижно, как трупы. По знаку министра они по очереди поднимались, смиренно подходили к подножию трона и там еще раз падали ничком. Министр громко произносил имя каждого и ту должность, на которую он назначался. Движением пальца император повелевал склоненному предстать перед собой – и тот, приложившись губами к зеленому башмаку государя, поднимался, чтобы выслушать наставление из уст самого Августа. Диоклетиан любил поучать: ему эта процедура доставляла удовольствие, он умилялся сам от тех благих советов, какие он давал своим подвластным. Всем он говорил почти одно и то же, но, растрогавшись, он не замечал этого. Словно помолодев, он с жаром повторял на разные лады о том, что боги создали славу и величие римского имени и что они поддержат их и удесятерят, если римляне будут вести благочестивую и непорочную жизнь. А для этого необходимо, чтобы пример подавали те, кто поставлен выше. Сам он, насколько ему позволяют силы, старается, забыв о своем покое, доставить счастье своим подданным, упрочить мир, повысить благосостояние, уберечь всех от пороков и нечестия. И все, удостоенные власти его помощники должны дружно действовать в том же направлении: думать не о себе, не о своих выгодах, а о пользе общей, стоять на страже закона, не дозволять сильным обижать слабых, защищать невинных, не применять и не вымогать, высоко держать знамя справедливости, ко всем относиться ровно и благожелательно, будь то даже последний раб. Тогда все поймут, что государство ими дорожит, и все будут хотеть служить ему и с охотой работать на него. И процветет земля, и возрадуются люди, и жизнь для всех будет обильна и легка.

– И да помогут тебе, Юпитер Величайший, и прочие боги на твоем новом, многотрудном, но святом поприще! – так заканчивал император свое наставление каждому из представлявшихся и на прощанье допускал еще раз приложиться к своей ноге. И счастливец должен был удаляться от священной особы, пятясь назад на четвереньках.

Последним представлялся императору высокий, стройный, совсем еще молодой человек, появление которого вызвало некоторое волнение даже среди застывших в своих позах сановников. Он проделал все положенные падения и преклонения, но в нем было что-то, не похожее на остальных. И когда встал он перед троном и открылось его красивое, несколько бледное лицо с прищуренными глазами и презрительно сжатыми губами, едва уловимый, недоброжелательный шепот прошелестел в зале. Министр назвал юношу Константином, сыном Констанция, императора и цезаря в Галлии и Британии. А назначался он на высокую военную должность трибуна первого ранга. Константин знал, что у него много завистников при дворе Диоклетиана, где он остался служить, знал, что императору внушили подозрения против него. Не раз его недоброжелатели старались погубить его, навязывали ему опасные для жизни поручения. Будто бы восхищаясь его физической силой и ловкостью, они вовлекали его то в бой со львом, то в поединок с каким-то богатырем-сарматом…

И, всматриваясь в стоявшего перед ним юношу, Диоклетиан стал чувствовать смутную тревогу и спешил договорить свое наставление. Он долго затем глядел вслед удалившемуся Константину: ему вспоминались дружеские советы его соправителя, Цезаря Галерия, при последнем свидании – не доверять бледному сыну Констанция.

Диоклетиан дал знак рукой министру служб, который с поклоном доложил, что перед очи императора жаждут предстать иноземные люди, послы великого персидского царя. Император выразил на то согласие наклонением головы, и тотчас же парчовые завесы сдвинулись и закрыли трон, на котором сидел Диоклетиан, и ближайших придворных, помещавшихся около него. Введенные в залу персидские уполномоченные, один впереди, двое сзади, все одинаково смуглые и чернобородые, похожие друг на друга, как родные братья, в ярких кафтанах и пестрых шапках, преклонились перед золотой занавесью. И три их одинаковых лица выражали одну и ту же изысканную вежливость и одно и то же сознание своего достоинства. Отдернулась завеса – Диоклетиан явился уже не прежним. Он восседал на высоко поднятом троне, и одежды его блистали, как солнце, а в руке он держал золотое копье. Иноземцы должны были убедиться в силе и блеске великого Августа, повелителя вселенной. Невидимый хор издалека, словно с неба, пел хвалебную песнь непорочному воплощению Юпитера. Вся зала застыла в молитвенном умилении перед величием государя. Расторопный министр уловил еле заметное движение императорского копья и легко топнул ногой о пол. Вскочили ловко на ноги персидские послы и, скрестив руки на груди, подняли свои огромные глазищи на сияющего в выси императора, а потом тот, что стоял впереди, залопотал быстро на своем, непонятном для римлян, языке. Министр, хотя и не умел говорить по-персидски, заранее уже знал, о чем будет речь, и вслед за послом перевел его слова: «Великий царь персов, считающий за счастье повелевать землей вместе с таким, невиданным еще людьми, доблестным и премудрым государем, как Диоклетиан, шлет ему свой привет и желает с ним прочного мира и дружбы. Монархии римская и персидская – это два ока вселенной, которая осталась бы несовершенной и обезображенной, если бы одно утратило свое сияние. Неисповедимая судьба ныне милостивее улыбается римскому оку, может быть, потому, что здесь красуется Диоклетиан, радующий весь мир. Но судьба превратна. И великий царь надеется, что Диоклетиан не захочет в своем благополучии забыть об интересах своего преданного друга, не допустит несправедливости по отношению к своему младшему брату – и согласится принять за границу, разделяющую оба государства, реку Абору, земли же по ту сторону Тигра, где и сейчас живы отзвуки славных подвигов доблестнейшего Галерия, возвратить тому, кто искони владел ими по праву».

Император слушал этот доклад неподвижно, смотря куда-то вдаль. Лицо его было все так же холодно и равнодушно, и нельзя было угадать, как он относится к предложению персидского правительства. Он ничего сам и не ответил послам; Августу невместно было разговаривать с простыми смертными чужеземцами. Ответ держал все тот же министр, который по выражению лица императора обязан был отгадать его мнение и волю.

«Великий и юпитерственный господин наш и всей вселенной, – провозгласил он, – с неудовольствием указывает, что персам не пристало толковать о превратности судьбы и учить его благоразумию и умеренности. Пусть вспомнят они, как жестоко поступили они с блаженной памяти Августом Валерианом, которого они держали до смерти в постыдном плену и тело которого предали позору. Но велик Рим, и славно римское имя. Никогда у римлян не было в обычае бить лежачего и попирать ногами побежденного врага, никогда римляне не были склонны мстить, подобно варварам. Основная и единая задача Рима и его империи – водворить на земле мир и в людях благоволение. Если персидский государь хочет содействовать этому великому делу Рима, то пусть он докажет это своими поступками. Тогда он от милосердия императоров получит все то, что он заслужит – и границы, и земли, и дружбу. Таково божественное мнение великого Августа, а окончательное его решение отвезут его посланцы, которых он отправит, когда сочтет нужным.

Диоклетиан в душе был рад воспользоваться случаем заключить с Персией почетный и выгодный мир, но сразу и просто уступить то, что и сам он считал необходимым уступить персам, казалось неприличным, не подобающей его величию слабостью. А чернобородые послы, получив гордую отповедь императора, кланялись, приседали, улыбались, открывая белые зубы, словно услыхали необыкновенно приятную для них весть, словно были неожиданно осчастливлены и обласканы, хотя про себя и проклинали и римлян, и Диоклетиана.

Наступал уже вечер. В розоватой мгле затихала многолюдная Никомедия. Но в огромном дворце шла та же, что и днем, деловая жизнь, шла та же усиленная работа – во всех конторах, канцеляриях, правлениях. Там засветились огни, и сотни, тысячи чиновников писали, просматривали, считали, сводили, копировали, потные и бледные от утомления. Бегали курьеры, проходили со свитками докладчики. И в императорских палатах далеко не кончен был еще трудовой день. Только что Диоклетиан, успев перекусить чуть не на ходу, проследовал в одну из отдаленных зал, которая называлась Консисторием. Она была меньше Золотой палаты, ниже ее, но по роскоши и убранству, пожалуй, превосходила ее. Открывалась эта шестиугольная комната двойными дверями из слоновой кости, пол устлан был яркими персидскими коврами, а стены выложены мраморными и малахитовыми плитами с вставками еще более дорогих камней. В глубине залы опять помещался императорский трон, на возвышении из порфира. По бокам его стояли две «Победы» – золотые девы с распущенными крыльями, протягивающие лавровые венки по направлению к трону. За троном, стоявшим под золотым куполом, видны были решетчатые бронзовые двери, а за ними – мраморная лестница, ведшая в верхние части дворца.

Эта зала презназначена была для заседаний того нового совета, который недавно образован был Диоклетианом как высшее государственное учреждение. Давно уже и предшественники Диоклетиана перестали при управлении государством обращаться к содействию старинного сената: они считали более удобным решать важнейшие вопросы в более тесном кругу ближайших к ним лиц. Эти советники государя, которых он выбирал по своему желанию, всегда находились при нем, сопровождая его и в путешествиях, и в походах, как его главные друзья и помощники. Диоклетиан придал этому учреждению официальный характер, т. е. совет при императоре сделался настоящим государственным советом, а призванные заседать в нем лица – государственными сановниками. Из их среды император и выбирал своих министров и главных военных командиров. Новый совет стал называться Консисторием, т. е. «застоянием», потому что члены совета совещались и подавали свои мнения, стоя перед государем, ставшим равным богам. И зала, где происходили собрания, получила тоже название Консистория.

Легко и плавно распахнулись двери из слоновой кости, и между рядами склонившихся покорно гвардейцев в белой форме прошел в Консисторий Диоклетиан. Он был уже в «полуоблачении», т. е. без парадного золотого плаща, в одном белом шелковом хитоне, расшитом жемчугом. В Коисистории его уже ожидали успевшие перебежать сюда все те же знакомые лица, которые были и в Золотой палате. Только здесь находились далеко не все. Было их человек тридцать, разместившихся в порядке, по рангам – около скамеек, протянутых по стенам по обе стороны трона.

Императора встретили неизменным поклонением. Он воссел на свой трон и поднятием руки объявил заседание открытым. Докладчиком выступил тот министр, который носил титул квестора Священного дворца. Дел и вопросов накопилось довольно много. Произошло это оттого, что император, против обыкновения, повелел совету не сопровождать его в последнем походе, который он надеялся скоро окончить. А в отсутствие государя совет не мог собираться и обсуждать дела.

Но сейчас все-таки очень быстро справлялись с разнообразными вопросами. По каждому из них высказывал свое мнение кто-нибудь из советников, уже заранее сговорившихся и выработавших такое заключение, какое могло понравиться императору. Последнему оставалось только кивком головы одобрять предложения. Но один доклад, сделанный министром, привел всех в некоторое волнение и замешательство. Министр сообщил на основании донесений и жалоб, которые за последнее время в большом количестве стекались в различные ведомства, что сумасбродное и зловредное суеверие (как говорили тогда), которое носит кличку христианства, явно сделало большие успехи и становится опасным для государства.

– Благость и божеская снисходительность твоей вечности не тронули этих грубых сердец и ослепленных умов, – говорил министр. – Твоя премудрость, верящая в людей, твоя любовь к ним, как к малым детям, склонили тебя, наш властелин, действовать мягко. Твоя милостивая улыбка, озаряющая, как свет солнца, должна была покорить всех, собрать в единую семью и вести ее к спасению и блаженству. Но злоба людская только отвертывается от божественной ласки.

– Величайший Август! – взволнованно заговорил другой сановник. – Ты возвестил всем единого истинного бога, великого отца богов и людей, исконного Юпитера, ты сам явился, как земное воплощение его, а эти слепые и глухие невежды хотят боготворить человека, которого били по щекам, распяли, как последнего раба. Они поклоняются этому кресту, но с наглым видом проходят мимо изображений твоей божественности.

– До чего дошла их наглость, мы все знаем! – воскликнул еще кто-то, указывая рукой на тяжелую занавеску, отделявшую залу от открытой галереи. – Вот, стоит только отдернуть эту материю, и мы увидим создание их безумства, их нечестивый храм, вертеп, где они производят свои мерзкие колдовства. Вчера, когда мы все, твои верные, собрались перед алтарем Юпитера и молились о благополучном возвращении нашего Солнца, мы принесли ему жертву. Но жертва не была принята. А жрецы сказали, что виноваты они, эти христиане, потому что они осквернили нашу молитву своими крестами и колдовскими заклинаниями.

– А когда в прошлом году, в бытность здесь цезаря Галерия, нового Геркулеса, загорелось как раз в покоях. где была его опочивальня, все в один голос заявили, что это дело злодеев-христиан. Им сошло это безнаказанно. Еще бы – теперь все за них. И в войсках, и в Священном дворце прохода нет от нечестивцев. Тогда поверили одному важному лгуну (я не буду называть его по имени: мы сегодня видели его бледное, искаженное злобой лицо), поверили, что пожар случился от молнии. То ли еще будет? Горе нам, бедным, потому что есть особы и повыше этого выскочки, которые готовы впасть в безумие христианства.

Император слушал эти раздраженные речи своих советников – и чувствовал, что они, конечно, заранее сговорились, распределили роли, чтобы произвести на него особое впечатление. Он знал, что вовсе не из искреннего благочестия возмущаются они христианами, а сводят какие-то личные счеты, что здесь затевается какая-то новая придворная интрига. Ведь ясно было для него, что последний оратор намекал и на Константина, и даже на самое императрицу. Ему противно было, что он беззащитен против их лжи. Хотелось вскочить с трона, закричать, затопать ногами и выгнать всех вон. Но Диоклетиан умел владеть собой: он слушал и молчал. Только все ниже наклонялось его потемневшее лицо да руки судорожно сжимали золотые украшения трона.

Император не любил христиан за то, что они не хотели признать той истинной веры в исконного римского бога – Юпитера-Солнце, которой он старался объединить всех своих подданных.

По закону, конечно, он мог в любое время беспощадно расправиться с ними, как врагами государства и оскорбителями величества. Но он понимал, что такая жестокая борьба с христианами была бы опрометчивым шагом с его стороны. Слишком много их стало повсюду, даже в столице и в самом дворце; они умеют дружно и сплоченно держаться; у них опытные и энергичные руководители – их епископы и священники. Начать, как прежние императоры, гонение против христиан, избиение их, вызвать христианские погромы по городам Диоклетиан считал неблагоразумным, потому что все это потребовало бы новых больших затрат, а в результате было бы одно разрушение, разорение и убыль народа, и государство от этого потерпело бы один ущерб. А главное – он боялся, что, как и прежде бывало, мучения и казни вызовут еще большее увлечение христианством и поведут к его распространению.

– Чего же вы хотите? – сдерживая волнение, прервал император наступившее тяжелое молчание.

– Смерть проклятым богоотступникам и колдунам! Смерть оскорбителям божественного величества! – сурово, хотя и смиренно, в один голос отчеканили сговорившиеся советники.

– И первыми погибнем мы в этом безрассудном избиении! – хмуро, все еще не поднимая опущенной головы, сказал император. – Кто наш, кто их, трудно разобрать. Брат не может поручиться за брата, отец – за сына, каждый из вас – за своего соседа.

– Пусть будет так, как хочет твоя божественная премудрость! – покорно сказали советники. – Мы слушаем нашего Господина. Твоя воля – закон. Твоими устами говорит божество.

– Мы поступим прямо, свято и умеренно. Кто служит нам и Риму, тот должен отказаться от безумия, тот должен приобщиться к нашему духу и нашей мудрости. Около нас, в этом святом месте и в святом деле, должны быть только наши. Глухие и слепые пусть оставят нас и не нарушают мира и единения. Пусть уйдут они дальше, пусть чист, как горное озеро, будет наш Священный дворец!

– Сам Юпитер Величайший говорит так, о божественный Август! Мудрость твоя сияет, как солнце. Многие лета тебе, святейший из Цезарей, – на наше счастье и блаженство людей… – пели несколько разочарованные сановники, а про себя они уже придумывали, как озлобить Диоклетиана против христиан и вызвать против них более решительные меры[58].

– Идите с миром, добрые мои помощники, – отпустил их император, – а я спрошу нашего Великого Сияющего Благодетеля, что еще сделать дальше, чтобы он не отверг лица своего от нас. Мир вам!

Заседание Консистория кончилось. Император вышел в бронзовые двери за троном – во внутренние апартаменты. Была уже ночь. Затихал и дворец. И только дежурные стражи и охраны стояли у входов и выходов, недвижные и безмолвные, ожидая, когда их сменят новые команды. А за морем, видным с высоких галерей успокоившегося дворца, уже брезжила бледная заря нового дня.

Падение старой религии (II–IV вв.)

А. Васютинский

I. У Лукиана

Пред маленьким, но изящным домиком на окраине Афин[59] суетилась шумная и говорливая толпа рабов, стояло несколько богато убранных носилок: у хозяина, известного удачливого ходатая по делам и ритора, собралось большое общество гостей, не ради роскошного угощения, отнюдь нет: и богатого купца и видного чиновника, помимо деловых расчетов, влекло сюда желание насладиться остроумной беседой, подчас злой и ядовитой шуткой хозяина. Уроженец далекой Самосаты, стоявшей на берегу Евфрата, Лукиан пережил богатую событиями жизнь: сперва скульптор, потом ритор и ходатай по делам, он долго скитался по свету, побывал и в далекой Галлии, Италии и Греции, много видел, много слышал, но чаще всего любил останавливаться в Афинах. Уже не один кубок осушили гости, весь пол изящно убранного атрия покрылся разбросанными повсюду измятыми цветочными гирляндами, когда хозяин, немолодой человек с гладко выбритым лицом, на котором резко выделялись характерные складки около тонко-очерченного, насмешливого рта, стал читать медленным, уверенным голосом сочиненный им разговор двух дам, остроумно и ехидно высмеивая пустенькую и лживую жизнь светских щеголих. Шумный говор стих. Мерный звучный голос чтеца прерывался по временам дружным одобрением гостей… Кончил хозяин. Громкие рукоплескания были ему наградой, и долго еще не смолкали взрывы смеха. Мало-помалу гости разбились на отдельные группы, и вот среди общего говора выделился скоро голос старика, который незаметно втерся в общество пирующих. Этот грязный, прожорливый человек, поглощавший до тех пор с яростью голодного пса подаваемые кушанья, теперь, набивши себе плотно желудок, вдруг стал развязно-говорлив и хвастливо повествовал своим слушателям, как он сумел ввести в заблуждение людей, о которых многие знали лишь понаслышке, – христиан. Были у него, как он выразился с гадкой усмешкой, неприятности на родине: его совсем несправедливо, уверял он, обвинили в убийстве, и вот пришлось бежать и скитаться из города в город, покамест не нашел он пристанища среди тех, что называют себя христианами и считают друг друга братьями. Кстати прослышал он, что они делятся всем своим добром друг с другом и особенно участливы к тем, кто кается в прежних грехах и заблуждениях. Рассказчик хвалился, что он не только сумел сделаться членом тайного христианского сообщества, но даже и приобрести среди своих новых друзей великую честь, будто бы он писал для них книги, толковал их учение и даже был арестован властями как глава христианской общины… Собеседники недоверчиво посматривали на хвастуна. Но тот не смущался; видя себя теперь центром общего внимания, он с жаром уверял, что не лжет. В тюрьме ему сиделось очень весело: ни в чем не было недостатка, так как его друзья не жалели средств, чтобы облегчить его положение; мало того – он сумел вытянуть у друзей большие суммы под предлогом необходимости подкупить стражу. Потом будто бы ему надоело играть комедию, и он отрекся от христианства и был выпущен из тюрьмы. Прежние друзья, конечно, отшатнулись от него и выключили из своей общины, деньги ушли, и теперь приходится питаться, – с двусмысленной улыбкой закончил он, – как «страннику» – Перегрину. «Пользуйся моментом, – вызывающе прибавил старик, прочтя возмущение на лице соседа, – никого не жалей и ни к кому не привязывайся: таков должен быть настоящий философ».

«Нет, это злокозненная секта, – подхватил вдруг высокий статный мужчина, по виду бывший крупный чиновник. – Они заманивают и убивают младенцев, пьют их кровь, поклоняются особому богу с ослиной головой и творят тайком всякие мерзости. Из-за них насылают боги на нас несчастья… Среди них самые опасные колдуны…»

Хозяин давно уже ничего не говорил, а, чуть заметно улыбаясь, с видимым наслаждением слушал беседу, наклоняясь то к одной, то к другой группе, и внимательно наблюдал своих гостей.

Теперь все торопились выложить вести о чудесном, о знамениях, разгорячаясь и перебивая друг друга. Один уверял, что в Фессалии живет колдунья, которая умеет превращаться по ночам в птицу, другой – что недавно один оборотень-женщина чуть не женила на себе очень богатого юношу, если бы не вмешался философ, который сразу разгадал оборотня; третий уверял, что в городке Аспенде удалось прекратить чуму чудесным образом: тамошний прозорливец-философ велел побить камнями неизвестного нищего старика, которого никто не знал в городе… И что же? Под грудой камней оказалась отвратительная собака – и болезнь прекратилась. Но тут, захлебываясь и торопясь, вмешался четвертый собеседник и рассказал удивительную историю о петухе из Танагры. Несчастный поранил себе лапку по соседству с храмом Эскулапа и, слыша, как жаждущие исцеления поют гимн богу-целителю, присоединил свой голос к певцам, показывая богу пораненную лапку. И лапка исцелилась, а петух захлопал крыльями, бодро вытянул шейку, потряс гребешком и громким благодарственным криком восславил своего исцелителя.

Тотчас вмешался в разговор чернобородый фригийский купец и поведал, что бог Эскулап явился в чудесном виде в мало кому известном городке Абонотихе. Высокий статный мужчина, именующий себя Александром, в красном плаще, с длинными волосами, распущенными по плечам, с кривой саблей в руках восседает там на подушках в темной комнате красивого дома, рядом с новоявленным богом, который имеет человеческую голову и змеиное туловище. По приказанию Александра бог открывает рот и показывает свой змеиный язык. Этот чудодейственный бог сам открылся своему пророку сверхъестественным образом: в одном македонском городке нашлись две доски, на которых значилось, что Эскулап явится в Абонотихе с отцом своим Аполлоном. Когда затем в Абонотихе строили храм, то неожиданно к постройке явился Александр и заявил о скором появлении бога. В сопровождении несметной толпы народа он подошел к строившемуся храму и вынул из мусора яйцо, в котором оказалась маленькая змея. Она вскоре превратилась в большую с человеческой головой, уверял рассказчик, и вот с тех пор Александр и пророчествует, вызывая удивление своими познаниями. Великое благоволение выказывает к этому пророку благочестивый и добродетельный император, божественный Марк Аврелий, спрашивая совета во всяком важном деле…

– Да живет наш отец, божественный Марк Аврелий! – вдруг громко воскликнул один из гостей, и крик его дружно подхватили все присутствовавшие.

Радостное чувство охватило гостей, и они стали припоминать самые мелкие подробности из встречи с любимым императором. С восхищением говорили о скромной трудовой жизни этого маленького ростом человека, на худом, бесстрастном, бледном лице которого лежала всегда печать грусти, вспоминали его простоту и умеренность в пище и питье, ласковое обращение и внимание к низшим. «Говорят, – заметил один из гостей, – что наш божественный – последователь мудрого философа-стоика Эпиктета, от него-то он усвоил мысль о том, что все человечество составляет единую семью и что нужно работать над своей душой, как плотник над деревом, и всего себя посвятить людскому благу».

– Так, – вдруг порывисто вмешался старик с военной выправкой, – нужно работать над своей душой – и счастлив тот, кто очистил ее испытаниями и получил таинственное утешение от великого, непобедимого Митры…

Он смолк и испуганно оглянулся: служение Митре – богу света и ненавистнику зла, требовало строгой тайны.

А хозяин все слушал и слушал. Не раз уже в серых его глазах сверкали искорки раздражения. «Хорошо бы было выследить этого новоявленного чудотворца и пророка Александра, – думал он. – Божественный Марк Аврелий считает себя философом-стоиком и верит явному плуту и обманщику».

Гости стали расходиться, и все тише становилось на улице. Последним, шатаясь, вышел окончательно упившийся «странник», громко икая и ругая без стеснения хозяина, который побрезговал дать ему, философу, у себя приют на ночь.

Долго стоял Лукиан, задумчиво смотря вслед уходившим гостям, потом ядовито усмехнулся и стал торопливо записывать сложившийся в голове диалог: «Собрание богов…»

Собрались боги на Олимпе под председательством Зевса обсудить вопрос, как быть с массой пришельцев, варварских богов, которые без спросу, самовольно заняли места в небесных чертогах. Мом, бог смеха, выступил горячим обличителем новых членов Олимпийской семьи. Дионис, например, никуда не годного происхождения, он даже не грек, а по матери не то сириец, не то финикиец, да он же и кутила, никогда не бывает трезвым, вином от него разит чуть ли не от самого рождения. Около него куча других богов, рогатых, козлоногих сатиров, лысый грязный старик Силен, козлоногий Пан. Неудивительно, что люди презирают богов и смеются над ними, видя таких чудовищ и уродов. Глава богов, председатель собрания Зевс, просит Мома не касаться Геркулеса и других маленьких богов. Тогда дерзкий Мом обрушивается на самого отца людей и богов, высмеивая его за веселые похождения в виде быка и золотого дождя. Он ядовито высказывает опасение, как бы Зевса во время такого превращения не зарезали или не расплавили. Тем хуже для Олимпа. По примеру Зевса и боги и богини ведут бродячую, безнравственную жизнь и населяют Олимп массой любимцев и любимиц, дочерей и сыновей, вовсе не божественного поведения. Тут Мом снова набрасывается на восточных богов: Атис, Корибант, Сабазий – он недоумевает, откуда взялись они? Вот мидиец Митра с тиарой на голове; он ни слова не понимает по-гречески, не знает даже, как здороваться… Что же говорить об египетских богах, с собачьей головой, с головой быка? Ибисы, обезьяны, козлы и множество смешных божеств египетского происхождения наполнили Олимп, с едкостью замечает бог-насмешник. И самому Зевсу приставили бараньи рога! Смущенный председатель пытается успокоить разошедшегося обличителя, уверяя, что рога надо понимать в таинственном смысле. Но неугомонный Мом резко отвечает, что не надобно участвовать в таинствах, чтобы понять, что боги суть боги, а собачьи головы – собачьи головы, и предвещает Олимпу новую опасность: есть философы, которые совсем подрывают веру в богов, проповедуют добродетельную жизнь и говорят о могуществе природы, судьбы, счастья; под их влиянием находятся люди, которые вовсе перестают верить в богов и приносить им жертвы, так как боги бессильны против судьбы.

Император Марк Аврелий

Обличения Мома взволновали всех богов, и, так как пришельцев на Олимпе трудно стало кормить и ощущался уже недостаток в амброзии и нектаре, то боги порешили составить комиссию, чтобы проверить полномочия пришельцев и лишить права небесного гражданства тех, кто не докажет своего божественного происхождения.

И долго еще улыбался Лукиан, пересматривая написанное, представляя себе своих суеверных и легковерных гостей, обожающих императора-философа, стремящихся к чудесному, готовых поверить всякому ловкому шарлатану-фокуснику, забывших за новыми божествами старых богов Олимпа. Укрылась от него и жажда духовного подвига в словах того старика с военной выправкой, который упоминал имя Митры, укрылись и поиски смысла жизни у Марка Аврелия. Даже и христианская религия представлялась ему учением малоизвестного восточного ритора.

II. Последний император-язычник

Шли годы… Число христиан росло. Не только бедные люди, «нищие духом и чистые сердцем», рабы, ремесленники, мелкие торговцы принимали новую религию, но и многие знатные женщины, до сих пор замкнутые в тесном кругу домашней и семейной жизни, становились пламенными и ревностными христианками: христианство звало их на помощь к больным, отверженным, беднякам, выводило их на широкое поле работы для общества и народа. И знатная христианка обращала своего мужа. Родовитые семьи, цепко державшие в своих руках жреческие должности, считавшие для себя долгом родовой чести поставлять авгуров, понтификов, распадались, уходили от старых богов. Христианство заметно для своих врагов делалось силой, с которой надо было бороться не одним презрением и насмешкой. И те философы, которые до сих пор издевались и смеялись над христианами, стремятся теперь опровергнуть учение Христа рядом хитроумных доказательств: убеждают, оспаривают, опровергают. Но и со стороны христиан выступает ряд писателей, которые умеют тонко защищаться и остроумно нападать на своих противников. И те и другие прошли одну и ту же школу греко-римского красноречия, но внутренняя сила веры, пламенное убеждение в своей правоте, готовность жизнью своей пожертвовать за свою религию, уменье делом доказывать верность своего слова дает перевес христианскому ритору над его противником.

Еще одно последнее усилие делает философия старого мира. Некоторые философы (их звали неоплатониками) пытаются переработать сказания о богах и полубогах, объяснить, как из Единого, Бесконечного исходит мир низших божеств, а из последнего – мир изменчивый, видимый, учат познавать божество и служить ему благочестивой жизнью и различными жертвоприношениями. Но старые божества остаются холодными, чуждыми для человека, который живет не одной только умственной жизнью, не может удовольствоваться одним лишь созерцанием и размышлением, требует, чтобы ему указали цель жизни.

Живой образ Божественного Страдальца, вступившего в борьбу с мировым злом и принесшего себя в жертву за человечество, привлекал к себе с неотразимой чарующей силой и закоренелого сторонника обрядов старой религии, и философа-созерцателя, потратившего всю свою жизнь на изучение древних писателей.

И вот делается отчаянная попытка противопоставить Христу философа-подвижника из язычников.

Некто Филострат пишет «Жизнь Аполлония из Тианы»… Бог Протей возвещает добродетельной жене знатного гражданина Тианы о своем намерении воплотиться от нее. Чудесные знамения сопровождают рождение Аполлония. Суровым постом он готовится к проповеди, путешествует по Востоку, поучая нравственной жизни и благочестию, совершая чудеса и пророчествуя. Он всюду убеждает людей любить ближнего и помогать друг другу, обличает жестоких императоров – Нерона и особенно Домициана. Есть у него и беззаветно преданный ему ученик, и тайно приходящий ученик, и злобный предатель. Задержанный в Риме и судимый Домицианом, Аполлоний неожиданно избавляется от суда и является своим ученикам там, где они не ожидали его увидеть. Наконец, он чудесно исчезает с земли и, по рассказам некоторых, возносится на небо.

Ясно было, что старая религия пережила уже себя, если она пыталась удержаться, заимствуя и подражая Евангелию.

Все старания императоров силой подавить христианство оказались напрасны. И вот в 313 году указ императоров Константина и Лициния разрешает всякому свободно исповедовать свою веру. Мало того – император Константин вскоре стал открыто сочувствовать христианам, живо интересовался внутренним устроением церкви, поручил воспитание своего сына известному христианскому ритору, который не скрывал своей ненависти к представителям старой религии. Его сыновья и преемники уже окончательно стали на сторону христианства, закрывали храмы богов, усердно занимались делами христианской церкви. Епископы делались близкими советниками императоров, пользовались государственными прогонами для поездки на соборы. Императоры приняли деятельное участие в богословских спорах. Дела церковные перестали быть частными делами христианского общества. Спор о природе Христа разделил еще при Константине христианскую церковь на два враждебных лагеря: православных и ариан. Сын Константина Констанций, сделавшись после смерти 2 своих братьев-соправителей единодержавным, стал на сторону ариан.

Составляя меньшинство, арианские епископы стремились воспользоваться своим влиянием на императора, чтобы уничтожить своих противников. Пришло время господства епископов-царедворцев, чванных – с низшими, льстивых и угодливых – с высшими; они усердно искали почестей и жестоко преследовали то, что не подчинялось. Епископ-арианин Георгий въезжает в Александрию с большим войском, вооруженной силой изгоняет епископов и священников, отправляет несогласных в ссылку.

До сих пор масса людей, страдающих от гнета налогов, от притеснений чиновников, стремилась искать заступничества и совета у епископа; епископ был руководителем и вождем населения в городе и селении. Теперь епископ-арианин действовал совместно с императорским чиновником и гнал православных с такой же яростью, как прежние императоры и жрецы старой религии.

В такое время среди шума богословских споров из среды языческого общества выходит человек, который решает возродить старую религию, вернуть ей былое величие и власть над умами людей.

Сам император Констанций и его два брата после смерти отца достигли власти, перебивши почти всех остальных родственников, кроме 2 двоюродных братьев: шестилетнего Юлиана и двенадцатилетнего Галла. Первого спасло убежище в христианском храме, второго – тяжкая болезнь.

Маленький Юлиан до пятнадцатилетнего возраста был предоставлен самому себе и заботам поклонника старой религии стоика Мардония. Старик искусно таил свою любовь к старым богам и сумел развить в своем впечатлительном молодом воспитаннике нравственное чувство и любовь к прекрасным образам античного мира. Мальчик зачитывался Гомером и Платоном и с упоением мечтал о прекрасном мире олимпийских богов. Скоро суровый царственный двоюродный брат напомнил о себе: отдал юношей под строгий надзор и поместил в строгое заточение, где ариане-наставники должны были воспитать молодых людей в правилах христианской религии..

Но юный Юлиан сумел скрыть от своих новых наставников свой душевный мирок. Боясь подозрительного брата, убийцы родственников, и его шпионов, он искусно притворялся ревностным арианином. Пять лет пробыли Галл и Юлиан в принудительном заточении. Затем положение их облегчилось: подозрительность Констанция, по-видимому, улеглась. Юлиан мог продолжать свое образование у знаменитых риторов того времени.

Тогда-то он сблизился с лучшими представителями тогдашнего язычества и даже примкнул к числу последователей единого непобедимого бога солнца Митры. Но вдруг его брат Галл был вызван ко двору и умерщвлен подозрительным императором. Та же участь грозила и Юлиану, если бы не заступилась за него жена Констанция, которая выпросила для него позволения жить в Афинах для дальнейшего образования. Но не прошло и полугода, как Юлиан снова был вызван ко двору, обручен с двоюродной сестрой и назначен правителем Галлии. Юноша, который все время отдавал риторике и литературе, вдруг выказывает замечательные способности полководца и правителя: наносит жестокие поражения германцам, которые вторглись в империю, и своими разумными, твердыми мерами приобретает уважение варваров и любовь солдат и населения. Подозрительный Констанций вздумал ослабить опасного родственника, потребовал часть галльских легионов на Восток, но те взбунтовались и провозгласили Юлиана императором. Началась война, но до решительного столкновения не дошло: Констанций неожиданно заболел и скончался.

Достигнув единодержавия, Юлиан открыто объявил себя поклонником старых богов. Суровый к себе, скромный в пище, просто одетый, мало внимания обращавший на свою внешность, император показал себя врагом той пышности и распущенности, которая отличала двор его предшественника: он отдал под суд самых крупных чиновников, запятнавших себя корыстолюбием, казнил временщиков и сократил число придворной челяди, уволивши до 4000 поваров, брадобреев, скороходов, конюхов и т. п. Констанций был нетерпимым арианином, Юлиан объявил себя веротерпимым, вернул из ссылки всех изгнанных Констанцием: он питал втайне надежду, что христиане в горячих спорах друг с другом подорвут уважение в обществе к своей религии.

Затем он ревностно принялся за переработку старой религии. Усердно совершая все обряды, принося жертвы богам, вопрошая прорицателей, он поощрял и покровительствовал всем, в ком видел искреннюю привязанность к старым богам. Живя среди вещих сновидений и пророчеств, он решил сам выступить с проповедью своих религиозных убеждений. Он писал и говорил, что великий бог-солнце – лишь видимый образ невидимого бога света, который сам исходит от Единого, вечного Бога. Остальные боги – лишь проявления тех или других сил Бога; поэтому все человеческие рассказы о богах следует объяснять иносказательно и поучительно.

Мемориальная доска, посвященная Миланскому эдикту 313 года о свободе вероисповедания

Одухотворяя старую религию мыслями, которые он часто почерпал у отвергнутых им христианских наставников, Юлиан хотел пересоздать и самих жрецов старой религии. Во главе областей должны были стать верховные областные жрецы, им были подчинены городские жрецы, подобно тому как епископам были подчинены городские и сельские священники. Самый образ жизни их должен был измениться. До сих пор они были лишь точными исполнителями одних обрядов и зачастую вели жизнь самую предосудительную. Теперь, по мысли Юлиана, они должны были проникнуться добродетелями: смирением, строгой нравственностью, любовью к бедным, вниманием к больным. Они должны были ходить за сиротами, опекать нищих, говорить проповеди о нравственной жизни, исповедовать, налагать эпитимии, даже устраивать общежития для тех, кто хочет жить благочестивою жизнью в уединении. Но, для того чтобы дать место новым служителям измененной старой религии, нужно было лишить влияния христианское духовенство. И Юлиан сперва отбирает у христиан льготы, подчиняет податям христианские церкви, приказывает возвратить захваченные христианами храмы старым богам или отстроить взамен разрушенных новые. Затем он разрешает преподавать греческую и римскую литературу лишь тем, кто является усердным почитателем древних богов, но не запрещает в то же время христианским юношам посещать эти лекции, в тайной надежде вернуть их к старой религии. Наконец, он сам выступает с разбором христианского учения, стараясь доказать его противоречия и несостоятельность, прославляет сурово-нравственного и благочестивого императора Марка Аврелия, осмеивает Константина, пишет помногу к друзьям, к населению городов, к отдельным лицам, убеждает, осмеивает, грозит, просит с лаской, требует, не жалеет доводов, чтобы опорочить христиан и превознести исправленную старую религию олимпийских богов. Но все усилия Юлиана приводят к отпадению от христианства небольшого числа лиц весьма подозрительной нравственности. Сами язычники неодобрительно смотрят на проповедь Юлиана. Не оправдываются и надежды на раздор между христианами: пред лицом общего неприятеля стихают распри, примиряются жестоко спорившие враги. Раздражение постепенно овладевает молодым императором.

Юлиан Отступник

Готовясь к походу на персов, он прибыл в Антиохию, богатый и многолюдный город Восточной империи, и здесь наглядно убедился в могуществе ненавистного ему христианства: с большой свитой явился он в рощу, посвященную Аполлону, и к своему разочарованию увидел, что только один старичок жрец явился туда и принес на заклание богу своего единственного гуся. Когда же христиане устроили торжественное перенесение останков своего святого Вавилы, то густые толпы народа устремились за священнослужителями. Нелюбовью к публичным зрелищам, простотой одежды, невниманием к своей внешности Юлиан окончательно оттолкнул от себя жителей Антиохии, смеявшихся над бородатым, грязно одетым государем-философом. Отомстивши своим насмешникам злой сатирой, огорченный император отправился на войну против персов. Поход был неудачен, и во время отступления Юлиан был смертельно ранен стрелой. Тогда он велел отнести себя в палатку и скончался, беседуя со своими друзьями о высокой природе души. Войско немедленно провозгласило императором Юлианом. Но тот торжественно заявил, что он христианин. «И мы с тобой христиане!» – закричали легионеры.

Так единственная опора умершего борца за старую религию, войско, отказалось поддерживать его политику, и христианство восторжествовало, а побежденный враг его получил мрачное прозвище Апостата-Отступника. Прошло 17 лет по смерти Юлиана, и император Феодосий, знаменитый воитель, торжественно объявил православие религией государства. Много храмов старых богов было разрушено, в том числе и великолепный храм египетского бога Сераписа в Александрии.

Колоссальная статуя Феодосия в Барлетте

Старой религии, которой лишь по традиции и из честолюбия оставались верны старые родовитые семьи, оказывалась не под силу проповедь любви и бесхитростное заступничество за малых, сирых и угнетенных.

Ритор-философ, жрец, гадатель никогда не могли достигнуть того громадного влияния на народ, которым пользовались знаменитые епископы. Старая религия все более и более падала. Ей приходилось искать убежища в глухих уголках захолустных деревень, горных ущелий и пустынь. Но и там старые боги не могли долго продержаться. Если горожане подчинялись выбранному ими самими духовному вождю-епископу, то у поселян диких местностей, кочевников пустынь, обитателей песчаных берегов моря явились свои руководители и заступники: в дикой Нитрии, среди песков Египта, ІІонтийских степей, пустынь Палестины давно уже селились христианские подвижники, уходя от суеты и соблазна городской жизни смирять беспокойный дух.

Так недалеко от города Газы поселился молодой шестнадцатилетний Иларион, сперва в маленьком шалашике из камыша и осоки, потом в келейке пяти футов вышины и около шести длины. Раз в год он стриг себе волосы, спал на голой земле и тростнике, одежды не менял, пока не распадалась старая, питался чечевицей с холодной водой, потом травой и кореньями; позже добавлял к этому немного масла. Двадцать два года прожил он в молитве и строгом посте и сделался наставником и советником всех окрестных поселян и кочевников-бедуинов, которые с набожным благоговением и страхом взирали на сурового подвижника. К келейке его стекались и высокие знатные дамы, и бедные крестьянки и язычники, и христиане, влиятельные чиновники и рабы. Они искали у него совета, помощи в несчастье, болезни, наивно домогаясь поддержки даже в суетных житейских делах: так христианин Италик, любитель конских состязаний, просил помощи у святого против своего соперника, почитателя местного бога Марнаса. Скоро к нему собралось немного отшельников, и святой увидел себя во главе скольких тысяч подвижников. Остров среди Нила, Синайская пустыня также наполнились подвижниками, ушедшими туда: одни – для подвига, другие – от чрезмерной требовательности податных чиновников.

И в сравнении с учителем добродетельной жизни, суровым христианским подвижником, истязающим свое нагое, прикрытое лохмотьями тело, пред которым среди пламенных молитв открывалось небо и носились неземные образы, окончательно никнет и бледнеет образ странствующего язычника-философа с сумкой и посохом, не знающего ничего о загробном мире и не всегда могущего указать путь в этом мире.

Падение империи

А. Дживелегов

Германские воины

На диком горном перевале, в Норике, придунайской провинции Римской империи, стояла, прислонившись к скале, хижина св. Северина, проповедника и пастыря. Туда удалялся он, когда общественные заботы утомляли его и душа его начинала тосковать по одиночеству: обычной его резиденцией был город Фавианы[60], стоявший в самом центре сталкивавшихся германских и местных влияний.

В заброшенной северной окраине империи, где власть Рима была очень слаба, где войска римского было мало и едва хватало для защиты против надвигавшихся с севера германских племен – ругов, скиров, герулов, туркилингов, св. Северин был фигурой очень видной. Миссионер, неустанно старавшийся об обращении германцев-ариан в лоно господствующей христианской церкви; дипломат, постоянно выполнявший сложные поручения из Рима в ставках германских вождей; искусный организатор, помогавший в частые годины стихийных и военных бедствий одинаково и римлянам, и германцам, св. Северин пользовался в крае огромною славою. В его святость и пророческий дар верили все. Вот почему в его городском жилище постоянно толпился народ, а его горное уединение, где он жил отшельником, часто нарушалось почитателями, приходившими за благословением.

В 467 году, весною, когда уже стаяли снега и дороги через горы сделались проходимы, ясным утром проповедник был разбужен громкими голосами и бряцанием оружия. Выйдя из хижины, он увидел небольшой отряд германских воинов, одетых в бараньи шкуры, в крылатых шлемах, с копьями в руках, опоясанных длинными мечами. Северин пригласил их в хижину, которая едва могла вместить их всех, долго с ними беседовал и отпустил с благословением. Они направлялись в Италию искать службы.

Когда все вышли, последний, огромного роста воин, который все время стоял, наклонив голову, потому что хижина была низка для него, согнулся, чтобы выйти в дверь. Северин положил ему руку на плечо.

– Кто ты? – спросил он.

– Я Одоакр, сын Эдекона, из племени скиров.

– Велик ты, – сказал пророчески Северин, – а вырастешь еще больше. Иди же в Италию и не думай о том, что плечи твои покрыты грубыми шкурами. Скоро ты будешь в состоянии расточать самые богатые дары.

Гордый взор воина заблестел от радости. Он упал на одно колено, получил благословение и бросился догонять товарищей.

В деревне

I

К вечеру маленький отряд спустился с гор в равнину и остановился на ночлег в деревне.

Пограничная деревня Римской империи в первые два с половиной или три века христианской эры сильно отличалась от деревни внутренних частей. По границе правительство охотно селило ветеранов, наделяя их небольшими участками земли. Так постепенно, наряду с латифундиями, большими поместьями, по границе образовалось свободное крестьянство, владевшее своей землей на праве собственности. Начиная со второй половины III века это положение стало меняться.

Постоянные набеги германских племен с севера разорили свободных земельных собственников. Ведь бывала пора, когда чуть не каждую весну беспокоили варвары римские границы. Придут, потопчут свежие зеленые всходы, уведут скот, разорят утлую усадьбу и унесутся дальше. Крестьянин, хозяйство которого подверглось два-три раза такому разгрому, уже не может сводить концы с концами. Ему нужна помощь, чтобы оправиться. Государство помощи не оказывает, потому что казна пуста. Откуда ее взять? Приходится обращаться к соседу, владельцу латифундии, просить у него семян, двух-трех телят, дерева для постройки. В обеспечение долга крестьянин отдает свою землю. Долг постепенно накопляется, и скоро наступает момент, когда сумма долга превышает ценность участка. В долг брать уже не подо что, и никто не даст больше. Наоборот, требуют уплаты старого. Платить тоже нечем. Приходится отдавать землю. Крестьянин теряет право собственности на свою землю, которое переходит к крупному помещику. Он продолжает работать на своем участке, но уже не как собственник, а как зависимый человек, на барщине и на оброке. Так, мало-помалу, в пограничных областях почти не осталось крестьян-собственников. Это было неизбежно.

Одоакр зорко приглядывался к тому, что видел кругом, и когда он с одним из товарищей освоились со своим случайным хозяином, а хозяин убедился, что страшные варварские воины не собираются отнимать у него последнее, и успокоился, завязалась беседа.

– Вы уж не обессудьте: кроме хлеба, ничем не можем угостить вас, – сказал крестьянин, доставая из грязного угла краюху ячменного хлеба.

Воины поблагодарили, скинули шлемы и накидки из бараньих шкур и присели к столу, где, боязливо посматривая на гостей, уже сидели жена и дети хозяина.

– Житья не стало, – продолжал словоохотливый крестьянин. – Рады бы были, если бы каждый день хоть хлеба было вдоволь. Работаешь, работаешь, а все живем впроголодь. И не видно, чтобы лучше стало. Скоро ли только кончится?

– Разве было лучше? – спросил Одоакр.

– А то как же? Участок, который я теперь обрабатываю, принадлежал моему деду как собственность. Отец уже не мог сводить концов с концами, заложил его, а я так и родился крепостным.

– Ты что же, работаешь на барщине?

– Нет, на оброке. У нас так заведено, что на барщине – прежние рабы, а мы, прежние собственники, – все на оброке.

– У рабов положение, стало быть, сделалось лучше?

– Как сказать? Казна запрещает уже давно продавать их без земли. Они прикрепленные к земле (glebae adscripti), а житье их стало ли лучше – не знаю. Плохо и теперь. Узнай завтра у своего рыжего товарища. Он как раз попал к бывшему рабу. Верно, расспросит.

– А почему казна запрещает продавать без земли?

– Боится, что иной помещик распродаст рабов, а имение от этого перестанет приносить доход. Из чего же помещик подати платить будет? Со всех нас ведь шкуры снимают из-за одного: нужно платить подати.

Одоакр задумался.

– Скажи, – продолжал он свои расспросы, – это везде так, что бывшие собственники сидят на оброке, а бывшие рабы – на барщине?

– Нет. Это как где. В других местах и наши отбывают барщину. Смотря что выгоднее помещику. У нас тоже рады бы всех на барщину перевести, а боятся.

– Чего?

– Побегов, а то и чего похуже.

Крестьянин понизил голос.

– Слышали вы что-нибудь о скамарах?

– Нет.

– Так вот, как крестьянину становится невмоготу, так он сейчас же бежит к скамарам, а у них житье привольное. Города данью облагают, помещиков тоже. И солдаты с ними ничего не могут сделать. Сколько войск побито римских. У скамаров хорошие вожди, больше из ваших.

Тут вступил в разговор товарищ Одоакра, все молчавший.

– Когда после Каталаунской битвы мы бежали от гуннов к римлянам и поступили под начальство Аэция, нас часто посылали против восставших крестьян. В Галлии их звали багаудами. Много мы их перебили. Аэций не велел давать пощады.

– Не больно много у римлян Аэциев. Здешних генералов скамары бивали не раз.

– Вижу, товарищ, – сказал Одоакр, – что не очень привязаны к Риму здешние крестьяне. Империя не помогает им.

– Чем скорее рухнет империя, тем лучше! – воскликнул крестьянин. – Хуже уже не станет. А лучше, может быть, и будет.

– Нужно думать, что будет, – сказал Одоакр, поднимаясь из-за стола. – Спасибо за хлеб. А теперь укажи, где нам лечь. Путь завтра предстоит немалый.

2

Рано поутру Одоакр с товарищами двинулись дальше. Путь лежал под гору и шел диким ущельем, в глубине которого клокотал и пенился, скача по камням, неширокий еще горный поток. Скалы сдвигались все теснее. Становилось мрачно. Воины почти перестали разговаривать.

Там, где между речкой и скалами осталась только узкая тропинка, воины вдруг были остановлены громким окриком:

– Стой!

Из-за поворота высыпали на тропинку с полсотни людей дикого вида, вооруженных чем попало, и загородили воинам дорогу. Десятка три таких же молодцов спускались со скал, чтобы отрезать им отступление.

– Скамары! – сообразил бывший соратник Аэция.

– Долой оружие, или вы погибли! – раздался тот же голос.

– Это мы еще увидим, – сказал Одоакр и скомандовал: – По двое в шесть рядов, половина – лицом сюда, другая – лицом назад, наклоните копья и вперед. Мы пройдем по тушам этих скотов.

– Лучше не нужно, – совсем другим тоном заговорил начальник банды. – Опустите оружие, дети. А ты, Одоакр, не горячись. Я узнал тебя по голосу, старый товарищ.

Из рядов вышел дюжий германский воин, шлем которого был покрыт кабаньей головой с оскаленными клыками. Одоакр вгляделся в него и воскликнул:

– Это ты, Гунимунд! Как ты сюда попал?

– Долго рассказывать. Ты оставил меня умирающим на Каталаунском поле, а встретил во главе скамаров Норика. И хорошо, что встретил. Ты думаешь, вы бы пробились? Через минуту вас всех погребла бы лавина. Взгляни наверх.

Предполагаемый портрет Аэция. Резьба по слоновой кости

Одоакр посмотрел, и ему стало жутко. Над тропинкой повисло несколько гигантских камней, каждого из которых было достаточно, чтобы раздавить весь маленький отряд. А из-за камней выглядывали суровые лица скамаров, готовых по команде столкнуть вниз эти страшные орудия.

– Мы не побоялись бы здесь целой армии, – продолжал Гунимунд. – Тут я король, и горе тем, кто не признает моей власти, будь то хоть римский император.

– И много у тебя народу?

– Пока крестьянам будет житься так, как живется теперь, моя армия не оскудеет.

– Разве сильно бегут?

– Десятками. Если бы я хотел, у меня через месяц набралось бы несколько тысяч человек. Только что я с ними буду делать? Их ведь кормить нужно. Подожду еще немного. Когда власть ослабеет совсем, тогда я наберу хорошее войско, выйду из этого ущелья и пойду искать себе владений. Разрушается ведь большое царство. Много лоскутов полетит во все стороны. Какой-нибудь попадет и на мою долю.

– Так ты уверен, что империя разрушается?

– Поброди по этой империи, сколько я, и ты перестанешь задавать такие вопросы. Ну, а теперь прощай. Дорога, видишь, свободна. Больше вас тревожить не будут. К вечеру выйдете в населенную долину.

3

Воины двинулись, меняясь впечатлениями. Уже стемнело, когда они добрались до деревни и сделали привал. Одоакр снова беседовал с крестьянами и снова слышал те же разговоры. Смысл был определенный:

– Скорее бы перемена: хуже не будет.

Так продолжалось долгое время. Каждый ночлег Одоакр слышал одно и то же. И он стал задумываться.

Одоакр был простой воин. Семья его занимала в племени видное положение, но сам он не играл в нем выдающейся роли. Когда скиры и руги подчинились Аттиле, он служил в гуннских вспомогательных войсках. После смерти Аттилы бился с его преемниками, чтобы вернуть племени независимость. Все это его удовлетворяло мало. Он чувствовал в себе большие силы и хотел широкой арены деятельности. О том, что делается в Италии, он знал довольно хорошо из рассказов. Его сородичи и соседи по поселениям, служившие в римском войске, часто приходили в родные горы и рассказывали про Рим: про то, как погиб, доверившись вероломному императору, доблестный Аэций, как выдвинулся свев Рицимер, что за люди были императоры Авит, Майориан, Север.

У него не было никаких определенных планов, когда он двинулся с товарищами на юг: просто хотел служить. Знакомство с жизнью и настроением крестьян направило его мысли на другой путь. Одоакр был человек чрезвычайно даровитый. Умный, интеллигентный, энергичный, он все подмечал и изо всего подмеченного старался сделать вывод. Сначала он делал это просто потому, чтобы не потеряться в новой обстановке. Побывав с крестьянами, пройдя через сакамарскую опасность, узнав, как много толпится около границ великой вольницы, ищущей дела, он стал бессознательно намечать себе какой-то грандиозный план. Но даже самые основные линии этого плана были для него неясны, потому что у него было очень мало наблюдений.

Теперь он знал только одно. Пограничное крестьянство недовольно своим положением. Оно настроено враждебно против империи и не двинет пальцем, если даже ей будет грозить смертельная опасность. Наоборот, будет довольно, если империю постигнет крушение. Но империя держится и пока что отбивается от врагов. Значит ли это, что у нее есть поддержка других классов общества? Или тут действуют иные силы?

Эти вопросы задавал себе постоянно даровитый скир. На них должно было ответить ему близкое будущее.

Через шесть недель после посещения Северина германские воины, одолев много проходов в Альпах, вышли на Клавдиеву дорогу и двинулись уже прямо к югу по долине Атезиса (Эча). На пути лежал довольно большой провинциальный город, Тридент. Товарищи Одоакра хотели и на этот раз пройти мимо, но ему удалось уговорить их передохнуть в городе несколько дней.

В городе

1

Римский город V века совсем не был похож на муниципию первых времен империи. Насколько при Юлиях и Флавиях[61] городская жизнь была полна содержания, насколько тогда она привлекала к общественной деятельности горожан, настолько теперь она сделалась бессодержательной. Мало того, жизнь в городе стала невыносимо тяжелой для всего его населения.

Прежде горожане собирались и выбирали своих должностных лиц. По окончании срока службы все бывшие магистраты[62] зачислялись в городской сенат, курию. Кроме бывших должностных лиц, которые заносились в сенатский список, независимо от того, были они богаты или бедны, в курию могли вступать лишь лица, обладавшие крупным состоянием. Ценз[63], который требовался в этих случаях, составлял 100 000 сестерциев. Члены городской курии, декурионы или куриалы, пользовались большой властью и действовали очень самостоятельно. Были у них и привилегии внешнего характера, много внешних отличий, особые места в театре. Все это разжигало тщеславие горожан: многие богатые люди вступали в курию добровольно, и друг перед другом старались сделать что-нибудь особенное на пользу родного города – выстроить общественное здание, поставить какое-нибудь необыкновенное зрелище и проч. Императорские чиновники почти не вмешивались в городскую жизнь.

Начиная уже с конца III века (после P.X.) картина меняется. Губернатор, поставленный цезарем, вмешивается во все городские дела, препятствует выполнению тех декретов[64] городского сената, которые кажутся ему противоречащими интересам империи, главным образом – интересам императорской казны. Городская жизнь утратила то, что было в ней наиболее привлекательно: свободу. Империя, которая прежде поддерживала среди горожан здоровый почин и интерес к городу, как к целому, – теперь сама тормозила городскую жизнь на каждом шагу. Императорская власть, выродившаяся в самый необузданный, хищнический, жадный деспотизм, стала настоящим врагом города. У нее теперь была только одна цель, только одно всепоглощающее стремление: выжать из города те подати, который приходились на его долю по раскладке, производящейся в Риме. Все заботы ее сводились к тому, чтобы найти средства, обеспечивающие правильное поступление податей с города. Главную ответственность за правильное поступление податей возложили на декурионов, членов городского сената. Нет ничего удивительного, что прежнее отношение городских зажиточных жителей к этой должности благодаря этому коренным образом изменилось. Раньше люди стремились попасть в курию, считали это за честь, охотно несли денежные жертвы, сопряженные с вступлением в должность. Теперь всячески от нее убегали. Но, кроме как на декурионов, не на кого было возложить ответственность за правильное поступление податей, и теперь им просто не давали отставки. Раз попал туда человек – должен был сидеть, если не до смерти, то, по крайней мере, до полного разорения. Исключения допускались крайне редко.

На городскую жизнь легла печать чего-то тяжелого, мрачного. Люди чувствовали себя чем-то вроде рабов государства. Они задыхались, потому что некуда было уйти. Вся полицейская сила империи была поставлена на ноги, чтобы удержать каждого в той клетке, сидя в которой он мог трудиться и отдавать казне львиную долю своего заработка и своего имущества.

2

Когда Одоакр с товарищами вошли на главную городскую площадь, она была битком набита народом. Толпа стояла понурая, и безучастные взгляды были устремлены на здание курии.

Появление германских воинов в их странном одеянии не произвело сильного впечатления. Германцев на римской службе всюду было много в это время. И когда один из спутников Одоакра стал расспрашивать первого попавшегося о причинах собрания, тот охотно дал ему разъяснения.

Народ был созван из города и подгородних сел затем, что ему должны были прочесть новый эдикт императора. Собрались все давно, но эдикт еще не был прочитан. Все ждали. Одоакра интересовало все. Он отделился от товарищей и вмешался в толпу, чтобы послушать разговоры. Он не без основания думал, что можно услышать много интересного. И он не ошибся.

Толпа разбилась на кучки, менялась мыслями и догадками о содержании эдикта. Никто не предполагал услышать что-нибудь приятное. Все настолько привыкли к тому, что из столицы идет все тяжелое, что весть о новом эдикте наводила на одни печальные предчувствия.

Жар становился все сильнее. Многие укрылись от солнечного зноя под тенью высокого мраморного портика, выстроенного в прежние хорошие времена каким-то щедрым декурионом. Одоакр, тоже пробиравшийся в прохладу, услышал вдруг взрыв здорового смеха, звучавшего так странно в этой унылой, словно распаренной солнцем, толпе. Он подошел ближе. У невысокой колонны, воздвигнутой в память богатого гражданина, выставившего когда-то на арену местного цирка 20 пар гладиаторов, собралась группа молодых людей. В центре ее высокий краснощекий декурион только что рассказал другим интересную новость: недавно освободили от несения декурионской должности одного горожанина, у которого родился тринадцатый ребенок. Это был один из двух способов избавиться от службы; другой заключался в том, чтобы пройти подряд все городские должности, от низших до высших. То и другое, конечно, случалось чрезвычайно редко. По адресу плодовитого «отца города» довольно долго сыпались шутки: молодежь коротала часы тягостного ожидания.

В некотором расстоянии стояла другая группа. Подойдя ближе и прислушавшись к разговорам, Одоакр узнал, что почтенный седой старик, важным тоном излагавший свои предположения об эдикте, – comes, граф, свободный от декурионата потому, что успел пройти все должности, перечислявшиеся в законе. К его мнению все прислушивались с чрезвычайной почтительностью. Он думал, что эдикт будет повторением целого ряда других, которые запрещали декурионам вступать на негородские должности. Это практиковалось часто, потому что не было должности тяжелее декуриона. Уходили в военную службу, в ряды духовенства, бежали в другой город, надеясь, что там можно будет ускользнуть от службы и спасти остатки состояния. Без конца повторявшиеся эдикты против всякого рода уклонений от городской службы показывали, как упорно было в горожанах стремление уйти от декурионата. Старый граф только что рассказал менее его сведущим слушателям содержание эдикта, относящегося к тем, кто бежал в другой город. «Ты убежал в другой город, – говорил эдикт в вольном переложении графа, – прекрасно. Ты сделал это по собственной воле. Будь же там декурионом. Но в том городе, откуда ты бежал, ты родился, следовательно, принадлежишь ему по праву. Оставайся декурионом и там». Слушателям оставалось горько улыбаться недоброму остроумию императорских юристов.

Но вот в толпе произошло движение. Вышел служитель курии и объявил, что сейчас будут читать эдикт. Следом за ним вышли из курии городские власти с чиновником, присланным от губернатора, во главе. Чиновник вышел вперед и, развернув свиток, громким голосом прочел новый эдикт.

– Декурионы, которые предпочитают служить церкви, если они действительно хотят быть духовными, а не притворяются только, пусть оставят то, чего убегают. Мы освобождаем их от обязанностей декурионата только под тем условием, чтобы они оставили свое имущество. Ибо тем, души которых погружены в божественное созерцание, не приличествует заниматься делами денежными.

Чиновник вошел в курию. Народ стал расходиться, обсуждая новый закон. Настроение было не у всех одинаковое.

– А ведь нельзя сказать, чтобы у наших законодателей не было логики, – говорил, улыбаясь, высокий молодой декурион своим друзьям.

– Будь они прокляты со своей логикой, – хмуро отвечал ему один из них. – Слава Богу, погибаем мы от этой логики.

– И все-таки, пока не сгинули совсем, лучше не горевать, а веселиться. Пойдем-ка вон в ту таверну. Я знаю, что там только что получено из Вероны чудесное вино. Выпьем, и пусть ад поглотит всех губернаторов и законодателей нашей богоспасаемой империи.

Одоакр слышал еще обрывки разговоров двух плебеев[65], которые радовались, что на этот раз бич императорского законодательства пощадил их; слышал он жалобы молодого священника, доказывавшего своим прихожанам вред нового закона для общества.

– Единственное учреждение, уцелевшее среди разложения, в котором мы живем, – это церковь, – говорил он. – Она одна здорова. Кругом – сплошная гниль. Одна церковь способна делать общественную работу. И во имя ненасытного фиска подрывают из Рима и без того слабые основы благосостояния церкви.

Кто-то положил руку на плечо Одоакра. Это был один из его товарищей. Он тоже слышал громкие жалобы священника.

– Пожалуй, ведь он прав, – сказал он Одоакру. – Вспомни нашего Северина.

Одоакр ничего не отвечал. Задумавшись, он медленно шел за толпой. Товарищ следовал за ним. На краю городской площади стояло здание цирка, необходимого сооружения во всяком сколько-нибудь значительном римском городе. Очевидно, там готовились к завтрашним играм. Двое декурионов с деловитым видом осматривали колесницы и тщательно оглядывали лошадей, которых с трудом держали под уздцы по двое конюхов. Это тоже входило в круг их обязанностей.

– Слушай, Одоакр, пора ведь подумать и об обеде. Наши отыскали себе пристанище в какой-то скверной гостинице неподалеку отсюда и ждут нас. Пойдем.

– Идем, идем, – словно очнувшись от своих мыслей, сказал Одоакр, следуя за быстро шагавшим товарищем.

Но, пройдя две улицы, он снова остановил его. Двое чиновников мерили какой-то участок земли. За их движениями угрюмо следил скромно одетый человек, по-видимому, мелкий торговец, и объяснял нескольким плебеям, собравшимся тут же, в чем было дело. Недавно он приобрел кусок земли. Полиция проведала об этом и пригласила землемеров, чтобы узнать, не хватит ли участка на декурионский ценз. По закону для ценза требовалось 25 югеров. Плебеи сочувственно качали головами.

– В участке 28 югеров, – объявил один из землемеров, подходя к владельцу с чертежом в руках. – На днях ты получишь от губернатора патент на звание декуриона.

И удалился, сопровождаемый товарищем.

– Будьте вы прокляты, – прошипел им вслед несчастный.

Одоакр пошел дальше. Скоро они отыскали гостиницу. Товарищи только что кончили еду и теперь лежали в тени деревьев.

3

К вечеру, когда жар свалил и с гор повеяло прохладой, воины снова пошли бродить по городу. И опять встречали они на каждом шагу примеры, как правительственная опека, проникавшая во все сферы городской жизни, стремившаяся притянуть каждый денарий[66] к отбыванию государственных повинностей, отравляла существование горожанам и вызывала с их стороны проклятия. Декурион, обязанный в качестве сборщика податей представить известную сумму во что бы ни стало, под риском выложить недостающую часть из собственного кармана, свирепствовал против горожан, не зная пощады. Воинам как раз случилось попасть на ужасную сцену: декурион, по приказу которого у одного горожанина продан был за недоимки дом, насильственно, при помощи, полиции, выдворял владельца. На улице валялся в беспорядке скарб, только что выброшенный полицейским чиновником. На земле сидела с ребенком на руках жена несчастного и тихо плакала. Двое мальчиков постарше смотрели с любопытством, не понимая смысла происходившего, на действия полиции и на бледного декуриона, отдававшего приказания. Сам владелец дома со слезами упрашивал сборщика дать ему отсрочку, не губить невинных детей. Тот был неумолим.

Одоакр. Изображение на монете

Около Одоакра остановился священник, которого сопровождал раб с корзиной в руках. Он долго грустно смотрел на тяжелую сцену и сказал, обращаясь к германским воинам:

– Есть книга «Об управлении Божьем». Написал ее священник Сальвиан. В ней сказано: сколько декурионов, столько тиранов. И это правда. Только что им делать? Не от них зло.

– Теперь и мы это понимаем! – ответил ему товарищ Одоакра, рыжий руг Фредерик. – Зло от правительства идет: сверху вниз, и расходится кругами. Ты видел, какие бывают круги, когда в реку бросишь тяжелый камень. Так и у вас.

– Нас заставляют делать то, что противно совести, – задумчиво продолжал священник. – Посмотри, в корзине, которую несет мой раб, рукописи. Это лучшие, самые дорогие рукописи, которые у меня имеются. Когда начнут приводить в исполнение эдикт, оглашенный сегодня, их у меня отберут, потому что я был декурионом и ушел в церковь. Я тороплюсь спасти их и несу их в церковную кладовую. Когда у меня ничего не останется, я буду находить утешение в философии. А пока нужно чем-нибудь помочь этому несчастному.

Священник подошел к выгнанному из-под собственного крова горожанину и стал ему что-то говорить.

Выражение тупого отчаяния, написанное на его лице, начало понемногу проходить. Он подошел к жене, ласково поднял ее, сказал ей несколько слов, потом подозвал игравших мальчиков, и вся семья тихо пошла за священником.

Было уже совсем темно. Товарищи Одоакра уже ушли. Пора было идти домой.

4

Когда он пришел в свою гостиницу, ему не хотелось спать. Он вышел в сад, чтобы подышать воздухом, и, увидев каменную скамейку, разостлал на ней свою баранью шкуру и прилег, заложив руки под голову. Из задумчивости его вывели голоса: мужской и женский.

– Ты знаешь, – ласково шептала женщина, – я готова хоть завтра стать твоей женой, но что мне делать с отцом? Он говорит, что это будет несчастьем.

– Ну еще бы! – с горькой насмешкой отвечал мужчина. – Я – простой педагог, а твой отец – граф. Неравный брак, и все такое…

– Не в том дело, нет. Отец на эти вещи не обращает внимания. А только оказывается, что есть злой закон такой…

– Все законы злы по нынешним временам.

– Этот особенно. Если дочь декуриона выходит замуж за недекуриона, она обязана отдать курии четвертую часть своего состояния. А состояние наше такое, что за покрытием всех налогов мы едва можем жить на доход с него. Что же будет, если мы отдадим курии целую четверть?

Воцарилось молчание. Потом опять заговорил мужчина:

– Как же быть? Ты подумай: ты меня любишь; отец против меня ничего не имеет. Неужели мы не можем жениться из-за этого варварского закона?

Одоакр улыбнулся, лежа на своей скамье. Он подумал, что варвары, его сородичи, еще не додумались до таких законов.

– Сильвия! – раздался в соседнем саду громкий зов. – Сильвия! Где ты?

– Я здесь, отец, – отвечала девушка.

Одоакр услышал быстрый шепот, потом шаги; под деревьями мелькнула стройная тень юноши в тунике, и все стихло.

Взгляд назад

Утром германские воины устроились на судне, которое шло вниз по Атезису, и на третий день были в Вероне. Тут они узнали, что новый император, Антемий, только что прибыл из Константинополя в Равенну, и решили направиться туда. Они пешком прошли до Мантуи, там вновь сели на судно, которое по Минцию (Минчю) довезло их до Падуса (По). Продолжая плаванье по Падусу, они достигли Гостилии. Здесь их тяжелая, дешевая ладья была настигнута быстроходным пассажирским судном, которые назывались cursoriae и были по средствам лишь богатым людям.

Оба судна ночь простояли борт о борт в гавани. От гребцов германцы узнали, что на курсории находится знаменитый галльский поэт Сидоний Аполлинарий, который, как и они, спешит в Равенну с важной миссией[67] к императору от своего родного города, Лугдуна (Лион).

Одоакру захотелось познакомиться с посланцем арвернов, и он просил ему сказать, что группа германских воинов предлагает ему свою охрану на время путешествия. Сидоний согласился принять услуги германцев, ибо они могли очень ему пригодиться; он нанял несколько лишних гребцов для их судна, чтобы оно не отставало от курсории, и утром двинулись в дальнейший путь вместе. Одоакр перешел на курсорию, чтобы побеседовать с поэтом.

После обычных вопросов разговор самым естественным образом перешел на нового императора. Сидоний, который слышал о нем очень много, горячо хвалил его. Одоакра, однако, интересовало другое.

– Как ты думаешь, – спросил он, – сумеет Антемий установить порядок в империи, или ему суждена такая же неудача, как и его предшественникам?

Сидоний отвечал уклончиво, и Одоакр понял, что поэт не доверяет своему новому знакомому. Он прямо заявил ему это.

– Я тебя и не упрекаю, – сказал он. – Мы живем в тяжелое время, которое не очень располагает ко взаимному доверию. Я тебя знаю заочно и доверяю, а сам я для тебя – первый встречный. Но слушай, что я тебе расскажу из того, что я уже видел в империи. Когда я поделюсь с тобой своими впечатлениями, может быть, и ты станешь откровеннее.

И Одоакр начал рассказывать все, что ему пришлось наблюдать в пути: невыносимое положение крестьян и горожан, изнывающих под гнетом податей и ненавидящих империю, приковавшую всех к занятиям.

– Ты еще немного видел, – задумчиво сказал Сидоний. – Погоди, побываешь в Равенне и в Риме, впечатлений у тебя прибавится.

– Не знаю, какие у меня будут новые впечатления, – ответил Одоакр, – но сейчас у меня впечатление одно: ни крестьяне, ни горожане не ударят пальцем о палец, чтобы поддержать империю, если ей будет грозить крушение. Наоборот, все будут рады.

– Ты прав, – помолчав опять, словно не решаясь, сказал Сидоний. – Разве были бы возможны те события, которые мы видим вот уже целых семь лет, если бы население империи готово было защищать ее?

– Вероятно, ты говоришь про то, как усилились наши германцы?

– Отчасти. Кстати, ты знавал Рицимера?

– Знаю только, что он из испанских свевов, знатного рода и хороший военачальник.

– Я знаю его хорошо, потому что он возвысился при моем тесте, императоре Авите, в 460 году. До того времени он служил в войске и прошел хорошую школу под руководством покойного Аэция. Теперь он – все.

– Если бы он был все, ему незачем было брать императора…

Сидоний, удивленный, посмотрел на Одоакра.

– Нет, скир, это не так просто. Если бы Рицимер мог править один, он бы и не обращался в Константинополь за кандидатом. Не знаю, помнишь ли ты историю этих лет. Когда Рицимер заставил моего бедного тестя отказаться от престола и передать его своему боевому товарищу Майориану, он думал, что он будет править сам. Но Майориан был не из тех, кто позволяет командовать собою. Тогда – скажу тебе это, как тайну…

– Знаю, он подослал к императору убийц.

– Однако сведения у тебя хорошие. Да, это было шесть лет назад.

– А спустя три года он отравил его преемника Севера.

– Ты знаешь и это? Может быть, ты знаешь тогда, почему, правя без императора в течение почти двух лет после смерти Севера, Рицимер решил теперь поставить нового императора?

– Этого я не знаю и не понимаю, как я уже и сказал тебе.

– Ну, так я тебе объясню. Нельзя одним ударом сокрушить тысячелетнюю мощь Рима. На варвара, который дерзнул бы поднять против Рима оружие, устремятся все славные римские тени: Фабиев, Сципионов, Метеллов, Мария, Суллы, Цезаря, Траяна. Он оказался бы подавлен величием Рима. Его бы раздавила собственная дерзость. Рицимер это понимает.

– Тени – войско не очень опасное, как бы славны они ни были, а Рицимер, вероятно, не имел времени побродить по селам и городам империи и откровенно поговорить и с крестьянами, и с горожанами. У него тогда хватило бы решимости.

– Рим есть Рим, мой мудрый скир. Государство, которое создало Горация и Овидия, Вергилия и Лукиана, Катулла и Проперция, Цицерона, Ливия, Тацита, защищено против ваших секир незримым щитом.

– Незримые щиты не защищают от секир. Нужны видимые, из хорошего железа. А где они у империи? В границы стучатся сотни тысяч германцев, которых авары и сарматы теснят с севера, с востока – отовсюду. Рим их не пускает и заставляет биться с ними других германцев. Разве может это продолжаться без конца?

– А я думаю, что Рим вечен. Потому что погибнет Рим – исчезнут с лица земли образованность, поэзия, красноречие, история, юриспруденция. У германцев ведь нет ни Вергилия, ни Тацита, ни Квинтилиана, ни Папиниана[68].

– Не знаю, что будет. Жечь сочинения великих людей едва ли кому придет в голову, и я не об этом говорю. Я говорю, что у империи нет защитников, заинтересованных в том, чтобы она жила. А решает дело это и только это. Около Милана у Рицимера стоит огромное войско, сплошь из германцев. Стоит ему сказать слово, и это войско сделает его императором или, что еще лучше, по германскому обычаю, королем Италии.

– А что скажет Византия?

– Вот это дело другое: Константинополь – противник более серьезный, чем Фабии и Сципионы или даже чем Гораций и Цицерон. Но я думаю, что Константинополю впору только защищать свои собственные границы и отбиваться от Гензериха на море. Если сама Италия не поддержишь империю против варваров – а она ее не поддержит – Константинополю нельзя будет сунуться сюда.

– Однако какими вы все стали политиками. Обо всем вы думаете. Трудно становится с вами. Наступают последние времена.

– Ты шутишь, а это, между тем, так. Если мы стали больше думать, то вы почти совсем перестали этим заниматься. И меньше всех думает правительство империи. Оно только и заботится о выгодах фиска и забыло даже, что нужно позаботиться также и о народе.

– В этом и заключается наше горе. Но Антемий – человек умный и опытный в делах правления. При Константинопольском дворе он прошел хорошую школу. Он все это переделает.

– Будем надеяться…

Жар становился сильнее. Серые испарения неслись с болотистых берегов великой реки Итальянского Севера. Царила духота. Дышать было трудно. Поэт пошел прилечь под парусиновым навесом, а Одоакр вернулся на свою лодку.

Равенна

1

Когда Сидоний Аполлинарий и германские воины прибыли в Равенну, они узнали, что Антемий вместе с Рицимером уже уехали в Рим, где должна была состояться свадьба дочери нового императора с начальником германских войск.

Сидоний объявил, что он едет немедленно в Рим, а Одоакр с товарищами решили остаться, узнав, что в Равенне находится патриций Орест, влиятельный военачальник и старый знакомый некоторых из них.

Этот Орест, паннонец родом, служил у Аттилы секретарем, после того как попал к его двору вместе с римским посольством. После смерти гуннского короля он вновь вернулся на римскую службу и теперь получил от императора поручение вербовать ему телохранителей.

Расставшись с Сидонием и назначив ему свидание в Риме, германцы отправились отыскивать Ореста. Найти его не представляло труда. Воины сказали свои имена рабу, который записал их на вощаном листочке, и через некоторое время их позвали к патрицию.

Он сидел за столом, пересматривая какие-то списки. Около него вертелся мальчик лет шести или семи такой необыкновенной красоты, что суровые воины невольно залюбовались им.

– Который из вас Одоакр, сын Эдекона? – спросил Орест.

– Это я, – сказал Одоакр, выступая вперед.

– Я знал твоего отца. Мы вместе с ним участвовали в посольстве к Аттиле. И я рад сделать для сына его все, что могу. Какое у тебя желание?

– Мы слышали, что император вербует телохранителей, и хотели бы быть принятыми в их ряды.

– Все?

– Все. Нас двенадцать.

– Ну, я вас принимаю. Ты, Одоакр, будешь дорифором[69], а остальные – простыми телохранителями. Согласны?

Воины обменялись несколькими словами на своем языке и согласились. Орест стал вносить их имена в список.

К Одоакру подошел мальчик, бывший с Орестом, и стал трогать его тяжелый, широкий меч.

– Тебе кто его поднимает, когда ты им дерешься? – спросил он.

Одоакр улыбнулся и стал ласково гладить золотистые кудри мальчика.

– Сам поднимаю…

– А ведь тяжело.

– Нет, ничего.

– Значит, ты очень сильный.

– Сильный.

– А как зовут тебя?

– Одоакром, а тебя?

– Мое имя – Ромул Август, а только все зовут меня Августулом. Я ведь еще маленький. Но я скоро уже буду большой. Правда, отец?

Орест слушал этот разговор, нежно глядя на мальчика.

– Правда, мой милый. А теперь ты пойди к матери. Мне нужно поговорить с этими воинами; ты нам мешаешь.

Августулу не очень хотелось уходить, но он послушался и покинул комнату. Орест быстро рассказал воинам, что от них потребуется, и приказал быть в Риме через пятнадцать дней. У них оставалось еще несколько дней свободных, и они решили провести их частью в Равенне, частью в городах и селах по дороге в Рим.

2

Больше всего интересовало германских воинов море, которого они никогда прежде не видели, и они спешили посмотреть его. Гавань Равенны в то время не была еще занесена песком. В нее входили крупные галеры, в ней помещались большие флоты. Там кипела оживленная, шумная портовая жизнь.

Рано утром, на другой же день после посещения Ореста, Одоакр и товарищи его направились в гавань. Она была полна судами. Там стояло много греческих кораблей, которые привезли из Константинополя Антемия и теперь дожидались, пока сопровождавшие его послы восточного императора не вернутся из Рима, чтобы ехать домой. Там было много купеческих кораблей, которые пришли в Равенну частью с лесом, частью – с хлебом из-за моря, благополучно ускользнув от корсаров Гензериха, короля вандалов. Были и греческие торговые суда, которые воспользовались оказией и пристали к флоту, везшему нового императора, и теперь ждали возвращения.

Стройные мачты купеческих судов, высокие, гордо изогнутые носы военных галер с торчащими из боков тремя рядами весел – только это и было видно в обширной гавани Равенны.

– А мы хотели видеть море. Никакого моря нет: одна грязь, – недовольным тоном сказал один из спутников Одоакра.

Кругом слышался немолчный говор на всех языках Средиземного побережья и на всех германских наречиях. Кто-то услышал ворчливую фразу германца и спешил с советом.

– Хочешь видеть море, иди в Ариминум. Там море настоящее. Красота одна. Здесь что! Лужа! А если есть охота, садись ко мне на корабль, повезу в Мессану. Сицилию увидишь. Только не прогневайся. От места до места, без остановок. Такое правило.

Одоакр, сначала слушавший рассеянно, при последних словах говорившего насторожился.

– Какое правило?

– Самое обыкновенное. Закон. Я н а в и к у л я р и й; торгую заморским хлебом. Все мы составляем к о л л е г и ю. Дело не то что безвыгодное: прямо разорительное. Никто по доброй воле в коллегию не идет. Берут насильно всех, кто побогаче из купцов, и не выпускают, пока у него есть деньги. Кто старается уклониться, отыскивают и возвращают в коллегию. Если человек израсходовал все, что у него было, тогда уж не держат: иди на все четыре стороны. Правда, от других повинностей мы свободны, да что толку. Все равно состояние все уйдет.

– А почему нигде нельзя останавливаться по дороге?

– Не доверяют. Вдруг для себя начну торговать или контрабандой заниматься. Да это еще что! Стороннего груза на корабле держать не могу. В гаванях назначения не могу стоять дольше положенного срока. Все предусмотрено. Опекают так, что иной раз смотришь с палубы в море и думаешь: «А недурно сейчас прыгнуть туда, да и кончить все»…

– Почему все это так устроено?

– Иначе ведь фиску[70] самому пришлось бы организовать доставку хлеба и леса из-за моря. Это, видишь ли, ему не по средствам: дорого. Он и устраивается на наш счет. Что мы разоряемся – это ему нипочем. Теперь перестали понимать, что нельзя государству существовать без купцов, которые торгуют свободно и наживаются хорошо.

– Многое теперь перестали понимать, друг мой, – сказал Одоакр и подумал: – «Жаль, что нет тут Сидония Аполлинария. Я бы показал ему еще один экземпляр довольного римского гражданина».

– Так что же: едем в Мессану?

– Нет, благодарю тебя. Мы должны быть в Риме через несколько дней. Служба начинается наша.

– Ну, что делать! Ваша служба – не то что наша. Вас боятся… Прощайте.

И пошел к кораблям.

Разговор воинов с навикулярием слышал какой-то плебей, весь грязный, испачканный краской.

– Вы слушайте их побольше, купцов этих, – сказал он, подходя. – Нелегко им, правда. Но у них зато почет есть. Разорится, его всадником сделают. Они хоть тоже прикреплены к коллегии, как и мы, плебеи, а с ними не обращаются как с рабами. Вот наши коллегии, ремесленные – совсем вроде эргастулов[71].

– А какое различие между ними и вами?

– Такое различие, что если мы убежим из коллегии, нас поймают и насильно назад. Иных еще и клеймят за побег: оружейников, например, fabricenses, которые вооружение для войска поставляют. Наше положение, линтеонов, иначе гинециариев, чуть полегче. Мы красим в разные краски материи, которые поступают в казну от налогов натурой. Нас запирают в гинекеи, где женщинам бы нужно сидеть, и мы там красим. Убежать удается только тайком. Вот как мне сейчас. Захотелось до смерти вина выпить в таверне. Вечером вернусь.

– И все ремесленники работают на фиск?

– На кого же еще? Вот будете в Риме, посмотрите, как мучаются бедные монетарии, которые чеканят деньги. Хуже нельзя быть. Кто фиску нужен, тому пощады нет. Закрепостят моментально. И держат в коллегиях, пока человек на что-нибудь годен. Потому если он обеднел и стал неспособен к труду, его отпускают.

– Но как же это можно? Ведь вы же свободные люди, не рабы.

– Не рабы, а хуже рабов. И закон-то забыл о том, что мы свободные. Когда я женился, моей невесте трижды напоминали, что, выходя замуж за гинециария, она «теряет присущее ей от рождения украшение свободы». И дети наши принадлежат коллегии. У металлариев, которые медь и серебро добывают в рудниках, если даже имеется один сын, отбирают в пользу фиска. Там народ нужен: мрут больно много под землей.

– А родители?

– В законе сказано, что раз у них был один ребенок, то родится, несомненно, и другой, который останется отцу с матерью.

– И такой закон есть?

– Как же! Это тоже зовется отеческой опекой.

– Значит, ремесленники не очень довольны своей судьбой?

– Как Прометей своим ястребом[72]. Мы знаем одно. Хуже быть не может. Всякое изменение будет на пользу нам.

– Не первый раз слышу я такие речи. Говорите вы много, а терпите.

– А слышал ты, воин, про бунты в городах: в Италии и в провинциях? Кто подстрекатель? Ремесленник: то оружейник, то гинециарий. Нет, уже перешли от слов к чему-то другому. И чем дальше, тем будет больше.

– Увидим…

И Одоакр пошел искать товарищей, которые затерялись в толпе, пока он говорил с ремесленником.

По дороге в Рим

I

Германским воинам было суждено познакомиться с морем поближе. Бродя в гавани, они узнали, что на другой день из Равенны идет в Анкону небольшой каботажный[73] корабль, который еще вдобавок заедет и в Ариминум. Они решили ехать в Анкону, чтобы оттуда двинуться к Риму по Фламиниевой дороге. Они успели вдоволь налюбоваться морем до Ариминума, но потом попали в жесточайшую бурю и не рады были своей затее.

И вот спустя три дня, усталые, потрепанные морем, идут снова пешком германские воины уже по настоящей итальянской земле. Одоакру хотелось знать, что думает о положении вещей исконное итальянское крестьянство. В первый же ночлег он завязал беседу с крестьянином, который оказал ему гостеприимство под своей утлой кровлей.

– Давно у вас нет собственных участков? – спросил он.

– Здесь никто не помнит, когда у крестьян были собственные участки. Должно быть, еще при республике. Мы были арендаторы спокон веку. На границах другое дело. Там раздавали земли солдатам. Там собственники есть.

– Были, а теперь уже и они потеряли право собственности на землю. Они арендуют свои же бывшие участки, несут барщину и платят оброк.

– Вот как! Значит, как и мы тоже. Ведь работаем, сколько хватает сил, а живем впроголодь. Все отнимает помещик. Не оброком, так барщиной.

– А как рабы?

– Да рабам словно стало получше с тех пор, как их больше ниоткуда не подвозят. Теперь они кое-где уже не живут в казармах. Им дают участок и позволяют жениться, как людям.

– Значит, они довольны?

– Чем быть довольными? Что из скотины сделали «орудие, одаренное голосом (instrumentum)»? Жизнь-то все равно голодная. Раньше хоть помещик кормил их, а теперь они должны кормиться сами. А попробуй, прокормись, когда все отнимают.

– Какая же разница в положении у вас и у рабов?

– Кто ее знает! Мы зовемся холопами, они – рабами, а живется все равно: как хуже нельзя.

– Отчего же происходит это? Как у вас думают?

– Чего тут думать! Знаем доподлинно. Казна житья не дает никому. Налоги душат помещика, а он – нас всех, не разбирая.

– Слышали, что император новый в Риме? Говорят, при нем лучше станет.

– Мало ли что говорят! Прежде верили, теперь верить перестали. Не будет лучше, пока…

– Пока что?

– Э! Стоит ли разговаривать? Пойдем поесть. Старуха вон хлеб уже нарезала.

Одоакр улыбнулся. Он знал, что хотел сказать крестьянин. Пограничные были смелее и не скрывали своих надежд.

Следующие дни пути он все пополнял запас своих деревенских впечатлений и все больше убеждался, что дни империи сочтены.

2

Одоакр, разумеется, видел только внешние причины, которые делали существование империи непрочным. Для него было ясно только то, что напор варваров на границы усиливается все больше и что ни в одном классе империи, сколько-нибудь многочисленном, существующий порядок не встретит защиты. Но от германского воина, хотя и наблюдательного и вдумчивого, ускользала более глубокая причина упадка.

Государство может быть прочным только тогда, когда им управляют, понимая народные нужды и не требуя чрезмерного от народных сил. В империи V века не хотели понимать народных нужд и систематически требовали от народных сил невозможного. Хозяйство, особенно земельное хозяйство, не переставало падать уже в течение трех столетий, а правящие круги империи вели управление так, как будто оно находилось в самом блестящем состоянии. Ясно, что без конца такое состояние продолжаться не могло. Раз народное хозяйство не может питать хозяйства государственного, то рано или поздно должна будет наступить катастрофа. Ее нельзя предотвратить. Ее можно только отдалить путем грабежа казною частных лиц.

Каким же образом и почему в Римской империи сложилось такое противоречие между ростом хозяйственных сил и управлением?

С тех пор как границы империи были охвачены кольцом варварского натиска, с тех пор как варвары стали, то как друзья, то наполовину как враги, просачиваться в империю, произошло следующее: во-первых, прекратился приток рабов, и плантаторское[74] хозяйство на латифундиях мало-помалу стало невозможным: рабы не размножались, ибо нигде и никогда не размножаются люди, находящиеся в неволе. Следовательно, помещичьему хозяйству грозило разорение. А так как подати от помещика требовались регулярно, с возраставшей строгостью, приходилось думать, каким образом извлекать доход с земли иначе. И первым долгом стали раба сажать на отдельный участок. Помещик сокращал все больше площадь собственного хозяйства, дробил латифундию и довольствовался оброком с раба, выделенного на отруб. Та часть земли, которая оставалась в собственном хозяйстве помещика, обрабатывалась барщинным трудом. Так как рабского труда не хватало вследствие малочисленности рабов, то к барщине привлекались и холопы, когда-то давно бывшие свободными крестьянами, а теперь успевшие попасть в хозяйственную зависимость от помещика. Поместье постепенно начинало организовываться на новый лад, натурально-хозяйственный. Это значит, что оно ничего не покупало из города, ничего не продавало на сторону, все почти производило дома и подати платило натурой.

В этом же направлении действовало и другое. Германцы всюду еще жили в условиях натурального хозяйства. Если бы германцы нуждались в торговле, если бы им было необходимо сбывать продукты, добываемые ими, и покупать то, чего им недостает, натуральное хозяйство не сделало бы таких быстрых успехов в империи. Но обмен с заграницей, за исключением некоторых восточных провинций, прекратился, и натурально-хозяйственные порядки захватывали все большие области.

Так, мало-помалу дело дошло до того, что податей, уплачиваемых деньгами, стало не хватать на нужды фиска. Ибо у фиска было две статьи расхода, которые никак нельзя было удовлетворить без денег: жалованье войскам и жалованье чиновникам. Казна старалась бороться с безденежьем двумя способами: усилением налогового гнета и порчей монет – переплавкой старой монеты, содержащей больше золота, в новую, содержащую меньше золота, при той же ценности. Но порча монеты приводила к тому, что старая, полноценная или более полноценная, переплавлялась в металл для продажи – новыми деньгами можно было получить гораздо больше за золото, содержащееся в старой монете, или уходила на Восток, а усиление налогового гнета вносило неудержимое раздражение во все классы общества и расшатывало самые основы существования империи.

Одоакр видел факт, который был следствием целого ряда глубочайших причин, и смысл его он понимал правильно и хорошо оценивал его роковое значение для империи. Чутьем прирожденного политика Одоакр улавливал самое главное: что катастрофа неотвратима. И делал свои заключения.

В Риме

1

В Риме Одоакр был определен во дворец и сразу приобрел многочисленных покровителей среди приближенных императора, частью римских вельмож, частью приехавших из Константинополя.

Необыкновенная сила Одоакра поражала всех, и он охотно показывал образцы ея, зная, что этим путем всего легче вызвать к себе интерес, быть может, завести друзей. Однажды, смотря на его опыты, старый византийский вельможа сказал:

– Я видел только одного человека, одаренного такой же сверхъестественной силой.

– Кто это?

– Юный Теодорик, сын короля восточных готов, Теодемира. Он живет заложником в Константинополе.

Одоакр нахмурился.

– Не люблю готов, – сказал он. – Нет среди германских племен народа более лживого, вероломного и коварного.

– Теодорик совсем не такой. Он – сама искренность, само простодушие.

– Погодите, он еще покажет вам свою искренность.

В это время в большую приемную залу пышного Палатинского дворца, где происходил этот разговор, вошел сопровождаемый свитою пожилой германский воин, одетый в выкрашенную пурпуром баранью шкуру, в легком серебряном крылатом шлеме. Лицо его было сурово и некрасиво. Это был Рицимер, патриций и с недавних пор зять императора. Он видел, как германская стража императора непринужденно беседует с ближними придворными императора, и это, очевидно, не нравилось ему. Кроме того, он слышал последние слова Одоакра и подозрительно насторожился.

– О ком это ты? – спросил он у дорифора, отвечая на приветствия.

– Мы говорили о молодом Теодорике, сыне Теодемира, который живет в Константинополе заложником.

– Разве ты его знаешь?

– Его – нет, а готов знаю хорошо. При Аттиле насмотрелся на них.

– И, видно, не слишком их любишь?

– Никто их не любит.

– Я тоже думаю, что не уживутся они на местах своих поселений, и боюсь, как бы не вздумалось им пойти в Италию по следам своих западных родичей.

– Еще не забыла Италия Алариха.

– Проще им пойти на Грецию: она ближе.

Константинопольский вельможа, который ненавидел Рицимера, заметил:

– Греция ближе, а только все варвары почему-то предпочитают грабить Италию.

Рицимер ничего не ответил, только странно посмотрел на говорившего.

– С кем сейчас император? – спросил он, круто повернувшись к другому придворному.

– С философом Севером и богословом Филотеем.

– Доложи императору, что патриций Рицимер желает иметь с ним беседу.

Тот ушел и через несколько минут вернулся.

– Император занят и не может тебя принять сегодня.

Рицимер сделался еще мрачнее.

– Поди скажи императору, что зять его Рицимер принес ему привет от его дочери и настоятельно просит принять его.

Придворный снова ушел и снова вернулся.

– Император ждет тебя.

Рицимер гордо прошел мимо склонившихся придворных и исчез во внутренних покоях.

– Вот так бывает всегда, – недовольно проворчал константинопольский вельможа. – Антемий начинает как будто доказывать Рицимеру, что император – он, а не свевский проходимец. И никогда не может поставить на своем.

2

Почти сейчас же вслед за тем, как вышел Рицимер, в зале появился Сидоний Аполлинарий, сопровождаемый своим покровителем, сенатором Цециной Базилием. Одоакр подошел к нему, и между ними очень быстро завязался оживленный разговор. Одоакр рассказывал, что он видел в Равенне и по дороге, о том, как и купцы, и ремесленники, и итальянские крестьяне ненавидят империю.

– Мне кажется, – прибавил он, – что только один класс людей может быть доволен империей: крупные землевладельцы.

– Почему ты так думаешь? – спросил его Цецина.

– А потому, что они перевели и рабов, и арендаторов на положение крепостных, имеют от земли гораздо больше, чем раньше, могут платить налоги натурою и жить припеваючи у себя в имениях, не нуждаясь ни в чем.

– Ты забыл только две маленькие подробности, – сказал сенатор. – Я сам крупный помещик и могу напомнить их тебе. Во-первых, финансовую ответственность перед фиском. Если случится неурожай и мои крепостные не уплатят мне оброков, я все равно должен вносить подати. Не внесу – взыщут. С меня есть что взять. А я что возьму с крестьянина? Если я его разорю, мне же будет хуже: он долго не поправится. А во-вторых, хотел бы я знать, много ли помещиков живет теперь в имениях. Все предпочитают жить в Риме. Кто живет в Риме, нуждается в деньгах, в золоте. Денег же крестьяне не дают. А если в наши руки попадают деньги, все равно казна отбирает.

– Значит, и крупные помещики недовольны?

– Как тебе сказать! Мы все-таки боимся крушения империи и воцарения какого-нибудь германца вроде Рицимера. Мы от такой перемены потеряем больше всего. По всей вероятности, треть земли будет отобрана в пользу варваров, как это сделали в Галлии вестготы, и, разумеется, эта треть придется целиком на латифундии. И я не знаю, будем ли мы еще вознаграждены облегчением податного гнета. Или останемся при прежнем гнете, но без прежней земли.

– Почему же ты не соглашаешься, когда я говорю, что вы не враги империи?

– Да, но и не очень преданные поклонники.

– Самые преданные, какие только имеются во всем римском обществе.

Тут в беседу вмешался Сидоний.

– Но я опять тебе скажу, и, вероятно, мой друг Цецина не откажется подтвердить, что, как бы люди ни ненавидели империю, они не могут без колебаний променять имя римлян на название подданных какого-нибудь восточноготского или западноготского или бургундского короля. Возьми мою родину, Южную Галлию. Как старается король западных готов Эйрих завладеть Нарбоннской Галлией, примыкающей к его уделу, Аквитании, с востока, и областью арвернов, граничащей с его владениями с севера! Все ничего не выходит. А почему? Не хочет население. У нас, в области арвернов, помещики вооружили крестьян, а города образовали милиции, и каждый раз, как Эйрих показывает когти, мы их ему обламываем. Заметь, мы защищаемся сами. У империи нет войска в Южной Галлии. А почему? Не хотим терять римского имени, становиться варварами.

Руины императорских дворцов на Палатине в Риме

– Не знаю, в Южной Галлии я никогда не был. А то, что я видел в Италии, заставляет думать иначе. Здешнее население готово стать чем угодно, лишь бы получить облегчение.

– А знаешь, Сидоний, – сказал Цецина, – мне кажется, что Одоакр прав в одном. Население Италии не восстанет, если в один прекрасный день вместо римского императора его господином окажется германский король. Слишком оно привыкло к разным переменам и стало равнодушно.

– Вовсе не равнодушно! – с жаром воскликнул Одоакр. – Оно ненавидит, а не равнодушно.

– Неужели исполняется старое пророчество? – задумчиво сказал Сидоний.

– Какое пророчество?

– Когда Ромул закладывал Рим, летели коршуны. Он стал считать. Их было двенадцать. Этрусские прорицатели истолковали тогда это знаменье так: Рим будет стоять двенадцать столетий, а потом погибнет. Двенадцать столетий кончились в год взятия Рима Гензерихом, двенадцать лет назад.

Вот уж двенадцати коршунов крылья свершили, о Рим мой,

Судьбы твои. Знай же, знай: ныне ждет горе тебя!

– Это экспромт? – спросил Цецина.

– Душа кипит от горя и унижения, и сами собою складываются стихи.

– Чему быть суждено, то исполнится, – торжественно и строго сказал Одоакр.

Снова в Норике

1

Прошло восемь лет. Снова в горной хижине св. Северина собрались германские воины. Между ними был и рыжий руг Фредерик, когда-то пробиравшийся вместе с товарищами в Италию. Его вооружение теперь было совсем другое: богатое и блестящее, а баранья шкура на плечах сверкала белизной. Он стоял и ждал, пока Северин прочтет письмо, только что врученное ему.

– «Если в сердце твоем есть какое-нибудь желание, досточтимый отец, доверь его мне, и оно будет исполнено». Да, далеко пошел Одоакр. Мы тут знаем кое-что о событиях, только ведь сведения приходят урывками. С тех пор как Одоакр, стоя у подножия наших гор, кликнул клич своим соплеменникам и все, что было в Норике ругов, скиров, туркилингов и герулов, бросилось под его знамена, у нас нет вестей. Знаем только, что он стал королем. Ты был все время с ним, расскажи же нам обо всем подробно.

– Все началось с того нашего странствования по Италии. Мы видели, что империю ненавидят все: крестьяне, горожане, купцы, ремесленники, что некому ее защищать. Одоакр только дивился, отчего Рицимер не низложит окончательно императора. Когда началась распря между патрицием и Антемием, мы думали, что дело идет к концу, Одоакр, скажу тебе, отец, волновался. Он боялся, что Рицимер захватит власть и предупредит его собственные намерения. Но когда Антемий был убит в 472 году, и Рицимер сейчас же поставил Олибрия, Одоакр успокоился. С тех пор он только следил за событиями, ожидая своей очереди. И Олибрий и Рицимер скоро умерли, воцарился Глицерий, потом Глицерия сместил Юлий Непот, потом Непота низложил Орест, и наш старый знакомый, его юный сын Ромул Августул, сделался цезарем. Тогда-то и выступил Одоакр. Он бы выступил раньше. Разницы не было. Но его обеспокоило одно событие: борьба населения арвернской области против Эйриха, короля западных готов. Галлов этих, отстаивавших римское имя, вдохновлял Сидоний Аполлинарий, великий поэт, сделавшийся их епископом, а во главе их стоял Экдиций, сын бывшего императора Авита, сказать правду, лучший полководец нашего времени. Одоакр думал, что если маленькая область, которую сумели воодушевить, побеждала сильного германского короля, то что будет, если поднимется вся Италия, весь римский мир.

– Что же его успокоило?

– То, что император Непот сам выдал арвернцев головой Эйриху. Если бы ты видел, какое это произвело впечатление в Италии. Последние императоры, кроме, может быть, Антемия, не стесняясь, ставили свои собственные выгоды впереди, а о выгодах населения забывали. Но то, что сделал Непот, перешло всякую меру. Это была измена Риму. И по настроению народа Одоакр понял, что он может дерзнуть на то, о чем думать не смел Стилихон, на что не решился Рицимер. Он дерзнул и победил. Как ты и предсказывал…

Капитолий и Форум в эпоху империи. Реконструкция

– А зачем он велел убить Ореста, своего благодетеля?

– Юлий Непот пощадил Глицерия. Ты знаешь, что получилось из этого?

– Нет, не знаю. Оба ведь низложены и живут в Далмации.

– Глицерий подослал к Непоту убийц. Орест сделал бы то же с Одоакром, если бы остался жив.

– А мальчика по крайней мере пощадили вы?

– Он так красив, что было бы жаль его убивать. Он живет себе припеваючи в Лукулловой вилле около Байи. Лучшую виллу Италии дал ему Одоакр. и, быть может, последний император окажется еще счастливее своего победителя. Кто знает!

– Ты прав, воин. Судьбы Господа неисповедимы. Передайте Одоакру, что я благодарю его за письмо и воспользуюсь правом, которое он мне дает.

Воины склонились перед святым и ушли.

2

Через несколько дней св. Северин был в обществе своих друзей в Фавианах. Он сидел, глубоко задумавшись. Кругом говорили о том, как неожиданно вознесся Одоакр и как судьба благоприятствует новому королю.

В это время Северин словно очнулся.

– О каком короле вы говорите? – спросил он.

– Об Одоакре.

– Одоакр, – сказал святой, и лицо его озарилось вдохновением. «Одоакр процарствует благополучно каких-нибудь тринадцать-четырнадцать лет»…

Примечания

1

Книга начинается рядом статей, хронологически предшествующих императорскому периоду. Составители посчитали возможным включить их, так как они тесно примыкают к этой исторической эпохе и объясняют ее подготовку. В настоящем издании сохранена пунктуация и написание исторических имен и географических названий, принятых в конце XIX – начале XX века.

2

Ростра – кафедра для ораторов на римском форуме.

3

Речь Катилины. Из сочинения Саллюстия «Заговор Катилины».

4

Так называли тогда людей, которые скупали по частям («дробно») имения опальных лиц. Они не стеснялись в способах устранить хозяина облюбованного ими участка земли.

5

Знатные римские фамилии.

6

Рублевый эквивален указан по курсу начала XX века. – Примеч. ред.

7

Сторонников Катилины.

8

К описываемому времени голосование было уже не устным и открытым, как раньше, а письменным и тайным.

9

Клодий – народный трибун (58 г. до P.X.), ставший во главе вооруженных шаек, бесчинствовавших в Риме и его окрестностях.

10

Денарий весил в описываемое время несколько менее золотника и стоил около 20 коп. на наши деньги. При Цероне цена его упала.

11

Описание галльского триумфа см. в ст. «Цезарь в Галлии».

12

Обычно диктатора сопровождали 24 ликтора.

13

Стоиками назывались последователи того учения, которое говорило, что цель жизни заключается в том, чтобы человек побеждал в себе страсти и неразумные влечения и был непоколебимо равнодушен к превратностям судьбы.

14

Цицерон очень гордился титулом «император», которым провозгласили его солдаты во время наместничества,

15

М. Целий Руф, даровитый оратор, друг Цицерона, рано погибший.

16

Злая дочь Зевса и Эриды, ослепляющая людей и толкающая их к неразумным поступкам.

17

Особый вид скульптуры. – Примеч. ред.

18

Прозвище, данное Цицероном Помпею, в подражание неудобопроизносимым именам азиатских царей.

19

До этого хлеб раздавался для 300 тысяч человек.

20

Агриппа устроил в Риме образцовые водопроводы.

21

Знак всаднического достоинства.

22

Единственный из вольноотпущенников, приближенный Августом к себе за одну важную услугу, оказанную им.

23

В старину римляне за столом не возлежали, а сидели.

24

Огромный храм в честь всех богов, построенный Агриппою в 25 г. до P.X. Внутри него в огромных нишах стояли статуи богов.

25

Агриппою были построены первые в Риме термы в 24 г. до Р.X.

26

Гораций в молодости, 22-летним юношей, сражался в республиканском войске Брута и Кассия против Октавиана.

27

Аидов.

28

Сочинение, в котором даются наставления по сельскому хозяйству и в поэтических красках описываются земледельческие работы и сельская жизнь.

29

Игра слов: Rabienus (бешеный) вместо Labienus.

30

28 и 27 гг. до P.X.

31

Вероятно, в 8 году по P.X.

32

Так называются люди, которых нанимают рукоплескать актеру.

33

Весь этот рассказ представлял смесь египетского рассказа с греческим мифом о боге Дионисе и учениями о загробной жизни в таинствах элевсинских мистерий. В эту эпоху, благодаря тесным сношениям народов, произошло слияние и религиозных верований.

34

Она представлялась как бы обобщением разных божеств – и греческой Геры, и Артемиды и Афины, и др. В ней олицетворялось всемогущее и всесозидающее начало.

35

Греч. Персефона, царица подземного мира, супруга Плутона.

36

«Старый лагерь» лежал на Нижнем Рейне. Рассказ относится к І веку по Р.X.

37

Тенктеры, как и батавы, славились своей конницей.

38

Пустыри вокруг усадьбы германцы оставляли в целях охоты.

39

Германцы не удобряли своих полей и, истощив землю, переходили на новые участки.

40

Сначала на горящую головешку лили соленую воду, и соль оседала на ней, после чего ее соскабливали.

41

Род теперешнего пива.

42

Это был вообще военный обычай германцев.

43

Раскопки и теперь продолжаются. Откопано уже больше половины города.

44

Систр – ударный музыкальный инструмент без определенной высоты звука, использовался в религиозных процессиях и других церемониалах.

45

Название греческих колоний в Италии.

46

Знаменитые греческие скульпторы, произведения которых особенно высоко ценились ко времена империи.

47

Гл. гор. Вифинии (в М. Азии).

48

Углубление в стене.

49

Так называемый Фарнезский бык.

50

Колизей.

51

Около 6 часов пополудни по нашему времени.

52

С IV в. эти кладбища стали называться катакомбами.

53

Крипта – подземный коридор.

54

Кубикулы – подземные комнаты, в которых помещались могилы отдельных семейств.

55

В позднейшие века учители церкви часто упрекали верующих в излишествах, которым они предавались на совместных трапезах, но в первые 2 века христианства сохранялась еще простота обычаев. Позднее епископы вынуждены были совсем отменить эти трапезы.

56

Конец I в. после Р.Х.

57

Половина II в. после Р.Х.

58

Как известно, их старания увенчались успехом, и на христиан было воздвигнуто жестокое гонение.

59

Во II–IV веках Афины были крупным умственным центром греко-римского мира.

60

Его не существует более. Он находится в Нижней Австрии на Дунае, несколько выше Пехларна.

61

Юлии и Флавии – первые две императорские династии в Риме. Первая была основана Августом, вторая – Веспасианом.

62

Магистраты – должностные лица в городах.

63

Ценз – то имущество в деньгах или в земле, которое требуется в известных случаях для того, чтобы пользоваться правами при выборах или при государственной службе.

64

Декрет – указ, издаваемый общественной властью в силу присущих ей полномочий.

65

Плебеями назывался тотъ класс городского населения, который не принадлежал ни к куриалам, ни к рабам. Плебеи были ремесленниками, мелкими торговцами и т. д.

66

Мелкая монета.

67

Миссия – ответственное поручение.

68

Квинтилиан – знаменитый ритор, Папиниан – великий юрист.

69

Дорифор – копьеносец, офицер в отряде телохранителей.

70

Фиск – императорская казна.

71

Эргастул – дом, в котором запирались рабы для принудительных работ.

72

По преданию, титан Прометей был наказан богами за то, что принес людям огонь. Его приковали к вершине Кавказа, и ястреб терзал его внутренности.

73

Каботажный – берегового плавания.

74

Основанное на пользовании рабским трудом.

Content

Римская империя. Рассказы о повседневной жизни
Составители А. Фортунатов и др

Новое войско и его вожди

I. Гай Марий

II. «Счастливый»

На заводах и в мастерских Древнего Рима (начало I века до P.X.)

«Темные люди» Рима I века

I. «Дробители» (81–80 гг. до P.X.)

II. Наместник-хищник (73–71 гг.)

Заговор Катилины

Цезарь в Галлии

Помпей и Цезарь

Последние республиканцы

Последняя ночь Цицерона

Август и его приближенные

I. Утренний прием

II. Обед в доме у Августа

III. Народное собрание при Августе

IV. В сенате при Августе

В Риме при Нероне

Новые божества (I в. по P.X.)

Варвары и Рим

День в Помпеях

У наместника провинции во II в

Римский город на германском рубеже

В провинциальной деревне конца II в

У преторианцев

В термах Каракаллы

Среди христиан ранних веков

Во дворце Диоклетиана

Падение старой религии (II–IV вв.)

I. У Лукиана

II. Последний император-язычник

Падение империи

Германские воины

В деревне

В городе

Взгляд назад

Равенна

По дороге в Рим

В Риме

Снова в Норике

Примечания