Жозеф де Гибер, S. J.

Духовность Общества Иисуса. Исторический очерк

© Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010

© Перевод с французского Басмовой В.

Введение

«Существует ли в действительности бенедиктинская духовность? И да, и нет. Нет, если понимать под ней особую, исключительную систему, закрытую для посторонних влияний. Опять же нет, если речь идет о некой доктрине, окончательно сложившейся и ставшей предметом официального учения некой школы. У ордена св. Бенедикта никогда не было особой духовной доктрины: у него нет никакого иного учения, кроме учения Церкви… И все же верным будет сказать, что бенедиктинский орден обладает семейной традицией, которую он преданно и бережно хранит все четырнадцать веков своего существования»[1].

Эти слова дома П. де Пюнье, открывающие его любопытный труд о бенедиктинской духовности, можно повторить и в начале этой книги о духовности Общества Иисуса: не все ли семьи монашествующих могут о себе сказать, что у них нет иного духовного учения, кроме традиционного учения Церкви, которому они безраздельно и верно следуют в рамках своих собственных традиций?

Посему представляется необходимым кратко рассмотреть в этом введении ряд вопросов. Какова законная сфера особых традиций каждого ордена наряду со всеобщим учением? В чем может состоять, в условиях обязательного единства католического духовного учения, подлинное различие между школами? В каком смысле, соответственно, можно говорить о духовности Общества Иисуса[2]? Не от недостатка ли внимания к этим вопросам рождается ряд недоразумений? Так, некоторые считают отличительной чертой той или иной духовности путь к Богу через Христа. Однако такое утверждение либо ничего не значит, либо подразумевает, что может быть и такая духовность, которая одновременно считается католической и ведет к Богу каким-то иным путем, не через Того единственного Посредника, каковым является Христос.

Но для начала, наверное, полезно будет решить, что понимать под словом «духовность», будь то духовность человека или духовность группы.

Иногда слово «духовность» означает личную внутреннюю жизнь человека, мысли, обыкновенно ее питающие, формы молитвы, различные обряды и особые дары, которые ее поддерживают и развивают. Это также может быть способ, каким человек осуществляет духовное наставничество, принципы, которым он учит, средства, которые применяет, частные цели, которые он указывает или подсказывает своим подопечным. Наконец, часто это духовное учение, сформулированное в трудах того же человека, теоретическое обобщение различных положений духовной жизни, которые в этих трудах присутствуют явно или подспудно или, по крайней мере, могут быть из них извлечены. Разумеется, многие элементы будут общими для всех трех аспектов, в которых мы можем рассматривать духовность человека. В то же время между ними не будет полного тождества, в особенности между первым и двумя другими. Лучшие духовные наставники прекрасно сознают, что путь духовной жизни, которым Бог ведет их самих, не всегда подходит другим, что порой их путь может иметь совершенно исключительный характер.

Если же говорить о группе, например, о монашеском ордене, то вопрос становится еще более сложным. Как правило, духовность группы берет за точку отсчета духовность одного человека, основателя или учителя, явленную в его жизни, учении и обычаях, в его сочинениях, в том сочинении, которое признано живой традицией группы как нормативное. Таковы артикулы св. Фомы о духовной жизни, великие мистические труды св. Иоанна Креста, сочинения св. Франциска Сальского, «Духовные упражнения» св. Игнатия… Но как сама духовность группы ни в коем случае не останется неизменной и неизбежно будет претерпевать изменения и развитие, так и слово «духовность» будет охватывать все большее число самых разных явлений: определенный набор духовных принципов, форм молитвы и аскезы, иногда даже целую систему, которую группа предписывает своим членам и считает для них основополагающей, практически незыблемой; или же совокупность принципов и обычаев, которые, несмотря на различные индивидуальные особенности, остаются воистину общими для всех членов группы; или же, наконец, ту среднюю величину, тот общий знаменатель, к которому можно более или менее безошибочно свести частную духовную жизнь или учение различных членов группы, тот общий знаменатель, который указывает на общее направление, основные тенденции движения в целом.

Итак, когда на страницах этой книги речь будет заходить о духовности Общества Иисуса, то мы будем иметь в виду прежде всего истинную совокупность основных положений и обычаев, которую может уловить тот, кто изучает духовную жизнь, духовное руководство и сочинения иезуитов: шире и чаще всего упоминаемые принципы, шире всего применяемые формы молитвы, самые распространенные методы духовного наставничества, никоим образом не исключающие различий, порой даже значительных, которые мы будем при случае подчеркивать. Наряду с этой совокупностью явлений мы будем обращать внимание на некоторые черты, авторитетно закрепленные и установленные настоятелями Общества, а в заключительных главах попытаемся свести сказанное к некоему общему знаменателю. Но наша первоочередная задача – собрать и сгруппировать конкретные факты, как они предстают перед нами.

Сам факт, что в Католической Церкви, среди учений наиболее авторитетных духовных учителей, приходится выделять различные школы, едва ли может вызывать сомнения. Прочтите по порядку «Духовные упражнения» св. Игнатия и «Восхождение на гору Кармель» или «Темную ночь» св. Иоанна Креста: оба автора – испанцы XVI в., оба – выдающиеся мистики, наделенные высочайшим даром созерцания, оба апостолы полного самоотречения ради любви, оба – вдохновители богатой и глубокой духовной жизни. И в то же время невозможно не признать: форма их трудов, содержащееся в них учение, вдохновленная ими традиция заметно отличаются друг от друга, хотя и совершенно невозможно себе представить, чтобы кто-то говорил, будто один из них вернее следовал католической традиции, чем другой. Без сомнения, в особенности если рассматривать несколько более обширный ряд учений, то очертания многих школ предстанут куда более расплывчатыми: мы заметим сближения, неуловимые переходы и взаимовлияния, как и расхождения внутри каждой из школ. Соответственно, здесь не может быть речи о жестких рамках или, по выражению дома Пюнье, «особых, исключительных системах, закрытых для посторонних влияний». И все же, несмотря на всю сложность, на все пересечения и взаимовлияния духовных движений, невозможно перепутать друг с другом бенедиктинскую, францисканскую, доминиканскую, кармелитскую, салезианскую и беруллианскую традиции – если брать лишь некоторые наиболее заметные течения, которые уже оставили более или менее глубокий след в общей традиции, а потому лучше поддаются дифференциации. Между этими школами, как и между прочими, и древними и новыми, которые можно было бы к ним присовокупить, ощущаются, улавливаются несомненные различия. В чем именно они состоят? Каково их истинное происхождение?

Первый ответ напрашивается сам собой: различные духовные школы примыкают к различным школам спекулятивного богословия. Аскетизм и мистика тесно связаны с догматикой и моралью, а посему вполне естественно, что различия и контрасты богословских систем неизбежно порождают различия в духовном учении. Поскольку иезуиты отвергают физическое предопределение и пробабилиоризм, их духовность будет отличаться от духовности доминиканцев, защищающих эти доктрины.

Объяснение простое, удобное, в чем-то даже соблазнительное, но тут же упирающееся в неопровержимый факт: доминиканская духовность, как и духовность иезуитская или францисканская, не говоря уже о бенедиктинской или кармелитской, имела совершенно определенное лицо уже задолго до того, как встал вопрос об особой богословской школе отцов проповедников. Отец Тери справедливо заметил[3]: подлинные истоки «спекулятивного характера» доминиканской мистики – в учреждении св. Домиником ордена «апостольской проповеди». В свою очередь, истоки учреждения этого ордена – в индивидуальной миссии и формах святости его основателей. Основные черты доминиканской духовности закрепятся в учениях основателей Иордана Саксонского и Гумберта Романского задолго до конца XIII в., когда уже можно будет говорить о доминиканской школе, сформировавшейся вокруг св. Фомы. Что до францисканцев, то здесь это еще более очевидно, потому что первые францисканцы вообще не хотели вступать на путь учености. В случае иезуитов достаточно будет вспомнить, что «Духовные упражнения» св. Игнатия были опубликованы в 1548 г., Конституции в 1558, а Concordia де Молины лишь в 1588.

Таким образом, с большей долей точности можно утверждать, что именно различия в духовности влияли на выбор того или иного спекулятивного учения. Нельзя отрицать, впрочем, и того, что в дальнейшем теоретические тенденции иногда оказывали заметное влияние на последующее развитие каждой духовной школы[4].

Не лучше ли, таким образом, будет сказать, что подлинное различие между духовными школами заключается в цели, к которой устремлена вся духовная жизнь их последователей? Созерцание или действие, восхваление Бога или помощь душам, та или иная форма апостольства или молитвы – вот откуда рождаются деятельные и созерцательные, теоцентрические и антропоцентрические, аскетические и мистические школы духовности…

Если речь идет не о промежуточных целях, которые, по определению, всего лишь средства по сравнению с наивысшими устремлениями, но о целях подлинных, задающих направление всей жизни христианина, то тут, в лоне Церкви, между разными школами духовности не может быть никаких различий. Всё без исключения в благодатном порядке подчинено для нас единственной цели. Это слава, вечно воздаваемая Богу в блаженстве, и ради нее – непрестанное приращение освящающей благодати в наших душах и душах наших собратьев, ибо мера этой благодати есть мера вечной славы, воздаваемой Пресвятой Троице. И никакая духовность не может притязать на то, что ищет этой цели больше, чем другие. Любовь к Богу ради Него Самого и любовь к ближнему ради Бога есть в полной мере царица добродетелей, властвующая и руководящая всей католической духовной жизнью. Сколь бы глубоко ни погружался человек в созерцание Бога, он не живет вне общения святых и не освобождается от заповеди любви к своим братьям во Христе, и апостол, сколь бы ни был он предан душам, также следует в любви к ближним повелению любить Бога больше, чем самого себя, и искать Его вечной славы, стремясь прежде к своей собственной святости, затем к святости своих братьев. С этой важнейшей точки зрения все виды католической духовности в равной мере теоцентричны, говорить же о духовности антропоцентрической значит говорить, хотим мы того или нет, о духовности не вполне католической.

Верно, что в духовной жизни некоторых людей тот или иной аспект этой общей цели может быть акцентирован больше или меньше: в формах средневековой созерцательной жизни мысль об апостольстве молитвы, без сомнения, занимала не такое место, какое занимает сейчас в духовной жизни людей, даже самых преданных молитве и покаянию. Но хотя эти старинные монахи-затворники куда больше думали об искуплении своих собственных прегрешений и о своем собственном спасении, чем о плодотворности своего самоумерщвления для блага Церкви, это ничего не меняло ни в истинном порядке вещей, ни в подлинной и окончательной цели их жизни: и они проявляли (хоть и меньше об этом думали) ту самую духовную любовь к ближнему, которая занимает столь значительное место в мысли их сегодняшних собратьев.

Таким образом, одна духовность в действительности может отличаться от другой лишь на уровне средств успешного достижения этой единой цели. Но и на этом уровне различия не беспредельны.

В сущности, в благодатном порядке, в котором мы живем, есть средства спасения и освящения, в равной мере обязательные для всех, и, соответственно, нельзя сказать, что одна духовность уделяет им больше места, чем другая. Но и здесь на поверку окажется, что авторы одной школы говорят о нашем претворении в единое Тело Христово больше, чем авторы другой. В то же время нельзя сказать, что в самой духовной жизни они действительно отводят ему больше места, чем те, которые говорят о нем меньше. Основные условия христианской жизни одни для всех. Мы приходим к Богу только через Христа, в составе тела Церкви; никто ничего не может сделать без благодати и никто не освобождается от усилий, необходимых для содействия благодати; всякое дело освящения – это прежде всего очищение, которое должно завершиться единением; молитвенная жизнь, самоотречение, смирение, дух веры, упование на Бога, а не на себя, любовь к Богу, стоящая на первом месте, – все эти элементы равно необходимы для всякой католической духовности. Но и они, оставаясь необходимыми, могут проявляться по-разному, в разных формах. Каждый из них может занимать в мыслях людей неодинаковое место в ряду средств, питающих их духовную жизнь. Они могут сочетаться друг с другом в разных соотношениях и видах. Наряду с ними одни могут применять вспомогательные средства, которых не применили бы другие. Вот те особенности, которые в действительности отличают одни школы духовности от других.

Что же мы видим, сравнивая их между собой, особенно те, которые обладают наиболее ярко выраженной индивидуальностью?

Излишне подчеркивать различия, рождающиеся из применения тех или иных вспомогательных средств освящения, зачастую скорее внешних, но в то же время влияющих на общий характер духовной жизни школы, как то уединение картузианцев, вечное молчание траппистов… Но даже в применении средств всеобщих и обязательных сразу же обращают на себя внимание некоторые различия.

Различия в форме применения: нет святости без единения с Богом в молитве, но и молитва может быть не только устная или мысленная. Это может быть умственная молитва, совершаемая в определенные часы, или свободное продолжение литургической молитвы во время внешних повседневных дел или частое обновление горячего стремления к Богу или спокойное привычное ощущение божественного присутствия… Нет и святости без участия в кресте Христовом, но и здесь в разных соотношениях сливаются друг с другом внешнее и внутреннее самоумерщвление, способные принимать самые разные формы. Суровое самоотречение, которому св. Франциск Сальский учил своих визитанток, не тождественно полному послушанию, главной форме самоотречения, которой требовал от своих сыновей св. Игнатий. Нет святости без уподобления Христу, но францисканское соблюдение обетов не равно беруллианской близости ко Христу и Деве Марии…

Разница также выражается в соотношении этих основных средств. Нет святости без сыновней преданности Марии, и все же «Истинное почитание Пресвятой Девы» св. Гриньона де Монфора не только отличается во многом от той преданности, которой учит своих цистерцианцев св. Бернард, но можно сказать даже, что, какой бы нежной ни была любовь цистерцианцев к Пресвятой Деве, она не наполняет всю их духовную жизнь в такой же мере, как жизнь учеников Монфора…

Различия есть и в великих побуждениях, которыми каждая школа вдохновляет и поддерживает души в их стремлении к общей цели: все эти побуждения, все эти благодатные силы, без сомнения, приведут в конечном счете к любви к Богу, но ближайшая точка опоры для эффективного воздействия на душу не всегда будет одинакова. Каждому элементу будет уделяться очень разное внимание: здесь над всем будет господствовать стремление к возможно более тесному единению с Богом в этой жизни, там – мысль о служении Богу, служении поклонения или апостольства, где-то еще – стремление снискать честь Божию или возместить нанесенный ей ущерб, острое чувство потребностей человеческой души и своей христианской ответственности пред лицом этих потребностей…

Подобным же образом на протяжении всего нашего пути здесь, на земле, мы должны питать благодатное сознание и благоговейное чувство нашей души. Но пища их может быть разной. Мы можем черпать ее здесь и там на широких просторах Писания и церковных учений, в евангельских текстах и в богословских формулировках, в отдельных деталях и широких умозрительных панорамах, в догмате о Божием Промысле, в догмате о Троице, в догмате о жизни Бога в нас или о Его вездесущности в творении или о нашем претворении в единое Тело Христово или о действительном присутствии Богочеловека в евхаристии… Любого из этих великолепных явлений достаточно, чтобы освещать человеческую жизнь, увлекать и питать душу. Таким образом, у всякой школы могут быть среди тайн нашей веры такие, которые будут ей особенно дороги, которыми она главным образом будет жить, которые будет особенно чтить и любить.

В то же время совершенно ясно, что случайное объединение некоторого числа этих элементов, под влиянием впечатлений или игр воображения, еще не образует духовности. Настоящая духовность, цельная и действенная, во всем органична. В Средние века труд освящения души сравнивали со строительством моста, чей свод должен опираться на леса, пока кладка не закончится и как следует не схватится, так что строение сможет стоять само по себе и выдерживать вес прохожих. То же сравнение может пригодиться и здесь: существуют ведь самые разные мосты, деревянные, кирпичные, каменные, а сегодня еще железные и железобетонные, мосты с высокими и низкими сводами, жесткие, гибкие и подвесные. Но их материалы и формы не могут сочетаться как придется: некоторые исключают друг друга, другие, напротив, друг друга требуют; силуэт, который можно создать при помощи железа, не создать из кирпичей. Таким образом, есть ряд различных типов мостов, имеющих свои преимущества и недостатки. Каждый тип применим к определенным территориям и рельефам и неприменим к другим. И в то же время каждый по-своему служит единой цели – устанавливать сообщение между двумя берегами путем органичного и сбалансированного сочетания материала и формы.

Каждая из духовных школ также представляет собой способ духовной жизни, тип органичного, сбалансированного, целостного и действенного сочетания обязательных элементов этой жизни, способ и тип, которые на поверку оказались наиболее пригодными для достижения искомой цели, для освящения душ. Каждая из этих духовных школ также будет иметь свои преимущества и недостатки, опасности, которых должна будет особенно остерегаться, особые средства духовной помощи своим приверженцам. Каждая духовность будет применима к определенным внешним и внутренним обстоятельствам, к определенным формам жизни и типам характера и неприменима к другим. Среди них будут способы, столь же отличные друг от друга, как подвесной мост отличается от моста с каменными арками, а также и очень друг другу близкие, явно принадлежащие к одному и тому же типу и различные лишь в деталях. Есть способы классические, испытанные длительным применением, и способы более смелые, связанные с поиском новых путей; способы простые, незатейливые, доступные любому хорошему рабочему, требующие самых обычных материалов, и способы тонкие, которые опасно применять без хорошего руководства и которые требуют отборных материалов.

Но все эти школы будут достигать своей основной цели, приводить души к святости, лишь в той мере, в какой будут им давать органичную совокупность элементов, где будет присутствовать все необходимое для духовного преуспеяния и где части будут образовывать целое, одновременно сбалансированное, устойчивое и прочное и сверх того обладающее силой, необходимой для всякого восхождения; целое, чьи части нельзя будет просто заменить элементами соседней школы и где ни одну важную деталь нельзя будет устранить, заменить или переместить по своему вкусу, не рискуя поставить в опасность прочность или действенность целого: радостная свобода францисканцев неотделима от суровой бедности св. Франциска, так же как и салезианская кротость от полной отрешенности, которой епископ Женевы требовал от всех своих подопечных. Это, разумеется, не препятствует заимствованиям, о которых говорилось выше, взаимовлияниям различных духовных школ. Но заимствования и взаимовлияния всегда будут требовать того, чтобы элементы, взятые извне, были совместимы с основными чертами того типа духовной жизни, к которому они будут привиты, а также минимальной ассимиляции, без которой окажутся в опасности сбалансированность и действенность всего этого типа жизни в целом.

В том разнообразии способов духовной жизни, которое мы наблюдаем в Церкви, у истоков каждого из них стоит, как кажется, самобытный опыт, увенчавшийся выдающимся успехом. Все происходит приблизительно так, как и в примере, который мы приводили выше: инженер, которому нужно преодолеть особые трудности, решает заменить старый тип моста, опирающегося на такие-то пяты, на такие-то опоры, настилом, висящим на мощных тросах, прикрепленных к двум берегам реки, и у него это получается. Он повторяет свой опыт в других местах. Другие его заимствуют, совершенствуя по мере надобности. Создан новый тип моста. Этот пример хромает лишь в том смысле, что успехи на пути святости, стоящие у истоков духовных школ, ни в коей мере не являются плодом инициативы или воображения основателей. Это Бог, в Своем благодатном промысле, которым Он направляет Церковь и заботится о ее нуждах, наделяет душу особыми дарами, толкает и направляет ее на путь святости, одновременно традиционный и новый, дабы создать из человека очередной шедевр святости, каковыми являются великие святые: св. Пахомий, св. Франциск Ассизский или св. Иоанн Боско. Иногда действие благодати, ваявшей эти образцовые души, трудно различить, и мы знаем в основном лишь великолепные его плоды. Таковы св. Бенедикт и св. Доминик. В других случаях, напротив, мы ясно видим те трудные дороги, которыми всемогущее действие Божие, вершившееся в душах, вело св. Франциска Ассизского, св. Игнатия или св. Иоанна Креста к тому типу святости, какой предопределил им Божий промысел.

Такой опыт, дающий жизнь новой духовной школе, обыкновенно бывает двояким: он включает в себя опыт личной духовной жизни основателя и опыт духовного воспитания первых учеников, новая форма которых увенчалась успехом. Если между основными чертами того и другого опыта обязательно присутствует глубокая гармония, то не всегда между ними имеется полное тождество, и лишь их совокупность определяет дальнейшее развитие, долговечность и плодотворность школы. Посему, изучая возникновение той или иной духовности, необходимо отдельно рассматривать оба опыта. Это хорошо видно на примере св. Игнатия. Этот великий созерцатель, который в Манресе посвящал молитве по семь часов в день, а в Риме почти все время в изобилии наслаждался высшими божественными милостями, говорит со своими учениками о дарах излиянной молитвы лишь с крайней осторожностью и, напротив, непрестанно напоминает им о необходимости полного самоотречения. Можно заметить и другие любопытные различия. В Париже и в Италии, прежде чем в Игнатии окончательно созрела мысль основать монашеский орден в собственном смысле этого слова, он применял один способ подготовки. Но применял при подготовке учеников и преподавал совсем другие принципы тогда, когда орден был уже основан и наметилась перспектива будущих поколений, которым предстояло жить согласно этим принципам. Именно успех на поприще подготовки учеников отличает святых, призванных дать духовное потомство, от обреченных оставаться одиночками, например, от Бенедикта Лабра. В сущности, именно этот успех позволяет воспроизвести тип внутренней жизни, выразительно начертанный Богом в душе основателя, не только в нескольких избранных душах, но и в целой семье, где степень усердия неизбежно будет у всех разной.

Насколько можно судить по хорошо документированным случаям, например, по случаю св. Франциска или св. Игнатия, прежде всего, именно этот двойной опыт личной святости и духовного воспитания учеников определяет общее направление новой духовности. И задачи монашеской семьи, которая может родиться позже, и внешние формы жизни, проистекающие из этих задач, – прежде всего следствия этого направления, произведение всемогущей благодати Божией, творившей в душе основателя. Разумеется, невозможно отрицать важное влияние внешних обстоятельств на особенности того или иного ордена и на дальнейшее развитие связанной с ним духовной школы, но определяющим остается этот исконный благодатный опыт. Именно он задает каждой школе особый способ движения к общей цели всякой духовности – к приращению благодати в нас самих и в окружающих, – особый способ содействия благодати Божией в очищении душ и их единении с Богом; особое внимание, уделяемое тем или иным великим духовным явлениям, тому или иному источнику духовного пыла или рвения, благоприятное соотношение строгости и радости, усилия и отрешения (abandon), различных форм молитвы и отречения, удачно сочетающихся друг с другом – всю ту совокупность элементов, которая и представляет собой способ духовной жизни, целостный и эффективный, сбалансированный и динамичный.

В дальнейшем этот первоначальный, исконный способ духовной жизни неизбежно проходит адаптацию, неминуемо претерпевает развитие. После зари новой духовной школы, после ее «ранней Церкви», если воспользоваться словами св. Игнатия о его собственной духовной жизни[5], приходят люди, которые, как кажется, ослабляют первоначальную силу новой духовности, сглаживают острые углы и растушевывают четкие линии первоначального замысла: св. Бонавентура после св. Франциска, Клаудио Аквавива после св. Игнатия. Не отрицая, что иногда это действительно ослабление, скажем, что чаще (например, в упомянутых выше случаях) это просто неизбежная эволюция, какую претерпела и Церковь между первым веком христианства и эпохой великого католицизма св. Льва и последующими эпохами. Чтобы стать приемлемым не только для маленькой группы избранных, но и для более широкого и неоднородного круга людей, способ духовной жизни непременно должен усвоить черты менее резкие, менее суровые и категоричные, и в это время он легко заимствует некоторые элементы смежных духовностей. Но он должен верно придерживаться своего изначального пути, дабы не превратиться, под предлогом расширения сферы влияния и приспособления к широким кругам людей, в бесформенную мешанину разрозненных элементов. Отсюда необходимость постоянно обращаться к этому исконному типу духовной жизни, дабы верно оценивать его последующее развитие и непрестанно различать за побочными порой наростами то, что позволяет этой духовности несмотря ни на что сохранять свою ценность и действенность.

Таким образом, наш труд о духовности Общества Иисуса должен включать в себя две важнейших части: во-первых, очерк о личном духовном опыте св. Игнатия, как о его собственной духовной жизни, так и о его воспитательной и наставнической деятельности, во-вторых, картину последующего развития иезуитской духовности, начавшегося с этого опыта и длящегося уже четыре столетия. Потом можно попытаться выделить некоторые наиболее яркие черты этой духовности.

Дабы четче обрисовать особый характер духовной жизни в школе св. Игнатия и его преемников, уместно ли прибегать к удобной и широко применяемой процедуре сравнения ее с другими школами: более старыми, среди которых она зародилась, и более новыми, возникавшими вокруг нее с XVI в.? Без сомнения, ничто не смогло бы обнаружить индивидуальность этой школы лучше, чем подобное сравнение, но при одном условии: это сравнение должно быть основано на одинаково полном и глубоком знании сопоставляемых школ. Что может быть обманчивее блестящих и четких сравнений между различными школами духовности, возводящими на пьедестал ту, которую желает превознести автор? Стоит автору заговорить о другой духовности, хорошо знакомой читателю, как читатель начинает испытывать раздражение, видя перед собой искаженный образ, поверхностно и условно набросанный в нескольких общих чертах и не дающий никакого реального представления о том, что хорошо известно читателю на собственном опыте. Я признаюсь, что не чувствую себя в состоянии обосновать такое сравнение достаточно обширным, надежным и объективным материалом. Я думаю, что достаточно хорошо знаю и понимаю игнатианскую духовность, которой сам живу много лет, чтобы говорить о ней с пользой. Но что до других великих католических духовных школ – пусть даже мне приходилось лично соприкасаться с относительно немалым числом их последователей, – я не решаюсь уверенно говорить о том, какая черта более явственно выражена у нас, более мягко у них. Несомненно, легко увидеть различия в деталях, в материалах; более или менее смутно ощущается разница направления, наиболее яркие отличительные особенности разных духовностей. Но когда нужно быть точным и глубоко постигнуть дух, породивший эту духовную жизнь с ее особыми формами, посторонний останавливается в нерешительности.

Вот почему читатель не найдет здесь никакого более или менее развернутого сравнения между духовностью Общества и других католических духовных школ, как и полемики со старыми и современными обвинениями и искаженными представлениями: в том и в другом я ограничился несколькими мимолетными замечаниями. Я счел более полезным посвятить все свои силы тому, чтобы как можно лучше ознакомить читателя с самой этой духовностью, и позволить каждому сравнивать описанное мною со своей собственной духовной жизнью или же со слышанной им критикой.

В завершение сего введения я удовольствуюсь кратким обзором того, каковы были в начале XVI в. основные очаги духовной жизни и духовного влияния, на фоне которых развертывался тот духовный опыт, который мы будем здесь рассматривать. Одним из важнейших очагов такого духовного влияния было нидерландское движение Devotio moderna. Оно уже клонилось к своему закату, но через Exercitatorio Сиснероса и «Подражание Христу» Игнатий соприкасался с ним со времени своего обращения. Братья общинной жизни и августинцы Виндесгейма, с их одновременно эмоциональной, методичной и просвещенной набожностью, обладали на протяжении всего XV в. огромной духовной жизнеспособностью и оказывали глубокое влияние на самые разнообразные круги. Многим обязаны этому движению многочисленные великие бенедиктинские реформы: в Германии это реформа в Кастле и, прежде всего, Бурсфельдская реформа, чьим самым прославленным представителем был аббат Иоанн Тритемий (†1516), чьи аскетические труды издал в 1605 г. в Майнце иезуит Ян Бейс. В Италии инициатор реформы Иустины Падуанской Луиджи Барбо (†1443) связан с Виндесгеймом, чье влияние заметно в его Formula orationis et meditationis. В Испании реформы в Вальядолиде и Монтсеррате будут вдохновлены теми же идеями, самым знаменитым выражением которых станет Ejercitatorio аббата Сиснероса (†1510). Во Франции реформа каноников Ливри будет делом рук Яна Момбера (Маубурна, †1503), чей Rosetum завершит в 1491 г. серию великих сочинений Devotio moderna. К Devotio moderna принадлежал и Ян Стандонк, реформатор коллегии Монтегю в Париже, куда в 1528 г. поступит Игнатий Лойола. Из того же окружения вышли Дионисий Картузианец (†1471) и Хендрик Херп (Харфиус, †1477), чьи сочинения, широко читаемые, будут в числе важнейших каналов, по которым традиции средневековой мистики, удобно здесь собранные, будут передаваться грядущим поколениям. То же влияние будет ощущаться и в трудах, в XVII в. ставших классическими, св. Лаврентия Юстиниана, который был реформатором каноников конгрегации св. Георгия в Альге и первым патриархом Венеции (†1455)[6].

Второй духовный центр, тесно связанный с предыдущим, образуют картузианцы Рейнланда, в частности Кёльна. Один из них, Генрих Калкар, в 1374 г. обратил к духовной жизни Геерта Гроота, одного из основоположников Devotio moderna. В начале XVI в. самым известным из них был Иустус Ланспергиус (Ландсберг, †1539), который еще застанет молодого Петра Канизия и будет давать ему советы. Его друг, Лаврентий Сурий (†1578), картузианец, будет популяризатором великих немецких и нидерландских мистиков в латинских кругах, а его собрат Лоэр станет таким же популяризатором Херпа[7].

В интенсивной духовной жизни Италии можно выделить в это время несколько течений, которые часто переплетаются друг с другом, но в то же время не теряют своего лица. Продолжается течение францисканской реформы предшествующего века, неся с собой дух св. Бернардина Сиенского и св. Джованни Капистрано. Оно порождает движение, которое, просуществовав весь XVI в., приведет к учреждению ордена капуцинов как особой ветви великой Ассизской семьи. Подобным же образом традицию великих доминиканских реформаторов, бл. Иоанна Доминичи (†1419) и св. Антония Флорентийского (†1459) представляют, с добавлением ряда новых черт, Джироламо Савонарола (†1498) и Баттиста Кариони из Кремы (†1534), которые – особенно второй – станут апостолами борьбы с собой и победы над собой и превознесут тем самым идею «духовной брани», которая выльется немногим позже в знаменитую книгу Скуполи. Рядом с этими, уже старинными, движениями влиятельный центр духовной жизни зарождается вокруг св. Екатерины Генуэзской (†1510) с его «Обществами Божественной любви», известными своей интенсивной духовной жизнью и делами милосердия. Таковы будут различные влияния, которые повлекут за собой возникновение многочисленных объединений реформированных священников и увенчаются рождением орденов уставных клириков, в том числе и Общества Иисуса[8].

В Испании, после окончательного изгнания мавров, начинается подготовка духовного мистического расцвета второй половины XVI в. Если в путанном и пестром движении алумбрадос обнаруживаются опасные склонности к иллюминизму и лжемистицизму, то труды таких авторов, как Франсиско де Осуна (†1540), Ларедо (†1540) и Альфонсо де Мадрид, окажутся достойными того, чтобы направлять первые шаги св. Терезы на стезях созерцания, одним из учителей которого ей предстояло стать. Среди доминиканцев, в то время как некоторые из них вдохновляются идеями Савонаролы, а Кано готовится адаптировать «Победу над собой» Баттиста Кариони из Кремы, другие, чьи тенденции найдут наиболее точное свое выражение в сочинениях Луиса де Гренады, поощряют широкую практику молитвы…[9]

Наконец, еще одним могучим течением духовной жизни в ту эпоху становится течение христианских гуманистов, таких как Эразм (†1536), Лефевр д'Этапль (†1536), Луис Вивес (†1540), течение очень смешанное, не лишенное близости и сочувствия к протестантской Реформации, неумеренное и несправедливое в своей резкой критике официального благочестия и науки, обрядов и внешних дел веры и покаяния, но искренне стремящееся к более глубокому и личному переживанию христианской веры, более тесному контакту со Священным Писанием, с Отцами и другими великими духовными источниками. Как в Испании, так и в Париже, как в Голландии, так и в Италии Игнатий и его товарищи будут соприкасаться с представителями этого движения со всеми его оттенками: от полупротестантов и полуязычников до великих и подлинных христианских гуманистов, таких как Гаспар Контарини или Виттория Колонна[10].

Таковы в самых общих чертах магистральные линии того богатого и подвижного целого, из недр которого возникнет духовность Общества Иисуса, следуя одним его тенденциям, сопротивляясь другим, во многом вдохновляясь, например, набожностью, одновременно эмоциональной и методичной, Devotio moderna, но сдержанно принимая энтузиазм испанских религиозных кругов в отношении длительной молитвы.

Наряду с этой подлинно христианской духовной жизнью можно было бы описать здесь и враждебные ей силы неоязычества с его нравственной беспорядочностью и интеллектуальным вольнодумством, протестантской псевдореформы с ее анархией, падение нравов среди служителей Церкви, но я не буду заново воспроизводить здесь эту печальную картину, столь часто изображаемую другими. Достаточно будет вспомнить, сколь огромное влияние оказала неизбежная и непрестанная борьба с этими силами на духовность, рожденную в самый острый миг этой борьбы.

Первая часть. Святой Игнатий

Глава I. Личная духовная жизнь св. Игнатия

Чтобы хорошо понять духовную школу, необходимо прежде всего рассмотреть тот благодатный опыт, который послужил ей отправной точкой и основанием. Поэтому всякому, кто хочет познакомиться с духовностью Общества Иисуса, необходимо в первую очередь отдельно изучить духовный опыт св. Игнатия. В сущности, эквивалентность двух терминов – духовность св. Игнатия и духовность иезуитов – ставилась под вопрос, ибо первый был великим мистиком, принадлежавшим к самому чистому течению католической духовной традиции, а вторые, несмотря на примечательные и относительно многочисленные исключения, по причине своего аскетизма в целом держались на обочине этого течения[11]. Верно, что другие критики, напротив, считают самого основателя виновником различных изъянов, в которых упрекают духовность его сынов[12]. Но, дабы точным изложением фактов рассеять сложности и неясности, связанные с обеими точками зрения, в первой части нашей книги мы должны задаться вопросом: какова была личная духовная жизнь св. Игнатия? Каким образом осуществлял он духовную подготовку своих первых товарищей и последователей? Какое учение излагал в своих духовных сочинениях? Как только мы уточним для себя ответы на эти вопросы, мы сможем взглянуть на истоки этой личной духовности св. Игнатия и указать ее отличительные черты.

Духовную жизнь этого святого можно четко подразделить на несколько этапов: обращение в 1521 г.; Монтсеррат, Манреса и Иерусалим с марта 1522 г. по февраль 1524; студенческие годы вплоть до отъезда из Парижа в 1535 г.; годы евангельской и апостольской жизни в Верхней Италии и Риме вплоть до учреждения Общества как монашеского ордена с одобрения Павла III; и наконец, с 1540 г. до смерти в 1556 г., жизнь в качестве генерала Общества, вершина его духовного восхождения.

Обращение

Св. Игнатий пережил обращение, причем в 1521 г., когда он перешел от мирской к жизни к жизни всецело христианской, к жизни в благочестии и святости, он был уже зрелым человеком примерно тридцати лет, почти как св. Августин во время своего обращения. Но если оба этих обращенных схожи друг с другом многими чертами характера: подвижным и пылким темпераментом, удивительной силой размышления и самонаблюдения, – то начисто непохожи друг на друга отправной точкой своего восхождения к святости. Августин – теоретик, утонченный мыслитель, страстно увлеченный высокими вопросами философии и религии, давно привычный к самонаблюдению и напряженной внутренней жизни, окруженный друзьями и товарищами, которые будут сопровождать его на пути возвращения к Богу. Игнатий – человек действия, лишенный подлинной интеллектуальной культуры, не знающий, в сущности, никаких тонкостей, кроме изысков двора и рыцарской галантности. Это необычайно храбрый и решительный офицер, убежденный и непоколебимый христианин, верный и доблестный, уже обладающий выдающимся даром инициативы и руководства, но в то же время человек гордый и чувственный, честолюбивый и вспыльчивый. Его секретарь Поланко скажет о нем: «Будучи весьма привязанным к вере, он все-таки не жил согласно своим верованиям и не избегал греха; особенно же неразборчив он был в игре, в связях с женщинами и в дуэлях»[13]. В 1515 г. Игнатия и его брата Перо Лопеса преследовал в судебном порядке коррехидор Аспейтии за «тяжкие» правонарушения, совершенные во время карнавала, под покровом ночи и предумышленно[14].

Что до духовного влияния, которое он испытал на себе в этот период, то указывалось на возможность и даже вероятность такого влияния со стороны Марии де Гевары во время службы святого в Аревало в качестве пажа казначея Кастилии. Но ничто не свидетельствует о том, что советы этой благочестивой женщины глубоко впечатляли Игнатия, который оставался «человеком, озабоченным собственной привлекательностью, охотником угождать дамам, смелым в галантных делах и щепетильным в делах чести, не боящимся ничего, ни во что не ставящим ни свою собственную жизнь, ни чужую, готовым на любые подвиги, даже на пустую демонстрацию силы. И если мечты его и наполняет некий идеал, то это идеал рыцарских романов, чтение которых очень занимает его»[15]. Тем не менее не нужно забывать, что в этих рыцарских романах, об Амадисе и других, как и у поэтов cancionero[16], чьи строфы он, должно быть, часто слышал и читал, также присутствуют религиозные мысли, мысли, которые не могли не оставить следа в уме и сердце Иньиго, как не мог он позабыть и многочисленные скиты и маленькие святилища вокруг Лойолы[17]. Но ничто не говорит о том, что в то время у него была настоящая духовная жизнь[18]. И только вынужденный досуг, на который обрекла его долгая болезнь после ранения в Памплоне (12 мая 1521 г.), заставил его волей-неволей углубиться в себя и таким образом погрузиться в эту внутреннюю жизнь, даром каковой он был, впрочем, очень богато наделен.

Не стоит останавливаться на внешних обстоятельствах этого поворота: на мучительной транспортировке его в Лойолу несколько дней спустя после сражения; на ухудшении его состояния после хирургических истязаний; на последнем причастии в канун дня св. Петра и на последующем нежданном выздоровлении; на новой операции, призванной выправить деформацию раненой ноги; на длительном исцелении, когда чтение и размышление привели его к обращению[19]. Каковы были мотивы и значение последнего?

Двумя сочинениями, которые, за отсутствием рыцарских романов, попали в руки раненого, были, как мы знаем с его собственных слов, «Жизнь Христа и книга житий святых на народном языке»[20], то есть перевод «Жизни Христа» Лудольфа Картузианца, выполненный Амбросио Монтесиносом, и кастильский перевод «Цвета святых» (Flos Sanctorum), житий святых Якова Ворагинского, почти несомненно тот, который сопровождался предисловием и дополнениями фрая Гауберто Вагада и был издан в Сарагосе в неизвестное время и перепечатан в Толедо в 1511 г. Как кажется, главным образом именно этот, последний, труд поначалу влиял на Игнатия, что можно легко объяснить тем, что эти разнообразные рассказы, полные часто необычайных, подчас даже романтичных приключений, привлекали его, должно быть, куда больше, чем аскетические размышления Лудольфа Картузианца.

Первым шагом на этом новом пути стал для больного растущий интерес к этому чтению и подсказанные им размышления, которые стали чередоваться в нем с мирскими мечтами и доставляли удовольствие его богатому воображению. В самом деле, как сам он говорит нам, он проводил по «два, три и четыре часа», воображая себе, «что́ сделал бы, служа некой сеньоре; представлял себе те средства, к которым прибегнул бы, чтобы отправиться туда, где она находилась; остроты и слова, которые он ей сказал бы, а также ратные подвиги, которые совершил бы ради служения ей»[21].

На фоне этих возвышенных дел, этого мирского рыцарства и служения, «Цвет святых» (Flos Sanctorum) открывает ему подвиги, рыцарство и служение иного порядка, которые, в свете его неизменно живой веры, не могут не представляться ему еще более возвышенными и благородными и тем самым начинают давать новую пищу его размышлениям и фантазиям: теперь он думает о том, «чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые», делать то, что делали св. Доминик, св. Франциск и тот легендарный св. Онуфрий, чье жизнеописание, как кажется, особенно его привлекало и чьим подвигам он стремился подражать ради Бога[22].

Не что иное, как пролог Гауберто Вагада, направил размышления читателя в это русло, подчеркивая возвышенные деяния тех, кого Вагад называет «caballeros de Dios» – «рыцари Божии», – величественные подвиги святых основателей, чью религиозную и просветительскую деятельность он вспоминает на страницах своей книги, открывая тем самым взору Игнатия неожиданные перспективы славного служения. Но прежде всего, в самом центре всех этих восхитительных людей, фрай Гауберто изображал несравненного Вождя, за Чьим «знаменем, вечно победным», следуют все эти рыцари Божии, «вечного Князя Иисуса Христа», Чья «удивительная» жизнь и страсти открывали том «Цвета святых» и сопровождались пространными объяснениями и размышлениями в переводе Лудольфа, сделанном Монтесиносом.

Святой замечает также[23], что его мирские размышления в то время услаждали его, пока он им предавался, но потом он чувствовал «скуку и недовольство»; когда же он, напротив, воображал себя соперничающим со святыми в служении Христу, то утешался не только тогда, когда на этих мыслях задерживался, но даже и после оставался «доволен и радостен». Поначалу, добавляет он, он не обращал внимания на эту разницу; но «однажды у него немного открылись глаза, и тогда он стал удивляться этому разнообразию и размышлять о нём». Это послужит отправной точкой для его наблюдений на предмет различения духов.

Между тем он часто и подолгу смотрел «на небо и на звёзды <…>, ибо благодаря этому чувствовал величайшее стремление служить нашему Господу»[24]. Это служение тогда состояло для него в том, чтобы пойти босиком в Иерусалим и жить в непрестанном покаянии. Его посетила мысль удалиться в далекий картузианский монастырь, где бы его никто не знал, но он опасался, что это воспрепятствует его стремлению к великим делам покаяния…[25]

Видение Богоматери, которое, если судить по его плодам, было «делом Божиим», оставляет новообращенного с таким отвращением к его прошлой жизни, в особенности к делам плоти, что ему кажется, будто все воспоминания о них навсегда стерлись из его души[26].

Таким образом, у истоков его духовной жизни мы находим господствующую идею «возвышенного служения» Христу, Вождю «Божиих рыцарей», размышление и созерцание, которым уделяется значительное место, и самонаблюдение, бдительное внимание к тому, что происходит у него внутри, а также внешне не столь заметную, но решающую роль Марии – черты, которые во многих отношениях останутся отличительными особенностями его духовности.

Манреса

В марте 1522 г. Игнатий покидает Лойолу и отправляется в Мотсеррат и Манресу. Так начнется первый этап его внутренней жизни, который продлится вплоть до его возвращения из Иерусалима в феврале 1524 г. На всем этом этапе в нем преобладает желание вершить великие дела ради Христа и мысли, образующие в Упражнениях размышления «О Царе Небесном» и «О двух хоругвях». И теми великими делами, в которых он хочет подражать св. Франциску или св. Доминику, являются, по крайней мере поначалу, «не столько тонкость и глубина духовной жизни или сила апостольского рвения, сколько бедность, покаяние, самобичевание и посты»[27]. Как в свое время он не соглашался никому уступать в отваге и верности в служении королю, так теперь он не намерен отставать ни от кого из святых.

И дабы торжественно приступить к своему новому служению, 25 марта в Монтсерате, с головой, еще полной воспоминаний об Амадисе и Эспландиане, он совершит свое бдение над оружием согласно рыцарским традициям. Чтобы скрыться еще дальше, он спешно покидает Монтсеррат и удаляется в Манресу Он намеревался всего лишь провести несколько дней в местном «госпитале» и «занести кое-что в свою книгу, которую он тщательно хранил и в которой черпал немалое утешение». Это была та самая книга, в которую он уже начал записывать в Лойоле наиболее замечательные слова и события жизни Христа и святых. Еще одна черта, которая была свойственна ему всю жизнь, – привычка заботливо записывать мысли и наблюдения, которые могли пригодиться ему или другим.

На самом деле Игнатию предстояло провести в Манресе почти год, с конца марта 1522 г. по февраль 1523 г. Это был период первостепенной важности для его духовной жизни, ибо именно он преобразит новообращенного воина, все еще очень грубого и неотесанного даже в своем стремлении доблестно служить Богу, в подлинно духовного человека, уже опытного учителя, способного наставлять и направлять души; тот же период откроет ему за подвигами покаяния перспективы апостольского служения. Каковы были факторы и этапы этого преображения?

В воспоминаниях, написанных им в 1547 г.[28], Лаинес четко разграничивает начальный период в четыре месяца длиной со «многими устными молитвами» и делами покаяния, которые подорвали его крепкое здоровье. «Тогда он не понимал почти ничего в делах Божиих; Бог же помогал ему, поддерживая в нем стойкость и отвагу». Описание этих четырех месяцев соответствует тому, что говорит сам святой о своих первых шагах в Манресе, когда он жил подаянием, постился, умышленно пренебрегал уходом за волосами и ногтями, ходил на мессу и службы, пение которых доставляло ему немалое утешение, посвящал многие часы молитве, пребывая тем самым «почти в одном и том же состоянии духа, испытывая весьма стойкую радость, ничего не ведая о вещах «внутренних», духовных»[29].

Это начало, относительно спокойное в своей строгости, сменяется периодом резкого чередования оставленности и утешения, бурей жестоких сомнений, которые доведут его до искушения совершить самоубийство, и наконец, потоком необычайных милостей, которые сделают его «другим человеком». Сам Игнатий четко различает эти три состояния, но не говорит ничего определенного об их хронологической последовательности, как и об их связи с двумя тяжелыми болезнями, которые он перенес в Манресе; несомненным представляется лишь то, что духовные испытания сменяются великими мистическими милостями[30].

Сомнения и оставленность его были обычны; более любопытным представляется искушение в форме видения змеи, покрытой блестками, сверкающими, словно глаза. Как кажется, кающийся находил мало помощи, по крайней мере, помощи действенной, у исповедников, к которым ходил каждые восемь дней. В частности, если один исповедник и оказал ему услугу в связи с его сомнениями, заставив его прекратить полный пост, который он хотел продолжать вплоть до их исчезновения, то последнее было все же делом одного лишь Бога, Который пробудил его «как будто ото сна» и внушил ему твердую решимость больше не возвращаться к своему прошлому ни под каким видом[31]. Мы знаем, что он исповедовался канонику коллегиальной церкви, несомненно, также кому-то из приютивших его доминиканцев; возможно, он также вновь виделся с домом Шаноном, который в Монтсеррате выслушал его генеральную исповедь[32]; но мы не найдем никакого следа духовного руководства в собственном смысле слова и хоть немного постоянного. Он сам скажет потом Рибаденейре[33], что, если в два первых года своего обращения он искал бесед с людьми духовными, о которых слышал, то делал это не столько ради пользы, которую мог извлечь из этих бесед, сколько для того, чтобы увидеть, ведет ли их тот же дух, что и его самого; но потом он отказался от этого, сумев найти лишь одного или двух духовных людей, чей дух и образ жизни отвечали его собственным. Таким образом, он с самого начала отдает себе отчет в том, что путь, которым ведет его Бог, – путь особенный, на котором его будут наставлять не столько люди, сколько его собственные переживания и озарения.

В Манресе он будет переживать, главным образом, те чередования и испытания сомнениями и искушениями, о которых мы только что говорили, излишества в делах покаяния с их тягостными последствиями; ежедневные семичасовые молитвы[34], участие в литургической жизни; наконец, первый опыт дел милосердия в пользу бедных и больных и даже апостольства, когда, как он нам говорит, «он был занят также помощью в делах духовных неким душам, приходившим, чтобы отыскать его»[35].

Но не столько переживания, сколько озарения приведут его к преображению: «В это время, – рассказывает он да Камаре, – Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком, его наставляя. То ли так было из-за его неотесанности и умственной неповоротливости, то ли потому, что некому было его наставить, то ли из-за данной ему Самим Богом твердой воли служить Ему – только он и в то время, и впоследствии всегда уверенно считал, что Бог обращался с ним именно так. Более того: если бы он усомнился в этом, то подумал бы, что оскорбляет Его Божественное Величие»[36]. И чтобы дать некоторое представление об этих милостях, он рассказывает об обретенных им озарениях о Троице, о сотворении мира, о евхаристии и о человечестве Христа. Однажды «ум его стал возноситься ввысь, и он словно бы узрел Святейшую Троицу в виде фигуры из трёх клавиш (enfigura de tres teclas)» (п. 28). В другой раз ему «с великой духовной радостью мысленно представилось, как Бог сотворил мир, и казалось ему, что он видит нечто белое, откуда выходило несколько лучей, и что из этого Бог творил свет. Но объяснить этого он не мог и не вполне хорошо помнил те духовные «известия», которые в те времена Бог запечатлел в его душе» (п. 29). В другой день, при вознесении освященной гостии, «он увидел внутренними очами словно бы белые лучи, ниспадавшие сверху. И, хотя спустя столько времени он не может этого толком объяснить, тем не менее то, что он видел мысленно, было, несомненно, тем, как пребывает в этом Святейшем Таинстве Господь наш Иисус Христос» (п. 29). Часто и подолгу во время молитвы «он видел внутренними очами человеческую природу Христа: фигуру, которая представлялась ему белым телом, не слишком большим и не слишком маленьким, но отдельных частей её он не различал. Это он видел в Манресе много раз: если бы сказать «двадцать» или «орок», он не осмелился бы счесть это ложью. Ещё раз он видел это, находясь в Иерусалиме, и ещё раз – в пути, возле Падуи. Богородицу Деву он тоже видел в подобном облике, не различая отдельных частей» (п. 29). Он добавляет, что эти видения так укрепляли его в вере, что он часто говорил: «Если бы не было Писания, которое наставляет нас в этих вопросах веры, то он решился бы умереть за них – уже за одно то, что увидел».

Наконец (п. 30) он рассказывает о великом озарении, обретенном на берегах Кардонера, каковое описывает следующим образом: «…у него стали открываться очи разумения. Не то чтобы ему было какое-то видение, однако он понял и узнал множество вещей – как духовных, так и относящихся к вере и к наукам, – и притом с таким великим озарением, что всё это показалось ему новым <…> ему показалось, будто он стал другим человеком, с другим разумом, нежели прежде. <…> тогда он получил столь великую ясность понимания, что ему кажется: если собрать всю помощь, полученную им от Бога на всём протяжении его жизни, за прошедшие шестьдесят два года, а также всё то, что он познал, и даже если соединить всё это вместе, то он не обрёл бы столько, сколько в тот единственный раз» (п. 30–31).

Какова в точности природа тех милостей, которые описаны в этих строках, продиктованных святым под конец своей жизни в присущем ему осторожном и неровном стиле, в котором ощущается, как вдумчиво он взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его? Прежде всего поражают два обстоятельства: очень бедная образность его видений и важность, богатство содержания, которое Игнатий по-прежнему видит в них даже тридцать лет спустя. Это было бы необъяснимо, будь перед нами простые образные видения, пусть даже сверхъестественного происхождения: в таких видениях, в сущности, предмет видения постигается разумом лишь через посредство видимых образов и лишь постольку, поскольку эти образы способны его явить. Однако образы, описанные Игнатием, могли явить ему лишь самые простые истины о Троице и Христе. Все это было бы тем более необъяснимо, если бы мы пожелали видеть в этих образах простые зрительные галлюцинации самого скудного содержания. Посему приходится признать, что со времен Манресы, как мы вновь убедимся позже, милости, обретаемые нашим святым, были на самом деле высокими умственными озарениями, даруемыми Богом непосредственно разуму, а образы, им описанные, – всего лишь отзвуком этих озарений в душе человека, от природы наделенного богатым воображением, однако еще слишком бедным символическими образами, пригодными для такого рода постижений. Мы уже обращали внимание на то, какое место занимает в жизни Игнатия образное размышление, воссоздающее видимые сцены прошлого или рисующее воображению возможные сцены будущего; но совсем другое дело – сила воображения символического, которое, как кажется, было у него очень слабым, бесконечно более слабым, чем у многих других мистиков. Кроме того, сам святой, как кажется, призывает нас к такому пониманию, настойчиво говоря в приведенных текстах об очах разумения, о вознесении ума, о мысленном представлении…[37]

Это обстоятельство чрезвычайно важно, ибо оно показывает нам, что еще в Манресе Игнатий был поставлен на путь высшего излиянного созерцания. Если богословы и мистики единодушно проводят четкое различие между образными видениями и даром излиянного созерцания в собственном смысле слова, то столь же единодушно рассматривают они чисто умственные озарения, особенно о Троице, как признак высокого уровня излиянного созерцания. В случае нашего святого стезя созерцания с самого начала представляется совершенно иной, нежели та, что столь искусно описана великим учителем мистики св. Иоанном Креста, и мы увидим, что все развитие его мистической жизни пойдет совершенно особым путем; но уже в Манресе мы видим его одаренным тем опытным умственным знанием Божественного присутствия в душе, которое составляет необходимый фон излиянного созерцания.

Вторую часть этого первого этапа духовного пути составляет паломничество в Иерусалим. Плодом этого путешествия станет еще более нежная любовь святого к человеческой природе Христа и тайнам его земной жизни, а также, как кажется, возросшее стремление помогать ближнему, что он вознамерился делать на Святой Земле, не открывая этого окружающим. В то же время представляется, что в основных чертах его духовной жизни никаких заметных перемен не происходило: в ней по-прежнему господствовала мысль о молитвенной жизни и выдающихся делах покаяния в служении Христу, Вечному Царю. «Автобиография» ограничивается такого рода идеями и упоминанием нескольких видений Христа, подобных манресским, которые поддерживают паломника в самые трудные моменты путешествия[38].

Напротив, очень важны были те рассуждения, которым предавался Игнатий на обратном пути в Венецию, с того времени как вынужден был заключить: воля Божия не в том, чтобы он остался в Палестине. О деталях этих рассуждений и об этапах изменения своего идеала он умалчивает; он отмечает лишь итог: «…он всегда ходил, размышляя о том, quid agendum, и в конце концов склонился к тому, что некоторое время ему нужно поучиться, дабы он мог оказывать помощь душам, и решил идти в Барселону»[39]. Это решение заняться учебой показывает, что он не намерен больше оказывать помощь душам просто благочестивыми беседами, как он уже делал в Манресе и мечтал делать на Святой Земле; он хочет получить возможность вершить подлинное апостольское служение. Отныне первое место среди его занятий займет возвышенное апостольское служение как дело, превосходящее все подвиги покаяния, которым он сможет отличиться среди верных рыцарей Христовых.

Студенческие годы

Так открывается второй период духовной жизни Игнатия, период, который начинается вместе с уроками магистра Ардеволя в Барселоне в 1524 г. и продолжается до отъезда Игнатия из Парижа в Аспейтию в марте 1535 г.: десять лет учебы, чередующейся с апостольством, более или менее активным, в зависимости от времени и обстоятельств, но всегда относительно умеренным. В разговоре с Лаинесом, изложенном им в 1547 г.,[40] святой четко отличает этот второй период от предшествующего и последующего: «То, что он обрел в Манресе, сказал он, и то, что во времена, когда отвлекся на учебу (en el tiempo de la distraction de su estudio), имел обыкновение превозносить (magnificar) и называть своей ранней Церковью, было очень мало в сравнении с тем, что переживал он теперь». Теперь – значит в момент разговора, то есть между 1537 и 1547 г. Таким образом, великому изобилию даров в Манресе приходит на смену период «отвлечения на учебу», который, в свою очередь, уступает место еще более великим милостям. То же разграничение этих трех периодов можно найти в «Автобиографии»[41], там, где Игнатий говорит, как он был в Виченце во время своего рукоположения во священство в 1537 г.: «…его посещало много духовных видений и он много раз (почти регулярно) испытывал утешение – в противоположность тому, как было в Париже. Особенно тогда, когда он начал готовиться стать священником в Венеции, когда готовился служить первую Мессу, <а также> во всех этих путешествиях он пережил великие сверхъестественные “посещения” того рода, которые он обычно переживал, находясь в Манресе». Рибаденейра, со своей стороны[42], сообщает, что во время учебы Игнатий всецело предавался занятиям, довольствуясь посещением мессы и короткой молитвой (con oyr missa у роса oratión).

Как понимать это «отвлечение» во времена учебы? Прежде всего, ясно, что, если вспомнить о его семичасовой молитве в Манресе, то «краткую молитву» в Париже можно толковать как понятие довольно растяжимое. Что до двух лет, что он провел в Барселоне, то Хуан Паскуаль, который спал тогда в той же комнате, что и святой, свидетельствует нам о его долгих ночных молитвах, прерываемых слезами, вздохами и восторгами[43]; дочь Хуана также будет говорить о его восторгах во время трапез при виде изображения Тайной вечери[44]. Мы не располагаем прямыми свидетельствами о его пребывании в Алькале и Саламанке, но детали свидетельских показаний, представленных в ходе двух судебных процессов в Алькале, в 1526 и 1527 гг., говорят о том, что Игнатий много занимался преподаванием Духовных упражнений и наставлением ближних в благочестии, вместе с ними предаваясь многочисленным делам молитвы и покаяния. Таким образом, как явно подсказывает нам сам святой в своей беседе с да Камарой, этот период его проживания в Париже мы должны рассматривать собственно как время учебы, отличное от двух других периодов.

К сожалению, у нас нет никаких точных данных о том, какова была внутренняя жизнь Игнатия в эти семь лет, с февраля 1528 г. по март 1535. Мы знаем лишь, по эпизоду его путешествия в Руан[45], совершенного пешком, без еды и питья, что он не отказывался, по меньшей мере в крайних случаях, от святых безумств Манресы и что Бог вознаграждал его великими утешениями; не отказывался он – мы это знаем – и отдел милосердия и апостольства, предаваясь им в разной мере в зависимости от времени[46]. Но мы не знаем, какова была тогда его молитва – та, которую он ограничивает во времени, – и какие сокровенные мысли больше всего занимали его душу и руководили его поступками.

Поскольку Игнатий был человеком очень наблюдательным и вдумчивым, уже пережитой апостольский опыт, происшествия в Алькале и странное поведение некоторых женщин, которых он наставлял в этом городе, знакомство, пусть весьма несовершенное, с испанским и французским гуманизмом, с зарождающимся протестантизмом, занятия философией и богословием не могли не оказать глубокого влияния на ход его духовной жизни, однако подробности этой внутренней перемены полностью от нас сокрыты. И только позже мы сможем попытаться распознать некоторые плоды этого влияния.

Однако можно с уверенностью сказать, что «отвлечение», о котором говорит святой, ничто не позволяет толковать как «расслабление»; напротив, все, что мы знаем о его внешней жизни в этот период, заставляет нас предполагать, что это было время великого интеллектуального обогащения, хотя и в совершенно иной форме, нежели в Манресе. Также нет никаких причин полагать, что и в молитве он временно лишился излиянных даров и вернулся к простой рассудочной или образной молитве и даже молитве весьма упрощенной; его единение с Богом, должно быть, сохранило тот пассивный характер, который Божий промысел, как кажется, обыкновенно не отнимает у душ воистину верных, однажды им его сообщив. Таким образом, Игнатий по-прежнему остается под водительством особой и великой благодати, которая сохраняет в нем нечто главное – излиянное единство, – но самые яркие и необычные проявления этого божественного действия в его душе уже не таковы, какими были в Манресе и какими снова станут в Италии и в Риме.

Косвенным, но очень точным свидетельством мыслей, привычно вдохновлявших в то время жизнь святого, служит нам письмо от 10 ноября 1532 г. к его барселонской благодетельнице Исабель Росер[47]. Идея служения и хвалы остается на первом плане: «служение и хвала Его Божественному Величеству» (р. 83); служение Богу; служение Богу и слава Божия, слава Божия и служение Богу (р. 84); болезнь есть благо, ибо она учит «направлять и устремлять свою жизнь к славе Божией и служению» (р. 85), служение же это мы совершаем, сражаясь с миром, воздевая знамя против века сего и снося, по примеру Христа, обиды и оскорбления… (р. 86). В письме того же, 1532, года, которое Игнатий написал своему брату Мартину[48], мы трижды находим на одной и той же странице выражение «служение и восхваление Божие», в сочетании, впрочем, с довольно туманными разъяснениями о порядке дел любви, несомненным отголоском богословских дискуссий в Париже. Таким образом, существует полная преемственность между теми мыслями, что занимали его в Манресе, и теми, которые мы позже найдем в Конституциях.

К вершине (1535–1540)

Двадцать лет его жизни по окончании учебы (июль 1535 – июль 1556), как кажется, довольно четко подразделяются на два периода, разделенных утверждением Общества 27 сентября 1540 г. и избранием Игнатия на должность генерала в Великий пост 1541 г.: период «евангельской жизни» в Верхней Италии и в самом Риме после путешествия в Испанию; затем, в последние пятнадцать лет, жизнь главы, организатора, законодателя и, прежде всего, отца в разных римских домах нарождающегося Общества.

Первый из этих периодов – еще только подготовительный и переходный[49]: в декабре 1535 г. Игнатий прибывает в Венецию и здесь проводит в одиночестве 1536 год, завершая учебу при точно не известных нам обстоятельствах. Его товарищи воссоединяются с ним в январе 1537 г. и, благодаря разрешению, полученному от Павла III в Пасху 1537 г., те, кто еще не стал священнослужителями, 24 июня того же года принимают рукоположение во священство. В качестве подготовки к первой мессе, с конца июля до начала сентября все проводят сорок дней в молитве и покаянии в разных уголках венецианской земли. Совместно проведя несколько недель в Вивароло, невдалеке от Виченцы, его товарищи снова стали заниматься делами милосердия и апостольства в различных городах Верхней Италии, а сам Игнатий вместе с Лаинесом и Фавром в ноябре добирается до Рима. Игнатий был вдохновлен приемом, который оказал ему Папа, и апостольскими успехами членов своего небольшого союза. Срок действия монмартрского обязательства (отправиться на Святую Землю) вскоре должен был истечь в связи с невозможностью отплыть на Святую Землю в 1538 г. Тогда на Пасху святой собирает своих учеников в Риме. Год проходит в плодотворных делах служения, несмотря на разразившуюся бурю нападок на «иньигистов», которая завершилась только в ноябре публичным заявлением губернатора Рима. Во время следующего Великого поста, в 1539 г., движимые, прежде всего, желанием сохранить то благо, которое Бог творит их руками, Игнатий и его товарищи задались вопросом, следует ли им создать постоянную монашескую организацию и, если да, то как. Из их собеседования, протокол которого сохранился[50], родились решения, которые составят основу «Уложений», документа, который позже одобрит Павел III, сначала устно, затем наконец письменно, буллой 1540 г. Такова была внешняя сторона этих пяти лет. Какой же была внутренняя жизнь Игнатия?

Мы уже видели, что сорок дней молитвенного уединения, которые Игнатий провел с Фавром и Лаинесом в Виченце, а также путешествия того периода были отмечены жизнью в более глубокой молитве и покаянии и новым излиянием небесных милостей[51]. Несмотря на эту подготовку, святой говорит нам, что «став священником, он решил в течение года не служить Мессу, готовясь <к этому> и моля Богородицу, чтобы она соизволила поместить его рядом с Её Сыном». На самом же деле ждал он еще дольше, ибо мы знаем из его письма, что он совершил свою первую мессу лишь в Рождество 1538 г. в Санта-Мария Маджоре[52]. То было необычное ожидание, которое следует связывать как с глубоким чувством почтения к Божественному Величию, так и с центральным местом, которое занимает месса в его мистической жизни, что станет заметно из его Духовного дневника за 1544 год. Сам он в своей автобиографии связывает эту отсрочку с необычайным даром, ниспосланным ему в 1537 г. в часовне Ла Сторта незадолго до его прибытия в Рим[53]. Главная милость, которая была ему тогда дарована и которую он упоминает особо, состояла в следующем: он «почувствовал такую перемену в своей душе и настолько ясно увидел, как Бог Отец поместил его рядом со Христом, Своим Сыном, что у него не хватило духа усомниться в этом: да, Бог Отец поместил его рядом со Своим Сыном!» Таким образом, именно эта связь с Сыном, с Иисусом, дарованная ему Отцом, осталась для Игнатия главной деталью этого знаменитого видения, а не другие подробности, которые сообщали его товарищи на основании его собственных рассказов Фавру и Лаинесу: видение Иисуса под тяжестью креста и обещание помощи.

Как ясно показал о. Ранер, то, в чем так настоятельно просил Игнатий заступничества Марии и что дарует ему Отец, не оставляя места для сомнений и преображая его душу, есть та же милость, что служит предметом трех бесед в конце размышлений «О двух хоругвях». Это милость быть принятым под знамя Христа и вместе с Ним сносить нищету и оскорбления. Видение в Ла Сторте есть, прежде всего, мистический ответ на эту молитву: в жизни святого она представляет собой эпизод, подобный обручению св. Екатерины Сиенской. Только что Игнатия связала со Христом благодать священства. К этим узам Отец прибавляет еще одни, которые навсегда свяжут его и его товарищей с нищей и распятой жизнью Того, Кто на новом основании станет их Главою. Теперь легко объяснить, как связано с этим видением твердая решимость Игнатия назвать орден «Обществом Иисуса»: он и его собратья стали общниками Иисуса не просто усилием собственной воли, решив следовать Ему во всем, но по воле и под действием Небесного Отца. Мы видели, что отправным пунктом для всей внутренней жизни Игнатия послужила эта идея возвышенного (insigne) служения Богу; в Ла Сторте Бог Отец утверждает эту установку теми словами, которые передает Лаинес, рассказывая об этом видении римским отцам в 1559 г.:[54] «Я желаю, чтобы Ты взял этого человека Себе в слуги», – говорит Отец Иисусу, несущему крест. Иисус же, со Своей стороны, прибавляет: «Я хочу, чтобы ты служил Нам». Позже из всех деталей этого видения чаще всего будут вспоминать обещание неустанной защиты, то, которое помещено в верхней части большой фрески в церкви св. Игнатия в Риме: «Ego vobis propitius ero». На самом деле то огромное значение как для истории Общества, так и для жизни самого Игнатия, которое придает этому видению традиция, куда больше оправдано тем, что в нем Бог торжественно задал духовной жизни основателя и его сынов ее особое и окончательное направление, превратив ее в служение Богу со Христом, через Христа, во Христе и подобно Христу.

Именно забота о возможно лучшем служении Богу будет главенствовать и на собеседовании во время Великого поста 1539 г. Все согласны друг с другом в отношении цели: «искать воли Божией соответственно сути нашего призвания»; «во всесожжении предать себя Богу, хвале, чести и славе Которого должно служить всё, что они имеют»; «искать вящего служения Богу». И когда, после долгих молитв и рассуждений, Игнатий и его товарищи принимают решение дать обет послушания одному из них как настоятелю, решающей причиной им служит возможность тем самым «лучше и вернее следовать во всем воле Божией»[55].

Вершина

В жизни нашего святого воистину значимым стал период с 1540 по 1556 г.; в сущности, он знаменует собою и полную зрелость его святости, вершину его восхождения к Богу, полное осознание его миссии основателя и окончательное исполнение этой миссии. Все прежнее было лишь подготовкой и началом.

Полная зрелость: это время, когда божественной благодати остается лишь добавить последние штрихи к тому благодатному облику, который она терпеливо и властно ваяла уже двадцать лет. Ибо я думаю, что никто не может полагать, будто внутренняя жизнь Игнатия уже с самого начала, со времен Манресы, обладала той полнотой и глубиной, какая будет ей присуща в римские годы. В 1547 г. Лаинес говорит, что он «так заботится о своей совести, что каждый день сравнивает неделю с неделей, месяц с месяцем, день с днем, ища всякий день преуспеяния»[56]. Трудно допустить, что во внутренней жизни души, столь верной и ревностной в своем стремлении лучше служить Богу, происходило какое-либо иное развитие, кроме постоянного умножения заслуг.

Одно утверждение святого способно – я знаю – породить сомнения. Мы видели, что в своих признаниях Гонсалвишу да Камаре он завершает рассказ о великом озарении на берегах Кардонера в Манресе утверждением: даже собрав вместе все милости, обретенные им с тех пор, «он не обрёл бы столько, сколько в тот единственный раз»[57]. Значит ли это, что сей дар на Кардонере представляет собой кульминационный пункт внутренней жизни Игнатия? Это сразу можно счесть маловероятным, и представляется, что точный смысл этого признания состоит, скорее, в следующем: никогда в жизни святой не переживал духовного обогащения, сравнимого с тем, какое было ему даровано в этот раз; никогда его разум не обретал сразу столько света и столь богатых благодатных познаний. Но это ни в коей мере не исключает того, что после этого излияния света, единственного в своем роде на его мистическом пути, он продолжал возрастать на этой стезе излиянного единства с Богом и обретать милости все более возвышенные. Последние уже не переносили его в одно мгновение в новый мир, не открывали перед ним неожиданные горизонты, как в Манресе, но помогали ему глубже проникать в тайны, которыми он с тех пор жил, основательнее, крепче связывая его с тремя божественными Лицами, овладевшими тогда его душой.

Кроме того, святой и сам подтверждает подобное толкование: согласно его рассказам Лаинесу, а позже Рибаденейре, «то, что он обрел в Манресе, было мало в сравнении с тем, что он обретал сейчас», «то были только азы и упражнения послушника, но совершенно иным было [нынешнее] ощущение милостей в его душе; все прежнее было лишь наброском и вступлением»[58]. В другом месте Рибаденейра сообщает со слов Кристобаля де Мадрида и Лаинеса, что «когда его спросили в 1554 или 1555 г., когда у него было больше всего божественных посещений, то он ответил, что в начале, но чем дальше он шел, тем больше было у него ясности, твердости и постоянства в вещах божественных»[59].

Наконец, завершая свои признания Гонсалвишу да Камаре, Игнатий возвращается к общей картине своей жизни: «<Говорил он> также, что нанёс немало оскорблений нашему Господу после того, как начал служить Ему, однако никогда не потакал смертному греху; напротив, он всегда возрастал в благоговении, id est, в способности встретиться с Богом, причём ныне – больше, чем когда-либо в своей жизни. И всякий раз, в любое время, когда он хотел встретиться с Богом, он с Ним встречался. И ныне его посещает множество видений, особенно таких, о которых сказано выше, <при которых он> видит Христа как Солнце. Это часто случалось с ним, когда он шёл, беседуя о важных вещах, и <такие видения> расценивались им как подтверждение <его правоты>. Когда он служил Мессу, его тоже посещало множество видений…»[60]. Трудно истолковать этот текст, где взвешено каждое слово, иначе, как взгляд на внутреннюю жизнь святого теперь, в 1555 г., как на вершину его восхождения к Богу в этой жизни.

Полная зрелость, а также полное осознание своей миссии основателя. Представляется, что неверно истолкованное да Камарой признание Игнатия лежит в основе утверждений тех историков, которые уверяют нас, будто еще в Манресе, одновременно с великими размышлениями Упражнений «О Царе Небесном» и «О двух хоругвях», Игнатий полностью придумал план будущего Общества, которому предстояло родиться двадцать лет спустя. И свидетельства самого Игнатия в его автобиографии, и свидетельства Поланко и других очевидцев первых лет Общества, и прежде всего совокупность недавно опубликованных документов собеседования 1539 г. и подготовки «Уложений» и Конституций показывают, что «в момент их встречи в Риме весной 1538 г. никто из иньигистов еще не думал о создании нового ордена»[61]. И лишь теперь маленькая группа товарищей, маленькое «Общество»[62] задается вопросом об основании нового ордена, нового общества «реформированных священников» (уставных клириков), подобного тем, что были основаны св. Гаэтаном и св. Антонио Заккариа и одобрены Святым престолом в 1524 и 1533 гг. С утверждением «Уложений» Павлом III в 1540 г., с избранием Игнатия на пост генерала и первыми торжественными обетами в храме св. Павла «за стенами» 22 апреля 1541 г. все важнейшие черты новой семьи монашествующих были уже определены. Определена была и роль святого в последующие пятнадцать лет, роль, которая изменит внешние обстоятельства его жизни, всецело посвященной теперь миссии основателя и организатора. Какова теперь его внутренняя жизнь – жизнь основателя, всецело сознающего свою миссию?

Какова бы ни была важность предшествующих периодов его жизни, именно эти пятнадцать лет станут решающими для духовности Общества; именно духовный опыт этих лет сыграет определяющую роль в формировании отличительных особенностей иезуитской духовности. Об этих личных переживаниях Игнатия мы знаем в основном из двух источников: это слова его товарищей о том, что они наблюдали в нем в те времена или узнавали из его признаний, и то, что он сам писал в духовном дневнике со 2 февраля 1544 г. по 27 февраля 1545 г. Этот отрывок духовного дневника чудесным образом избежал уничтожения и был впервые полностью опубликован в томе 1 критического издания Конституций[63].

Этот фрагмент дневника состоит из двух тетрадей, из 12 и 13 листов, полностью исписанных рукой св. Игнатия и соседствующих сегодня со старинным итальянским переводом под красивым переплетом XVIII в., хранящимся в Архивах Общества. Первая тетрадь охватывает период со 2 февраля по 12 марта. Она с одержит довольно длинные заметки за те сорок дней, когда святой пред лицом Божиим решал, следует ли Обществу отказаться от всякого рода доходов, даже на содержание церквей. Вторая тетрадь охватывает период с 13 марта по 27 февраля следующего года. Уже в самом начале заметки становятся короче, а начиная с мая месяца сводятся к нескольким словам, записанным полностью или же при помощи алгебраических значков, которые появляются в этой тетради начиная со второго дня. Любопытно, что в Национальной библиотеке Мадрида имеется отдельный листок, также собственноручно исписанный Игнатием, куда святой переписал часть собственных заметок из дневника за 18–27 февраля, а именно те места, которые он обвел чернильной линией в первой тетради. Этот листок, помеченный цифрой 2 и обрывающийся на середине фразы, представлял собой, таким образом, часть целого, включавшего, по меньшей мере, три листа. Они были, как кажется, написаны Игнатием для того, чтобы всегда иметь под рукой важнейшие отрывки дневниковых записей. Это типичная черта, которая показывает, сколь большое значение для его личной жизни имели эти заметки, явно предназначенные для него одного[64].

Из сочинений очевидцев этого последнего периода жизни Игнатия на первое место, с интересующей нас здесь точки зрения, следует поставить две серии заметок Рибаденейры и «Мемориал» Гонсалвиша да Камары, который был министром Игнатия в римском доме обетников с сентября 1554 по октябрь 1555 г. и потому видел его постоянно: изо дня в день он записывал в записной книжке полученные распоряжения, сделанные наблюдения, услышанные слова. Позднее, в Эворе в 1573 г., он проиллюстрировал эту записную книжку очень интересными разъяснениями, которые все же не представляют для нас такой ценности, как его повседневные заметки: последние, в сущности, представляют собой непосредственное отражение духовной жизни Игнатия через десять лет после дневника, незадолго до его смерти 31 июля 1556 г.[65]

Какое представление дают нам все эти документы о духовной жизни Игнатия, достигшей своей полноты?

Мистическая жизнь

Прежде всего нужно признать, что перед нами жизнь мистическая в самом точном смысле этого слова, душа, ведомая Богом стезями излиянного созерцания в той же мере, что и душа св. Франциска Ассизского или св. Иоанна Креста, хотя и по-другому. Чтобы осознать это, достаточно выделить в этих текстах характерные особенности излиянного созерцания. Они одинаково описываются богословами, хотя по-разному ими объясняются. Это переживание присутствия Божия в форме знания, обобщенного и неясного, но одновременно богатого и насыщающего; переживание любви, пронизывающей душу и овладевающей ею до самой сокровенной ее глубины, любви, которой душа бессильна противостоять; ощущение бессилия перед всемогущим действием Божиим; полное неумение вызывать, продлевать или возобновлять эти переживания и даже предвидеть их начало и конец; неумение передавать пережитое обычным языком и в особенности давать более или менее ясное представление об этом тому, кто еще не испытывал ничего подобного…[66]

Один из людей, знавших Игнатия наиболее близко, Херонимо Надаль, считает, что особый дар его состоял в умении «во всех вещах, действиях и беседах ощущать и созерцать присутствие Божие и сохранять любовь к вещам духовным, оставаясь созерцателем даже в действии (simul actione contemplativus)». В другом месте Надаль говорит о его «постоянном сосредоточении (actuatioperpetua spiritus), таком, что ему нарочно приходилось отвлекаться и заниматься другими вещами»[67]. Рибаденейра, в свою очередь, слышал, как святой в 1554 г. сказал, что «насколько он может судить, он не смог бы жить без утешения, то есть не чувствуя в себе чего-то, что не исходит и не может исходить от него самого, но всецело зависит от Бога»[68]. Рибаденейра прибавляет: «Невероятно, с какой легкостью отец наш умел сосредоточиться даже в гуще дел, словно бы, так сказать, имел под рукой дух благоговения и слезных потоков». Гонсалвиш да Камара также многократно отмечает это постоянное видение Бога и непрестанную молитву в круговороте повседневной жизни[69].

Те же свидетели единодушно отмечают наряду с этим непрестанным ощущением присутствия Божия, что питало и поддерживало душу Игнатия, еще более всепоглощающую власть действия Божия, которую Игнатий начинал чувствовать, как только всецело предавался молитве в своей комнате или в часовне, власть такой силы, что он не мог уже усмирять реакции своего организма. «На мессе, – говорит Надаль[70], – он обретал великие утешения и крайнюю чувствительность к Божественному; по временам ему приходилось даже пропускать мессу, потому что потрясение было так велико, что ослабляло и подрывало силы и здоровье…». Что до прочих богослужений, тот же свидетель говорит нам, что после своего рукоположения Игнатий «по причине обилия духовных утешений, внутренних чувств и слёз испытывал такие трудности, что был вынужден посвящать этим службам большую часть дня, и его здоровье и физические силы значительно от этого страдали; поскольку же найти какое-либо средство против этих трудностей представлялось невозможным, но, напротив, они, казалось, возрастали день ото дня», его товарищи испросили для него у Павла III разрешения заменить уставные часы определенным числом «Отче наш» и «Радуйся, Мария». И Надаль добавляет: «Но даже при чтении этих молитв он часто бывал вне себя от силы духа и благодати». Лаинесу Игнатий сообщает, «что располагает благодатью утешения и небесных посещений настолько свободно, что, как он сказал, пожелай он находить Бога сверхъестественным путем десять раз в день и даже еще чаще, он, с Божией помощью, мог бы делать это с легкостью, но между тем обыкновенно от этого воздерживается по причине вреда (nocumentum) таких божественных посещений для его тела и припадает устами к сему неиссякаемому источнику не чаще раза в день; тем самым тело его не ослаблялось чрезмерно, а дух подкреплялся – несомненно, не так, как ему бы хотелось, но настолько, насколько это было необходимо человеку, столь занятому и надломленному болезнью»[71]. Дневник за 1544 г. в точности подтверждает это свидетельство, показывая нам, как Игнатий ежедневно во время мессы отдается сему божественному действию.

Тогда он служит мессу каждый день за редким исключением по причине болезни. Позже, когда силы его убыли, он уже мог служить мессу лишь изредка. В 1555 г. Камара отмечает[72] «великий урон, который несет его тело, когда он слушает или служит мессу, не будучи крепок; и даже когда он крепок, мы видели, что в день после мессы он бывает болен». В тот же период он мог служить мессу только «по воскресеньям и праздничным дням». Это подтверждает и Оливье Манар, который был тогда в Риме: «Месса его длилась немногим больше часа, потому что частые вознесения духа и слезы мешали ему. Еще одним большим препятствием служила его слабость; поэтому несколько месяцев я почти каждый день служил для него в его отдельной часовне»[73].

Камара нам говорит[74], что во времена, когда он был его министром, Игнатий, встав поутру, сразу принимался «читать “Радуйся, Мария”, что заменяло ему богослужение; завершив это, он входил в часовню по соседству со своей комнатой, чтобы слушать мессу в те дни, когда не служил ее сам. После мессы он два часа предавался молитве; в это время, дабы его не беспокоили, он распоряжался, чтобы все, что в это время поступит для него в привратницкую, передавали мне, ибо я замещал его как министр». Если же какие-то наиболее важные дела Гонсалвиш приносил ему прямо в часовню, то заставал его углубленным в Бога совершенно иначе, чем это бывает со всеми прочими набожными людьми, которых ему часто приходилось видеть молящимися[75].

Фрагменты дневника за 1544 г. завершают и уточняют эти свидетельства[76]. Здесь часты выражения, которыми автор пытается передать пережитой им самим и в то же время невыразимый аспект обретенных озарений. Например, 19 февраля на мессе он обрел постижения об «усвоении» молитв, когда говорят с Отцом, с Сыном и т. д., о действии Божественных Лиц и об Их исхождении, и все это он «скорее чувствовал или видел, нежели разумел» (mas sentiendo о viendo que entendiendo) (с. 101, 35). 21 февраля он «узнал, почувствовал или увидел (Dominus scit)», что каждое из трех Лиц есть в каждом другом (с. 102, 29). 27 февраля он «почувствовал или, точнее, увидел, за пределами естественных сил, Пресвятую Троицу и Иисуса, Который точно также представлял или помещал меня либо был посредником при Пресвятой Троице, чтобы это умозрительное видение мне передалось. При этом чувстве и видении нахлынули слезы и любовь». И ниже он прибавляет, что, когда писал это, его «разум испытал влечение увидеть Пресвятую Троицу, и увидел, хотя и не так отчетливо, как прежде, три Лица» (с. 108, 83 слл.).

Часто Игнатий подчеркивает эту невозможность выразить пережитое: 15 февраля у него были такие постижения, «что и не описать» (с. 94, 92). 25 февраля он «чувствовал и видел такое, что невозможно так объяснить» (с. 129, 69). 17 марта каждое слово, которым он именовал Бога, проникало в него «так глубоко, со столь дивным преклонением и почтительным смирением, что, кажется, и объяснить невозможно» (с. 129, 69). 2 апреля он пишет о постижениях «столь сильных и утонченных, что не могу найти ни памяти, ни разумения, чтобы суметь растолковать или разъяснить их» (с. 13, 84). Такое подчеркивание невыразимости этих милостей тем более примечательно, что святой не пытался объяснить их тому, кто никогда не обретал их. Он делал записи для самого себя и хотел всего лишь найти такие выражения, которые бы потом оживили в нем самом воспоминание. Такой способ выражения мыслей, чтобы он сам смог потом понять себя с полуслова.

Полным властителем этих даров остается Бог. Игнатий здесь не противоречит тому, что сказал Лаинесу о легкости, с какой находит Бога благодатным путем так часто, как пожелает, и об ограничениях, которые соблюдает, припадая к сему источнику. Но, хотя это по-прежнему верно в целом, он замечает, что не всегда может по своему желанию уклоняться от божественных проникновений, как и останавливать свой выбор на предмете, связывающем его с этими милостями. 8 марта он «старался не возвышать очи разумения горе и быть полностью удовольствованным; более того, просил о том, чтобы к равной славе Божией слёзы меня не “посещали”. Тем не менее несколько раз разумение мое возвышалось горе безответно, и казалось, что вижу нечто такое из Божественного Существа, чего в другое время и при желании не способен был увидеть» (121, 52). Подобным же образом 6 марта перед ним «предстало то же Самое Божественное существо, так что не увидеть Его я не мог». Несколько позже в том же месте он пишет, что желал «увидеть прежнее и искал, но ничего не было» (с. 118, 70 слл.).

Эти общие замечания о мистической жизни Игнатия можно завершить двумя его признаниями, которые на первый взгляд удивляют, но, принадлежа человеку, столь привыкшему взвешивать каждое слово (это подчеркивают все очевидцы, и об этом повсеместно свидетельствуют его выражения, сложные из-за предосторожностей), предполагают исключительную глубину и высоту божественных даров.

Лаинесу он признался, что, «прочтя жития множества святых, если только в их жизни не было на самом деле больше, чем написано, он не согласился бы с легкостью обменяться с ними тем, что сам ощутил и вкусил от Бога, хотя он не набрался бы отваги предпочесть им себя или дерзости сравнивать себя с малейшим из них – он, не святой, но грешный и ничтожный»[77].

Рибаденейре, простодушно сказавшему ему в ответ на слова об обретенных милостях, что не знающий его может узреть в его словах тщеславие, Игнатий ответил, «что никакого греха не боится он меньше этого; более того, вопрошая себя, назвал ли он сотую или пятисотую часть даров, что обрел от Бога, он заключил, что это не была и тысячная часть, ибо ему казалось, что говорить о них не подобает; он имел в виду, что слышащие их бы не поняли». Рибаденейра добавляет: «Он имел обыкновение говорить, что не верит, что в ком-то еще могут сочетаться, как в нем, две вещи: с его стороны такой грех, со стороны же Бога такое обилие даров… Он желал, когда грешит, испытывать некое страдание, физическое или духовное, например, лишение даров, утешений и т. д., но этого не происходило, и, напротив, ему казалось, что Бог посещает его тем больше»[78]. Лишь изучив более тщательно заметки Духовного дневника 1544 г., мы сможем в какой-то мере понять значение этих странных слов в устах человека, столь сдержанного в своих выражениях. В то же время мы помним об основных особенностях мистической жизни этого святого в годы его правления Обществом в Риме.

Особенности игнатианской мистики[79]

В этом дневнике она предстает нам как мистика, главным образом, тринитарная и евхаристическая, с точки зрения объекта; скорее как мистика служения любви, чем как мистика любовного единения, с точки зрения общей ориентации; скорее как итог божественного действия на всю человеческую жизнь, умственную и физическую, чем как мистика самоуглубления, с точки зрения психологической.

Это, прежде всего, мистика тринитарная и евхаристическая. В 1553 г., диктуя свою автобиографию Гонсалвишу да Камаре, Игнатий заметит по поводу своих видений Троицы в Манресе, что с тех пор он «с крайним благоговением почитал Святейшую Троицу и потому каждый день молился трём Лицам по отдельности». И заключит словами о том, что «на всю жизнь у него осталось это впечатление от чувства великого благоговения при молитве Святейшей Троице»[80]. Было бы трудно, я думаю, обнаружить больший мистический расцвет этого чувства, чем тот, который угадывается в дневнике за 1544 год. Этот расцвет материально осязаем: на 50 страницах издания Monumenta, содержащих подробности обретенных милостей, мы находим 170 пассажей, относящихся к Троице. Но исключительно значима не столько частота этих упоминаний, не столько даже количество месс, отслуженных Троице[81], сколько место этой тайны среди излиянных милостей, дарованных святому. Из отрывков, которые он обвел чернилами, потому что в них описываются важнейшие дары (частично эти отрывки были переписаны на мадридский листок), дюжина описывает видения Троицы, а еще четыре касаются Иисуса, Христа-Человека, в роли Посредника Троицы.

Очень разнообразны сообщенные Игнатию «постижения», связанные с этой тайной. 11 февраля он «ощутил или увидел» Святого Духа, но не мог так «ни увидеть, ни ощутить ни одно из двух других Божественных Лиц» (с. 91, 15). 27 февраля он видит себя погруженным в лоно явленной Пресвятой Троицы ему, хотя и различает «не так отчетливо, как прежде, три Лица» (с. 108, 85; 109, 8). 28 он видит человеческую природу Иисуса «у ног Пресвятой Троицы» (с. 109, 20). 29 он обретает постижение «трех Лиц, и в Отце – Второго и Третьего» (с. 110, 30).

В других местах божественная Сущность являет Себя в Своем единстве: 3 марта он благоговеет перед Пресвятой Троицей, не видя «так, как в прошлые дни, Лица по отдельности», но чувствуя, «будто бы в какой-то светлой ясности, одну Сущность». Его благоговение направляется «к Пресвятой Троице, без “узнаваний” или узрений трех Лиц по отдельности: просто восприятие или представление Пресвятой Троицы». И он прибавляет: «Точно так же несколько раз чувствовал то же самое, устремляясь к Иисусу[82], как будто нахожусь в Его тени, как будто Он ведет меня; но благодать от Пресвятой Троицы не уменьшалась: напротив, казалось, что еще теснее соединяюсь с Его Божественным Величеством. И на молитвах к Отцу не мог и не чувствовал желания обрести благоговение – разве что всего несколько раз, когда другие Лица представлялись мне в Нем, так что опосредованно или непосредственно все обращалось к Пресвятой Троице» (с. 118, 88 слл). 6 марта, на словах Те igitur во время мессы, святой видит «не тускло, а ясно, и очень ясно, Само Божественное Существо, или Сущность, в виде шара <…>, и из этой Сущности показывался или происходил (yr о deribar) Отец, так что на словах «Тебя», то есть «Отец», Божественная Сущность предстала мне раньше Отца» (с. 117, 40). В тот же день после мессы имеет место то же видение Божественной Сущности в виде шара, но на этот раз с Тремя Лицами, Которые все выходили или происходили (saltan о se derivavan) из Сущности, «не выходя за пределы шарообразного видения» (с. 116, 63)[83]. 10 марта его вновь посещает видение Сущности и Отца, сначала Сущности, а потом Отца, «то есть, – добавляет он, – устремлялось благоговение сначала к Сущности, а затем к Отцу» (с. 122, 89 слл.).

В нескольких из приведенных текстов уже обозначилась еще одна черта этих видений: явное преобладание Троицы, Которая повсюду предстает здесь как средоточие всего. Душа Игнатия видит или ощущает человеческую природу Христа, Пресвятую Деву, святых, но всегда явно как посредников и заступников, чья главная роль – вести его к Троице, испрашивать для него благосклонность или прощение Трех Божественных Лиц. Слова intercessores и mediatores встречаются в его заметках множество раз.

23 февраля, во время подготовки к мессе, святой чувствует побуждение следовать Иисусу. Ему представляется: поскольку Иисус – глава Общества, это самый веский довод в пользу того, чтобы принять, по Его примеру, полную бедность, – и ему кажется, что «это некоторым образом дело Пресвятой Троицы, явление Иисуса или его ощущение», что напоминает ему видение в Ла Сторте, когда «Отец поместил меня вместе с Сыном» (с. 122, 89 слл.). На следующий день он чувствует, что утверждение, которое он желал получить от Пресвятой Троицы по поводу своего выбора относительно бедности, передано ему через Сына (с. 106–107). Он молит Иисуса получить для него прощение у Троицы, за то что несколько дней назад проявил к ней недостаток почтения[84]. 25, на мессе, в молитвах, обращенных к Отцу, он чувствует, что Иисус «представляет или препровождает произносимые им молитвы к Отцу» (с. 107, 43).

15 февраля, после оплошности, упомянутой чуть выше, он краснея просит заступничества у Пресвятой Девы и чувствует, что Отец доволен тем, что за него молится Мария, «видеть Которую я не мог». На мессе он «чувствовал и видел», что Пресвятая Дева ходатайствует перед Отцом; это чувство сопровождает его в молитвах к Отцу и Сыну, и он не может не чувствовать, что это благодаря Ей к нему приходят все обретаемые им милости, и не знать при освящении, что Ее плоть – в Ее Сыне, «с такими постижениями, что и не описать» (с. 94, 72 слл.).

Мистика Игнатия является не только тринитарной, но и в высшей степени евхаристической. Однако не в том смысле, что в ней мы находим столь же многочисленные озарения по поводу этой тайны, какие только что отметили в связи с тайной Троицы. В Манресе, как мы видели, у него были великие евхаристические просветления; в «Дневнике» мы не находим ничего подобного. Единственное «постижение», связанное с этой тайной, – только что процитированное, обретенное 15 февраля. Можно присовокупить к нему «мысль или суждение» от 10 марта «о том, что, исполняя обязанность служить Мессу, мне нужно действовать или быть как ангел» (с. 122, 88); и это все. Зато ежедневная месса является очевидным средоточием милостей, которые он отмечает весь остаток дня. Пробуждение[85] и подъем с мыслью о мессе, молитва и внутреннее приготовление к мессе, приготовление алтаря и облачения, начало мессы и различные ее части, благодарственная молитва – вот моменты, с которыми связано огромное большинство отмеченных им милостей. И даже те, что он обретает в течение дня, почти всегда представляются продолжением или завершением утренних. В первой части рукописи нет ни дня, когда бы в записях Игнатия явно не упоминалась связь обретенных даров с мессой[86]. Во второй части, где, начиная с 13 марта, записи становятся более краткими и наконец, в конце мая, сводятся почти полностью к упоминаниям обретенных слёз, эти пометки делаются всегда и представлены алгебраическими значками, предваряющими записи каждого дня и означающими связь этих даров с мессой: «перед, на, после».

Приведенные примеры позволяют заметить: озарения относительно Троицы касаются Лиц, к Которым обращены, к Которым «применяются» молитвы мессы, тех Лиц, которые связаны со словами этих молитв. Днем 25 февраля дары, связанные со святым человечеством Христа и обретенные после беседы с кардиналом Карпи, продолжают дары мессы (с. 106, 17). То же происходит и 4 марта с дарами, с озарениями о Троице, обретенными у кардинала Бургоса, а потом на улицах (с. 114, 62), и 6 марта с видениями Божественной Сущности, посещавшими Игнатия в базилике св. Петра: ему предстает «все в том же светлом цвете <…> То же Самое Божественное Существо» и «точно так же», как и прежде, во время его собственной мессы (с. 118). Таким образом излиянные дары, которыми Бог щедро осыпает Игнатия, предстают сосредоточенными на жертвоприношении Христа, а главное место занимает в них Пресвятая Троица.

Если, рассмотрев их предмет, мы остановимся на их природе, их общей направленности, то заметим, прежде всего, следующее: в жизни этого святого ни дары познания, даруемые разуму, ни дары любви, даруемые воле, не пользуются ярко выраженным перевесом. Мы уже отмечали многочисленные и великие озарения, в особенности связанные с Троицей; дары излиянной любви не кажутся ни менее многочисленными, ни менее достойными восхищения. В воскресенье мясопуста, 17 февраля, во время мессы и в особенности во время чтения послания дня (2 Кор 11, 19 слл.), он проливает обильные слезы, не чувствуя «ни постижений, ни различий в Лицах или в чувствованиях по отношению к ним, но сильнейшую любовь, жар и великую усладу в Божественном, с весьма возросшим душевным утешением» (с. 97, 70). 4 марта он, в частности, просматривает «Входное песнопение» (Introitum) мессы, «весь подвигнутый ко благоговению и любви, устремляясь к пресвятой Троице». Потом, во время подготовки к мессе, он «залился слезами, зарыдал и ощутил столь сильную любовь, что показалось, будто чрезвычайно тесно приблизился к Его любви [к Пресвятой Троице], столь светлой и сладостной, что подумалось: это насыщенное “посещение” и любовь отмечены особо и выделяются из числа других “посещений”». Когда он вошел в часовню и облачился, он «в огромном изобилии залился слезами, зарыдал и ощутил сильнейшую любовь, все из любви к Пресвятой Троице». В начале мессы от изобилия слёз он чувствует в одном глазу такую боль, что опасается его испортить… В конце, говоря: «Placeat tibi, Sancta Trinitas», – он ощущает «чрезвычайно сильную любовь», заливается «обильными слезами» и замечает, что все дары, обретенные до и во время мессы, «устремлялись к Пресвятой Троице, вознося и увлекая меня к ее любви». После мессы, когда он молится у престола, то переживает «такие сильные рыдания и излияния слёз, целиком устремляющиеся к Пресвятой Троице, что подумалось: не хочу подниматься с колен, чувствуя такую любовь и такую духовную сладость». Таким образом, если мы пожелаем обратиться к старинному делению созерцательных душ на серафические и херувимские, в зависимости от того, направляет ли их Бог при помощи излиянных даров, затрагивающих более явно и непосредственно волю либо разум, то не сможем отнести св. Игнатия ни к одной из этих двух категорий. Скорее, мы сможем причислить его к третьей, прибавленной монсеньером Содро, категории под названием «души ангельские». В этих душах излиянные дары сосредоточиваются не только для того, чтобы связать с Богом лишь чисто духовные способности человека. Они затрагивают и способности конкретные и практические, память и воображение и тем самым, посредством этих способностей и непосредственно, побуждают человека не только к единению, но и к служению[87].

Очень заметной и отчетливой чертой дневника Игнатия, как и всех имеющихся у нас документов о его внутренней жизни, является полное отсутствие того, что можно было бы назвать «брачным» аспектом мистического союза. В Упражнениях (353 и 365) он будет представлять нам Церковь как Невесту Христа, но нигде он не рассматривает душу как невесту Бога, Христа. Нигде то единение с Троицей и Иисусом, которое он описывает всевозможными способами и представляет как нечто глубоко интимное, не рассматривается им как духовный брак. Не предстает это единение и как преобразующий союз, расплавляющий жизнь души в жизни Бога, некоторым образом заставляющий нашу собственную жизнь исчезнуть в жизни обитающего в нас Христа. Ничто в нашем святом не напоминает лиризм «Духовной песни» или «Живого пламени» св. Иоанна Креста: не только великолепный поэтический дар кармельского учителя полностью отсутствует в основателе Общества; самой сущности мыслей, изложенных на страницах его сочинений, этого пылающего стремления к равенству любви, к совершенному единству в полной наготе духа, этого предвосхищения присутствия Возлюбленного за завесой, что становится все тоньше и тоньше, этого движения к ясному видению – всех этих характерных черт мистики св. Иоанна нет и следа в заметках Игнатия.

Напротив, во всех его отношениях с божественными Лицами, со Христом преобладает смиренный и исполненный любви взгляд служителя, забота о том, чтобы различить тончайшие нюансы того служения, которого Он жаждет, великодушное стремление исполнить желаемое всецело и совершенно, чего бы то ни стоило, в радостном порыве любви, но в то же время с глубоким чувством бесконечного величия Бога и Его трансцендентной святости. Таким образом, более двадцати лет спустя мы снова находим те мысли о возвышенном служении величайшему из Учителей, Чья благодать уже отрешила от мира раненого из Памплоны.

Очень значима с этой точки зрения вся первая часть «Дневника», со 2 февраля по 12 марта, полностью занятая размышлениями о бедности церквей Общества: должна ли последняя исключать всякий твердый доход, не только на содержание обетников, но также и на богослужебные расходы церквей домов обетников[88]? Сорок дней Игнатий, со своей стороны, сам будет применять все советы, которые дает в Упражнениях для совершения хорошего выбора, для постижения воли Божией в определенном вопросе. Но милости, которые будут дарованы ему в это время, пусть безвозмездные (gratuites) и излиянные, также будут устремлены к одной цели: к различению воли Божией. Главное место в этих размышлениях занимает, согласно второму времени выбора в Упражнениях (176), опыт внутренних движений, которые тщательно записываются с первых же дней: 2 февраля обилие благоговения и слёз, и все склоняет скорее к «ничто», к тому, чтобы не иметь ничего; то же происходит 3, 4, 5, 6, и 7 февраля. Игнатий преподносит Богу свое решение не принимать никакого имущества для церквей и отмечает обретенные милости в качестве его подтверждений, например, 10 февраля (с. 89, 66). В соответствии с тем, что советует своим упражняющимся, он не довольствуется одним каким-нибудь указанием, но хочет обрести достаточную ясность (asaz claridad) в своих переживаниях, он просит долго и настойчиво, он обращается к своим Посредникам, чтобы они упросили Бога ясно утвердить его решение. Такая мольба, пылкая, порой тревожная, почти нетерпеливая, об обретении сего божественного утверждения займет большую часть записей за эти сорок дней и 12 марта, пройдя сквозь потемки и искушения, завершится последним излиянием света и бесповоротным решением, отмеченным написанным жирным шрифтом словом «Finido» (с. 125, 70)[89].

Ту же общую ориентацию обнаруживает ряд постижений (lumieres) и ощущений в начале второй части «Дневника», связанных со смиренным преклонением перед божественным Величием. 14 марта со множеством слёз и с обычным благоговением, устремлявшимся то к Отцу, то к Сыну, Игнатий чувствует, как душу его пронизывает мысль о том, с «каким почтением и преклонением (reverencia у acatamiento) должен я, идя на Мессу, именовать Господа Бога нашего», и о том, что искать следует не слёз, а сего почтения и преклонения. Он отдается этому чувству преклонения, исходящему не от него, но от Бога, что лишь усиливает благоговение и слезы. Он убежден, что «это и есть тот путь, который Господь хотел мне указать, когда в прошлые дни я думал, что Он хочет показать мне что-то; и потому, служа Мессу, я убедился, что эта благодать и познание более способствует духовному преуспеянию моей души, нежели все прежние» (с. 127, 11 слл.). Этот дар излияного преклонения сохраняется и в следующие дни: слова acatamiento, reverencia, umildad каждый день повторяются в его записях с 14 по 27 марта. 30 марта свет проливается на любовный характер этого преклонения: оно должно порождаться не страхом, но любовью (с. 131, 38). 4 апреля святой отмечает, что «не обретая почтения или преклонения, исполненного любви, нужно искать преклонения, исполненного страха, взирая на собственные промахи, чтобы достичь того преклонения, что исполнено любви» (с. 133, 95). Это размышление подсказано, несомненно, тем, что накануне, 3 апреля, ни до мессы, ни на ней, ни после нее у него не было слёз, каковое лишение он принял со смирением и упованием, в то время как 4 апреля смог отметить изобилие слёз, постижений и внутренних чувств.

Мы можем спросить, не обусловлена ли эта устремленность мистических даров, описанных в дневнике, к служению, поиску и исполнению воли Божией, прежде всего, особыми обстоятельствами, в которых Игнатий писал эти заметки. Но если сопоставить друг с другом все указания, какие дают нам наблюдения, которые мы уже сделали и еще сделаем впереди, мне представляется несомненным, что здесь перед нами постоянная особенность божественного воздействия на душу Игнатия, пребывающая в полном согласии со всем, что известно о его духовной жизни начиная с первых ее шагов. Это покажут нам и дальнейшие наблюдения, которые мы сделаем на основании Упражнений, Конституций и переписки, где мысль о служении Богу, стяжании Его славы, знании и исполнении Его воли направляет и подчиняет себе все. Таким образом, советы и методы святого представляются нам, прежде всего, отголоском тех даров, посредством которых Бог, Своим произволением, задал твердое направление его собственной духовной жизни, а также их практическим переложением для других. Так, например, тройная беседа в Упражнениях, когда мы должны просить у Марии, Христа и Отца необходимой для Упражнений благодати, – что она, как не транспозиция мистических милостей, о которых мы ведем речь?

Мистики любви не исключают разума (lumieres), а мистики разума не исключают любви. Ни те, ни другие не исключают и не забывают служения Богу, плода и необходимого следствия единения. Так и мистический путь Игнатия не исключает единения с Троицей посредством веры и любви во Христе. Но как другим мистикам придает их особый характер свет разума (lumiere) или пламя любви, так особое лицо мистики Игнатия образует великодушное и смиренное служение, исполненное любви, в котором, как в едином центре, сходятся, сосредоточиваются и концентрируются все великолепные излиянные дары, которыми он наделен.

Кроме того, если бы потребовалось, психологические особенности этих даров могли бы подтвердить, что перед нами не мистика самоуглубления, единения с Богом в самой глубине души, так далеко, как только возможно, от всего чувственного, но божественное воздействие, объемлющее всю душу целиком, со всеми ее способностями, какие только могут быть поставлены на службу Богу.

Психология игнатианской мистики

Даже попытка начертить мистический путь Игнатия представляется невозможной: вехи его слишком часто отсутствуют, детальные же сведения есть у нас лишь о двух частях этого пути, о Манресе и Риме в 1544 г., когда писался «Дневник». Однако можно с уверенностью утверждать: каким бы ни был в тайниках души святого этот путь, это, несомненно, была стезя все более полного самоотречения, все более совершенного владения своими страстями и всей чувственной (sensible) частью своей души. Но это отнюдь не был путь постепенного освобождения, все большего бегства за пределы чувственного, и в этом смысле он отличался от того типа духовного пути, который можно назвать «дионисийским».

Поэтому в обретаемых им милостях, даже самых возвышенных, до самого конца его жизни относительно заметную роль играло воображение, чувственность, телесные реакции. И так же до конца жизни эти излиянные дары соседствовали с такими усилиями и делами, которые возникает соблазн всецело отнести лишь на долю простого аскетизма (ascese elementaire).

Мы уже слышали от святого, что он сдержанно отдается божественному воздействию, которое может ощутить в любой момент, дабы окончательно не исчерпать свои силы и не разрушить свое здоровье. Дневник 1544 г. дает нам несколько конкретных примеров этого воздействия излиянных даров на организм. 8 февраля Игнатий чувствует, что оказался пред Отцом, и в этот миг волосы его встают дыбом, и он ощущает «сильнейший жар» во всем теле (с. 88, 47). 19 февраля он чувствует, что грудь его сдавлена из-за сильной любви (с. 100, 62). Часто он отмечает жар, обыкновенно жар внутренний, духовный, но иногда также, например, 9 марта, «внешний жар, вызывающий благоговение и веселость ума» (с. 122, 67), а 14 апреля «сильный жар, внутренний и внешний, кажется, скорее сверхъестественный, и без слёз» (с. 134, 25).

И в высказываниях Игнатия о Манресе, и в приведенных выше отрывках дневника несколько раз встречаются примеры очень простых образных видений, в частности, 6 марта «Божественная Сущность в виде шара, чуть большего, чем тот, каким предстает Солнце», и вновь, после мессы, «то же самое <…> шарообразное видение», и в базилике св. Петра «все в том же светлом цвете <…> То же Самое Божественное Существо, и ночью, когда он писал свои заметки, он «увидел нечто разумением, хотя по большей части не столь ясно и не так отчетливо, и не в таком величии, но как будто крупная искра (centella grandecilla) предстала разумению», предмет, притянувший к себе разумение и показавший, что он – То же Божественное Существо, которое Игнатий созерцал и прежде.

Если бы речь здесь шла об образных видениях в собственном смысле этого слова, где Бог являет душе истину, разъясняя ее посредством образов, трудно было бы понять, почему Бог избрал образы столь несовершенные и бедные. И, прежде всего, не было бы никакой соразмерности между образами и производимым ими интеллектуальным обогащением, какое отмечает святой: 19 февраля его «разумение прояснилось настолько [относительно Троицы], что ему подумалось: даже при усердном учении я не усвоил бы так много <…>, даже если бы учился всю жизнь» (с. 100, 70). Игнатий не указывает на то, что его богатые постижения во время мессы сопровождались какими-либо образами, но добавляет, что потом, в течение дня, даже когда он шел по городу, ему с великой внутренней радостью представлялась Пресвятая Троица, «Которую видел то как трех разумных существ, то как трех животных, то как три другие вещи, и так далее» (с. 101, 87). В своих «Правилах распознавания духов»[90] он сам предупреждает нас, чтобы мы заботливо различали то, что является прямым воздействием Бога на нашу душу, и те реакции, которые могут быть следствием наших привычек, предрассудков и т. д. Представляется, что здесь как раз подходящий случай для применения этого принципа. От Бога исходит интеллектуальное постижение (lumiere) и излиянная любовь к Его божественным Лицам. Образные элементы, сопровождающие эти постижения и эту любовь, – всего лишь результат этой непроизвольной реакции чувственной части души на божественное воздействие, воспринятое частью духовной. И бедность их – проявление особенностей воображения самого Игнатия, столь же слабого в создании символических образов, сколь сильного в представлении конкретных жизненных ситуаций.

Та же тенденция передавать при помощи очень простых выражений чувственного порядка явления в высшей степени духовные проявляется и в том, какие определения дает Игнатий благоговению и прочим милостям, которые он обретает. 6 марта «благоговение <…> с отменной сладостью и ясностью, смешанной с цветом»; 18 февраля некое благоговение «жаркое и как будто бы красноватое». Мы видели, что это ощущение жара встречается у него очень часто. Напротив, ощущение прикосновения, столь обычное у других мистиков, встречается у него только раз, 4 марта, когда он отмечает «в высшей степени ощутимые прикосновения (tocamientos)» (с. 114, 42)[91].

Насколько можно об этом судить по имеющимся у нас документам, божественные известия (communications divines), обретаемые св. Игнатием, почти всегда имели форму простых видений. Наиболее известным исключением являются здесь знаменитые слова, услышанные в Ла Сторте. Другим исключением является, возможно (если только речь не идет здесь о харизме еще более непонятного характера), милость, отмечаемая в «Дневнике» с 11 по 28 мая и обозначенная латинским (не испанским) словом «loquela», дар loquela («говора»), данный свыше (divinitus). 11 мая он говорит нам о двойном «говоре» – внутреннем и внешнем, и о «такой внутренней гармонии относительно внешнего “говора”, что и не расскажешь». На следующий день он отмечает «внутренний “говор” с такой сладостью, что подобен был небесному “говору” или музыке»; благоговение возрастает «со слезами от чувства того, что чувствовал или усваивал свыше». 13 мая внутренний «говор» дивен и сильнее, чем в предыдущие дни. 22 его посещают сомнения относительно «вкуса или сладости “говора”: не под действием ли злого духа прекратилось духовное “посещение” слезами? Ему показалось, что он слишком услаждается «тоном “говора”, т. е. его звучанием, не слишком обращая внимание на значение слов и “говора”» (с. 139, 38). Слезы возвращаются, он успокаивается и действительно продолжает отмечать этот «говор» до 28 мая. Чем был этот «говор», внутренний и внешний, приятный для слуха, словно музыка, который в то же время обладает смыслом и наставляет Игнатия? Идет ли речь о внутренних словах, обычных в мистике, но, как мы сказали, мало привычных, как кажется, для Игнатия? Возможно. В любом случае, дар этот остается неясным.

Но самым необычным и поистине озадачивающим в мистической жизни Игнатия, в особенности в том, что открывает нам его «Дневник», является то место, какое занимают в ней слезы, дар слёз. В первой части рукописи, за сорок дней, со 2 февраля по 12 марта, слезы упоминаются 175 раз, или в среднем более четырех раз в день; во второй части с 14 марта появляются алгебраические пометки (а 1 d, потом О С Y), к которым впредь, вплоть до 27 февраля 1545 г., будут сводиться заметки, ежедневно отмечающие присутствие, изобилие или отсутствие слёз до мессы, на ней и после нее, на молитве, в комнате или в часовне; с конца мая более развернутые записи исчезают и на оставшиеся девять месяцев «Дневник» превращается в реестр, в котором тщательно регистрируется этот дар слёз. Добавим, что упоминание о слезах 26 раз сопровождается упоминанием рыданий (sollozos); четырнадцать раз отмечается, что слезы мешают святому говорить: например, 3 марта в начале мессы он испытывает все мыслимые трудности, когда пытается начать и сказать «In nomine Patris»; иногда изобилие слёз таково, что он опасается потерять зрение, если продолжит служить мессу, например, 5 февраля, 4 марта, а также 5, 6, 7 и 21 октября.

Таков факт в своей материальной действительности, факт, которому я не знаю подобных в католической литературе. Если католическая традиция всегда с большим почтением относилась к слезам и к сокрушению (сокрушению из страха и сокрушению из любви) и с еще большим – к мистическому дару слёз[92], то мне не кажется, что кто-то из святых, будь то мужчина или женщина, на деле отводил им подобное место[93].

Истолковывать этот факт как учащение слёз вследствие болезненного, старческого ослабления нервной системы или же проявление чрезмерно эмоциональной натуры, не способной совладать со своими чувствами, объяснять заботливое наблюдение святого за своими слезами детской иллюзией ценности чисто физиологического явления – гипотеза удобная[94], но не выдерживающая никакой серьезной проверки. Игнатий никогда не считался ни слабоумным, ни неврастеником: друзья и недруги единодушно видят в нем сильную личность с железной волей, управляемой твердым рассудком. Самих его дел достаточно, чтобы это засвидетельствовать: в 1544–1545 гг. в разгаре работа по организации и расширению Общества; это момент основания первых коллегий, а сам Игнатий учреждает в Риме Casa Santa Marta (дом св. Марфы) и собирается основать Римскую коллегию и Германикум…

С другой стороны, известно недоверие святого к любителям видений и осязаемых даров: достаточно вспомнить его письмо от июля 1549 г. к Франциску Бордже на тему телесных откровений Овьедо и Онфруа, письмо, написанное Поланко, но проверенное и исправленное им самим[95]. В частности, по поводу слёз можно обратиться к письму от 22 ноября 1553 г., которое Поланко отправил от лица Игнатия о. Николасу из Гауды: «Дара слёз не нужно просить как такового: он не обязателен и не для всякого человека хорош и подходящ сам по себе… У некоторых он есть, потому что натура их такова, что переживания высшей части их души вызывают реакции в части низшей, или же потому, что Бог, видя, что этот дар им подходит, дает им его; но от этого они не начинают любить сильнее или творить больше блага, чем другие люди, лишенные этих слёз, хотя в высшей части души они любят не меньше… И я говорю Вашему Преподобию, что некоторым, даже если бы наделить их этим даром было в моих силах, я бы его не дал, потому что эти слезы не умножают в них любовь, но наносят ущерб их телу и уму, тем самым препятствуя некоторым делам любви»[96].

Но если слезы обладают, таким образом, ценностью второстепенной, почему они занимают такое значительное место в «Дневнике»? Я, со своей стороны, вижу лишь одно правдоподобное объяснение, и состоит оно в следующем допущении: у Игнатия, будь то по причине темперамента или по произволению Божию, как напоминает только что приведенное письмо, материальное явление слёз действительно было связано с определенными излиянными милостями, духовными и внутренними дарами, которые были для него исключительно ценны; тем самым, бесчисленные заметки о слезах имели целью напомнить ему, когда и при каких обстоятельствах эти милости были ему оказаны[97].

И это не голословная гипотеза. В письме Бордже от 20 сентября 1548 г. святой различает три вида слёз: слезы, вызванные мыслью о наших и чужих грехах; слезы, вызванные созерцанием тайн жизни Христовой; наконец, слезы, порожденные любовью к Божественным лицам. Эти, последние, наиболее совершенны сами по себе, хотя для каждого лучшими являются те, «посредством которых Господь наш Бог главным образом с ним общается, делясь с ним Своими святейшими дарами и духовными милостями». 14 марта в «Дневнике» он говорит о слезах, «устремлявшихся то к Отцу, то к Сыну, то – и т. п., и также ко святым, однако без каких-либо видений, но лишь так, что благоговение устремлялось то к одному, то к другому» (с. 126, 6); 11 мая слезы «показались мне весьма, весьма отличны от всех прошлых, ибо протекали так медленно, внутренне, сладостно, без шума или сильных порывов, что казалось, будто исходят они настолько изнутри, что и объяснить невозможно» (с. 137, 85). Таким образом, представляется, что для Игнатия существовала тесная связь, почти равнозначность между слезами и внутренними дарами, чьим проявлением они являлись.

Почему в своих заметках Игнатий отмечает, столь щедро в начале и почти исключительно в дальнейшем, скорее слезы, чем духовные милости, которые они означали? Для простоты, ибо слово это имело для него хорошо известный и очень богатый смысл и одним штрихом напоминало ему о целом комплексе внутренних состояний? Возможно, хотя вопрос остается непроясненным. Но каковы бы ни были объяснения, неизменным остается сам факт этих слёз, непрестанных и тщательно подмечаемых, в жизни, исполненной высочайшего созерцания, факт причудливый и особенный.

Просуществовал ли этот факт, столь ясно засвидетельствованный в 1544 г., вплоть до смерти святого? Представляется, что нет, если придерживаться свидетельства Гонсалвиша да Камары и Рибаденейры. Первый говорит нам в своем «Мемориале», что Игнатий «имел обыкновение плакать столь беспрерывно, что, если во время мессы не плакал трижды, то считал себя обделенным утешением… Врач велел ему не плакать больше, и он послушался; и выказывая в этом послушание, как он обыкновенно делает в подобных вещах, он обретает без слёз много больше утешений, чем прежде. Это отец наш доверил о. Поланко, судя по тому, что сказал мне доктор Олаве»[98]. Рибаденейра, со своей стороны, говорит нам, что Игнатий, несмотря на вред, который эти слезы причиняли его здоровью, не мог смириться с необходимостью их прекратить, опасаясь тем самым остановить и поток божественных утешений, но в конце концов все-таки уступил требованиям врачей, утешения же, напротив, лишь умножились[99]. Можно не соглашаться с тем, как Рибаденейра толкует ощущения своего отца, говоря нам, что он ставил духовные наслаждения выше сохранности здоровья, ибо такой образ мыслей плохо согласуется с вышеупомянутыми наставлениями, но сам факт, что он преградил путь потоку слёз из-за вмешательства врачей, следует принять. Тем самым, то положение дел, которое являет нам «Дневник» за 1544 г., как кажется, не оставалось неизменным до конца, во всяком случае в том, что касается изобилия слёз, ибо мы уже видели, что с ослаблением сил Игнатия последствия божественных утешений и милостей для его организма отнюдь не уменьшились, но, напротив, возросли настолько, что ему пришлось служить мессу уже не каждый день, как было еще в 1544 г., но только «по воскресеньям и праздничным дням»[100].

Упорный аскетизм

Другой чертой внутренней жизни нашего святого является следующее: самые незаурядные излиянные дары до самого конца жизни сосуществовали в нем с аскетическими делами, которые многие сочли бы пригодным только для новичков.

Во-первых, это применение различных испытаний совести вплоть до конца его жизни. Мы уже слышали свидетельство Лаинеса в 1547 г. о том, что он заботливо сравнивал «неделю с неделей, месяц с месяцем, день с днем, ища всякий день преуспевать»[101]. Рибаденейра уточнит: «Он всегда придерживался этого обычая испытывать свою совесть каждый час и спрашивать себя с пристальным вниманием, как этот час прошел. Если же в конце часа он вспоминал о деле более важном или о занятии, препятствующем сему благочестивому упражнению, он откладывал испытание совести, но в первую же свободную минуту или в следующий час восполнял эту отсрочку». Затем следует часто упоминаемый поступок: ни с того ни с сего святой спрашивает у встреченного им отца, сколько раз за этот день он уже совершил испытание совести, когда же тот отвечает, что семь, то он говорит: «Так мало?» – хотя день еще только начался[102]. Гонсалвиш да Камара подтверждает, что на протяжении всех последних лет своей жизни каждый час дня, а также каждый час ночи, когда не спал, Игнатий совершал испытание совести[103]. И это испытание было не просто взглядом на то, сколь совершенно или несовершенно исполнял он свои дела, но также смиренным поиском провинностей, в которые он впадал. И вновь нам свидетельствует об этом Рибаденейра в заметке 1554 года. Игнатий настолько боялся малейшей тени греха, что часто ему случалось анализировать с величайшей заботой, не допустил ли он какого-либо прегрешения в делах, где, казалось бы, не было и следа провинности: в мимолетной мысли, в легком потакании воле или других малейших деталях, в которых мы бы ничего не нашли даже при самом тщательном рассмотрении. «Я узнал от него самого, что однажды он позвал своего духовника, дабы исповедаться в одном прегрешении: в том, что он открыл трем отцам изъян некоего отца, в то время как для избавления его от его затруднений хватило бы сказать и двум, а между тем затруднения его были многочисленны и уже небезызвестны этому третьему отцу, и этот разговор не мог ухудшить его мнение о том человеке»[104].

Каковы были прегрешения, которые Игнатий так сурово преследовал, и какие чувства они внушали ему, на нескольких конкретных примерах показывает нам «Дневник» 1544 года. 12 февраля заметки предваряются следующим заглавием: «Тем Лицам, Которые скрывались», и в тут же перечеркнутом пассаже святой пишет, что, воздавая благодарность Божественным Лицам за обретенные постижения (lumieres), он прервал молитву, чтобы заставить прекратить шум в соседней комнате; на следующий день, 13, он понимает, что «сильно провинился (faltado), оставив вчера Божественные Лица во время благодарения» (с. 92, 34). Он также служит мессу не Троице, как собирался, но Пресвятой Деве, дабы, взяв в заступники Ее и Ее Сына, вымолить прощение за эту провинность. Последующие дни проникнуты живым ощущением этой вины вкупе с упованием на новое обретение утраченного. 18 февраля он чувствует порыв нетерпения, оттого что Бог медлит дать ему то утверждение его решений, о котором он просит, «а также, – говорит он, – негодование на Пресвятую Троицу» (с. 100, 49). На следующий день он чувствует свою вину (elmal espiritupasado – «прежнего злого духа»), но нужно заметить, что это глубокое чувство тяжести малейшей провинности против Божественного Величия не мешает ему ощущать «глубокое, жаркое, светлое, сладостное благоговение». 24 февраля он чувствует, что утверждение, о котором он просил, передано ему через Иисуса, и просит Его получить для него прощение, «примирение с тремя Божественными Лицами». Нетерпение его закончилось, и он молится только о сообразовании его воли с волей Пресвятой Троицы тем путем, который будет Ему более предпочтителен» (с. 107, 60). 2 марта Игнатия снова тревожит шум вокруг, и он чувствует искушение не служить мессу. 12 марта он чувствует сходное искушение, опять, как кажется, вызванное шумом и описанное более подробно: «…чувствовал себя совершенно лишенным всякой помощи, не мог найти усладу ни в Ком-либо из Посредников, ни в Божественных Лицах, но был настолько далек и настолько отлучен от этого, как будто никогда не чувствовал ничего такого и никогда не почувствую впредь. Напротив, приходили на ум мысли то против Иисуса, то против Другого, и одолевали различные помыслы: то уйти из дому и снять комнату, чтобы не слышать шума, то ничего не есть…». Затем, с чувством пламенной преданности воле Божией, «потемки стали <…> постепенно рассеиваться», потекли, все усиливаясь, слезы, и произошло Божественное «посещение» с обретением полной ясности (lumiere).

Нет смысла подчеркивать интерес Игнатия к этим трудностям и искушения столь обыденного порядка, исчерпывающиеся порой легкими ослаблениями воли на фоне небывалых даров, какие во множестве обретает святой: немногие тексты, я полагаю, могут дать нам лучшее представление о том, каковы те беспорядочные наклонности и небольшие проявления слабости, от которых даже величайшие святые, как нам известно из богословия, никогда не избавляются полностью. Но эти примеры также позволяют нам лучше понять смысл и мотивы этих столь частых испытаний совести, которые совершал Игнатий.

Испытания совести тесно связаны с чертой, часто отмечаемой свидетелями: «Во всех его внешних поступках ощущается предварявшее их размышление». 21 февраля 1555 г. он сам говорит Гонсалвишу да Камаре, что «он никогда ни за что не берется вдруг (de momento), пусть даже на это есть все причины, не прибегнув прежде к Богу», что дает министру повод вспомнить привычную фразу своего настоятеля, когда, после совещания, он собирался помолиться, прежде чем что-нибудь решить: «Dormiremos sobre ello» – «Поспим на этом»[105].

Это применение всех способностей человеческого разума вкупе с обращением к Богу вновь встречается в том сорокадневном размышлении, которое составляет первую часть дневника 1544 г. Мы видели, сколь настойчиво он просил Бога явить ему Свою волю посредством внутренних движений благодати. Тем не менее, как бы ни ждал он обретения истинной ясности свыше, сколь бы ясно ни сознавал необыкновенное действие Божие в его душе, он в то же время не пренебрегает тем, что в Упражнениях (177) называет «Третьим временем» хорошего выбора, продолжительным исследованием доводов за и против в соответствии с принципами веры: 8 февраля он посвящает полтора часа утром и столько же вечером прохождению по выборам (pasar, andarpor las electiones), дабы пересмотреть и заново взвесить все доводы, которые сохранились у нас до сих пор, записанные его рукой на двух листках[106]. 16 февраля после мессы он вновь посвящает один час тому же делу, а ночью опять достает «бумаги» (с. 95, 15; 21).

С теми же обычаями, несомненно, связана и заботливая запись обретенных постижений (lumieres) и милостей, и в особенности причудливый учет слёз в 1544 г., пролитых до мессы, на ней и после нее. Тем самым, в конце жизни Игнатия мы обнаруживаем черту, совершенно справедливо отмеченную как один из важнейших факторов его обращения[107], эту удивительную силу размышления о самом себе, внутреннего контроля, который, за исключением кризиса в Манресе, никогда не имел ничего общего с угрызениями совести или с ограниченным, эгоистичным самокопанием. Плодом столь сурового внутреннего аскетизма стало его полное владение своими страстями и проистекающая отсюда сила и постоянство в действиях, которое охотно подчеркивают все свидетели и которое повергало их (в частности Камару, который в силу своего положения вполне мог об этом судить) в подлинное изумление. Слово «изумление» (espantar) вновь выходит из-под пера Гонсалвиша, когда он видит, как человек этот становится при желании так грозен, что и такие люди, как Лаинес, трепещут перед ним, как маленькие, но, как только дверь закрывается, вновь обретает полный покой, словно ничего и не было. То же изумление он чувствует, видя, как Игнатий несокрушимо осуществляет однажды зрело составленные планы вопреки всем бурям, трудностям и препятствиям[108]. И вместе с этой силой в нем была теплота, глубина, нежность чувств к тем самым общникам, которых он только что повергал в трепет, такая, что и позднее, в их воспоминаниях, на мысль им прежде всего приходит любовь, какую он умел им внушить, любовь, которая далеко на Востоке заставляла Ксаверия плакать над его письмами.

Заключение

Из всей этой совокупности фактов, кратко, но вместе с тем обстоятельно изложенных, мы можем, как кажется, извлечь достаточно ясное представление о том, каков был личный духовный опыт св. Игнатия, вне которого невозможно в полной мере понять ни его духовность, ни духовность Общества, понять, на какой почве действовала в нем благодать и как она в нем действовала.

Игнатий – натура, наделенная богатым воображением и эмоциями, соседствующими с поразительной силой мысли и самоанализа, соседствующими, прежде всего, что самое удивительное, с железной волей. Поначалу он импульсивен, но опыт и размышления постепенно развивают в нем разум, твердость и точность суждения, чувство ценностей, точное чувство связи между целью и средствами. И в то же время в нем ничего нет от резонера, никакого вкуса к диалектическому фехтованию и к рассуждениям как таковым, но только твердый и уверенный разум. Несмотря на свое воображение и эмоциональность, он не является ни поэтом, ни художником, ни оратором; несмотря на рассудительность и глубину постижений, он не ученый и не теоретик. Лаинес ясно заметит «las pocas partes de eloquencia у sciencia che tenia nuestro Padre», невеликое красноречие и ученость отца нашего[109]. В нем не было и следа любви к форме, к словесному изяществу, разве что как к простому средству воздействия. Не было в нем и вкуса к науке как таковой: учение также привлекает его лишь как средство. Он не был ни поэтом, как св. Франциск, ни теоретиком, как св. Фома, ни поэтом-богословом, как св. Иоанн Креста, ни даже прирожденным писателем, как св. Тереза или св. Франциск Сальский. Красивая, отточенная фраза, яркий образ оставляли его равнодушным. Его стиль жёсток, сложен, труден из-за предосторожностей, соблюдаемых ради точности. Его куда больше заботит суть, чем слова, которые он деспотично таранит и третирует. Он далек не только от литературного обаяния Франциска Сальского, но даже от милого добродушия Винсента де Поля в беседах с лазаристами и с дочерьми милосердия. У него нет недостатка в великолепных высказываниях, но они порождаются исключительно силой мысли. Сочинения его пленят всякого, кто станет размышлять над ними, но пленят не формой, а сутью.

С этой точки зрения, как уже было замечено, Игнатий, в противоположность своим современникам, людям эпохи Возрождения, остается человеком Средневековья, заблудившимся в XVI столетии, в самый его разгар. Разумеется, не в том смысле, что он не понимал свое время: напротив, ему принадлежат гениальные прозрения глубинных нужд его эпохи. Но его вкусы, склонности, его непреклонно серьезное отношение к сверхъестественному резко контрастировали с натурализмом и скептическим дилетантизмом стольких гуманистов, и потому можно с легкостью объяснить его суровые суждения по поводу Эразма и его сочинений[110].

Наряду со всем тем он человек, который заставляет себя признать силой своего характера, как уже было в Памплоне, человек, чьему авторитету трудно не подчиниться, прирожденный вождь в полном смысле этого слова, который везде, где бы ни проходил, с первых же шагов, со времен Барселоны и Алькалы, будет играть роль проводника душ и могущественного исполнителя замыслов, умеющего видеть точно и далеко, проявлять в руководстве такой авторитет, который никому ни на миг не приходит в голову оспаривать, сочетать суровость требуемых жертв с такой глубокой и подлинной добротой и любовью, что, прежде всего, именно сердцем он будет привлекать к себе тех, кого поведет за собой.

Каково было воздействие благодати на этот великолепный человеческий материал? Мне кажется, его можно обобщить в двух словах: «мистическое вторжение», завладевающее душой, едва вернувшейся к Богу, и больше ее не отпускающее; мужественная борьба с самим собой (я чуть было не сказал «беспощадный аскетизм»), с неустанным самоотречением содействующая сему божественному действию в душе.

«Мистическое вторжение» – вот единственное название, которое подходит его жизни в Манресе, и последние годы в Риме несут на себе тот же отпечаток, столь же глубокий и столь же явственный. Не стоит на этом останавливаться после всех приведенных выше деталей. Но мы не поймем св. Игнатия, если не будем иметь в виду то важнейшее обстоятельство, что сам он был, прежде всего, мистиком в самом полном смысле этого слова, в той же степени, что и св. Франциск Ассизский и св. Иоанн Креста. К этому воздействию излиянных даров присовокупляются ниспосланные Богом испытания, призванные как следует сформировать и обработать его душу: недуги в Манресе, которые дважды чуть не сводят его в могилу, болезнь в Париже, которая вынуждает его в 1535 г. прервать обучение, болезни в Риме, которые будут тяготить его на протяжении всего последнего периода его жизни и вынудят почти полностью передать руководство Обществом Надалю. Этим болезням сопутствовали трудности в учебе, с которыми столкнулся этот человек, уже немолодой, бедный, не слишком одаренный способностями к такого рода работе; этим трудностям – гонения и доносы, которые обрушатся на него в Алькале и Саламанке, потом в Париже, в Венеции и в самом Риме; этим гонениям – внутренние испытания, о которых мы не знаем почти ничего определенного, за исключением пережитого в Манресе, но которые угадываются и в дальнейшем и которые порой бывали, должно быть, необычайно остры, судя по настоящим крикам ужаса на некоторых страницах дневника 1544 г.

В ответ на это божественное действие Игнатий верно и самоотверженно ему содействует, решительно устраняет путем самоумерщвления и самоотречения все препятствия, стоящие на пути этого действия. Эту верность, самоотречение и решительность, которые никогда ему не изменят, также питает и поддерживает благодать. Это, прежде всего, святые безумства Манресы, путешествие в Иерусалим по стопам нищего и униженного Христа, тяжелые годы учебы с их неустанным прилежанием, повторение Манресы в первые годы в Италии и, наконец, после основания Общества, суровый таинственный труд в маленьких комнатах дома Франджипани рядом с Торре-дель-Меланголо, а затем в комнатах Санта-Мария-делла-Страда. Это также непрестанные испытания совести, которых он не оставлял до самого конца, дабы держать в узде свои неистовые страсти, чьи тайные пробуждения еще смутно угадываются в дневнике 1544 г. и которые он сокрушит столь совершенно, что и самые приближенные к нему свидетели будут вспоминать потом лишь его полное самообладание.

В то же время, под неизменным водительством благодати, в нем идет неторопливая внутренняя работа, которой пойдут на пользу эти долгие годы подготовки. Поначалу все подчинено восторженному порыву примкнуть к страстно любимому Христу и блистательно служить Ему. Мало-помалу трудности, неудачи, размышления и сама учеба разовьют в душе Игнатия тот мощный благодатный разум, то столь твердо направляемое верой здравомыслие, которое, ничуть не умаляя его воодушевления и покорности божественному водительству, присовокупятся к ним, чтобы образовать гармоничный союз рвения и любви с могучим разумом, союз, служащий Христу и, возможно, представляющий собой самую характерную черту духовной личности Игнатия.

Таков, как мне кажется, был этот духовный опыт, всецело сосредоточенный на мысли о лучшем служении Богу, Христу, Его Церкви и искупленным Им душам, вдохновляемый непреодолимым порывом мистической благодати, всецело направляемый к цели ясным светом веры и разума, опыт, который является основанием и точкой отсчета для всей духовности Общества, для всего ее развития на протяжении последующих четырех веков.

Это духовный опыт, пережитый Игнатием в его собственной духовной жизни, но также его опыт основателя, опыт подготовки первых учеников; опыт собственного освящения, но также опыт освящения других. Для духовности апостольской второй опыт, будучи, без сомнения, обусловлен первым, практически не уступает ему по важности.

Глава II. Подготовка учеников св. Игнатия

Первые попытки

Когда мы останавливаемся на том, как Игнатий понимал и осуществлял духовную подготовку своих учеников, нас сразу удивляет то, что на этом пути он не добился полного успеха с первого раза, но сначала познал ряд, по крайней мере частичных, неудач.

Мы видели, что уже в Манресе он начинает заниматься «помощью в делах духовных неким душам, приходившим, чтобы отыскать его». Нам известны имена некоторых семей и отдельных благочестивых людей, которые общались с ним в то время, но мы ничего не знаем ни о методах, ни о результатах этого апостольства[111].

По возвращении со Святой Земли, в Барселоне, мы снова видим вокруг паломника небольшой круг набожных людей, и в первых рядах Исабель Росер и Инес Паскуаль. Несмотря на некоторые детали, известные по рассказам Инес и ее сына Хуана, мы еще не различим в них ничего определенного относительно тех советов, посредством которых он руководил тогда душами[112]. Мы знаем только, что эти барселонские семьи сохранили прочную к нему привязанность и остались глубоко христианскими. И находясь вдали, Исабель Росер будет по-прежнему посредством писем прибегать к наставлениям студента, потом основателя, к которому она примкнет в Риме, чтобы между 1543 и 1547 г. учредить здесь под его руководством общину женщин. Трудности, которые она создаст в это время Игнатию, заставляют думать, что, если он и смог превратить эту свою благодетельницу в серьезную христианку, то ему все же не удалось по-настоящему наставить ее на путь святости[113].

Более значимой и более успешной, как кажется, была в то время деятельность Игнатия в некоторых монастырях Барселоны с целью оживить их ослабший пыл и привнести в них более удовлетворительный порядок. Здесь же он занимается апостольством в форме бесед, порой почти ежедневных; и нам известно, что плоды их были достаточно значительны, чтобы спровоцировать покушение на жизнь святого, которое на два месяца приковало его к постели[114].

Наконец, также и в Барселоне он обретает троих товарищей, готовых разделить его образ жизни: Калисто де Са, Хуана де Артеагу и Лопе де Касереса, которые последуют за ним в Алькалу, где к ним примкнет молодой француз Жан Реналь. Эти четверо первых учеников разделят его жизнь в бедности и молитве, не будут поколеблены ни трудностями, ни испытаниями двух судебных процессов в Алькале и последуют за своим наставником в Саламанку. Но когда последний направится в Париж, они останутся в Испании и рассеются: Реналь станет монашествующим, прочие изберут себе различные другие виды деятельности[115]. Из тех, кто общался с Игнатием в Алькале, только его духовник Миона и Диего де Эгиа однажды, много позднее, последуют за ним, вступив в Общество.

Наряду с товарищами у святого было в Алькале несколько слушательниц. Благодаря двум расследованиям викария Фигероа, хотя показания слушательниц содержат некоторые очевидные ошибки, мы относительно неплохо осведомлены о духовных советах, которые они получали[116]. Игнатий им «показывал служение Богу» – отметим это выражение. Он разъяснял им «три способности души, пять чувств, заповеди Божий, грех простительный и грех смертный, он заставлял их дважды в день совершать испытание совести и ходить на исповедь и к причастию каждую неделю…»[117]. Одним словом, все, что составляет первую неделю Упражнений, включая первый из «Трех образов совершения молитвы». Он также учил их не удивляться и не унывать в состоянии оставленности, которое будет чередоваться в них с утешением – совет, который предвещает нам будущие «Правила для распознавания духов» для первой недели Упражнений. Расследования выявляют то состояние нервного возбуждения, в котором пребывали слушательницы Игнатия, их припадки и обмороки. Он явно приписывает эти эксцессы дьяволу, который, будучи раздражен преуспеянием этих женщин в добродетели, терзает их искушениями и заставляет падать в обморок от отвращения, которое они в себе чувствуют; святой утешает их, видя их в таком состоянии, поощряет сохранять твердость в испытаниях и говорит, по их словам, что, если они будут поступать так, все это обязательно исчезнет через два месяца; все это ведомо ему по опыту, за исключением обмороков, которые он не переживал[118].

Эти немногочисленные детали представляют интерес, потому что они показывают, что Игнатий уже тогда располагал, по крайней мере, частью методов, которые составят Упражнения, и был достаточно просвещен и опытен в вещах духовных, чтобы приносить пользу этим душам и помогать им избегать серьезных неразумных поступков, которые так легко было допустить в подобной среде, как показывают первые процессы «алумбрадос», современные этим событиям[119]: благоразумие святого проявляется, в частности, в его настойчивых попытках отговорить Марию дель Вадо и ее дочь от замысла пуститься в путешествие по свету, дабы упражняться в бедности и целомудрии, в которых они могли не хуже и безопаснее упражняться и в Алькале[120]. Но в то же время мы видим, как он проходит «школу» духовного руководства: если мы сопоставим то, что можно извлечь из этих материалов, с теми наставлениями, которые позднее глава Общества будет давать своим монашествующим, мы ощутим прогресс, который этот и последующий опыт повлек за собой для него в непростом искусстве руководства душами.

Ничто не свидетельствует о том, что в Париже он также занимался апостольством среди женщин. Это легко объясняется тем, что Игнатий не знал французского или же знал его весьма несовершенно, в то время как в университетских кругах латынь позволяла ему общаться и с неиспанцами, например, с Пьером Фавром. Между тем и здесь первые свои победы – и на сей раз еще недолговечные – он одержал над собственными соотечественниками. После первого путешествия во Фландрию за средствами к существованию в 1528 г. Игнатий дает упражнения троим испанцам, Хуану де Кастро, Педро де Перальте и Амадору, чьи перемены в образе жизни создали Игнатию серьезные затруднения. В то же время, говорит он нам, «он начал с бо́льшим напряжением, чем обычно, предаваться духовным упражнениям»[121]. Позже, в 1535 г., Игнатий вновь встретит Кастро, теперь картузианца монастыря Валль-де-Кристо, а Перальта, став каноником в Толедо, окажет там поддержку иезуитам во времена трудностей с Силисео[122]… Но никто из троих упражнявшихся в 1528 г. не останется с ним, чтобы основать Общество. Лаинес позволяет нам заглянуть в его более широкую апостольскую деятельность в университетских кругах. «В коллегии, где он пребывал, – рассказывает Лаинес, – многие решились исповедаться и причаститься, другие – полностью оставить мир, став на путь бедности и креста, третьи вступили в ордены, где неизменно подавали добрый пример: одни в орден св. Франциска, другие в орден св. Доминика, третьи – в картузианский»[123]. Как кажется, проходя курс свободных искусств, Игнатий почти полностью отказался от апостольства среди студентов; именно этим воздержанием объясняет он тот покой, каким тогда наслаждался: «Причина в том, что я не говорю ни с кем о вещах Божественных»[124], – рассчитывая, между тем, возобновить беседы, как только закончится курс.

Первые товарищи

Воздержание это, между тем, не было полным: Лаинес показывает нам, что в 1535 г., когда святой должен оставить Париж, его окружают «десять или двенадцать человек, которые путем молитвы решили служить Господу нашему, оставив все мирское; но двое из них стали францисканцами, один остался, другой нет. Прочие из нас, каковых было девять, остались в Париже…». Таким образом, мы приходим кряду «побед» окончательных – побед над теми, кто 15 августа 1534 г. посвятил себя служению Христу и Его Наместнику: Фавром, Ксаверием, Лаинесом, Сальмероном, Бобадильей и Родригесом, – а также над теми, кто примкнет к ним несколько позднее: Ле Же, Броэ и Кодюром. Как Игнатий готовил эту первую группу и всех тех, кто, постепенно возрастая в числе, образовал ядро Общества Иисуса?

В этом процессе подготовки следует различать два периода: первый, когда святой думает лишь о приобретении товарищей по нищей и апостольской жизни; второй, когда, решив вместе с ними в 1539 г. учредить монашеский орден и получив в 1540 г. от Павла III утверждение избранного ими образа жизни, он должен будет заняться обеспечением набора новичков и регулярной подготовки членов новой семьи монашествующих. Рассмотрев те методы, которые он применял в каждый из этих периодов, нужно было бы кратко остановиться на его благодатном воздействии (action sanctificatrice) на людей вне Общества.

О духовной подготовке первых его товарищей между 1530 и 1540 г. мы располагаем лишь очень отрывочными сведениями, позволяющими нам составить некоторое представление только о внешних ее обстоятельствах. Между тем один важнейший факт сомнению не подлежит: для всех главным средством подготовки служили Упражнения, совершавшиеся целиком в течение месяца. Фавр совершает их в начале 1534 г., уже много лет будучи привязанным к Игнатию, по чьему совету он совершил генеральную исповедь доктору Кастро, будущему картузианцу, который сам совершил Упражнения уже в 1528 г. Что касается других, то мы не знаем точных дат, когда они совершали тридцатидневные упражнения, но, как кажется, все они, как и Фавр, делали их лишь некоторое время спустя после знакомства с Игнатием[125]. Не этим ли опытом руководствовался Игнатий, когда писал в своих примечаниях (п. 18), что лишь души, заранее подготовленные, смогут во всей полноте извлечь плоды из Упражнений, выполненных целиком?

Чертой, напоминающей «раннюю Церковь» Игнатия в Манресе, является строгое покаяние, в каком совершались эти Упражнения. Святой сам однажды расскажет Гонсалвишу да Камаре[126] о той «строгости, с какой преподавались Упражнения в начале; тогда никто не делал их, не попостившись несколько дней, хотя никто их не заставлял (nemine tamen persuadente). Теперь он не осмелился бы позволить более одного дня поста даже человеку крепкому, хотя прежде дозволял это безо всяких сомнений. Все первые отцы исполняли упражнения точно и строго [apretados, в рукописи, скорее, apartados] по отдельности, и тот, кто воздерживался меньше всех, не ел и не пил три дня, и лишь Симон [Родригес], не желая оставлять учебу и не обладая крепким здоровьем, не оставлял своего дома и не прибегал ни к одной из этих крайностей (estremos), и отец просто давал ему размышления и т. п. Фавр совершал Упражнения в предместье Сен-Жак, в доме по левую руку, в такое время, когда по замерзшей Сене ездили телеги. Хотя отец обращал внимание на то, не слипаются ли у упражняющихся губы, чтобы узнать не постятся ли они, но когда он осмотрел Фавра, то обнаружил, что тот уже шесть дней ничего не ест, спит в одной рубахе на поленьях, которые принесли ему, чтобы разводить огонь, и совершает размышления во дворе на снегу. Узнав об этом, отец сказал ему: “Я убежден, что этим ты не согрешил, что ты, напротив, много этим заслужил; через час я приду и скажу тебе, что делать”. Отец отправился в соседнюю церковь, чтобы помолиться: он хотел, чтобы Фавр постился столько же, сколько некогда постился он сам, а до этого оставалось уже совсем недолго. Но несмотря на это желание он не посмел допустить это после молитвы. Поэтому он вернулся, чтобы развести ему огонь и заставить его поесть. Магистр Франциск, по причине своих успехов в прыжках, в дополнение к своему великому воздержанию крепко перевязал себе все тело и ноги веревкой и так, связанный, совершал размышления, не в состоянии пошевелиться»[127].

Мы вновь наблюдаем эту жизнь, исполненную строгости и молитвы, когда в 1537 г., после рукоположения во священники, Игнатий и его товарищи рассеиваются по окрестностям Венеции, дабы подготовиться к своей первой мессе[128]. Прежде общники, сразу по прибытии в Венецию в начале года, разошлись по «госпиталям» города, чтобы служить там больным: то было дело милосердия и апостольства, но также и подготовительное упражнение в самоотречении и смирении, которое несколько лет спустя будет прочно закреплено Конституциями для будущих иезуитов[129].

После 1540 г. – Упражнения

Куда более обильны сведения о периоде, открывающемся утверждением Общества: здесь мы можем в подробностях проследить за тем, как Игнатий понимал и осуществлял духовную подготовку своих монашествующих. Помимо предписаний, которые появятся в будущих Конституциях, но отражают суть мысли основателя уже в те времена, основным источником в этом вопросе является обширная переписка, которая, особенно с 1547 г., когда Поланко стал секретарем, понесет указания святого во все части света и позволит нам проследить, как он изо дня в день управлял Обществом[130]. Отдельное место следует отвести воспоминаниям Рибаденейры, в особенности его небольшому труду «О способе правления св. Игнатия», и «Мемориалу», или запискам министра Гонсалвиша да Камары[131]. Дабы составить представление о том, как Игнатий повседневно осуществлял духовную формацию, к этим документам можно присовокупить «Ежедневные записи» Тьерри Герартса о жизни в Римской коллегии с 1553 г. до смерти святого[132]. Как мы видим, в основе духовной подготовки первых общников лежали Упражнения, которые выполнялись полностью, на протяжении месяца. При первых же попытках основания «Общества», на собеседовании в мае-июне 1539 г., отмечается, что «те, кого пожелают принять, до окончания года пробации должны посвятить три месяца духовным упражнениям, паломничеству и служению бедным в “госпиталях”»[133]. Два последних испытания могут подвергаться различным комбинациям, но, как кажется, текст предполагает, что первое всегда будет оставаться неизменным. В 1541 г. уточняется, что первое испытание состоит в том, чтобы «заниматься Духовными упражнениями (exercicios, без артикля) в течение месяца или выделять на них каждый день час или несколько часов»[134]: это отголосок того, что предусмотрено в 19 примечании Упражнений для людей слишком занятых. В том же 1541 г. предписания относительно основания коллегий еще более уточняют это первое испытание: «Общество или кто-либо другой по его поручению должны около месяца вести с человеком, направленным в коллегию, упражнения или духовные беседы, дабы так или иначе узнать его натуру или его постоянство, его таланты, его склонности или его призвание»[135]. Читая эти строки, можно задаться вопросом, идет ли здесь речь об исполнении Упражнений в их полноте или же просто о совершении любых благочестивых упражнений вообще. Последующие документы не оставляют места сомнениям. Уже в первой редакции (около 1546 г.) Общий экзамен сдержит четкую формулировку: первое испытание состоит в том, чтобы «заниматься Духовными Упражнениями примерно около месяца. Иными словами, надлежит испытывать совесть, продумывать прошедшую жизнь, совершить генеральную исповедь и осознать свои грехи. Необходимо также размышлять о делах и тайнах жизни, смерти, Воскресения и Вознесения Господа нашего Христа. Равным образом следует предаваться устной и мысленной молитве в зависимости от способностей каждого, как кого научит Бог»[136]. В III же части Конституций ранний текст, написанный до 1550 г., ясно указывает на роль Упражнений в подготовке людей, принятых в новициат: «Дабы более прояснить свой разум, разжечь свою любовь ко Христу, а затем умножить свое рвение в делах, им будет полезно в течение месяца заниматься Духовными упражнениями, как сказано в “Общем экзамене”; время же их исполнения останется на усмотрение настоятеля»[137]. В 1555 г. Гонсалвиш отметит в своей тетради: «Испанский обычай давать [Упражнения] в целом хорош. Мне вспоминается, как отец однажды сказал мне, что не желает, чтобы кто бы то ни было отправлялся в коллегию, не совершив предварительно Упражнения, по крайней мере, Упражнения первой недели с образами совершения молитвы…»[138].

Эти замечания Гонсалвиша ясно показывают, что намеченная программа, предполагающая месячные Упражнения в начале новициата, на самом деле исполнялась далеко не для всех. Мы видим, вне всякого сомнения, что Херонимо Надаль исполнял Упражнения с 5 по 23 ноября 1545 г., прежде чем был принят в дом 29 ноября[139]. Петр Канизий совершает их в Майнце под руководством Фавра в апреле 1543 г. и вступает в Общество 8 мая[140]. Примеры такого рода можно было бы множить, но о многих иезуитах, вступивших в Общество в первые годы его существования, невозможно сказать точно, проходили они или нет и, если проходили, то когда, это первое из предусмотренных испытаний. Легко объяснить то, что Игнатий не думал давать Упражнения юному озорнику, каким был Рибаденейра, когда он его принял, но в автобиографических заметках будущего биографа основателя встречается упоминание Упражнений, совершенных позднее[141]. В частности, вопросники Надаля, заполненные в ходе его визитаций 1562–1566 гг[142]. (какой бы осторожности ни требовали выводы, особенно негативные, из этих, часто не – полных, текстов), позволяют увидеть большую неупорядоченность в этом вопросе в первые годы существования Общества: Адальберт Баусек (с. 527), вступивший в Общество в 1556 г., делал Упражнения трижды в Ингольштадте в течение 18 дней и два раза в Риме по 8 и 10 дней; Костер, вступивший в 1553 г., совершал их в течение месяца (с. 548); Хезиус, вступивший в 1549 г., выполнил их вкратце (cursim) в Кельне; Иоанн Рубис за восемь лет в Обществе не прошел никакого иного испытания, кроме 22-дневной службы на кухне; он не бывал в доме пробации, но сразу был назначен преподавателем грамматики (с. 567); напротив, Мишель Мариус, принятый в 1555 г., совершал Упражнения уже трижды (с. 574). В 1557 г. в Римской коллегии пятьдесят схоластиков совершают Упражнения в два этапа, по семь дней каждый, исповедь совершается в предпоследний день; таким образом, представляется, что прежде всего речь идет о первой неделе; сохранившиеся подробности указывают, как кажется, на то, что речь идет о новшестве, связанном с визитацией Надаля[143].

В то же время, что бы мы ни говорили об этих перебоях, практически неизбежных в условиях импровизированных решений, связанных с необыкновенно быстрым ростом Общества, все же именно центральные идеи Упражнений, идеи «Начала и основания» и размышления «О Царе Небесном», образуют, по мысли Игнатия, основную пружину всей духовной жизни его сыновей: идеи хвалы, славы, возвышенного служения Богу, полной преданности Христу, несравненному Вождю, Коему нужно подражать в безграничности Его любви к людям и жертвы, которую Он принес, дабы вернуть их Отцу, идеи, побуждающие во всем искать, принимать и исполнять волю Божию.

Именно с этой мысли начинаются «Уложения», представленные Павлу III и им утвержденные: «Всякий, кто в нашем Обществе, которое мы желаем <видеть> ознаменованным именем Иисуса, хочет сражаться за Бога под стягом креста и служить только Господу и Римскому Понтифику, Его Наместнику…». И сам Папа в своей преамбуле замечает, что парижские магистры, чье прошение он принимает, объединились, чтобы «посвятить свою жизнь неустанному служению Господу нашему Иисусу Христу, нам и нашим преемникам»[144].

Очень красноречиво письмо, написанное 7 мая 1547 г. студентам-иезуитам в Коимбре. Четыре причины должны побуждать их к великодушию: величие их призвания как иезуитов, призванных превратить всю свою жизнь и каждый свой поступок в непрестанную жертву во имя славы Божией и спасения ближнего; блага, которые несет с собой рвение, духовное преуспеяние, мир и радость, дары, без числа обещанные Богом; «но превыше всего я желал бы пробудить в вас чистую любовь к Иисусу Христу, желание Его славы и спасения душ, Им искупленных, потому что в этом Обществе вы – Его воины с особым званием и особой наградой»; наконец, «если вы признаёте эту обязанность и желаете приложить усилия к тому, чтобы способствовать Божией чести, то времена, в которые вы живете, воистину дают вам множество возможностей доказать ваше желание делом»[145].

Посему не случайно в Конституциях, которые писал в то время Игнатий, будут непрестанно повторятся, прежде всего в качестве мотива и заключения к наиболее деликатным предписаниям, такие слова, как «служение Богу», «слава Божия», «вящая слава Божия», «слава и хвала Божия». В оригинальном испанском тексте «Общего экзамена» и десяти частей Конституций выражение servicio de Dios («служение Богу») или его синоним встречаются более 140 раз; выражение gloria (maiorgloria, honor) de Dios («слава [вящая слава, честь] Божия») – около 105 раз; servicio у alabanza (gloria) de Dios («служение и хвала [слава] Божия») – 28 раз. Другими словами, в издании обычного формата то или иное из этих выражений встречается в среднем раз на страницу, что тем более замечательно, что в Конституциях значительное место занимают чисто практические предписания на предмет обучения и управления, которые разве что изредка требуют подобных выражений, и, тем самым, они встречаются еще чаще, когда Игнатий касается предметов более духовных[146]. Не менее замечательно и то, какое место занимают те же идеи в письмах Игнатия, в особенности в тех, что написаны с целью дать духовный совет, и так с самого начала. В 1525 г. в письме к Инее Паскуаль он дважды призывает ее «служить Богу, ставя восхваление Господа превыше всего»[147]. Когда в 1532 г. он пишет из Парижа своему брату Мартину, то на одной странице трижды встречается оборот «служение и хвала Господа Бога нашего»[148]. В письме к своей благодетельнице Исабель Росер от 10 ноября того же года он обещает, что будет благодарен, «если Бог все же удостоит меня послужить Ему и восхвалить Его Божественное Величие некоторыми вещами». Служение и восхваление без конца упоминаются в его советах, которые завершает следующее высказывание: «Когда такой человек, как Вы, решается, отваживается и принимается всеми силами трудиться во имя славы, чести и служения Господу Богу нашему, он вступает в сражение с миром и поднимает знамя борьбы с мирской жизнью и готовится отвергнуть возвышенное, дабы принять скромное, решившись уравнять в глазах своих возвышенное и скромное: честь и бесчестие, богатство и бедность, приятное и неприятное, одним словом, славу мирскую и все оскорбления мира сего…»[149]. И далее он развивает эту тему: тему презрения к миру ради служения Христу.

Также мы видим, что с первых же его писем в них вырисовывается характерная формула, которой он до конца жизни будет обыкновенно завершать свои послания. Письмо Инес Паскуаль от 1525 г. он заканчивает так: «Да будет угодно Пресвятой Деве заступиться за нас, грешных, перед Своим Сыном и Господом и упросить Его, дабы посредством трудов и страданий Он преобразил наш слабый и унылый дух в дух сильный и радостный во хвалу Свою». В 1528 г. он вновь пишет ей: «Господь мира <…>, по Своей бесконечной благости, да пребудет в душах наших, дабы в нас всегда исполнялись воля и желание Его». Своему брату Мартину он пишет в 1532 г.: «Да будет угодно верховной Благости, чтобы все устроилось к Его святому служению и непрестанной хвале»[150]. Наконец, в 1536 г., в конце письма архидиакону барселонскому Касадору мы находим оборот, который впредь будет повторяться вновь и вновь как устоявшаяся формула: «Я завершаю, прося [Бога] в Своей бесконечной благости даровать нам совершенную благодать познавать Его святейшую волю и всецело исполнять ее»[151]. То же – слово в слово – заключение мы вновь находим в позднейших письмах святого: в благодарственном письме от 22 июля 1556 г. и в рекомендательном письме, выданном оному картузианцу для отца Леонарда Кесселя, датированном pridie calendas augusti 1556 (кануном первого дня августа 1556 г.), то есть днем его смерти[152]. Почти всегда эта формула применяется в конце писем, которые он пишет или сам диктует секретарю. Возможно, кто-нибудь скажет, что эта формула стилистически проста и потому не имеет большого значения. Я так не думаю, но считаю, скорее, что такое настойчивое повторение этой формулы невольно отражает то место, которое занимает в жизни самого святого и в его духовной подготовке других непрестанная забота о служении Богу, о познании и исполнении Его воли, забота, составляющая саму суть Упражнений и, как будет нам становиться все яснее, сердцевину всей его духовности.

Таким образом, Игнатий хочет подготовить, прежде всего, верных и самоотверженных служителей. Какими средствами?

Средства духовной подготовки

При чтении различных документов, которые открывают нам принципы этой подготовки, становится ясно, что первым и главным средством достижения этой цели было для святого решительное самоотречение, полный отказ от удовольствий, от почестей, прежде же всего отречение от собственного суждения и воли путем всецелого послушания. Не один человек легко придет в удивление, увидев, что в этом процессе не отводится большего или, по крайней мере, более заметного места молитве, как словесной, так и мысленной, которая играла столь значительную роль в формации самого Игнатия, особенно в Манресе. Другой повод для удивления: когда мы начинаем подробно разбираться в средствах, призванных воспитывать это самоотречение, то наблюдаем любопытное смешение благоразумных предосторожностей и дерзких испытаний, кидающих воспитанников Игнатия к людям, в «госпитали» или на тропы паломничества. Какова связь между молитвой и самоотречением, осторожностью и испытанием в духовной подготовке, которую осуществлял Игнатий? Уточнив для себя эти два момента, мы получим уже довольно четкое представление об этой формации.

В Конституциях святой придает первостепенное значение подобающим средствам сохранения и развития Общества, тем, которые «объединяют орудие с Богом и приспосабливают его к руке Его», и «особенно братской любви и чистоте намерений в служении Богу, а также близости к Богу в духовных упражнениях благочестия»[153]. Сам он, как мы видели, не только посвящал в Манресе по семь часов в день молитве, но и в конце своей жизни, в Риме, в 1555 г. по-прежнему уделял ей по два часа ежеутренне после служения или посещения мессы, не говоря уже о других молитвах[154].

В программах подготовки, которые он наметил для послушников, как и в его практической деятельности на первом месте стоят experimenta, испытания, среди которых первое место занимают Упражнения. Но мы не видим, чтобы помимо них для этих послушников предусматривались или проводились более долгие молитвы, предназначенные для того, чтобы привить им привычку к молитве мысленной. Таким образом, представляется, что Игнатий считал, что эти Упражнения с различными их образами совершения молитвы сами по себе составляют достаточное введение в молитву, благодаря которому молодые монашествующие, если только они поистине подвергнут умерщвлению свои страсти и обретут твердое основание в деле самоотречения, без труда смогут находить Бога во всем, по излюбленному его выражению.

В этом деле ему приходилось сопротивляться очень сильному течению. Как мы видели, Родригеса и Ле Же привлекла в Бассано созерцательная жизнь отшельников: на протяжении всего времени своего правления Игнатий вынужден будет бороться с увлечением этими долгими молитвами, которые в то время, в особенности в Испании, представлялись многим подлинным мерилом святости и главным, если не единственным, путем единения с Богом. Не Луис ли де Гранада, столь мудрый и благоразумный, в то же самое время, в 1553 г., в своем «Молитвеннике», предназначенном для всех верующих, не колеблется возвести в принцип то, что невозможно будто бы истинно соединиться с Богом в молитве, если не посвящать ей полтора или два часа подряд[155]? Эта тенденция грозила увлечь многих любимых учеников Игнатия: Франциска Борджу, который надолго сохранит тоску по отшельнической жизни, испробованной им в Оньяте; Андреса де Овьедо, который, вместе со своим другом Онфруа, 8 февраля 1548 г. обращается к своему настоятелю с просьбой в форме увещевания, требуя, чтобы он позволил им вдвоем или вместе с другими на семь лет уйти в уединение, чтобы там, следуя примеру Господа нашего и Иоанна Крестителя подготовиться к апостольским делам[156].

В пространном возражении, написанном Поланко и проверенном Игнатием, отправленном в 1549 г. Бордже, чтобы рассеять иллюзии Овьедо и Онфруа, среди прочего содержится ответ на суждение, которое отстаивал последний в своем послании: будто бы «час или два медитации не являются молитвой, и требуется больше часов»[157]. Этой mala doctrina («дурной доктрине»), прибегая к доводам, основанным на примере Господа нашего, святых и благочестивых верующих, Игнатий противопоставляет следующее истинное учение: «Если молитва есть “прошение, обращенное к Богу” (petitio decentium a Deo) или, если дать более общее определение, “возношение разума к Богу с благочестивой и смиренной любовью” (elevatio mentis ad Deumperpium ethumilem affectum), и если это можно сделать меньше, чем за два часа, даже меньше, чем за полчаса, как можно отказывать в названии и сущности молитвы тому, что не превышает одного или двух часов? И неужели восклицания, так ценимые Августином и святыми, не являются молитвами? Сколько времени, помимо своего основного занятия, следует посвящать молитве студентам, находящимся в обучении ради служения Господу и блага Церкви, если они должны сохранять свои умственные способности в достаточно хорошей форме, чтобы предаваться труду и беречь свое здоровье? Нужно иметь в виду, что человек служит Богу не только тогда, когда молится, потому что если бы он служил Богу только молитвой, то и круглосуточной (если такое вообще возможно) молитвы было бы недостаточно, так как человек должен быть предан Богу полностью. Бывает и так, что Богу можно послужить другими делами более, нежели молитвой…». Обратим внимание на важный момент, всегда один и тот же: служение Богу – будь то молитвой или любым другим способом.

Вскоре, в июне 1551 г., Игнатий отчетливо разъясняет свою мысль о том, какова должна быть молитва иезуитов в период подготовки[158]: «Будучи преданы учебе, вряд ли наши студенты могут уделять много времени продолжительным размышлениям. Помимо назначенных для совершенствования духовных упражнений (то есть мессы, часа, отведенного на молитву и испытание совести, и еженедельной исповеди и причастия), они могут учиться искать Божьего присутствия во всем: в разговорах, в жизни, во всем, что они видят, ощущают, слышат, осознают, во всех своих дел ах, так как Его Божественное Величие воистину присутствует во всем Своим существом и всемогуществом. Такой вид размышления – когда Бога находят во всем – является более легким, чем возвышенные размышления о тех вещах божественных, которые более отвлеченны и на которых нельзя сосредоточиться без некоторого усилия. Это благое упражнение приведет к великим посещениям Господним, располагая нас к ним, пусть даже они будут свершаться в кратких молитвах. К тому же схоластики могут постоянно посвящать Богу свою учебу и усилия, которые они к ней прилагают, жертвуя своими личными предпочтениями, дабы послужить Его Божественному Величеству и оказать помощь душам, за которые Он умер». В это же время Поланко так обобщает мысль своего настоятеля, отвечая отцу Урбано Фернандесу, который просил указаний для подготовки молодых иезуитов[159]: «Что до молитвы и размышления, когда нет в том особой нужды в связи с тяжкими и опасными искушениями, он советует скорее искать Бога во всех своих делах, чем постоянно посвящать им значительное количество времени. Он желает видеть этот дух в членах Общества: чтобы в любом деле милосердия или послушания они находили (если это возможно) не меньше благоговения, чем в молитве или размышлении, ибо всё они должны делать лишь ради любви к Господу Богу нашему и ради служения Ему. И всякий должен более довольствоваться тем, что ему приказывают, ибо тогда он не сможет сомневаться, что в этом он исполняет волю Господа Бога нашего».

О том, как возможно такое постоянное единение с Богом, Игнатий напоминает Надалю и Камаре, который пишет в своих заметках от 2 марта 1555 г.: «22 ноября прошлого года, когда отец Надаль говорил с отцом нашим о полуторачасовой молитве, которую он дозволил в Испании, отец сказал, что никогда никто не убедит его в том, что студентам не достаточно часа при условии самоумерщвления и самоотречения; что один за четверть часа с легкостью может помолиться больше, чем другой задвачаса, что не мешает дозволять более долгую молитву тому, кто подвергается вящим испытаниям. На днях, когда отец говорил со мной о том же самом, он сказал мне, что ему представляется, что нет большего заблуждения в вещах духовных, чем желание вести других собственным путем, имея в виду долгие молитвы, которые творил сам. Он добавил затем, что из ста человек, предающихся длительным молитвам и великим делам покаяния, большинство подвергают себя большой опасности, прежде всего, сказал отец, косности разумения (dureza de entendimiento). Посему в основание всего отец положил самоумерщвление и отречение от своеволия. И когда он говорил Надалю, что в коллегиях достаточно часа молитвы, то особо подчеркнул, что для этого нужно самоумерщвление и самоотречение. Таким образом, как мы видим, отец придает решающее значение всему, что свойственно Обществу, как то безразличие, опрос после испытаний и получения свидетельства об испытаниях, – а не молитве, если только она не рождается из вышеперечисленных дел. Вместе с тем отец, как я часто замечал, весьма восхваляет молитву, особенно такую, которую человек совершает, постоянно видя перед собой Бога»[160].

Эти довольно пространные цитаты ясно показывают нам, какова была мысль Игнатия о молитве и ее роли в подготовке и жизни его сынов: это не цель, но средство достижения главной цели – служения Богу. Без сомнения, служение это совершается не без помощи благодати, обретенной посредством молитвы, и не без единения духа и сердца с Богом. И все же основное условие этой непрестанной молитвы и постоянного единения, побуждающего находить Бога везде и во всем, – не долгие созерцания, но – когда душой уже пройдены Упражнения – умерщвление страстей и самоотречение. Этот, последний, момент, к которому он возвращается снова и снова, обладает для него несомненностью основополагающего принципа, внушенного ему опытом: не что иное, как необузданные страсти и себялюбивые поиски своего, более всего мешают душе пребывать в единении с Богом, находя и любя Его во всем. Но, раз воистину освободившись от этих пут, души уже сами устремляются к Богу и остаются в единении с Ним, что бы они ни делали.

Вот почему в наставлениях отцу Фернандесу, приведенных ниже, Поланко после трех замечаний о качествах, которые должны выказывать кандидаты в члены Общества, тут же продолжает: «Относительно же тех, которые приняты, я замечу, что отец наш более всего старается обеспечить их послушание и считает, что прежде всего нужно добиваться именно его… Людей упрямых, которые беспокоят и тревожат других даже по мелочам, он не выносит. Что до дел самоумерщвления, я вижу, что он более поощряет и ценит те, которые касаются почестей и самооценки, чем те, что причиняют страдание плоти, как то посты, самобичевание и ношение власяницы»[161].

Это не имеющее себе равных место, которое Игнатий отводил послушанию в духовной жизни своих монашествующих, – факт хорошо известный. В переписке, где духовные наставления как таковые скорее редки, мы находим целый ряд писем, содержащих все более и более полное объяснение его представления о добродетели послушания. Уже в 1542 г. в записке, адресованной Родригесу, он так завершает свои суровые предписания, касающиеся двух монашествующих: «Превыше всего я прошу тебя ради любви к Господу нашему Иисусу Христу заботиться о том, чтобы все твои подчиненные были полностью смиренны и послушны. Если они не способны на это, то они не смогут оставаться с вами, но и здесь долго не продержатся»[162]. 29 июля 1547 г., призывая иезуитов Гандии избрать себе местного настоятеля, он излагает им общую теорию монашеского послушания в виде первоначального наброска[163]; он возвращается к этому предмету в письме к иезуитам Коимбры от 14 января 1548 г.;[164] и, наконец, 26 марта 1553 г. отправляет в Португалию знаменитое письмо, где придает своей мысли окончательную, завершенную форму[165].

Для него не было послушания без полного подчинения воли и даже суждения приказам и указаниям настоятеля: именно к этому, к недостаточности простого их исполнения, возвращается он снова и снова. В 1547 г. Поланко, снова вернувшийся к своим обязанностям секретаря, пишет Араосу, чтобы ввести его в курс дел римской общины. В связи со стремлением Игнатия не принимать никого «непригодного к нашему Институту», он в первую очередь говорит именно об этом: «Всякое упорство в привязанностях, косность суждения и своеволие, пусть даже восполненные другими, положительными, качествами, нельзя терпеть в этом доме, где, имея даже множество возможностей удовлетворять свое стремление к бедности и умерщвлять многочисленные себялюбивые склонности, можно найти еще больше возможностей упражняться в покорности воли и суждения и вообще во всем, что касается послушания»[166]. Разумеется, в качестве мотивов такого послушания Игнатий не забывает подчеркнуть, в особенности в своем классическом письме, такие традиционные доводы, как уверенность и умножение заслуг. Однако глубинная причина того, что он настоятельно требует от человека всецелого, всеохватного подчинения, заключается в следующем: это подчинение есть одновременно непременное условие совершенного служения Богу и упражнения в самой полной, самой трудной, самой ценной форме самоотречения, которая до самых глубоких корней поражает себялюбие, соперничающее в душе с Богом.

Посему как в «Мемориале» Гонсалвиша, так и в переписке на каждом шагу встречаются примеры суровых порицаний и строгих наказаний, которыми святой карал самых видных своих учеников за всякое легкое несовершенство в послушании. 28 февраля 1555 г. Гонсалвиш отмечает: «Вчера и позавчера отец Поланко, который замещает нашего отца, так же как и министр [сам Гонсалвиш] и другие священники получили выговор за маленьким столиком по распоряжению повара за то, что намереваясь отобедать в коллегии, не предупредили его». И объясняет: «Это наш отец велел повару самостоятельно наложить и исполнить это наказание»[167]. 22 апреля об отъезде Поланко и Диего де Гусмана в Лоретто говорится следующее: «Перед отбытием отец предписал дону Диего суровое наказание самобичеванием, которое заменил впоследствии порицанием со стороны Хуана Филиппо. Причина же состояла в том, что он настоятельно требовал этого паломничества, в то время как должен был просто предложить его и выказать свою склонность к нему»[168].

Эти примеры, которые были подобраны довольно случайно и которые можно было бы умножить, являют нам другой способ Игнатия воспитывать в своих сыновьях полное самоотречение, столь ему желанное, способ, которым Игнатий широко пользовался: частое применение публичных порицаний и наказаний, налагаемых за нарушения, зачастую незначительные, обычай, нас изумляющий, как он изумлял, а порой, как мы знаем, даже возмущал не одного вновь прибывшего в дом Санта-Мария делла Страда[169]. Порой, в особенности людям, которым доверял и в чьей неколебимой добродетели был уверен, Игнатий сам делал строгие выговоры, обращаясь с ними «без всякого почтения и даже жестко и с суровыми порицаниями»[170]. Однажды на глазах у Рибаденейры, обсуждая важный вопрос с Лаинесом, который вел себя несколько настойчивее, чем нужно, Игнатий сказал: «Тогда берите Общество и управляйте им сами!» – отчего бедный Лаинес замолчал и смирился[171]. И Рибаденейра говорит нам, что в последний год своей жизни Игнатий, всецело признавая, что никому Общество не обязано столь многим, как Лаинесу, обращался с ним так сурово, что, как он признался Рибаденейре, такое обращение порой удручает его так, что он обращался к Господу нашему и говорил: «Господи, что я такого сделал Обществу, что этот святой так со мной обращается?». Игнатий же, объясняет Рибаденейра, хотел тем самым сделать его святым и подготовить к должности генерала: «Тем, кто был в добродетели еще младенец, заключает он, – Игнатий давал молоко; тем, кто преуспел более, – хлеб с коркой; что же до совершенных, то с ними он обращался еще строже, дабы заставить их быстрее устремляться к совершенству»[172].

Чаще, однако, эти порицания назначались в форме capeli, или публичных внушений в трапезной, и, как правило, эту обязанность смирять подобным образом перед всей общиной даже самых видных отцов поручали брату Антонио Риону, хорошему коадъютору с хорошо подвешенным и острым языком; представляется, что он справлялся с ней идеально. В «Мемориале» Гонсалвиша мы часто встречаем упоминания наказаний «с capello Риона»[173].

Таким образом, бесспорно, что у Игнатия есть осознанная и хорошо продуманная система подготовки, варьирующаяся в зависимости от способностей каждого: «Хорошо заметно, – отмечает Камара, – что в порицаниях отец induit personam quam vul, aut ut index severam, aut ut pater benignam[174]. Мне вспоминаются некоторые подробности его более сурового обращения с Поланко и Надалем и более мягкого с другими, более слабыми»[175]. Но к чему эти строгости?

В Упражнениях, в размышлении «О двух хоругвях», дорога к смирению в широком понимании этого слова, к смирению, которое отождествляется с отречением от всякого себялюбия и ведет ко всем добродетелям, та «истинная жизнь», которой учил Христос, ясно показана как путь действенной любви, требующей сначала нищеты, потом унижения и бесславия. Весь опыт руководства убедил Игнатия, что подлинно действенное средство, позволяющее привести душу к этому решающему моменту, состоит в реальной практике этого отречения и унижений. Он испытывал лишь очень неглубокое доверие к послушанию того, кому никогда не приходилось переламывать свою волю и усмирять свое суждение перед лицом трудного или непонятного приказа, и точно так же всегда сомневался в глубине смирения того, кому не приходилось выслушивать болезненные порицания и резкие упреки. Он интуитивно чувствует, что содействие, какого ожидает от нас благодать, чтобы утвердить наши души в этом ощущении своего ничтожества, состоит не столько в красивых отвлеченных соображениях, сколько в конкретном опыте нашего ничтожества, нашем деятельном «обесценивании» путем подлинных унижений, которые мы должны принимать с благодарностью. Кто жаждет цели, жаждет и средств: именно этот мужественный реализм порождает такой образ действий, который так изумляет нас исключительно от неспособности все видеть так, как он, – в ярком свете веры, – принимать с непоколебимой логикой все следствия безоговорочной любви и служения. На знаменитой странице «общего экзамена», которая стала правилом 11 «Суммария Конституций», он наметит для кандидатов в члены Общества программу для тех, кто желает всерьез следовать за Христом нищим и униженным: строгости, которые он предписывал людям, постигшим, по его мнению, эту программу, лишь отвечают их желанию должным образом ее исполнять, «не на шутку», как сказал Господь наш Анджеле из Фолиньо.

Все в том же ярком свете мы должны рассматривать – если хотим правильно понять их – и такие обычаи, как полное раскрытие совести перед настоятелем, взаимное обличение изъянов и прочие дела в том же роде, которым Игнатий отводил важную роль в подготовке своих сыновей. Разумеется, он сознает те отрицательные следствия, которые они могут за собой повлечь, и не преуменьшает их важности: выше мы видели пример того, с какой осторожностью относился он к раскрытию чьих-либо прегрешений или изъянов. Но для него выше всех соображений сохранности чьей-либо чести стояло освобождение от всех уз себялюбия, к которому нужно прийти любой ценой, дабы осуществить то совершенное служение Богу, ради которого мы готовы все принять с любовью.

Впрочем, те, кто окружает Игнатия, не заблуждаются относительно смысла и действенности этих жестких обычаев. Гонсалвишу да Камаре представляется, что при наличии самой малости доброй воли невозможно не преуспеть много с таким учителем – столь действенны применяемые им средства. «И эти обычные его средства таковы: испытание совести, молитва, корректоры (sindicos), обычай ежедневно докладывать кому-либо о пользе, которую мы извлекаем из этих средств… Иногда, дабы исправить в ком-либо изъян, отец наш делает его sindico по этому изъяну, дабы он указывал всем остальным на проявления этого недостатка, а они указывали ему. У него есть также обычай с той же целью заставлять его по несколько раз в день испытывать свою совесть на предмет сего изъяна или говорить кому-либо, совершил ли он это испытание указанное количество раз перед обедом или перед отходом ко сну»[176].

Кроме того, из некоторых признаний святого со всей очевидностью следует, что эта строгость в ответ на легкие нарушения, это ревностное стремление безжалостно искоренять малейшие изъяны рождались в нем также от живого ощущения собственной роли настоятеля: в молодом монашеском ордене, чувствовал он, необходимо создать атмосферу героической щедрости самоотречения, всецелого совершенства служения. Потом никогда не поздно будет смягчить все то, что может показаться в этих требованиях чрезмерным для общей массы монашествующих. «Сначала один совершает пустяк, потом другой добавляет к нему что-то свое, и так, что вначале было терпимо, становится невыносимым», – вот как оправдывал он суровую епитимью, наложенную на четверых отцов римской коллегии, за то что те взяли с собой еду при посещении семи церквей[177]. Сам он, прежде чем построить часть стены на вилле, хотел тщательно проверить вместе с Камарой, не приуготовит ли это путь будущему ослаблению бедности.

Применение средств подготовки

Но где, скажем мы, во всем этом отводится место божественной благодати? Разве это не просто аскетизм? В своей собственной духовной жизни св. Игнатий не забывает главнейшей роли благодати. После сказанного о глубоко мистическом характере этой жизни это совершенно ясно. Теперь мы даже заранее можем быть уверены, что он не забудет о ней и как руководитель и воспитатель душ. И в самом деле, если он мало побуждает к долгим молитвам, то без конца внушает своим ученикам необходимость непрестанных обращений к Богу, близости к Богу даже в гуще дел, неустанно вспоминает о первенстве духовных и благодатных дел во всем. Как только он встречается с более или менее значительной трудностью, более или менее сложным вопросом, он сразу прибегает именно к молитве, дабы обрести свет и благодать. При этом он также просит о молитве других людей, а также совершает мессы сам и просит других, прежде чем принять какое-либо решение. Поэтому как в переписке, так и в Конституциях так часто повторяется выражение «рассудить во Господе», «как представится во Господе». Эти похожие друг на друга выражения на каждой странице завершают приказы и указания или служат им оговорками: Игнатий велит сделать нечто, «если только по обращении к Господу в молитве не будет сочтено во Господе, что ради вящего служения и вящей славы Божией лучше будет поступить иначе». Например, желая узнать, к чему чувствует склонность кто-то из его подчиненных (при условии безразличия воли), он, по словам Гонсалвишада Камары[178], поступал так: «Он поручал ему сотворить молитву или совершить мессу, потом ответить письменно на три вопроса: готов ли он отправиться туда, куда пошлет его послушание; чувствует ли склонность туда отправиться; если бы он был свободен, то что бы выбрал». Заметим, что Игнатий делает упор, прежде всего, на молитве, творимой для обретения ясности (lumiere), – более, чем на утешениях и внутренних движениях, которыми Бог может являть Свою волю. В конце жизни он уточняет свою мысль по этому поводу в любопытном письме Рамиресу де Вергаре, который думал о вступлении в Общество, но колебался, не находя, что чувствует к этому достаточно сильную внутреннюю склонность[179]: «Святой Дух научит нас лучше, чем кто-либо другой, с любовью вкушать и с наслаждением исполнять то, что, как подсказывает нам разум, способствует вящему служению и славе Божией; хотя и верно, что, дабы делать вещи лучшие и более совершенные, побуждений разума достаточно; другое побуждение, побуждение воли [ощущение склонности], пусть и не предшествует решению и исполнению, но может за ними следовать, ибо так Господь Бог наш может вознаградить наше упование на Божий Промысл и полное самоотречение и отказ от собственных утешений, воздавая за них великой радостью и наслаждением и тем большим изобилием духовных утешений, чем меньше мы на них притязаем и чем чище ищем только Его славы и довольства». Из этих строк, в которых читатель без труда узнает сложный стиль писем, писанных самим Игнатием, явственно следует: по его мнению, воззвав к помощи Святого Духа, нужно суметь решиться на то, что (как подсказывает нам просвещенный верой благодатный разум) лучше служит Богу; при этом не следует ожидать внутренних наслаждений, чье отсутствие нужно уметь принимать, – впрочем, за это самоотречение Бог часто вознаграждает нас после еще большим обилием утешений.

Таким образом, в заметках тех, кто мог наблюдать поведение святого, как и в его собственных указаниях, упор делается на участии человека, на усилиях, которые тот должен приложить, на средствах, которые он должен применить. Но это, я думаю, следствие того чувства практического реализма, которое мы в нем уже отмечали: он замечает, что чаще всего людям не хватает не обращения к молитве, но мужества прилагать те усилия и выносить тот тяжкий труд, каких требует каждодневная борьба с самим собой. Дело не в нехватке благодати, недостаточном ее обилии или недостаточной ее силе. Дело в нас, ибо мы недостаточно мужественны и упорны в своем содействии благодати. Вот почему Игнатий, привыкший устремляться прямо к самому главному и имевший дело с душами, уже посвященными в молитвенную жизнь и не забывающими обращаться к Богу, сосредотачивает свои увещевания на необходимости этих личных усилий.

Было бы, впрочем, полным заблуждением рассматривать этот суровый и трудный аспект игнатианской формации обособленно, в отрыве не только от божественной помощи, позволяющей принимать ее мужественно и радостно, но и от всей атмосферы любви, доброты, деликатности, широты кругозора, поощрения начинаний, в которой совершались эти искусы, епитимьи, испытания совести и порицания.

На самом деле товарищи и ученики горячо любили Игнатия: известны излияния Ксаверия в письмах, написанных из глубин Востока; известно, что он проливал слезы, перечитывая в письмах своего «единственного отца» изъявления любви к нему. Известно также, как страстно все, например, Канизий, жаждали счастья пожить, хотя бы немного, вблизи от него, у него на глазах, под его непосредственным руководством. Нужно добавить, что Игнатий искал этой любви, внимательно следя за тем, чтобы не утрачивать сердечной близости со своими подчиненными. Мы даже удивляемся, видя, как он систематически отдает неприятные распоряжения через других. Отец наш, говорит Гонсалвиш, «всегда более склоняется к любви, до такой степени, что кажется, он весь любовь; кроме того, он так любим всеми, что в Обществе не сыскать человека, который не питал бы к нему великой любви и не ощущал себя горячо любимым. Эту любовь питает многое: 1) великое радушие отца; 2) его великая забота о здоровье каждого; 3) у отца есть обычай никогда не сообщать самостоятельно те вещи, которые могут вызвать у подчиненного злость, но передавать их всегда через другого, чтобы подчиненный не подумал, что они исходят от него; напротив, то, что должно доставить удовольствие, отец делает сам»[180]. И в другом месте: «Желая сделать кому-либо замечание, он просит об этом кого-нибудь другого, чтобы не утратить любовь порицаемого»[181]. Это, очевидно, следует понимать как обобщение: ведь мы видели, что, когда речь шла о людях, в которых он был уверен, таких, как Лаинес или Надаль, Игнатий без колебаний самостоятельно делал им самые болезненные упреки. Тем не менее эта его забота знаменательна: он, без сомнения, считал, что при подготовке монашествующих, по крайней мере, тех, чье призвание окрепло еще не полностью, им не так опасно испытывать досаду на посредника, как потерять любовь и доверие к своему главному настоятелю.

Впрочем, в этой любви к подчиненным, глубокой и мужественной, не было ничего напускного и поддельного. Нужно было видеть его материнскую нежность к больным, к молодым послушникам, поступающим в Санта-Мария делла Страда: всем известна его снисходительность, можно сказать, почти мягкость к шалостям Рибаденейры, но это не единственный пример; в заметках Гонсалвиша приводится много других. Особенно ярко сказывается любовь Игнатия в его отношении к искушаемым: «Сегодня [22 января], – говорит нам Гонсалвиш, – отец позвал искушаемого брата и провел с ним два часа, чтобы уговорить его признаться, почему он хочет уйти; и, подозревая, что речь идет о каком-то грехе, совершенном в миру, отец рассказал ему часть своей собственной жизни и даже то дурное, что совершил, чтобы избавить его от стыда, и тогда он действительно открыл причину своего искушения (которая была пустяковой) отцу, который уверял его, что не пойдет есть, пока ее не узнает»[182]. Отметив разнообразие средств, которые применял святой, чтобы добиться от своих сыновей преуспеяния в добродетели, Рибаденейра также[183] прибавляет: «Но главным среди них было покорение их сердец сладчайшей и нежнейшей отцовской любовью, ибо он и вправду был нежным и любящим отцом всем своим сыновьям… Он с великим радушием и чудесной благосклонностью принимал всех своих подчиненных, когда те приходили к нему… Он никогда не допускал ни одного обидного или колкого слова в адрес тех, кого исправлял… Он был очень внимателен к доброму имени всех своих подчиненных, всегда говоря о них хорошо, являя свое доброе мнение о каждом, не раскрывая ничьих прегрешений, помимо случаев крайней необходимости, когда был вынужден с кем-то посоветоваться… Он сурово наказывал тех, кто плохо говорил о своих братьях… Если кто-то ощущал искушение или испытание какой-либо бурной страстью, он поддерживал его с невероятным терпением, пока тот не приходил в себя и не осознавал происходящее… Он навсегда предавал забвению те ошибки, которые его подчиненные признавали и открывали ему с полным доверием: в этом его деликатность и отеческая доброта были воистину невероятны: можно было быть уверенным, что ни в его словах, ни в его делах, ни в его отношении, ни в его сердце не осталось даже следа, даже воспоминания об этих ошибках – словно их никогда и не было… Он проявлял великую заботу о здоровье и утешении каждого из своих подопечных… Его любовь проявлялась в том, что он не возлагал на своих сыновей большего, чем они с легкостью могли вынести, а также в том доверии, какое он выказывал тем, кому поручал важные дела, предоставляя им полную свободу действий, полагаясь на их ответственность и позволяя им действовать по своим способностям, к советам же своим он прибавлял: на месте вы лучше увидите, что надлежит делать».

Мы видим в этих последних словах его доброту и деликатность, которые уже подчеркивали. Игнатий желает глубоко знать тех, кем должен руководить: отсюда и то значение, какое он придает, как на практике, так и позднее, в Конституциях, открытию совести, сыновнему доверию к настоятелям, от которых у подчиненных не должно быть секретов. Причина этого требования не столько в деловой пользе этого совершенного знания, сколько в стремлении к личной безопасности и благу того, кого можно было, познав до глубины, направить в соответствии с его возможностями, не рискуя подвергнуть его опасностям или трудностям, превышающим его силы. Он хвалит и одобряет тех, у кого нет иной склонности, кроме склонности к послушанию, таких, «как Надаль, который на днях письменно заявил, когда речь зашла о том, чтобы он отправился в Лоретто, что склоняется лишь к тому, чтобы ни к чему не склоняться», или Манар, или Ферран, о котором он никогда не мог узнать, к чему он склоняется более. Но со своей стороны он стремится узнать как можно точнее естественные склонности каждого, чтобы в большей мере учитывать их в своих поручениях. «От всех, – говорил он, – я жажду полного безразличия; затем, при условии послушания и самоотречения со стороны подчиненных, я с радостью следую их склонностям»[184]. Отсюда также его обычай после прегрешения не назначать наказание виновному, но предлагать ему выбрать его самому – и даже смягчать его, если оно казалось Игнатию чрезмерно суровым[185]. Отсюда также, в вопросе телесных дел самоумерщвления и смирения, его стремление, чтобы каждый сам предлагал их для себя, и нежелание назначать дела такого рода силой авторитета. Хотя, впрочем, он очень щедро дозволял их в тех случаях, когда это не угрожало ни святости, ни назидательности, и очень восхвалял святые безумства (santas locuras), напоминавшие ему те, что некогда совершал он сам и его первые товарищи[186]. Гонсалвиш в своих заметках не перестает восхищаться (espantar) тем благоразумием, с каким его настоятель умеет поочередно применять и соизмерять с состоянием каждого человека строгость и снисходительность, твердость и мягкость.

Столь же деликатно подходит он и к разоблачению иллюзий, и к предостережению от всевозможных пристрастий даже к чему-то очень хорошему. Мы уже видели, как он отнесся к стремлению Овьедо жить в уединении; в письме Адрианссенсу, человеку, пребывавшему в тесном единении с Богом и написавшему прекрасную книгу о божественных внушениях, он велел написать, что «ждать внутреннего побуждения, которое бы его подтолкнуло [кдействию], как кажется, не подобает, из-за [опасности] иллюзий и искушения Бога»[187]. Что он думал о видениях и знамениях благоговения, таких, как слезы, мы также уже рассматривали в связи с тем, какое место занимали эти дары в его собственной жизни. Последний штрих: в 1554 г. все тот же Адрианссенс советуется с ним по поводу одного своего монашествующего, страдающего по ночам от одержимости и нападений дьявола. 24 июля, поскольку Игнатий болен, Поланко отвечает: «Со многими людьми случаются многие вещи, которые в действительности происходят у них внутри, в их воображении, и которые куда меньше бывают порождены злыми духами, чем определенными естественными страхами или внешними влияниями». 27 сентября Игнатий смог дать совет «не тревожиться, не вставать из-за этих шумов и не терять из-за этого сна: дьявол ни на что не способен без соизволения Божия; если, однако, какие-то из этих страхов вызваны телесной комплекцией, склоняющей к меланхолии, нужно обратиться к врачу»[188].

Тут же упоминает Рибаденейра и широту кругозора Игнатия, не подавлявшего никакую инициативу, предоставлявшего, особенно тем, кого отправлял далеко, свободу принимать решения на месте, изменять даже уже полученные указания в непредвиденных обстоятельствах. Случай Манара типичен[189]. В конце 1554 г. он был направлен в Лоретто в качестве настоятеля, чтобы основать там коллегию, и перед отбытием пошел вместе с товарищами получить благословение Игнатия. Не ожидая более увидеть его на земле, он долго смотрит на него, запоминая его лицо и глаза. В это время Игнатий ничего не говорит, не желая унижать нового настоятеля перед его подчиненными. Но, сочтя излишним это ласковое любопытство Манара, он велит Поланко задержать его, и тот, со своей стороны, велит ему в качестве покаяния каждый день совершать испытание совести на предмет того, не слишком ли он во время разговора сосредоточивал свой взгляд на лице человека, которого должен почитать, а позже творить молитву «Отче наш» или «Радуйся, Мария!», и каждый раз, как будет писать ему (то есть каждую неделю), докладывать, совершал ли он это дело покаяния. Это продолжалось пятнадцать месяцев. Лишь после этого Игнатий велел ему остановиться.

Однако тому же человеку, с которым он обошелся так строго (есть искушение сказать «как с маленьким мальчиком»), на вопрос, какие правила ему следует установить в коллегии, поскольку правила Римской коллегии оказались в условиях Лоретто практически неприменимы, Игнатий отвечает: «Оливерио, поступай согласно тому, что видел здесь, и что внушит тебе помазание [Святого Духа]; сообразуй правила с обстоятельствами, как сможешь». Он спрашивает, как распределить домашние обязанности между общниками: «Оливерио, шей одежду из того, что имеешь; только дай знать, как ты поступил». Манар добавляет: «Однажды мне случилось поступить вопреки приказу, полученному письменно. Я дал ему знать, что поступил так потому, что он представился моему взору и мне показалось, что я слышу его слова: “Поступай, как считаешь нужным, ибо, будь я здесь, я бы велел тебе поступать именно так”». Игнатий отвечает ему, что он сделал хорошо: «Должность вверяет человек, но различение духов дает Бог. Я хочу, чтобы в будущем ты без угрызений совести поступал так, как сочтешь нужным ввиду обстоятельств, лишь бы это не противоречило правилам и указаниям».

Последняя характерная особенность духовной подготовки Игнатия – это смелость испытаний или искусов, которым он подвергает послушников и молодых монашествующих, в сочетании со строгой осмотрительностью, чтобы отвести от них то, что могло бы отвратить их от подлинного духа их призвания. Мы видели[190], что уже в самых первых набросках Конституций, как и в их окончательном тексте, предусмотрено, чтобы кандидаты в члены Общества не только совершали Упражнения и некоторое время исполняли самые скромные домашние обязанности, но еще два месяца служили бедным в «госпиталях» и паломничали пешком, прося подаяния. Это двойное испытание явно напоминает те упражнения в самоотречении, которые совершал Игнатий и его первые товарищи: служение в «госпиталях» и многочисленные странствия в нищете. Эти взгляды на новициат и подготовку монашествующих отличаются большой смелостью и значительной новизной: жизнь в отрыве не только от внешнего мира и его случайностей, но и от прочих членов общины и от старших монашествующих была в новициатах старинных орденов незыблемой традицией и важнейшим условием серьезной формации. Еще сегодня некоторые священники и монашествующие не могут смотреть без искреннего изумления (там, где такие искусы возможны), как послушники-иезуиты по двое, без присмотра, уходят служить в больницах и странствовать дорогами бедных паломников. Если мы вспомним, каковы были тогда «госпитали» и на какие встречи на больших дорогах обрекали себя бедные молодые странники[191], то мы тем более признаем смелость подобного предписания.

Как осуществлялось оно самим основателем? Осторожно, если судить об этом по письму Поланко от 17 января 1554 г., где он уточняет мысль своего настоятеля по этому поводу: «Обыкновенно он мало воплощает на деле эти два испытания паломничеством и “госпиталями”, разве что с людьми, уже наполовину из Общества исключенными, пытаясь применить их как целительное средство. Опыт показал, что добрые юноши, чрезмерно усердствуя в этих испытаниях, выбиваются из сил, слишком страдают и заболевают; посему к тем, кто добр и подает благой пример, он мало применяет эти испытания. Других же, как кажется, тоже не следует отправлять на служение в “госпиталях”, по крайней мере, от имени Общества, потому что они имеют обыкновение служить там дурным примером. Зато их отправляют в паломничество, рассчитывая на то, что они либо уйдут под опекой Бога, либо, если вернутся, то вернутся смирёнными и обретшими помощь»[192]. И действительно, Гонсалвиш да Камара замечает в 1555 г.: «Торрес, неаполитанский повар, еще не отчислен окончательно. Отец согласился, чтобы он отправился в паломничество во Флоренцию и Перуджу и служил там в “госпитале” этим летом, а потом, если принесет хорошие свидетельства, то вернется на кухню»[193].

Эти последние слова показывают нам, чего главным образом хотел добиться Игнатий посредством таких испытаний, как и тех, которым подвергал послушников внутри дома. Разумеется, он хотел укрепить их в смирении и самоотречении, но, возможно, в еще большей мере заставить каждого явить свою глубинную суть, «то, чем он является по своей природе», говорит Гонсалвиш[194]. Вот почему как в его делах, так и в предписаниях Конституций такое большое значение придается свидетельствам, которые каждый должен был принести о своем поведении во время испытаний. Игнатий был злейшим врагом формации, состоящей в простой выучке или в придании поверхностного лоска душе, чья природная стойкость остается непознанной. Всякий, у кого есть некоторый опыт пребывания в новициате или семинарии, знает, как легко некоторые весьма посредственные души могут в закрытой и защищенной среде усваивать напускную привычку к благочестию и порядку, которая обречена рассеяться при первом же столкновении с реальными трудностями. По мысли Игнатия, «госпитали» и паломничества предназначены для того, чтобы это разоблачающее столкновение не произошло слишком поздно, с каковой целью введет он еще одно новшество, неизвестное более старым орденам: длительное ожидание перед окончательным приемом в Общество.

Несомненно, именно ввиду этой конкретной цели испытаний в «госпиталях» и паломничествах Игнатий сам значительным образом умеряет их использование, особенно в формации самых молодых послушников. И в Конституциях он оставляет настоятелям очень большую свободу в их применении[195], хотя Упражнений и испытаний внутри дома требует куда строже. Тем не менее эта осторожность не исключает примеров смелости: Рибаденейра, вступивший в Общество в 1540 г. в возрасте всего четырнадцати лет, двумя годами позже был отправлен в Париж, разумеется, пешком[196].

На фоне столь смелых испытаний подлинной добродетели послушников тем более важно отметить заботливое стремление святого отстранить от послушников всех тех, кто мог угрожать их призванию: родственников, друзей, менее примерных монашествующих. Однажды Рибаденейра прогуливался с Игнатием по саду; вдруг святой остановился и подозвал отца, который также прогуливался с послушником по соседней дорожке; он осведомился о предмете их беседы; они говорили о смирении и самоумерщвлении, и отец привел в пример послушнику то, что он видел и слышал из жизни фрая Хуана де Техеды, известного францисканца, друга Борджи и Овьеды. Тогда святой сурово укорил его и запретил ему впредь общаться с послушниками. Рибаденейра молча слушал его и хорошо понял, что Игнатий желает оградить послушников, еще не крепко утвердившихся в призвании, от того, что духовно и свято, но не отвечает тому образу жизни, какой они избрали, вступив в Общество[197]. Несомненно, в этом и состояла истинная мысль святого: он не боялся подвергать своих послушников трудным и небезопасным испытаниям, но зато боялся всего, что могло исказить их дух, отдалить их от полного разумения своего призвания, охладить их к нему, прежде чем оно успеет пустить в них достаточно глубокие корни. «Наш отец, – говорит Гонсалвиш, – обыкновенно очень строго следит за тем, чтобы послушники не разговаривали с внешними, в особенности с родственниками и друзьями», – и подтверждает это замечание множеством примеров[198].

Таковы основные черты Игнатия как духовного руководителя своих подопечных[199].

С учениками вне Общества

Для полноты картины нужно было бы прибавить к этому кое-что о том, как он готовил и направлял людей, посторонних Обществу. Но об этом у нас есть лишь очень отрывочные сведения. Мы знаем, что, даже став генералом, он продолжал исповедовать и направлять, по крайней мере, несколько человек, среди которых есть и такие, чьи имена нам известны, например, художник Якопино дель Конте, который напишет его посмертный портрет, посол Маскареньяс и его жена, вице-король Сицилии Хуан де Вега…[200] У нас есть также ряд написанных тогда писем сестре Тересе Режаделль из обители св. Клары в Барселоне, которой Игнатий уже в 1536 г. написал два интересных письма с наставлениями. Он также пишет ей в 1543 и 1547 годах. В двух последних имеющихся у нас письмах от 1549 г. он, несмотря на все настоятельные просьбы Режаделль, ее настоятельницы и покровителей, отказывается принять обитель св. Клары под послушание Общества[201].

Из нескольких имеющихся у нас документов сразу становится ясно, что основным орудием освящения, к которому прибегает святой, работая даже с теми, кто уже окончательно определил свое мирское или духовное жизненное положение, является практика Духовных упражнений. Известно письмо, которое он написал из Венеции 16 ноября 1536 г. своему прежнему духовнику из Алькалы Мануэлю Мионе: он не находит лучшего способа выразить ему свою признательность, как только пригласить его на месячные Духовные упражнения. Он уговаривает его так: «Во имя любви к Господу Богу нашему и жесточайшей смерти, которую Он принял ради нас, я прошу Вас приступить к Упражнениям». И в третий раз он предпринимает попытку: «Дважды и трижды и столько раз, сколько могу, я прошу Вас, во имя служения Богу, о том, о чем уже говорил вам, дабы в будущем Его Божественное Величие не смогло упрекнуть меня в том, что я не просил Вас изо всех сил, так как в этой жизни я не могу ни помыслить, ни постичь, ни уразуметь ничего лучшего, ничего, что позволяло бы в такой мере не только извлечь пользу для себя самого, но и принести плоды, помощь и преуспеяние множеству других; если вы не чувствуете в том необходимости ради первого, то Вы увидите, что это пригодится Вам во втором, и много больше, чем Вы предполагаете»[202]. Относительно немало было тех, кому Игнатий сам давал Упражнения в Италии, в Венеции, а затем в Риме. Известно, что он даже отправился на месяц в Монтекассино, чтобы дать их послу Карла V, Ортису[203].

Таким образом, нет ничего удивительного в том, что в немногих дошедших до нас советах и указаниях посторонним он излагает те же основные мысли, что и своим сыновьям, в первую очередь, мысль о служении Богу и о славе Божией, которую он всегда, в особенности в переписке с внешними, приводит в заключении письма. Он также подчеркивает им необходимость борьбы с беспорядочными страстями путем испытания совести и самоотречения.

Тем не менее наряду с этими сходствами есть и различия. В отношении, например, ежедневного причастия советы, обращенные к сестре Режаделль, идут куда дальше, чем указания, адресованные схоластикам. Так, 15 ноября 1543 г. он пишет ей, упомянув обычай ранней Церкви и учения отцов: «Поскольку все обстоит именно так даже в отсутствие столь добрых знамений и столь благих внутренних порывов, главным добрым свидетельством является свидетельство нашей собственной совести. Знайте: поскольку все это позволено вам во Господе, если Вы сочтете, не имея на душе явных смертных грехов или тех, которые Вам таковыми представляются, что Ваша душа находит больше пользы и более воспламеняется любовью к Вашему Господу и Создателю, и если Вы причащаетесь с таким намерением, зная по опыту, что эта святейшая духовная пища Вас поддерживает, успокаивает и дает Вам отдохновение и, питая Вас, помогает Вам преуспевать в вящем служении Богу и вящей хвале и славе Божией, не сомневайтесь, что Вам это позволено и Вам будет лучше причащаться ежедневно»[204]. Без сомнения, перед нами индивидуальный совет, вызванный, вероятно, тем трудным положением, в котором пребывала его корреспондентка. Но здесь сыграло свою роль и то обстоятельство, что, в отличие от молодых иезуитов, ей не нужно было беречь силы и время на учебу, а потому была возможна бо́льшая свобода. Можно было бы сделать похожие наблюдения на предмет советов, связанных с мысленной молитвой: именно в этих письмах Режаделль, а также Франциску Бордже, встречаются редкие пассажи, написанные Игнатием, в которых ярче всего отражено кое-что из его личного опыта излиянной созерцательной молитвы. Между тем следует заметить, что эти письма являются относительно ранними и, тем самым, предшествуют наставлениям, где святой, внемля собственному опыту, будет проявлять вящую сдержанность в отношении продолжительных молитв.

Таким образом, как воспитатель и наставник душ, Игнатий прежде всего старается верно передавать послание, данное ему Богом в дарах мистической жизни, верно распространять духовность служения ради любви. Но в то же время совершенно независимо от своих духовных путей он направляет каждого особыми стезями, предначертанными ему Богом. Поэтому он очень послушно внимал урокам опыта, был проницателен и решителен в различении основной воли Божией о всякой душе и стремился исполнить ее любой ценой. Он постоянно стремился познавать эти души все глубже и учитывать все их отличительные особенности. Он смотрел на них очень широко и потому никогда не рассматривал их по отдельности, но всегда в рамках жизни Церкви. Он был настолько реалистичен, чтобы никогда не путать простые средства с подлинной целью, второстепенное с главным. И, прежде всего, он был переполнен милосердием, глубоко любя эти души всей своей любовью ко Христу, их Искупителю, для Которого хотел их завоевать. Он забывал себя во всем, и здесь, в духовном руководстве, как и везде, помышлял лишь об одном: о служении – наилучшем служении, о вящей славе Бога, Его всевышнего Господа и возлюбленного Учителя.

Глава III. Духовные сочинения св. Игнатия

Третий аспект, который нужно рассмотреть, чтобы получить полное представление об индивидуальной духовности св. Игнатия, это письменные наставления Игнатия – автора духовных сочинений. На его широкой переписке, особенно изобильной в девять последних лет, мы уже останавливались, когда говорили о том, как он готовил своих духовных сыновей. Письма Игнатия очень мало напоминают трактаты, где излагаются принципы духовной жизни, аскетические или мистические доктрины: за исключением нескольких писем, вдохновленных, но не написанных им самим (как то письма о послушании, которые цитировались выше, письмо схоластикам Коимбры о рвении от 7 мая 1547 г. и о бедности от 7 августа того же года – в которых легко узнать руку вернувшегося к должности секретаря Поланко), мы найдем в его переписке довольно много кратких и заставляющих задуматься размышлений, точных, практических советов, касающихся конкретных ситуаций. Письма духовные в собственном смысле слова, какие есть у св. Франциска Сальского, встречаются у него редко; о. Касановас в Испании и о. Дюдон во Франции[205] смогли собрать в двух небольших томах все то, что в этой обширной переписке действительно представляет собой «духовную литературу». Эта переписка, впрочем, очень богата наставлениями, но наставлениями в форме конкретных примеров руководства душами. В сущности, основные черты того учения, которое можно извлечь из этих писем, мы изложили в предыдущей главе, когда говорили о деятельности Игнатия как воспитателя и руководителя душ.

Поэтому теперь, рассматривая его как духовного автора, мы должны будем подольше задержаться на «Духовных упражнениях» и «Конституциях Общества Иисуса».

Духовные упражнения: что это такое

Внешне, даже в своем материальном обличий, «Духовные упражнения» св. Игнатия не имеют ничего общего ни с духовным трактатом, ни с серией увещеваний или размышлений, какие во множестве дошли до нас со времен Средневековья[206]. В качестве введения[207] даны двадцать «примечаний», замечаний, направленных частично на просвещение упражняющегося, но большей частью на просвещение дающего Упражнения. Таким образом, с самого начала становится ясен особый характер книги: это ряд практических замечаний, методов испытания совести, молитвы, или «выбора», планов размышлений и созерцаний. Тем самым, это не текст для изучения, но совокупность различных наставлений, предназначенных для руководства некоторым количеством систематически упорядоченных духовных упражнений, то есть не книга для чтения, но книга для исполнения[208].

После примечаний идет общее название: «Духовные упражнения, дабы человек смог победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения». Потом, после нового практического замечания, предупреждающего всякое отрицательное толкование указаний для «упражняющегося», приводится «Начало и основание», рассуждение о цели человека, о применении твари, о безразличии ко всему, кроме служения Богу. И вновь приводится несколько замечаний об испытании совести перед исповедью, особенно перед исповедью генеральной, которым предпослан способ исправления изъянов (частным испытанием совести). Затем идут пять размышлений, которые следует совершать в первый день первой из четырех «недель», на каковые подразделяются Упражнения. Это размышления о смертном грехе и его последствиях, где третье и четвертое являются повторением первых двух, а пятое – «приложением чувств» к мукам ада. Десять дополнительных замечаний («прибавлений») подсказывают средства, позволяющие извлечь больше пользы из этих размышлений, к которым для завершения этой, первой недели могут быть прибавлены другие подобные. Созерцание в виде притчи, где призыв Христа сравнивается с призывом царя земного, служит введением к следующей неделе и к созерцанию тайн земной жизни Христа. Это созерцание впредь будет служить основой всей ткани Упражнений: жизнь скрытая и общественная – для второй недели, жизнь в страданиях – для третьей, жизнь во славе – для четвертой. В рамках второй недели будут предложены указания, связанные с «выбором» – избранием либо жизненного положения, либо жизненных изменений в рамках уже избранного положения. Многочисленные размышления и рассуждения («О двух хоругвях», «О трех мужах», «О трех степенях смирения»…) помогают душе войти в состояние, позволяющее совершить этот выбор как можно лучше, в наилучшем благодатном расположении духа. Созерцание страстей и воскресения Христова утвердят ее в совершенном выборе. За четвертой неделей следует созерцание ради обретения любви Божией, три образа совершения молитвы, ряд очень кратких «пунктов» для размышлений о главных тайнах Евангелия, которые служат планом для их созерцания в последние три недели. Наконец приводятся несколько сводов «правил», советов, связанных с «различением духов», распределением милостыни, беспокойствами совести, суждения в согласии с Церковью, которые напоминают правила приема пищи в конце третьей недели. Вот и все содержание книги, чья форма способна совершенно сбить с толку того, кто, ни разу не совершив Упражнения, но прельстившись их славой, взялся бы читать их, как «Введение» св. Франциска Сальского или «Внутренний замок» св. Терезы.

Упражнения были написаны по-испански: их оригинальный текст сохранился в рукописи, называемой «автографом», переписанной неким писцом, но содержащей многочисленные исправления, сделанные рукой самого Игнатия[209]. С этого оригинала существует три главных латинских перевода: два старинных и один недавний, о. Ротана. Один из первых был сделан под наблюдением самого св. Игнатия отцом Андре де Фре, Фрусием, когда тот находился в Риме в конце 1546 – начале 1547 г.[210] Этот перевод обыкновенно называется «вульгата» и чаще всего применялся со времен утверждения Упражнений Павлом III в 1548 г. Вторая старинная версия под названием versio prima более стара, так как содержится в рукописи 1541 г. и, несомненно, восходит к более ранним временам, возможно, к пребыванию Игнатия в Париже. Автором ее, вполне возможно, является сам Игнатий. Он, в сущности, знал латинский язык очень плохо. Именно это обстоятельство побудило его, прежде чем просить об утверждении книги, попросить прекрасного латиниста, Фре, создать более изящную ее версию – более изящную, но куда менее дословную. Эти две латинских версии были одновременно представлены на рассмотрение цензорам, назначенным Павлом III, и обе были утверждены посредством бреве от 31 июля 1548 г.[211] Когда в сентябре того же года Упражнения впервые печатались, для печати была избрана версия Фрусия, тем самым став официальным текстом книги, versio prima была напечатана только в 1919 г., в критическом издании в Мадриде. Вольности, допущенные в «вульгате» по отношению к первоначальному испанскому тексту, шероховатому, не изящному, но часто куда более выразительному, побудили о. Я. Ротана опубликовать в 1835 г. в Риме новый латинский перевод, настолько точный и буквальный, насколько это возможно, который он будет неустанно править вплоть до своей смерти[212]. С тех пор этот текст в значительной мере занял место «вульгаты» в практическом применении: в сущности, он позволяет людям, не знающим испанского, ощутить нюансы и вкус оригинала. Преимуществом старых переводов, однако, по-прежнему остается то, что именно они, а не испанский оригинал, были изучены и торжественно утверждены Церковью и именно «вульгатой», напечатанной в 1548 г., пользовался сам Игнатий в последние восемь лет своей жизни, когда давал и совершал Упражнения.

Когда и как были написаны Упражнения?

Книга в ее нынешнем виде существовала уже в 1541 г.: копия versio prima, сделанная в это время и идентичная, за исключением нескольких небольших изменений, испанскому «автографу», является тому неопровержимым доказательством. С другой стороны, надежнейшие очевидцы и сам Игнатий возводят первые истоки книги к Манресе, к 1522 г. Таким образом, книга в том виде, в каком мы читаем ее сегодня, была написана Игнатием между этими двумя датами[213].

Сам автор 20 октября 1555 г. ответил на вопрос Гонсалвиша, что «Упражнения он составил не все разом: кое-какие вещи, которые он наблюдал в своей душе и находил полезными, могли, как ему казалось, принести пользу и другим, и тогда он их записывал – verbi gratia, об испытании совести посредством линий и т. д. О выборах он особо сказал мне, что почерпнул их из того разнообразия духа и мыслей, которое он пережил, когда был в Лойоле, когда у него еще болела нога»[214]. В своем письме к Поланко от июня 1547 г. Лаинес говорит, что в Манресе Игнатий в то время «совершил генеральную исповедь за всю жизнь и принялся, по сути, совершать самые те размышления, которые мы зовем Упражнениями». Он обрел столько постижений от Бога относительно Пресвятой Троицы, что, «хотя и был человеком простым, умевшим только читать и писать, тем не менее взялся писать об этом книгу»[215]. Сам Поланко в своем испанском житии святого[216] говорит нам, что «среди того, чему научил Игнатия в Манресе Тот, Кто docet homines scientias [дает людям знания], в том, 1522 г., были и размышления, которые ныне мы зовем “Духовным упражнениями”, и способ их совершения – хотя позднее практика и опыт во многих делах заставили его еще более усовершенствовать свой первоначальный труд». Надаль, со своей стороны, отвечая в 1553 г. на нападки о. Педроче на Упражнения, составленные человеком без образования, пишет в их защиту: «Когда в первый раз [Игнатий] написал значительную часть Упражнений, он еще не приступил к учебе; ибо когда, покинув свою страну <…>, он готовился изгладить свои грехи покаянием и исповедью, то записывал в книжечке те размышления, которые помогали ему больше всего. Потом, когда он размышлял о жизни Иисуса Христа, он поступал также, но таким образом, что открывал своему духовнику не только то, что писал тогда, но и все мысли, которые казались ему [движениями] духов… Завершив же учебу, он собрал воедино свои первые наброски Упражнений, многое прибавил, привел все в порядок и представил на рассмотрение и суд Апостольскому престолу»[217].

Из этого и других свидетельств с очевидностью проистекает: первоначальное ядро Упражнений существовало уже в Манресе, и существовало в письменном виде. Процессы в Алькале, как мы видели, подтверждают, что в 1526–1527 гг. Игнатий преподавал там своим слушательницам, по крайней мере, содержание первой недели, и нам известно от него самого, что в Саламанке он передал бакалавру Фриасу письменный текст, «все свои бумаги, на которых были Упражнения, чтобы их рассмотрели»[218]. Опять же, в Париже, в 1535 г., он оставляет инквизитору Валентену Льевену свои «записи Упражнений», которые тот, рассмотрев, очень хвалит и просит оставить ему их копию, которую и получает[219]. К сожалению, от этой копии, которая дала бы нам представление о состоянии книги на момент отъезда Игнатия из Парижа, не осталось никакого следа.

Зато у нас есть два латинских текста Упражнений, зависимых от versio prima или, по крайней мере, состоящих с ней в родстве и в целом с ней совпадающих. Это текст, оставленный Пьером Фавром картузианцам Кельна, когда он был в этом городе в 1543–1544 гг., и текст, который английский гуманист Джон Хельяр сохранил для нас в записной книжке – сегодня он хранится в Ватиканской библиотеке (Regin. lat. 2004)[220]. Хельяр, несомненно, получил свой текст от самого Игнатия в Венеции в 1536 г. или в начале 1537. Когда Фавр переписал свой текст с versio prima, нам не известно, но вследствие этого, если его экземпляр и интересен рядом вариантов, он никоим образом не может прояснить нам состояние книги до 1541 г., той даты, к которой восходит уже versio prima. Записки Хельяра, со своей стороны, явно не являются копией, за исключением некоторых частей; другие, как кажется, были записаны просто со слов. Кроме того, остается по меньшей мере сомнительным, что современный порядок этих записок совпадает с тем, в каком Упражнения были преподаны молодому англичанину.

Тем самым, даже по самой оптимистичной гипотезе, эти тексты отсылают нас лишь к периоду незадолго до 1541 г. Если же мы хотим немного уточнить содержание Упражнений, утвердившееся в Манресе, вопрос становится очень трудным, и даже наиболее сведущие историки расходятся во мнениях[221]. Уже упомянутые выше свидетельские показания, данные в 1527 г. во время судебного процесса в Алькале[222], показывают нам, что в это время Игнатий преподавал, по меньшей мере, первую неделю и образы совершения молитвы. Кроме того, он требовал, чтобы те, кто просил его «показать служение Богу», общались с ним «месяц подряд». Заметим, что из всех свидетелей в Алькале самые точные показания дала некая Мария де ла Флор, которая вела перед тем жизнь едва ли похвальную. Посему весьма вероятно, что Игнатий, даже имея уже на руках оставшуюся часть Упражнений, дал ей только ту часть, которую позже посоветует применять широко, оставляя прочее лишь для избранных душ.

В тех же свидетельствах говорится о советах по различению духов, чьи истоки, как мы знаем, восходят к переживаниям в Манресе и даже в Лойоле. С тех пор также существует ряд заметок, представляющих собой материал для созерцания различных тайн жизни Христа. Это, несомненно, оттого, что еще со времен Лойолы новообращенный заботливо переписывал евангельские события и слова в ту тетрадь, которой так дорожил и которая, бесспорно, является первоисточником серии «пунктов» о тайнах, включенных в книгу Упражнений.

В латинском жизнеописании св. Игнатия, которое составляет начало «Хроники» Поланко, есть отрывок, который, на первый взгляд, позволяет нам пойти куда дальше. Рассказав о постижениях (lumieres), обретенных кающимся, он переходит к его апостольству в Манресе и говорит: Post praedictam illustrarionem et observationem spiritualium exercitiorum, methodum et rationem proponens animam apeccatis per contritionem et confessionem purgandi, et in meditationibus mysteriorum Christi, etratione bonae electionisfaciendae circa vitae statum etres quaslibet, et demum in his quae ad inflammandum amorem in Deum et varies orandi modos pertinent, proficiendi, perutilem operant proximis navare coepit; quamvis temporis progressu haec etiam ad maiorem perfectionem perducta sunt[223]. Нужно ли видеть здесь вместе с о. Кодиной[224] несомненное свидетельство того, что со времен Манресы структура четырех недель, вместе с материалами каждой из них и заключительным размышлением ради обретения любви Божией, была уже утверждена? Не думаю: мне трудно видеть в этой красивой латинской конструкции, изящно выдержанной от начала до конца, нечто иное, кроме литературного распространения маленькой испанской фразы того же Поланко, процитированной чуть выше.

Более значимы совпадающие друг с другом свидетельства двух других близких друзей Игнатия. Манар в одном из своих «Увещеваний»[225] говорит нам, что во время духовных упражнений после своего обращения Игнатий «выполнял в основном два упражнения, а именно размышление “О двух хоругвях” и “О Царе Небесном”, готовясь к войне с дьявольским врагом и с миром». В неизданном увещевании 1554 г.[226] Надаль также заявляет, что в Манресе «Господь наш сообщал ему Упражнения, ведя его таким образом к тому, чтобы он всецело посвятил себя только служению Богу и спасению душ. Он особенно ярко явил свою набожность в двух упражнениях, а именно в размышлении о Царе и о хоругвиях. В них он осознал, в чем его предназначение и в чем он должен усердствовать и в чем видеть цель всех своих дел, к которой стремится также и Общество». Что касается размышления о Царе, то эти тексты только подтверждают то, что, как мы видели, явно проистекает из роли «Цвета святых» (Flos Sanctorum) в обращении Игнатия, особенно если, что более вероятно, он читал этот труд в издании с предисловием брата Гауберто Вагада: это размышление – не что иное, как основные мысли, связанные с обращением святого, изложенные для всеобщего применения.

Вопрос об источнике размышления «О двух хоругвях» может вызвать сомнения: о. Ф. Турнье[227] сравнил общий план этого размышления с проповедью бенедиктинского аббата аббатства св. Василия Вернера, умершего в 1174 г., и сходства их, ничуть не умаляющие оригинальности Игнатия, между тем таковы, что трудно счесть их случайными и не признать некоторой зависимости современного текста Упражнений от этой проповеди. Однако ничто не позволяет полагать, что Игнатий мог листать первопечатный латинский текст Вернера до учебы. Зато ничто уже не мешает допустить, что в Париже средневековый автор мог просто вдохновить его на то, чтобы завершить изложение размышления, вся основная суть которого, так тесно связанная с размышлением о Царе, существовала в виде набросков еще со времен Манресы.

Нужно ли относить к манресским Упражнениям также предварительное рассуждение под названием «Начало и основание» и «Размышление ради обретения любви Божией», расположенное перед четвертой неделей[228]? Я бы отнесся к такому утверждению с большим сомнением, несмотря на текст Поланко, на который опирается о. Кодина, особенно в связи со вторым из этих Упражнений. В том, что Игнатий мог уже тогда предложить рассуждение о дарованных Богом благодеяниях, составляющее первый пункт «Размышления ради обретения любви» и представляющее собой общее место христианского благочестия, нет ничего невероятного. Но характерное развитие этого размышления в последующих пунктах, где Игнатий призывает рассмотреть Бога и Его благодеяния через Его присутствие, всемогущество и существо, подразумевает схоластические положения о Божией безграничности, содействии (concours) и образоподобии (exemplarité) и вряд ли могло появиться до обучения в Париже[229].

Что до «Начала и основания», то ни в одном документе времен Манресы или Алькалы оно не упоминается. Кроме того, не преувеличивая значение этого факта, мы можем отметить, что в заметках Хельяра об Упражнениях это рассуждение находится в начале, между пятью из двадцати примечаний окончательного текста и предупреждением о благожелательности в толковании услышанных слов, которое следует здесь за названием и предшествует «Началу и основанию»[230]. Можно задаваться вопросом, находилось ли уже «Начало и основание», как сейчас, на видном месте в начале Упражнений, когда делались эти заметки; не было ли оно в то время всего лишь предварительным замечанием, призывающим к безразличию (как пятое примечание призывает к великодушию), замечанием, чью важность и действенность Игнатий лучше ощутил лишь с опытом и потому наконец отделил его от остальных примечаний, чтобы сделать отправной точкой для Первой недели и для всех Упражнений в целом. В сущности, то, как «Начало и основание» представлено в директории, продиктованной самим Игнатием о. Виктории[231], как кажется, подтверждает эту гипотезу: рассуждение о цели человека и средствах ее достижения полагалось представлять упражняющемуся после примечаний 1, 20, 5 и 4, и способ его представления показывает, что это не великий принцип, призванный властвовать и управлять всей нашей духовной жизнью, но ряд практических замечаний, помогающих разъяснить упражняющемуся необходимость выполнения Упражнений перед избранием своего положения и образа жизни[232]. Кроме того, если идея служения Богу, и служения возвышенного, с самого начала главенствует в духовной жизни Игнатия, то более отвлеченная, более рассудочная концепция цели и средств, соразмерности средств цели, необходимости безразличия к этим средствам, как кажется, занимала свое место в его мысли постепенно, по мере ее развития. Она не сразу стала такой четкой, как в начале Упражнений: это происходило по мере того, как учеба знакомила его со все более умозрительными соображениями, а опыт и действие Божие в его душе развивали в нем – наряду с великодушным порывом служить Богу, не оставлявшим его никогда, – привычку к строгому рассуждению, к глубокомысленому и разумному взвешиванию ценностей, что также станет отличительной чертой его жизни и правления.

«Правила верного чувства в Церкви», завершающие книгу (п. 352, 370), являются, по общему признанию, прибавлением, восходящим к периоду пребывания в Париже и вдохновленным каким-то одним из многочисленных сводов антилютеранских утверждений той эпохи, вероятно, декретами парижского собора 1528 г. и сочинениями Жосса Клиштова, их вдохновителя[233].

Еще в 1539 г. Франциско де Эстрада написал Игнатию из Сиенны, где проповедовал, с просьбой «прислать ему непременно правила discretione spirituum и для искушений вкупе со всеми прочими правилами Упражнений». Вскоре после этого он возвращается к своей просьбе: «В другом письме я просил прислать мне правила для 1, 2 и 3 недели Упражнений и другие, новые, вещи, если нечто прибавилось»[234]. Следует ли видеть в этих последних правилах наброски директории по преподаванию Упражнений[235]? В это время, примерно за десять лет до утверждения и печати книги, мне кажется это маловероятным. Я бы скорее увидел здесь указание на то, то в это время сам текст Упражнений считался еще неоконченным, а потому его можно было снабжать любопытными дополнениями.

Последние могли тогда, вероятно, касаться только пунктов относительно второстепенных. Однако нужно признать, что мы не располагаем никакими указаниями на то, когда некоторые, даже очень важные, части (как то размышление «О трех мужах» или рассуждение «О трех степенях смирения») вошли в состав Упражнений, и об их принадлежности первоначальному ядру. В сущности, априорное утверждение, будто все части, составляющие суть книги, восходят к Манресе, требует исключительно непростого и тонкого подхода: значение этой «сути» будет разным в зависимости от того, какое представление мы составим себе о главной цели Упражнений. И, что самое главное, мы не можем предполагать без дополнительных доказательств, что ранние свидетели, утверждающие манресское происхождение этой сути, понимали ее также, как понимаем ее мы после трех столетий применения Упражнений. Тем самым, приходится довольствоваться одними лишь достоверными фактами: первые и главные истоки Упражнений лежат в опыте, обретенном в Манресе; с тех пор существует корпус письменных документов, которые святой применяет в своем апостольском труде; эти документы включали, по меньшей мере, основу первой недели, размышление «О Царе небесном» и «О двух хоругвях», созерцание тайн жизни Иисуса, заметки о выборе жизненного положения, способы совершения молитвы, принципы различения духов… Представляется, что ничего большего с уверенностью утверждать невозможно, хотя остается вполне вероятным, что и другие части – какие, неизвестно – уже существовали в то время, по меньшей мере, в состоянии набросков.

Основная цель Упражнений

Как мы только что вспомнили, вопрос сути Упражнений тесно связан с вопросом, к которому мы должны обратиться теперь, – с вопросом их цели. Не той цели, которую мы можем приписать им сами, и не той, которая сделала возможным их законное и плодотворное применение в дальнейшем, но той, которую видел в них сам Игнатий, когда писал и преподавал их. Каково было в его понимании основное назначение Упражнений; какой главный плод следовало из них извлечь? Это вопрос величайшей важности, поскольку все те, кто изучал эту книгу более или менее пристально, единодушно видят ее основную заслугу в том, что она образует органичное целое, прекрасно отвечающее поставленной цели. Они признают, что ее действенность, поверенная опытом, куда меньше обусловлена ценностью каждого из упражнений, взятых в отдельности, чем их взаимосвязью, а также их совокупным воздействием на душу упражняющегося.

Однако нужно признать, что ответы на этот вопрос не вполне одинаковы даже у самых верных последователей св. Игнатия, даже у тех, кто отвечал на него в самом недавнем прошлом. Я процитирую только двух из них, ярких представителей двух основных тенденций.

В 1920 г. о. Леонс де Гранмезон писал[236]: «Духовные упражнения затрагивают, прежде всего, конкретный, строго определенный, случай. Их цель в том, чтобы привести человека, еще свободного распоряжаться своей жизнью и очень щедро одаренного способностью к апостольству, в такое состояние, чтобы он мог ясно различить божественный призыв и великодушно ему последовать… Цель Упражнений в том, чтобы, непрестанно оберегая будущего апостола от иллюзий, надежной дорогой направить его к той свободе души, к тому освобождению от беспорядочных страстей, к той чистоте сердца, к той покорности благодати, которые являются идеальными условиями для верного “выбора”, для “поиска и обретения воли Божией относительно устройства своей жизни [которое еще предстоит определить, когда начинаются Упражнения]”. Такова мысль Игнатия, и только эта точка зрения справедлива по отношению к замыслу Игнатия. Только она позволяет постигнуть его общее устройство и объясняет, почему в нем присутствует одно и отсутствует другое, почему автор что-то в него включил, а что-то не пожелал и даже не подумал включить. Пользоваться Упражнениями, чтобы улучшить свою жизнь при уже познанном и избранном призвании… не значит противоречить намерениям автора. Но это значит отходить от первоначального замысла его труда».

О. Луи Петерс ответил на это в 1931 г.[237]: «Центром перспективы Упражнений, их кульминационной точкой может быть только более тесное, более полное единение с Богом. Вот почему мы испытываем неприятие ко всякого рода истолкованиям, которые переворачивают или заслоняют эту перспективу. Безусловно, выбор является одним из главных средств упорядочивания жизни. Но отсюда вовсе не следует, что вся стратегия упражнений и, прежде всего, все домостроительство освящения вращается вокруг него… Поэтому мы не переоцениваем Упражнения, когда приписываем им очень высокую и очень праведную задачу упорядочивать жизнь, приводить человека к возможно более полному подражанию Христу и возможно более тесному и обоживающему единению с бесконечной любовью…».

Расхождение двух воззрений очевидно. Чтобы попытаться найти компромисс, который учитывал бы возможную истину как той, так и другой точки зрения, нужно сначала тщательно разграничить два совершенно разных вопроса, только что упомянутых: какую цель ставил перед собой св. Игнатий, когда писал Упражнения, точнее, когда придавал им окончательный вид и печатал их в 1548 г.? С какой целью мы можем использовать те же Упражнения сегодня, какие плоды они могут приносить душам и какие обыкновенно приносят в наши дни? Только первый из этих двух вопросов должен занимать нас теперь. Второй будет рассмотрен ниже, когда мы будем исследовать, какое развитие практика Упражнений получила в действительности и может еще получить в дальнейшем без искажения первоначального замысла автора.

Что до мысли самого Игнатия, то здесь мы располагаем, прежде всего, двумя его заявлениями, сделанными в заглавии книги и в первом примечании (п. 21 и 1): «Духовные упражнения, дабы человек смог победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения»; «Под именем Духовных Упражнений разумеется всякий способ испытания совести, размышления, созерцания, молитвы словесной и мысленной и других духовных действий, как об этом будет сказано впоследствии. Ибо как телесным упражнением является: гуляние, хождение, бегание, так и всякий способ, каким душа приготовляется и располагается для своего освобождения от всех неупорядоченных влечений и, коль скоро они будут уничтожены, для поиска и обретения воли Божией относительно устройства своей жизни и для спасения своей души, – называется Духовным Упражнением». Другим выражением той же мысли Игнатия являются несколько написанных им заметок о способе преподавания Духовных упражнений[238], первый набросок будущих директорий, которые увенчались сорок лет спустя выходом официальной «Директории», изданной Аквавивой. Можно лишь изумляться тому, какое место занимает здесь выбор жизненного положения, выбор между путем предписаний и путем советов. Здесь мы, в частности, читаем: «Тем, кто в течение первой недели не проявил большого рвения и желания перейти к выбору жизненного положения, лучше не давать вторую неделю, по крайней мере, месяц или два». Указания, содержащиеся в переписке, подтверждают это предписание. За несколько дней до смерти, 4 июля 1556 г., он напоминает, что «вообще» Упражнения не подобает полностью давать «людям, не способным к монашеской жизни», но нужно ограничиваться первой неделей[239]. 18 июля он повторяет также отцу Фульвио Андроццио, что широко следует преподавать лишь первую неделю, но все Упражнения целиком следует давать только людям, подающим большие надежды[240]. Все это, кажется, подтверждает мысль о том, что святой задумывал эти Упражнения главным образом для подготовки и помощи в наилучшем выборе жизненного положения.

Между тем, однако, он сам давал те же Упражнения людям, перед которыми вопрос такого выбора не стоял и стоять не мог, и много раз поручал это делать другим. В 1536 г., в Венеции, он дает их не только братьям Эгиа, которые действительно позже станут иезуитами, но также Контарини и другим важным особам, которым не было никакой необходимости размышлять о своем призвании. В 1538 г., как мы видели, он проведет месяц в Монте-Кассино, преподавая их Оритису, представителю Карла V в Риме.

По поводу уже избравших Общество он добавляет в только что упомянутом письме от 4 июля 1556 г.: «Нашим можно беспрепятственно давать также [Упражнения] других недель, не вникая между тем с ними в вопрос выбора жизненного положения. Хотя метод, которому учат Упражнения, можно прилагать к каким-нибудь другим вопросам выбора, не касаясь вопроса о жизненном положении». В предшествующем году, 19 июня 1555 г., он велел ответить о. Паоло Акилле по поводу преподавания Упражнений монашествующим женщинам, что само по себе это хорошо, но занимает слишком много времени: возможно, было бы хорошо дать их одной, чтобы она дала их другим, «или же дать их сразу нескольким». Но среди трудностей не упоминается их уже избранное жизненное положение[241].

Тем самым, Игнатий вполне допускал, что полные, месячные Духовные упражнения могут совершаться и не увенчиваясь выбором жизненного положения. Впрочем, в заметке под названием «Для исправления и изменения своей жизни и положения», которую он поместил (п. 189) в конце второй недели, он явно рассматривает случай упражняющихся, чье жизненное положение не подлежит переменам (людей женатых, прелатов, прикрепленных к какой-нибудь церкви…). Несомненно, здесь он предусматривает возможность выбора, касающегося изменений в штате прислуги, распоряжения состоянием. Но тем самым он призывает, как и в письме 1556 г. к иезуитам, обдумывать другие предметы выбора помимо жизненного положения.

Нужно ли, тем самым, признать, что, по его мысли, цель Упражнений, прежде всего, в том, чтобы внушить упражняющемуся стремление и волю к совершенной христианской жизни, а выбор жизненного положения, отвечающего воле Божией, – лишь первое применение этой воли к совершенству, конкретное ее проявление? Следует ли сказать, что эта цель, главным образом, в том, чтобы привести душу к тесному единению с Богом, по меньшей мере, наставить ее на путь, который успешно ведет к этому единению – причем к единению в самых возвышенных формах мистического созерцания, так хорошо известных ему еще с Манресы?

При всем уважении к другим мнениям я не могу с этим согласиться. Мне представляется (и это, как мне кажется, следует позаимствовать у Гранмезона), что, если рассматривать современный текст Упражнений, в его fieri, его становлении, то нужно согласиться: в процессе их составления в них действительно господствует мысль о выборе положения. Несомненно, Игнатий с самого начала пользуется будущей первой неделей окончательной книжки для обращения грешников, для обновления рвения благих душ. Но, если вспомнить, в каком расположении духа он сам первым прошел свои Упражнения, прежде чем написать их, то состояние, в каком пребывали первые парижские общники, которым он преподал их полностью, придется признать, что это действительно состояние щедрых и сильных душ, ищущих свой путь, волю Божию о том, как им распорядиться собственной жизнью. И эти обстоятельства действительно очень хорошо объясняют присутствие и отсутствие в книге тех или иных вещей. Но очень скоро, уже в 1536 г. в Венеции, Игнатий понимает, что даже полные, месячные Упражнения могут также прекрасно служить для того, чтобы склонять множество драгоценных душ к изменению жизни в рамках уже избранного жизненного положения, чтобы заставлять их отходить от посредственной христианской жизни, какую вели они до сих пор, и наставлять на путь более возвышенной, благодатной жизни. Вот откуда возникла упомянутая нами практика, которая со временем будет только развиваться.

Но даже тогда Упражнения по-прежнему несут на себе отпечаток своего происхождения и пребывают, как мы уже отметили, в том же русле, что и вся духовная жизнь их автора. Намеченная им цель – не отвлеченная идея совершенства, и даже не единство души с Богом, с ее высшим благом, со Христом, ее возлюбленным Супругом: эти идеи он, несомненно, не исключает, но факт состоит в том, что у него они подчеркиваются мало или не подчеркиваются вообще. Зато он с самого начала делает упор на мысли, которая непрестанно будет ставиться на вид упражняющемуся. Это мысль об исполнении воли Божией, о служении, подобающем Всевышнему Господу всякой твари, о служении, в котором человек найдет свое спасение и счастье. Эта, последняя, более личная, мысль быстро уйдет на задний план, оставив на переднем идею возвышенного и вдохновенного служения, полного и прекрасного исполнения воли Божией. Победить себя? Да, чтобы быть в состоянии, обуздав страсти, различить и принять без остатка сию волю Божию. Научиться молитве, глубоко вкусить тайны веры, до глубины познать сердце Христово, горячо любить Его и следовать за Ним повсюду? Да, но чтобы служить Ему. Совсем как в жизни самого Игнатия, молитва и ее благодатные дары никогда не предстают как цель, но всегда как средство – совершеннейшее из средств – наилучшего служения. Настоящим средоточием Упражнений остается для него выбор – выбор, который должен быть подготовлен светом «Начала и основания», очищением первой недели, воодушевлением размышления «О Царе Небесном», уроками самоотречения всей второй недели. Уроками необходимыми: ведь речь идет о выборе служения, а значит, о забвении себя. Выбор может касаться не только жизненного положения, но и изменения жизни и множества других вещей, что подтверждается сказанным о преподавании Упражнений монашествующим женщинам. Все оставшиеся упражнения призваны этот выбор утвердить. Ибо удивляться тому, что после «выбора» Упражнения длятся еще десять или двенадцать дней, значит не понимать мысли Игнатия. Он знает слишком хорошо, что мало принять трудное и важное решение, и принять его искренне. Чтобы осуществиться, оно должно еще крепко укорениться в душе. А кроме того, мы знаем по его собственному примеру, какое значение он придает божественному утверждению принятых решений. Вспомним его сорокадневные размышления о бедности: выбор его был сделан с самого начала, но все это время он просит и ждет именно божественного утверждения. Третья и четвертая неделя – не слишком долгое время для укрепления воли в совершенном выборе и для обретения его божественного утверждения.

Ясно, что вся интенсивная внутренняя работа, посредством которой упражняющийся подготовит себя к выбору, не допуская влияний никакой неупорядоченной страсти, пребывая в полной покорности благодати, послужит прекрасным введением в более ревностную жизнь, в подлинную близость со Христом, что она вольет в душу глубокий дух самоотречения и великодушного служения Богу, и потому итог Упражнений непременно станет мощным порывом к совершенству, к единению с Богом. И невозможно сомневаться, что Игнатий предвидел этот итог и стремился к нему. И тем не менее, Упражнения, как он их задумывает, все же характеризуются устремленностью всей этой внутренней работы к поиску и приятию божественной воли. И для Игнатия их главный плод все же не в обретении душой света, рвения, порыва, но в твердой и решительной воле к исполнению воли Божией, явленной в отношении конкретных вопросов в миг выбора.

В такой перспективе, в несколько слишком густой массе практических советов и приемов (они важны для такого человека, как Игнатий, очень внимательного кдеталям, но все же явно второстепенны в сравнении с истинной целью) нетрудно различить основные линии книги. Рассуждение «Начала и основания» (когда бы ни заняло оно свое нынешнее место, ибо мы говорим здесь об Упражнениях в их окончательном виде, какой был присущ им в 1548 г.) с самых первых шагов устремляет всю внутреннюю работу упражняющегося к единственной цели, отводит человеку перед Богом место твари и служителя, сводит назначение ложных человеческих целей к роли простых средств, подчеркивает состояние безразличия, необходимое для спокойного размышления в полной благодатной ясности (lumiere surnaturelle). Затем идет предварительное очищение души, очищение не только от грехов посредством исповеди, но и от неупорядоченных страстей, от мирского и земного духа путем размышления о великих истинах. Когда человек таким образом прочно утверждается в свете веры, в размышлении «О Царе Небесном» вводится новый элемент, вдохновенная любовь к Господу Нашему Христу: служение, подобающее Богу как Творцу, становится дружеским служением Христу, Богу воплощенному, видимому Вождю, Чья личность, Чье дело достойны всякой преданности. Но в то же время, дабы вызванное таким образом воодушевление не затерялось в мечтах о пустых подвигах, Игнатий немедленно и недвусмысленно отмечает, где пролегает пограничная черта, отделяющая возвышенное служение от служения обыкновенного: она состоит в любви к нищете и к презрению со Христом бедным и униженным, в полном самоотречении вослед Ему и ради Него. Когда созерцание тайн жизни Христовой начинает внушать человеку более глубокое знание Иисуса и любовь к Нему, Игнатий вводит другое большое размышление, «О двух хоругвях», дабы ясно показать, что столь значительный упор на бедности и позоре был сделан не случайно. Здесь уловки врага противопоставлены подлинной жизни, которой учит Христос. Это позволит упражняющемуся лучше ощутить, что на всех уровнях духовной жизни решающий конфликт происходит именно здесь, в сфере материального и духовного богатства, почестей, гордости и смирения. Размышление «О трех мужах» поможет упражняющемуся исследовать собственные склонности, прежде чем перейти к выбору. Наконец, рассуждение о трех степенях смирения принесет упражняющемуся окончательную ясность (lumiere), явив ему, до какой степени это «смирение», это освобождение от себя самого, предмет всех его усилий, может пронизывать душу, когда она принимается искать волю Божию. Душа может освободиться от любви к богатству и почестям в достаточной мере лишь для того, чтобы заранее отвергнуть саму мысль о смертном грехе, который лишил бы ее возможности прийти к цели и погубил бы ее навеки. Тогда ею движет законный благодатный интерес. Душа может пойти и дальше и прийти к такому безразличию, о котором говорится в «Начале и основании». Тогда для нее уже несомненно: ни при каких условиях она не изберет умышленно то, что менее послужит славе Божией, тем более то, что является простительным грехом. В этом случае ею движет простой благодатный разум, строгая логика веры. Но можно пойти и еще дальше. Когда душа уже прочно утверждена в склонности идти до конца в умозаключениях своего разума, просветленного верой, человек может руководствоваться принципом выбора, который, никогда не противореча этому благодатному разуму, часто будет превосходить его, – принципом любви ко Христу. Ради нее, ясно видя, что вящая слава Божия требует приятия богатств и почестей, человек склонится к бедности и унижению вместе с Тем, Кого любит, со Христом бедным и презираемым. В это время, если упражняющийся достиг, по крайней мере, второй из этих степеней смирения, он в состоянии осуществить свой выбор, различить в себе движения благодати, с полной благодатной независимостью взвесить мотивы своего выбора и найти волю Божию, свободную от всякого влияния неупорядоченных страстей. Когда этот выбор уже совершен так, как описано у Игнатия, созерцание евангельских тайн еще продолжается. Прежде всего, созерцание Страстей и Воскресения Христа, источника безграничной щедрости и радостного упования, в котором воля крепнет, прося о божественном утверждении обретенных постижений (lumieres) и принятых решений.

Таков, как мне кажется, основной план Упражнений в своей изначальной простоте. Созерцание ради обретения любви к Богу[242], способы совершения молитвы, различные правила служат прибавлением к этому плану Они помогают упражняющемуся лучше следовать ему, а также применяются после Упражнений, помогая сохранять и умножать их плоды. Правила различения духов, предназначенные для ежедневного применения во время Упражнений, сохранят свою ценность на всю жизнь. Напротив, «Правила верного чувства в Церкви» пригодятся, главным образом, после возобновления обычной жизни. Образы совершения молитв, различные способы молитвы и испытания совести, Созерцание ради обретения любви к Богу подходят для постоянного использования и после Упражнений, и во время их, так как помогают душе сохранить усвоенную во время Упражнений привычку к молитве, к постоянному единению с Богом, к сосредоточению и к внутренней чистоте.

О том, каким образом Игнатий и его товарищи проводили Упражнения в таком их понимании, мы осведомлены очень хорошо. Что касается полного курса Упражнений, то им было известно только индивидуальное их исполнение при индивидуальном же руководстве. Выше мы читали выдержку из письма, где, как кажется, рассматривается возможность давать такие Упражнения сразу нескольким монашествующим женщинам. Но это сопровождается некоторыми оговорками относительно плода подобного метода. К тому же это лишь единичный, мимоходом высказанный взгляд. Представляется также, что Упражнения первой недели, которые преподавались куда шире, не раз совершались сообща, в особенности в общинах, подлежащих реформе. Но полные, четырехнедельные Упражнения, как правило, давались индивидуально. Это, впрочем, с несомненностью следует из многочисленных советов, которые даются в самой книге, чтобы руководитель мог постоянно сообразовывать течение Упражнений с состоянием души упражняющегося, которое наблюдает в ходе каждодневных встреч. Можно сокращать и продлевать недели, устранять и добавлять упражнения, умножать число повторов в соответствии с полученными результатами, с обнаруженными склонностями и нуждами. Все эти вещи неосуществимы, когда Упражнения исполняются сообща. Этот обычай, способный, как ничто другое, обеспечить надлежащую плодотворность Упражнений, объясняет те трудности, которые непрестанно отмечались тогда в связи с преподаванием Упражнений. Чтобы преподать их подобным образом, требовалось очень много времени, и очень немногие люди были способны взяться за такой тонкий труд духовной подготовки и духовного руководства, предполагавший, соответственно, не только знание книги Игнатия, но и редкие дары благоразумия, проницательности и, прежде всего, духовного разумения. Сам святой, по словам Гонсалвишада Камары[243], подчеркивал, как немного в его окружении людей, способных, по его мнению, хорошо исполнить такое дело служения. Следовательно, не могло быть и речи о регулярном проведении Упражнений, совершаемых подобным образом. Они существовали лишь на случай особых обстоятельств: выбора жизненного положения, вступления в Общество, особо трудных искушений или испытаний. Позже мы увидим, как быстро менялись эти два аспекта преподавания Упражнений. Мы уже видели, что сразу после смерти основателя группы схоластиков Римской коллегии уже совершали Упражнения сообща, хотя, несомненно, это были только Упражнения первой недели.

Духовное учение Упражнений

Из только что сказанного о цели Упражнений видно, в чем состоит основополагающая черта их духовности: это духовность действенной и самоотверженной покорности воле Божией. Но следует отметить и другие ее особенности, чтобы дать представление о духовном учении, которое содержат в себе Упражнения.

Читателя, приступающего к чтению текста Упражнений и никогда их не совершавшего, прежде всего поражает, как правило, обилие детальных предписаний и точных методов. У него создается впечатление настоящей духовной пытки, которая могла бы представлять собой мощную и достойную аскезу, но никогда бы не позволила раскрыться подлинной молитве. Напротив, тот, кто совершил Упражнения во всем их объеме при помощи опытного руководителя, обычно остается под впечатлением щедрой и благотворной свободы души, а зачастую чувствует, что впервые понял, что значит подлинная близость ко Христу[244].

На самом деле Игнатий действительно, как все исполнители великих замыслов, проявляет большую заботу о детали, зная по опыту всю ее важность. Отсюда все эти многочисленные предписания, например, о том, как приступать к молитве, приемы использования света и тьмы для обретения желаемого расположения духа, требования точности в вопросе времени, посвящаемого каждому упражнению. Но если Игнатий всегда заботится о детали, он никогда не является ее рабом, никогда не проявляет к ней чрезмерного пристрастия. Подобно тому, как он понимал, что нельзя из лености следовать фантазиям и капризам, так он с почтением относился и к действию Бога в душе и к бесконечно разнообразным его формам. Даже когда человек пребывает в сухости, не следует укорачивать время, предусмотренное для упражнения. Если человек находится в состоянии сухости, это не время менять принятые решения, но скорее время оставаться твердым вопреки отвращению и трудностям. Зато руководитель наделяется полной властью удлинять, сокращать, приспосабливать и нарушать букву книги в соответствии с тем, чего требует состояние души упражняющегося, уже обретенные или еще только ожидаемые плоды, не подменяя, однако, собственным действием действие благодати и, по красноречивому выражению святого, позволяя Творцу воздействовать на Свое творение. Если предлагаются какие-то методы, то в большом разнообразии: одних только способов молитвы мы находим целых полдюжины. Это метод трех способностей души, более рассудочный; созерцание тайн жизни Христа, требующее участия воображения и чувств и предусматривающее разные варианты для тайн горестных и славных; приложение чувств, способ более созерцательного и спокойного характера; три образа совершения молитвы, первый из которых представляет собой испытание совести, смешанное с молитвой, второй позволяет упражняющемуся вольно вкушать каждое слово устной молитвы, третий представляет собой медленное и ритмичное произнесение молитвенной формулы, помогающее вникать в выражаемые чувства. Созерцание же ради обретения любви к Богу, на самом деле, представляет собой богатый и гибкий метод, позволяющий человеку постепенно обретать привычку находить и любить Бога во всех Его благодеяниях, во всех творениях. И не является ли краткой формой молитвы даже общее испытание совести, со своими пятью пунктами, плодотворными и подлежащими бесконечным вариациям? В дополнение ко всем этим методам есть практика повторов, заставляющая вновь возвращаться к тем мыслям, на которых упражняющийся уже останавливался, к тем тайнам, которые он уже созерцал, чтобы вникнуть в них еще глубже, перейти от молитвы еще весьма рассудочной к чему-то более интуитивному, глубокому и простому. Эта практика – отличительная особенность метода Упражнений и не что иное, как приложение принципа, заявленного во Втором примечании (п. 2): не обильное познание питает и удовлетворяет душу, но «внутреннее прочувствование вещи и наслаждение ее содержанием». Та же забота о глубокой проработке каждой частности объясняет относительно небольшое число представленных в Упражнениях истин и тайн и требование постоянно напоминать о них упражняющемуся. Мы заметим также, что в методах, которым учит Игнатий, он точен, даже дотошен в вопросах подготовки, введения в предмет, вступлений. Но в том, что касается само́й молитвы, он довольствуется несколькими общими, четкими штрихами, не давая никаких предписаний относительно дальнейшего хода молитвы или действий молящегося, но позволяя каждому следовать внушениям Бога. Так же поступает он и с центральным упражнением, то есть с выбором: для него предусмотрены различные времена и способы, которые могут заменять друг друга согласно действию благодати и индивидуальным обстоятельствам. Дано несколько кратких указаний. В остальном каждый следует своим путем при поддержке руководителя.

Другая важнейшая особенность – единство сильного и здравого рассудка и твердой воли с покорностью водительству благодати, с покорностью гибкой, исполненной любви и самоотвержения. Часто подчеркивалась логическая сила внутреннего хода упражнений, строящихся подобно строгому доказательству начиная с «Начала и основания». И в некотором смысле это верно: Игнатий намерен вести своего упражняющегося по пути христианской логики до самого конца. Мы сотворены ради славы Божией, нашей единственной цели; следовательно, все должно быть подчинено ей и нужно принять все следствия такого предназначения… Но достойно внимания следующее: при наступлении решающего момента выбора последняя подготовка к нему состоит в долгом рассуждении об идеале третьей степени смирения, когда внушенная благодатью любовь ко Христу побеждает все самые возвышенные заключения благодатного разума и восполняет оставленные верой неясности относительно того, что более всего способствует славе Божией в данном, конкретном случае. Затем, различая три времени совершения выбора, Игнатий в первую очередь выделяет два случая, когда благодать, более или менее ясно и властно, обозначает волю Божию посредством света и побуждений. И лишь третье место он отводит «спокойному времени», когда рассудок, просвещенный верой, начинает взвешивать все за и против, дабы прийти к заключению о том, что наиболее способствует славе Божией. Кроме того, заключение это, каким бы продуманным оно ни казалось, нужно подвергнуть в молитве божественному утверждению. Таким образом, здесь, как и в жизни самого Игнатия, мы снова находим все те же два аспекта: с одной стороны, сильный и светлый разум, твердое благоразумие, заставляющее обдумывать и взвешивать все данные перед принятием решения – и в то же время послушная покорность побуждениям благодати, заставляющая всегда ожидать именно от нее главного света для различения воли Божией.

Третья особенность: место, отведенное Человечеству Христа и тайнам Его земной жизни, подражанию Его примеру, высшему мерилу нашего служения Богу, тождеству служения Иисусу, Вождю всех людей, и высшего служения Отцу, Творцу нашему. Материальное свое выражение это находит в созерцании тайн земной жизни Христа, которое занимает значительно большую часть Упражнений, чем все прочее. Если на первой неделе Христос упоминается меньше, то все же именно Он, распятый на кресте, занимает главное место в беседах о милосердии, которыми завершаются размышления о грехе и аде. Но начиная с размышления «О Царе небесном» мысль и сердце упражняющегося непрестанно заняты Христом, как Его рисуют нам Евангелия, Христом в Своих конкретных человеческих занятиях со всеми их осязаемыми и самыми скромными подробностями, скорее Христом евангельских рассказов и изречений, чем Христом богословских умозрений[245]. Игнатий хочет, чтобы мы испробовали все средства, какие дало Воплощение нашей чувственной и умственной природе, – начиная с чувственной и заканчивая умственной, – чтобы подняться путем этого исполненного любви созерцания от одеяний плоти к Слову, Которое облекло Себя в эти одеяния. Здесь, как и в своей собственной мистической жизни, если Игнатий проповедует строгое, безжалостное отречение от всякого себялюбия и мирского чувства, то вовсе не стремится отвратить нас от нашей целостной человеческой жизни, включающей как чувства, так и разум.

Достоин внимания также и упор, который делается на подражании Христу: Иисус в Своем Человечестве почти не появляется в Упражнениях как Глава, Которой мы служим членами, воспринимая от Нее оживляющую нас жизнь. Больше подчеркивается Его роль искупительной причины (cause meritoire) нашего освящения. Но прежде всего Он представлен здесь как пример для подражания, образец всякой святости, всякого совершенного служения Отцу, и любовь к Нему, которая должна возрастать в нас от всякого созерцания, будет, прежде всего, выражаться в самоотверженной верности, с которой мы будем следовать по Его стопам и подражать всякому Его примеру и всякому Его делу.

Наконец, ясно подчеркивается Его роль Посредника: в больших беседах, помогающих нам обрести пред лицом Божиим основные плоды Упражнений, мы взываем сначала к Марии, Посреднице при единственном Посреднике, потом ко Христу-Человеку, единственному Пути, способному привести нас к Троице, затем к Отцу, всевышнему Господу и Творцу всего. В «Начале и основании» была ясно обозначена наша единственная цель, слава Божия. Все прочее поможет нам ощутить, что именно служа Христу мы служим Богу, что только в Нем и через Него мы можем прославить нашего Творца.

Следствием того места, которое отводится здесь Человечеству Христа, явленного нам в Евангелиях, является в высшей степени конкретный характер всей книги Упражнений. Даже за пределами созерцания сцен жизни Иисуса здесь присутствует минимальное количество отвлеченных понятий: грех представлен конкретными грехами Адама и ангелов или моими личными грехами; две хоругви облекают отвлеченное наставление в конкретную, ощутимую форму; а три мужа, размышляющих о заработанных ими деньгах, наводят на размышление не о воле как абстрактном понятии, но о конкретном волевом акте. Также и добродетели представлены не отвлеченным смирением и бедностью, но конкретными Христовыми делами смирения и бедности, описанными в Евангелиях. Вот почему такое большое значение придается тому, что Игнатий называет представлением места, и ежевечернему приложению чувств к тайнам, созерцаемым в течение дня. Очень осторожно относясь ко всякому увлечению воображаемыми видениями, Игнатий, как кажется, куда меньше св. Иоанна Креста боялся того, что обращение к воображению в молитве может стать источником иллюзий. Быть может, он рассчитывал на то, что деятельная и апостольская жизнь предотвратит всякую возможность спутать вольную игру воображения с видениями и словами сверхъестественного порядка. Несомненным представляется то, что в таком конкретном подходе заключается одна из важных причин исключительной эффективности Упражнений как средства, помогающего людям воплотить в жизнь то, во что они до сих пор верили более отвлеченной и менее личной верой.

Заметим, наконец, что это созерцание тайн, всецело призванное внушить нам любовь ко Христу, заставить нас поддаться обаянию Его божественной притягательности и тем склонить нас подражать Ему всей своей жизнью, между тем сосредоточено, включая даже созерцание Царя небесного, на частном аспекте этих тайн: на бедности и унижении Спасителя. Вторая неделя, которая начинается с приношения себя Христу, чтобы следовать за Ним в Его лишениях и бесчестии (п. 98), завершается советом «во всем этом не искать и не желать ничего иного, как большей чести и славы Господа, Бога нашего. И пусть каждый поймет, что он преуспеет в духовных вещах постольку, поскольку освободится от любви к самому себе, от своей воли и от своих выгод» (п. 189). Этот акцент Упражнений на самоотречении как основном условии нахождения и приятия воли Божией и подлинного следования Христу хорошо согласуется с местом самоотречения, тех же форм его в подготовке учеников Игнатия, и, несомненно, является следствием того же глубокого убеждения: именно таково должно быть наше основное положение, наша решающая позиция на поле битвы задуши, чтобы покорить вершины святости.

Следовало бы выделить и множество других особенностей, таких как: – место, одновременно скромное и важное, которое отводится посредничеству Марии в деле Упражнений; – значение, которое придается здесь молчанию, одиночеству, прочим психологическим факторам, способным содействовать благодати; – случайности, которые считаются нормальными во время Упражнений (значительные внутренние движения, заметные, порой даже резкие, чередования утешения и оставленности); – смелые приемы, такие как внутреннее исследование, которое предлагается для определения верной меры покаяния и прочих вещей (п. 89, 213), и прежде всего, – важнейшая роль руководителя, наставника, та искренность, с какой упражняющийся должен открывать ему движения духов, полная покорность, с какой он должен подчиняться руководителю во всем, что касается исполнения Упражнений, оставаясь всецело независимым от него в решениях и заключениях. Руководитель должен во всем следовать своему упражняющемуся, день за днем, час за часом назначать ему упражнения, прививать ему осторожность в отношении подводных рифов и иллюзий и в то же время воздерживаться от всякого вмешательства, «пребывая в равновесии, как стрелка весов, предоставить Творцу с творением и творению с Творцом и Господом своим непосредственно общаться и действовать» (п. 15, 17).

Надо было бы остановиться еще на умолчаниях и пропусках, содержащихся в Упражнениях. Ничего, по меньшей мере прямо, не говорится об освящающей благодати, о жизни Троицы в нас (не считая одной строчки в созерцании ad атогет), о нашем усыновлении и нашем претворении в единое Тело Христово. Ничего или почти ничего не говорится о возвышенном созерцании, об излиянных дарах, так хорошо известных созерцателю из Манресы и Рима, и т. д. Ничего не говорится о тех вещах, о которых в других местах Игнатий будет говорить так пылко, например, о роли естественных даров в служении Богу наряду с дарами благодати, хотя этот вопрос, кажется, сам собой встает перед размышляющим об избрании жизненного положения. Откуда эти умолчания, как и другие, о которых тоже можно было бы упомянуть? Первое объяснение содержится в самбм способе написания Упражнений: они писались как ряд отдельных заметок, разрозненных замечаний, набросков, которые годами хранились, применялись, обдумывались и были связаны в единое целое посредством мощной внутренней логики, но без малейшей заботы о композиции. Ни разу автор не задавался вопросом, не опустил ли он что-нибудь такое, что могло бы сделать из этих заметок трактат, всеобъемлющее изложение вопросов духовной жизни. Вся его забота состояла в том, чтобы собрать советы и материалы, подсказанные ему постижениями (lumieres) и опытом, с конкретной целью, которую он перед собою ставит: помочь душам искать, находить и принимать волю Божию. Вторая причина, объясняющая многие из этих умолчаний, заключается в том, что вся жизнь Игнатия (и я подразумеваю здесь и его мистическую жизнь, и аскезу) была устремлена скорее к действию, чем к умозрению. Те аспекты духовной жизни, которые заставляют нас созерцать ее сущность, ее красоту и величие, мало привлекают его в сравнении с теми, которые, напротив, показывают нам, чего хочет или ждет от нас Бог, которые побуждают нас отвечать на эти ожидания. В Упражнениях, как и везде, он не задерживается на самоочевидном, на том, что естественным образом следует из выполнения решающих пунктов, на которых он настаивает непрестанно: будем служить Богу с любовью, самоотречением, великодушием и верностью; Он пребудет в нас; Его благодать, Его жизнь будут возрастать в нас, и у нас будет вся вечность, чтобы созерцать Его чудеса в видении Троицы; во время же нашего нынешнего странствия главным является возвышенное служение, способствующее вящей славе Божией. Здесь, как и в других местах, заботы об отвлеченных рассуждениях, даже в самом лучшем смысле этого слова, остаются чужды Игнатию: мы тщетно будем искать здесь страницы, где упражняющегося призывали бы остановиться на созерцании некой истины, искомой ради нее самой. Все нацелено на то, чтобы поощрять и направлять действие, внутренне и внешнее, вдохновлять человека на чувства и решения. Даже в созерцании ради обретения любви к Богу великие учения о божественном величии, божественном содействии и образоподобии Бога упоминаются только с целью вящего возбуждения этой любви, которую «следует вкладывать более в дела, нежели в слова» и чье приношение Sume etsuscipe («Возьми, Господи, и прими») представляет собой выражение безраздельного дарования самого себя, всего, чем человек является и чем обладает.

Я не вижу необходимости останавливаться здесь на обсуждении нападок, посыпавшихся на книгу Упражнений с момента ее возникновения и продолжающихся до наших дней. Ранние нападки[246] касались, прежде всего, отдельных моментов и не затрагивали вопросы относительно книги в целом и ее метода. Современная критика более принципиальна, но проистекает либо из непонимания того, что в действительности представляют собой Упражнения, либо из однобоких взглядов, признающих только один тип духовности и с осуждением или пренебрежением относящихся ко всему, к нему не сводимому, или же не допускающих, что один всеобъемлющий метод, одна совокупность идей и упражнений может, оставаясь по сути неизменной, одновременно помогать начинающим делать свои первые шаги, а более преуспевшим – находить волю Божию об их еще более высоких восхождениях. Мы уже дали предварительный ответ на эти критические отзывы, объяснив, что на самом деле представляют собой Упражнения по мысли св. Игнатия. Более полный ответ на них будет дан тогда, когда мы будем исследовать место Упражнений в духовности Общества в целом.

Конституции Общества Иисуса: что это такое?

Для изучения письменных духовных наставлений св. Игнатия Конституции не менее важны, чем Упражнения, находясь, впрочем, совершенно в том же русле, что позволит нам обсудить их более кратко. Конституции, в сущности, не являются ни теоретическим рассуждением на тему монашеской жизни, ни тем более сухим сводом законодательных текстов. Но постоянное упоминание – даже вне глав, посвященных внутренней жизни, – благодатных принципов, которые должны направлять подготовку, учебу, апостольство, управление Обществом, делает эту книгу настоящим документом духовного учения[247].

Конституции в собственном смысле слова в десяти частях предстают нам предваренные двумя другими документами: «Уложениями Института» и «Общим экзаменом», который должны пройти те, кто желает вступить в Общество. Текст Конституций, как и текст Экзамена, сопровождается «Разъяснениями», или дополнительными замечаниями, поясняющими их предписания или уточняющими их подробности.

«Уложения» представляют собой краткое сочинение на нескольких страницах, подготовленное Игнатием и его товарищами в 1539 г., когда они решили основать орден и попросить Павла III о его утверждении: здесь указываются основные черты задуманной организации, уточняются ее цель и дух. Это они, одобренные Папой 27 сентября 1540 г., послужили настоящим учредительным уставом Общества, «правилом» новой семьи монашествующих, торжественно освященным Церковью. Вторая редакция этих «Уложений», с изменениями, подсказанными опытом, в особенности в том, что касается коллегий, была одобрена Юлием III 21 июля 1550 г. и представляет собой ныне понтификальный закон, утверждающий Институт Общества[248].

«Общий экзамен» с его восьмью главами ставит перед кандидатами различных категорий ряд вопросов, позволяющих узнать, пригодны ли они для исполнения задач Общества и для монашеской жизни вообще, нет ли каких-либо канонических препятствий, мешающих их вступлению в орден. Но кроме того в главе IV он представляет кандидату общий обзор жизни, которую ему придется вести в Обществе, испытаний, которые ему придется пройти, прежде чем он будет принят, и духа, которым ему нужно будет проникнуться, чтобы всецело исполнить свое призвание. Эта глава очень важна для познания игнатианской духовности.

Сам этот экзамен представляет собой одну из оригинальных особенностей законодательной деятельности основателя: он отражает заботу о двух вещах, которая постоянно дает о себе знать в его письмах и высказываниях. Прежде всего, это стремление не допускать неизвестно кого, не давать затопить себя потоку более или менее пригодных кандидатов, прельщенных успехами Общества. В Конституциях он трижды будет возвращаться к необходимости не открывать двери толпе. Рибаденейра же замечает: «Хотя в начале он с легкостью принимал людей в Общество, позже он ужесточил порядки и сказал, что, если что и внушает ему желание пожить подольше, то это возможность еще более усложнить допуск в Общество»[249].

Кроме того, Игнатий, решительно требующий от своих подопечных полного самоотречения, заставляющий их принимать такие жесткие средства освящения, как свободное обличение их изъянов, суровые порицания за малейшие нарушения, хотел, чтобы с самого начала по этому поводу между ним и его сыновьями не было никаких недоразумений. Вот почему в главе IV «Экзамена» мы находим перечень всех тех дел смирения и самоотвержения, которые, как мы видели, он так широко применял при подготовке своих последователей, а в завершении его – программу героического самоотречения, которая войдет в «Суммарий Конституций»[250] в качестве правил 11 и 12 и которую нужно привести здесь в первоначальной редакции. Здесь мы, в сущности, глубже всего можем заглянуть в мысль Игнатия, чтобы увидеть, чего он ждет от своих монашествующих.

«Равным образом, – говорит он в заключение, – нужно, подчеркивая это и придавая этому особый вес перед лицом Нашего Творца и Господа, настоятельно обратить внимание экзаменуемых на то, в сколь высокой степени помогает и способствует духовной жизни полное, а не частичное отвращение к тому, что любит и чего держится мир, – и как важно, напротив, всеми силами принимать и желать то, что любил и чего держался Господь наш Христос. Как люди мира сего, которые следуют миру, любят и усердно ищут почестей, славы и признания своего громкого имени на земле, как учит их мир, – так идущие путем духа и поистине следующие Христу, Господу нашему, любят и горячо желают прямо противоположного, а именно: облачаться в то же самое одеяние и платье, что и Господь наш, ради должной любви к Нему и благоговения перед Ним. Так что, если в этом не будет никакого оскорбления Его Божественному Величеству и если ближнему это не вменится во грех, то пусть они желают сносить ругательства, ложные обвинения, оскорбления, считаться безумными и расцениваться как таковые (не подавая к этому, однако же, ни малейшего повода), из желания походить на нашего Творца и Господа, Иисуса Христа, и в какой-то мере подражать Ему, облачаясь в Его одеяние и платье, поскольку Он носил их ради нашего вящего духовного преуспеяния, подавая нам пример, дабы мы во всем, что нам по силам, посредством Его Божественной благодати желали подражать и следовать Ему, ибо Он – путь, ведущий людей в жизнь.

Посему следует спрашивать кандидата, есть ли у него эти желания, столь спасительные и плодотворные для совершенства его души. Если по нашей человеческой слабости и на собственную беду он не испытывает таких желаний, столь пылких в Господе нашем, то нужно спросить его, есть ли у него какое-либо желание испытывать их. Если он ответит утвердительно, что желает испытывать столь святые желания, то для большего успеха в достижении этого его следует спросить, решился ли он и готов ли принять и терпеливо переносить с помощью Божией благодати таковые ругательства, насмешки и оскорбления, связанные с платьем Господа нашего Христа, а также любые иные, всякий раз, когда ему их причинят, – будь то от кого-либо из дома Общества (где он намерен повиноваться, смиряться и обрести жизнь вечную) или вне дома, от кого угодно в этой жизни, – не воздавая никому злом за зло, но напротив: добром за зло. Чтобы успешнее достичь такой степени столь драгоценного совершенства в духовной жизни, его главным и самым важным занятием должно быть следующее: искать в Господе нашем большего самоотречения и постоянного умерщвления плоти во всех возможных делах. А наш долг – помогать ему в этом соответственно той мере благодати, которую уделит нам Господь наш, к Его вящей хвале и славе»[251].

Этот текст, такой краткий и сильный, написанный таким неровным языком, несет на себе, в мельчайших своих деталях, отпечаток личности Игнатия. Именно этот текст принимают кандидаты Общества по долгом и вдумчивом размышлении перед решительным шагом. Он дает нам верный ключ к тому поведению, какое, как мы видели, демонстрировал основатель по отношению к лучшим из своих сыновей. И только он позволяет нам проникнуть в глубокий смысл дальнейшего текста Конституций: везде будет предполагаться, что подобное требование уже взвешено серьезно и мужественно пред лицом Божиим и, ответив на него утвердительно, человек заранее принял все следствия подобного ответа. Несомненно, как во времена Игнатия, так и потом не один человек, стремящийся к иезуитской жизни, просмотрел эту невыносимо суровую страницу бегло, не вдумываясь во все ее слова. Следовательно, не нужно удивляться, если духовность, чью основу представляет собой эта страница, остается для такого человека закрытой книгой, не поддающейся пониманию. Вот чем объясняется строгость, с какой основатель безжалостно отправлял назад людей, в остальном набожных и исполненных хороших качеств, которые, возможно, станут потом, в другом месте, прекрасными монашествующими и сохранят искреннюю привязанность к Обществу, как тот Сапата, о чьем исключении рассказывает Гонсалвиш да Камара, но которые не поняли этого основополагающего условия, необходимого, чтобы устоять в Обществе и принести в нем плоды[252]. Конституции как таковые делятся на десять частей, посвященных соответственно: 1) приему кандидатов в новициат; 2) исключению тех, кто, будучи принят, на поверку оказывается непригодным для Общества; 3) телесному и душевному преуспеянию оставшихся; 4) их обучению наукам и другим средствам помощи ближнему; 5) окончательному приему в Общество; 6) тому, что лично касается тех, кто был таким образом в него принят (послушанию, бедности и т. д.); 7) их распределению на апостольской ниве; 8) тому, что должно поддерживать их связь друг с другом и с главой; 9) главе Общества и правлению Обществом; 10) сохранению Общества в хорошем состоянии и его росту.

О работе над составлением этих Конституций мы осведомлены намного лучше, чем о составлении Упражнений, особенно теперь, когда новое критическое издание явило нам подготовительные документы и последовательные этапы развития оригинального испанского текста[253].

Точку отсчета образуют здесь протоколы собеседования 1539 г., завершившегося составлением «Уложений» 1540 г., одобренных Павлом III. В этих «Уложениях» ясно предусматривалось, что будущий генерал, при помощи других членов нового Общества, составит Конституции, которые позволят ему более уверенно и эффективно придерживаться поставленной цели. Начиная с 1541 г. некоторые пункты уже определяются Игнатием и отцами, находящимися в Риме, в частности, особый документ, регулирующий способ основания коллегий, документ, который будет пересмотрен и расширен в 1544 г. Мало-помалу к ним прибавляются замечания относительно частностей: мы уже видели, как святой размышлял в 1544 г. о бедности, которую следует предписать церквам Общества. Тем не менее работа продвигается медленно и неравномерно вплоть до того дня, когда в марте 1547 года[254] Игнатий зовет к себе в качестве секретаря и помощника в составлении Конституций Поланко, который, в прошлом scriptor apostolicus, был всецело пригоден для этого занятия. Поланко, со времени своего прибытия, ознакомившись с уже сделанным, начал представлять на рассмотрение своему настоятелю Dubiorum series, сохранившиеся до сих пор. Здесь, черпая порой вдохновение в старинных монастырских уставах, он мало-помалу собирал материалы для обсуждения, вопросы, требующие решения, и записывал ответы Игнатия. Несколько позже, перед 1549 г., он делает в своих Industriae первую попытку группировки собранных материалов в 12 частях, затем, как кажется, составляет первый набросок «Конституций для коллегий». И вот наконец, перед окончанием 1550 г., мы уже имеем в виде тетрадок постепенно составленный и проверенный полный текст Конституций, содержащий деление на десять частей, не изменившееся с того времени (текст а критического издания). Первая редакция (текст а) «Общего экзамена» появилась в 1546 или 1547 г. Тогда основатель призвал к себе некоторое количество отцов и дал им на рассмотрение в 1550–1551 г. полный и проверенный экземпляр Конституций и «Общего экзамена» (текст А): именно этот текст, исправленный на основе их наблюдений, будет распространяться в различных провинциях ордена, прежде всего Надалем, а также Рибаденейрой между 1552 и 1555 г. Между тем Игнатий не переставал пересматривать и совершенствовать свой текст, и так возникло то, что называется испанским автографом Конституций, не потому, что текст этот был написан рукой святого, но потому, что эта рукопись – последняя, которую он пересматривал и правил (текст В). Латинский перевод, которому было предназначено стать официальным текстом, был сделан с испанского оригинала Поланко в самом конце жизни Игнатия, а завершен, вероятно, лишь после его смерти: именно этот текст будет напечатан в 1558–1559 гг., после того как будет утвержден одновременно с испанским текстом первой Генеральной конгрегацией (10 сентября 1558 г., декреты 78–79)[255]. Здесь сам собой встает вопрос: каков в точности вклад Игнатия и Поланко в тот текст, о возникновении которого мы только что говорили? Что касается содержания, идей, то тут нет ничего, по меньшей мере официально, не утвержденного Игнатием. Действительно, он с пристальным вниманием по нескольку раз пересматривал и правил каждый из сменявших друг друга текстов. С другой стороны, Dubiorum series Поланко доказывают, что последний собрал немало материалов, предложил немало вопросов для обсуждения. Но отсюда же следует, что именно основатель указывал, какие ответы на них давать, чем руководствоваться при выборе материалов. По свидетельству самого святого, переданному Надалем, «в том, что касается содержания, в Конституциях нет ничего принадлежащего Поланко, кроме некоторых вещей, связанных с коллегиями и университетами, и даже это соответствует его [Игнатия] собственной мысли»[256]. Учитывая тесноту сотрудничества Поланко с настоятелем в 1547–1550 гг., его почтение к Игнатию, его желание во всем проникаться воззрениями Игнатия в ходе их долгих бесед, установить что-либо с большей точностью не представляется возможным. Что несомненно, так это всецело игнатианское вдохновение, стоящее за Конституциями в целом, и, следовательно, тот факт, что Конституции доподлинно являются личным трудом основателя. В том, что касается формы и порядка, вклад секретаря более значителен: достаточно сравнить стиль Конституций в целом, в общем ясный и гладкий, и фрагменты, несомненно составленные Игнатием, такие, как только что приведенный отрывок «Экзамена», чтобы понять, что по Конституциям прошлась другая рука, рука профессионального писаря. Набросок плана, который представляют собой Industriae Поланко, также побуждает приписать ему важный вклад в ясное и удобное расположение глав и частей Конституций.

Среди последних можно отметить как наиболее богатые духовными наставлениями[257] (наряду с уже отмеченной главой 4 «Общего экзамена») первую главу III части, о духовной подготовке принятых в Общество послушников; главу 4 IV части, о поддержании рвения у учащихся; всю VI часть, о монашеских обязанностях и о помощи членам Общества; 1-ю главу VIII части, о единстве духа и сердец; главы 1 и 2 части IX, в которых набросан портрет генерала Общества и которые можно сравнить с отрывком (IV, с. 10, п. 4–5), где описаны необходимые качества ректора коллегии; наконец, всю X часть, о средствах сохранения и развития Общества ради служения Богу.

Эти духовные наставления естественным образом соответствуют по духу тем, которые мы уже выделили среди практических указаний Игнатия, а также в Упражнениях. Здесь, как и там, мы видим непрестанные упоминания единственной цели – «служения Богу» или «славы Божией», – к которой следует стремиться, и стремиться все больше и больше. Во всей книге, как мне кажется, невозможно найти ни одного сколько-нибудь важного или тонкого вопроса, который бы обсуждался без явного упоминания этого высшего мерила, долженствующего все вдохновлять и направлять.

Наряду с этим «теоцентризмом» устремлений по ним красной нитью проходит также мысль о внутреннем руководстве, осуществляемом благодатью. Она находит свое выражение в таких оборотах, как in Domino («во Господе»), «как будет сочтено во Господе», «как внушит помазание Святого Духа»… Пролог, помещенный в начало окончательной редакции 1556 г., начинается не чем иным, как упоминанием принципа, согласно которому «высшая мудрость и благость Бога, нашего Творца и Господа, будет сохранять, направлять и устремлять вперед это малое Общество Иисуса в его святом служении, так же, как она соблаговолила положить ему начало», а «с нашей стороны, более, чем всякая внешняя конституция, будет этому способствовать внутренний закон милосердия и любви, который Дух Святой записал и запечатлел в сердцах»[258].

Этой главенствующей роли благодати и необходимости сочетать ее с самым усердным применением человеческих средств и посвятил Игнатий долгую страницу в конце первой редакции «Экзамена», которую будет весьма уместно воспроизвести здесь, поскольку она оставалась неизданной вплоть до самого последнего времени и поскольку нигде больше он не выражал с такой точностью и силой суть своей мысли по этому важнейшему вопросу: «…если, следуя обычным путем in Domino, один человек обладает великими естественными дарами, внутренними и внешними, а другой лишен этих даров, то, если Его Божественное Величество равным образом одарит их своими духовными дарами и милостями и если они окажутся в равной мере способны их принять, тот, кто обладает этими естественными дарами, станет лучшим орудием достижения всеобщего и духовного блага душ, чем другой, ими не наделенный. Таким образом, хотя все нужно ценить по достоинству и ставить на первое место те дары, которые делают души угодными их Творцу и Господу (gratum facientes), на второе же – дары безвозмездные (gratis datae), а на третье – дары естественные и хотя всецело верно, что в первых из них состоит все наше благо, однако в деле помощи большому числу других людей, при условии обладания первыми, вторые и третьи будут также очень полезны. Поскольку же вторые более редки и даруются Всемогущим не столь широко, а третьи, напротив, встречаются чаще, и поскольку эти последние дары иногда всецело, иногда частично, даются природой и часто путем своего применения и возникающей впоследствии привычки становятся всецело естественными, то, из любви и почтения к Богу, видя все наше предназначение в первых дарах, мы должны прибегать ко всем разумным средствам, имеющимся в нашем распоряжении, для обретения третьих даров в вещах как внутренних, так и внешних, дабы лучше привлекать людей к первым дарам, при всесторонней помощи и действии Господа нашего, чтобы во всем Его Божественное величество удостаивалось хвалы и славы. Следовательно, если мы отметим и учтем ценность и весомость первых и третьих даров, подобно тому, как мы глубоко ошибаемся, ожидая первых, духовных, даров и милостей непосредственно из рук нашего Творца и Господа, если не прибегаем к средствам, которые могут нам в этом помочь, и не желаем применять и использовать третьи дары, постольку, поскольку это возможно с нашей стороны, coniuncta divina gratia, которая всегда движет нами и присутствует в нас, никогда нас не покидая, так мы ошибаемся и всецело заблуждаемся и тогда, когда ищем третьих даров, не будучи преображены и украшены дарами первыми, потому что третьими дарами куда опаснее и хуже обладать, когда они не сопровождаются первыми, и мы не извлекаем из них пользы, потому что они целиком предназначены нам, но для истинной любви по Божией благости…»[259].

По содержанию и форме мне представляется трудным найти текст, более характерный для мысли и стиля св. Игнатия.

Как и эта первенствующая роль благодати, в Конституциях ни на миг не теряется из виду апостольская цель Общества. Порядок дел любви никогда здесь не переворачивается, личное спасение и освящение монашествующих никогда не приносятся в жертву, чтобы творить благо в душах. Но это освящение также никогда не рассматривается и не ищется независимо от апостольской цели, которая явно обозначена на первой же странице «Экзамена» уже в первой его редакции 1546 или 1547 г.: «Невеликая сия Конгрегация <…> впервые одобрена была Его Святейшеством в 1540 г. не только ради спасения и совершенствования наших собственных душ, но и ради того, чтобы усердно оказывать помощь и нести совершенствование душам наших ближних»[260]. Идет ли речь о монашествующих, еще проходящих подготовку, или же, начиная с VI части, о монашествующих, уже ее завершивших, упражнения в благочестии, дела самоотречения, соблюдение обетов, обучение – все регулируется на основании этого главного предназначения апостольства.

Возьмем, например, монашескую бедность, чьим совершенством так дорожит св. Игнатий и чье соблюдение занимает столь значительное место в Конституциях. Несомненно, прежде всего, она представлена как «могучий оплот» монашеской жизни[261], чью неприкосновенность нужно сохранять любой ценой, и в набросках 1541 г. в первую очередь обсуждается именно вопрос бедности[262]. Без сомнения, также Игнатий не жалеет нежных слов, призывая послушников «любить бедность словно мать»[263] и с радостью при случае испытывать на себе некоторые ее последствия. Однако его постоянная забота состоит также в том, чтобы путем совершенного безразличия, путем уклонения даже от видимости всякой алчности обеспечить плодотворность и независимость апостольского служения. Поэтому с уступками для коллегий, предназначенных для лучшей подготовки будущих апостолов, соседствует суровость предписаний о домах обетников, где и будет главным образом осуществляться апостольское служение. Отсюда также порой очень подробные детали, призванные обеспечить ту же совершенную бедность в миссиях, возложенных на общников Святым Престолом.

Естественно, наряду с бедностью и, когда возможно, в выражениях еще более сильных, требуется совершенное и полное послушание: в этом отношении Конституции – только отображение того, что мы уже наблюдали в практике самого Игнатия. Тем не менее, заметим, как это послушание увязано с апостольской целью Общества, в частности, в части VI, посвященной монашествующим, уже прошедшим формацию[264]. Более того, часть VII, говоря о получении миссионерских поручений от Папы или настоятелей, представляет все практическое учение о послушании в свете апостольского служения и излагает его в сугубо игнатианской форме в рамках этой смелой концепции «миссий». Последние, в сущности, не являются главным образом или, по меньшей мере, исключительно миссиями к неверным, согласно современному смыслу этого слова: это, в более широком смысле, всякая апостольская работа, всякий, как преобразовательный, так и евангелизационный, труд, которого может потребовать Папа от иезуита в силу обета, отдающего его в полное распоряжение Понтифика. Именно здесь с наибольшей ясностью обнаруживает себя основной замысел Игнатия при основании Общества: отдать в полное распоряжение Святому Престолу группу апостолов, крепко закаленных испытаниями формации, обладающих основательными познаниями и искушенных в общении с людьми, всегда готовых по первому зову отправиться туда, где вышестоящие укажут им задачу, самую неотложную, самую трудную, саму тонкую и трудновыполнимую. Непрестанные странствия Пьера Фавра, путешествия Канизия и ле Же по всей Германии, преобразовательная деятельность в диоцезах, общинах, университетах Италии, участие Лаинеса и Сальмерона в тридентских совещаниях – все эти достижения всецело отвечают этому идеалу апостольского послушания.

Послушание предполагает распоряжения, а следовательно, и руководителей. Много сведений о духовности руководителей можно почерпнуть в указаниях Конституций генералу, ректорам и прочим настоятелям. Эти указания прекрасно дополняют небольшой труд Рибаденейры «о способе правления нашего блаженного отца»[265], как можно заключить из следующих строк о способе обретения власти: «Наш отец учил, что, без сомнения, власть необходима, чтобы помогать ближнему и творить ему благо, и ее должно, следовательно, искать; однако власть эта не обретается ничем, что отдает или отзывается миром, но, напротив, презрением к миру, подлинным смирением и тем, что человек не столько словом, сколько делом показывает, что он ученик и подражатель Христа смиренного и не хочет и не ищет ничего, кроме Его славы и спасения душ, которых Сам Он пришел искать. Посему пусть никто не гнушается ничем, сколь угодно малым, сколь угодно презренным в глазах людей, если из этого можно извлечь славу Божию; пусть каждый начинает всегда со скромного, если хочет прийти к возвышенному и обрести благоволение Господа, Который resistit superbis et exaltat humiles (“гордым противится, а смиренным дает благодать”)». Тот же принцип непрестанно повторяется в наставлениях, обращенных к общникам, наделенных самыми важными миссионерскими поручениями, таким, как Броэ и Сальмерон в Ирландии, Лаинес и Сальмерон в Триденте, наставлениях, чьим отзвуком являются наставления Ксаверия своим соратникам в Индиях. Но наиболее полное и яркое обобщение этой духовности руководителей Игнатий дает нам в главе 2 IX части Конституций, перечисляя те качества, какими должен обладать генерал. Прежде всего, это возможно большее единение и близость с Господом Богом нашим как в молитве, так и во всех делах. Пусть он служит всем образцом всякой добродетели, ярче же всего пусть являет себя в нем любовь к ближнему и подлинное смирение, побуждающие его любить Бога и людей. Пусть он будет свободен от беспорядочных привязанностей, обуздав их посредством благодати Божией, так, чтобы они не нарушали ясности его суждения и ничто в его внешнем поведении и словах чтобы не могло никого оскорбить. Пусть он так умеет сочетать строгость и доброту, чтобы ни за что не отвращаться от того, чего требует, согласно его суждению, служение Богу, – и в то же время пусть умеет сочувствовать страданиям и показывать, даже в своих порицаниях, что движет им одна лишь любовь. Пусть его великодушие и душевная сила не дают сокрушить себя никаким трудностям и противоречиям и побуждают его браться ради Бога за великие дела и стойко продолжать их несмотря на все превратности и с готовностью ради Общества пожертвовать жизнью во имя служения Господу нашему; он должен обладать сильным умом, а еще более – благоразумием и опытом в вопросах жизни духовной, здравым суждением в делах, бдительностью и вниманием в осуществлении замыслов и должен быть далек от всякой беспечности и небрежности…

Набрасывая этот портрет, Игнатий черпал вдохновение, прежде всего, в своем знании людей и опыте правления, и можно даже сказать, что непредумышленно он нарисовал на этих страницах портрет самого себя, как некогда поступил св. Бенедикт, когда в главе 64 своего Правила описывал, каким должен быть настоятель. Хотя эти две картины объединяет не одна общая черта и хотя из Dubiorum series Поланко мы знаем, что в Конституциях имеются заимствования из Regula monasteriorum[266], представляется, что между тем эти портреты независимы друг от друга. Этот вопрос, однако, нам еще предстоит исследовать в дальнейшем: вопрос источников игнатианской духовности.

Глава IV. Источники и характерные черты духовности св. Игнатия

Вопрос оригинальности игнатианской духовности не нов: в 1641 г. бенедиктинский ученый Константино Каэтан, библиотекарь Ватикана, во всеуслышанье поставил этот вопрос в книге, вышедшей в Венеции, заявив, что Упражнения основателя иезуитов «в значительной мере испытали на себе влияние Exercitatorium'a преподобного Гарсия Сиснероса»[267]. Сорок лет назад о. А. Ватриган вновь поднял этот вопрос в серии статей о происхождении Упражнений св. Игнатия (La Genèse des Exercices de S. Ignace)[268], и с тех пор исследований на эту тему становится все больше и больше.

В этих исследованиях необходимо, как кажется, четко разграничивать источники общие, основополагающие, оказавшие значительное влияние на основные черты духовности святого, и источники частные, которые могли подсказать отдельную идею, сравнение, отдельный аспект методики. Необходимо также различать источники литературные, сочинения, к которым обращался Игнатий, и источники устные, то есть идеи, учения, тенденции, которые могли повлиять на него через посредство бесед, уроков или слышанных им наставлений. Наше внимание естественным образом должны привлечь здесь влияния существенные, были ли они оказаны письменным или устным путем. Заимствованные же второстепенные детали, сколь бы ни были они интересны для просвещенного любопытства, имеют лишь вторичное значение для понимания духовности основателя.

Основополагающие источники

Из великих литературных источников с уверенностью можно назвать три: это «Жизнь Христа» Лудольфа и Flos Sanctorum («Цвет святых»), прочитанные в Лойоле, а также книга Фомы Кемпийского Imitatione Christi («О подражании Христу»), которую он начал читать в Манресе и с тех пор беспрестанно перечитывал.

«Жизнь Христа», о которой говорит Игнатий в своих воспоминаниях, несомненно, является книгой, сочиненной Лудольфом Картузианцем в XIV в. На эту тему мы располагаем многократно повторенным свидетельством Надаля, ясно утверждавшего, что больному предложили Vita Christi Картузианца по-испански»[269]. Что касается перевода, то не может быть сомнений, что это был перевод францисканца Амбросио де Монтесиноса, напечатанный в Алькале в 1502 и 1503 г. подзаголовком: «Vita Christi Cartuxano romangado por fray Ambrosio»[270].

Что до «книги житий святых на народном языке», упомянутой святым рядом с Vita Christi[271], в ней единодушно видят перевод «Золотой легенды» Якова Ворагинского. Точнее, как уже было сказано, о. Летурия, как кажется, ясно доказал, что речь идет о том переводе, который вышел в Сарагосе (дата выхода неизвестна) с предисловием Гауберто Вагада, в прошлом офицера у брата короля Арагона, ставшего затем Картузианцем и наконец официальным летописцем короля Фердинанда. Тот же перевод был снова напечатан с тем же предисловием и с теми же приложениями в Толедо в 1511 г.[272] Все говорит за то, что именно этот том читал Игнатий, и читал в первую очередь. Знал ли больной, по крайней мере, имя фрая Гауберто? Это возможно и даже очень вероятно, и тем вероятней было бы объяснение, что Игнатия привлекло к этой книге знакомое имя. Как бы то ни было, в этом предисловии он нашел совершенно ясно выраженную основную идею, которая, как мы видели, станет главной в его обращении и в жизни, идею возвышенного служения Христу, верховному Царю, Которому святые служат рыцарями. Идея эта к тому же была здесь изложена в стиле, который местами отражал дух бывшего офицера и мог, тем самым, только больше понравиться Игнатию. Он сам упоминал о впечатлении, какое произвел на него пример св. Франциска и св. Доминика, чьим подвигам он мечтает подражать, как и подвигам легендарного св. Онуфрия, упомянутого наряду с ними в увещевании Надаля[273]. Очень явные признаки того, что воспоминания об этом чтении оставили глубокий след в душе святого, можно найти в конце размышления «О Царе небесном» в Упражнениях: в качестве чтения, которое дозволяется упражняющемуся в течение оставшихся трех недель Упражнений, наряду с Евангелием и «Подражанием Христу», явно упомянуты только «Жития святых»[274].

У Лудольфа Игнатий научился созерцанию евангельских тайн, столь характерной черте Упражнений: в Прологе Картузианца рассказано все самое главное о методе созерцания с участием воображения и чувств, который изложен в «размышлениях» Псевдо-Бонавентуры и приложен св. Игнатием ко второй неделе Упражнений[275]. Тайны здесь словно бы разворачиваются на глазах созерцающего; созерцающий пытается представлять себе места, где они происходят, детали действий и слов Христа, Его личность, Его черты, Его жесты, и самого себя на этом месте, беседующим со Спасителем и служащим Ему, восполняя воображением и сердцем то, о чем молчит Евангелие. Хотя Лудольф не сохраняет в оставшейся части книги восхитительную простоту размышлений Псевдо-Бонавентуры, он, между тем, говорит о них достаточно, чтобы задать направление человеку с таким воображением, как у св. Игнатия, привыкшему подолгу рисовать себе сцены, переживаемые в воображении. Именно это важно: детальные сходства выражений Упражнений и Лудольфа являются относительно второстепенным обстоятельством. Можно считать, вместе с о. Кодиной[276], что, когда святой в Манресе начал писать первые страницы своих Упражнений, у него не было перед глазами текста Лудольфа, и тем самым в Упражнениях нет литературной зависимости от этого текста в собственном смысле слова, но скорее отголоски отрывков, которые он прочел, обдумал и долго вкушал в Лойоле. И все же нельзя было бы исключить, что он пользовался заметками, сделанными во время чтения в Каса-Торре и заботливо хранимыми им после: эти заметки вполне могли содержать не один из тех пунктов, которые составят позже серию Тайн жизни Христа в Упражнениях[277].

Третьим источником, оказавшим на Игнатия влияние, и во многих отношениях наиболее глубокое, был «Жерсонсито», как называли тогда «Подражание», приписывавшееся канцлеру Жерсону. «В Манресе, – расскажет сам Игнатий Гонсалвишу да Камаре, – он увидел сначала маленького Жерсона и с тех пор никогда не желал читать иных книг о благочестии; его же он рекомендовал всем, с кем имел дело; он по порядку читал оттуда каждый день по главе; после ужина и в другие моменты он открывал эту книгу наугад и всегда попадал на то, что было в этот миг у него на сердце и в чем он как раз нуждался»[278]. Позже тот же Гонсалвиш, заметив, что вся жизнь Игнатия – только воплощение принципов, изложенных в Упражнениях и Конституциях, добавляет: «И то же можно сказать о Жерсоне («Подражании»): кажется, что общаться с отцом все равно, что читать Жерсона в действии. Мне надо записать те многочисленные детали, из которых можно сделать этот общий вывод»[279]. Манар же сохранил для нас сравнение, в котором мы узнаём прежнего охотника, имевшего обыкновение называть «Подражание» «молодой куропаткой среди духовных книг»[280].

Было составлено ценное «Согласование» между Упражнениями и «Подражанием»[281]; сама возможность осуществить такую работу обнаруживает близкое родство этих двух текстов – родство текстов, которое доказывает, по меньшей мере, удивительное сходство этих двух духовностей. Но, ничуть не умаляя глубокой оригинальности, которой Игнатий обязан внутренним постижениям (lumieres), обретенным непосредственно от Бога, невозможно сомневаться в значительном влиянии, оказанном на него «Подражанием», наиболее важном из людских влияний, сказавшихся на формировании его духовности. В сущности, несомненно, как мы только что увидели, святой сделал «Подражание» своим привычным чтением со времен Манресы, когда он, по его собственному мнению, был еще совершенно несведущ в вещах духовных, и до конца жизни это чтение было его любимой, если не единственной, духовной пищей. Не менее точно и то, что, со своими оригинальными чертами, его духовность всецело и органично вписывается в духовную традицию, переданную Средневековьем Новому времени, и что эта игнатианская духовность во многих отношениях состоит в близком родстве с францисканским течением, внесшим значительный вклад в Devotio moderna вообще и в «Подражание» в частности[282]. Таким образом, можно считать, что эта книга, в которой справедливо видели слияние лучших течений средневекового благочестия, как раз и была тем каналом, по которому эти течения влились в формирование духовности Игнатия. Главная мысль подражания Христу, упор на самоотречении и презрении к миру, на покорности движениям благодати и на близости к Богу, побуждающей находить Его во всем, на необходимости победы над собой и преодоления своих беспорядочных наклонностей для достижения этой победы – все эти особенности объединяют обе духовности. Игнатий, бесспорно, был обязан ими, прежде всего, непосредственно действию благодати в нем самом. Но столь же бесспорно и то, что прилежное чтение «Подражания» помогло ему найти те формулировки, которые он нам оставил, и придало вящую яркость некоторым элементам его духовного учения. В «Подражании» есть некий «дух», который, в своей наиболее положительной части, близок духу основателя Общества. Под «наиболее положительной частью» я подразумеваю его концепцию личной святости, ибо мысль об апостольском служении Богу, о труде во всем мире во спасение душ почти всецело чужда «Подражанию», а тенденция к отделению от мира, не только эмоциональному, но и материальному, восхваление жизни в келейном уединении переносит нас в «Подражании» в тот образ мыслей, который был очень далек от образа мыслей Игнатия. И именно в этом смысле Игнатий, будучи многим обязан «Подражанию», сохраняет, тем не менее, всю оригинальность в высшей степени апостольского характера своей духовности.

Не следует ли к этим трем великим и главным источникам его духовности добавить еще и четвертый: Ejercitatorio de la vida espiritual, составленный в конце XV в. бенедиктинским аббатом Монтсеррата Гарсией де Сиснеросом и напечатанный этим аббатством в 1500 г.[283]? В 1607 г., к концу своей жизни, Рибаденейра, в письме к о. Хирону, в связи с утверждениями бенедиктинского летописца Антонио де Йепеса, без всякого труда признает «весьма вероятным», что в Монтсеррате Игнатий располагал книгой Сиснероса, которую дал своему кающемуся дом Жан Шанон, что он «вначале пользовался ею в молитве и размышлении, что Шанон давал ему кое-какие наставления, извлеченные из этой книги, и даже что ее название и подсказало ему название его собственной книги – “Духовные упражнения”». Однако, добавляет Рибаденейра, «книга нашего отца очень отличается от книги о. Гарсии; хотя в действительности как в одной, так и в другой встречаются некоторые вещи, материально тождественные, эти вещи, тем не менее, сильно отличаются по манере и форме изложения. И, прежде всего, о самом главном в книге “Упражнений” <…> в другой книге не говорится ни слова». И он приводит ряд примеров[284].

Это суждение единственного тогда из еще живущих первых последователей Игнатия, как мне кажется, наилучшим образом определяет отношения между двумя книгами упражнений. Можно просто добавить, что, поскольку святой провел в Монтсеррате всего несколько дней[285], он мог познакомиться с Ejercitatorio лишь в самых общих и неизбежно поверхностных чертах, поскольку был несведущ в вещах духовных. Увез ли он с собой в Манресу экземпляр, подаренный Шаноном? Это также возможно; однако в этом случае не представляется, что чтение глубоко впечатлило его: позже он сохранит живые воспоминания лишь о чтении «Подражания Христу».

Вопреки различиям, у Ejercitatorio с Упражнениями есть общая черта – черта, в отношении которой Сиснерос, как кажется, все-таки был важным посредником, сообщившим духовности Игнатия влияние Devotio moderna. Это забота об организации, систематизации духовной работы, идея определенных упражнений, совершаемых в определенный час в установленном порядке, избранном в соответствии с четкой целью. Возможно, такими же чертами являются также значение, какое придается здесь роли руководителя упражнений, без сомнения, некоторые элементы первой недели и в особенности метод трех способностей души. В этом заключается значительный вклад, который, однако, не отменяет существенной разницы, подчеркнутой Рибаденейрой, той, которая бросается в глаза при первом чтении Ejercitatorio всякому, кто хоть немного знаком с Упражнениями.

У Сиснероса нет и следа того, что образует остов, основной костяк Упражнений: «Начала и основания», размышлений «О Царе небесном» и «О двух хоругвях», степеней смирения и, прежде всего, выбора с его центральным местом в Упражнениях… Созерцание тайн жизни Христа получает здесь совершенно другое направление: оно служит приготовлением к созерцательному единению с Богом, а не направлено, как у Игнатия, на подражание Христу с целью найти и исполнить волю Божию. Вот где коренится основополагающее различие, которое заметно с первой же страницы. Сиснерос уже в прологе предлагает свою книгу тем, кто хочет «преуспеть в жизни духовной», и ставит целью упражнений, которые намерен предложить для каждого из трех путей – очищения, просветления и единения, – «соединение души с Богом, что святые зовут подлинной и неизведанной мудростью»[286]. Игнатий же говорит нам уже в само́м заглавии о победе над собой, дабы упорядочить свою жизнь в соответствии с волей Божией и не поддаваться влиянию никакой беспорядочной страсти. Из двух книг одна сосредоточена на идее возможно более совершенного единения с Богом и завершается пространными рассуждениями о созерцании и созерцательной жизни; другая сосредоточена на идее служения Богу, исполнения Его воли, и высшей точкой ее является выбор, который позволит найти и принять эту волю. Тем самым, хотя Сиснерос мог подсказать Игнатию кое-какие методы и идеи, он не оказал заметного влияния на общую направленность его духовности[287]. Было ли само название Упражнений заимствовано из заглавия книги Сиснероса? Это возможно, как полагал Рибаденейра; но мы не решимся утверждать это, если вспомним, сколь часто употреблялось это слово в те времена[288].

Частные источники

Мы не станем здесь специально останавливаться на обсуждении каждого из частных источников, подсказавших некоторые отрывки Упражнений, таких как Arte de servir Dios Альфонсо де Мадрида, труд, повлиявший на «Начало и основание», страница из «Руководства христианского воина» Эразма, подсказавшая учение о применении средств с учетом конечной цели, проповедь аббата Вернера, вдохновившая размышление «О двух хоругвях», план Spiritualibus ascensionibus Гархарда из Цутфена, подсказавший некоторые особенности порядка Упражнений, Scala meditatoria из Rosetum'a Яна Момбера (Маубурна), повлиявшая на метод трех способностей души, и некоторые другие[289]. Можно, ни в чем не умаляя принципиальной оригинальности св. Игнатия, признать очень правдоподобным и даже очень вероятным наличие таких заимствований, которые позволили ему пополнить первоначальный текст некоторых частей своего труда, добавить какое-нибудь замечание, а то и целое упражнение к уже готовому костяку книги. Это было бы подобно тому, что, как мы заметили, произошло с Конституциями. Но очень редко можно указать на подобное заимствование с уверенностью, если нет других данных о том, что святой действительно знал и читал соответствующий источник. В сущности, в основном речь идет об идеях и сравнениях, которые были в некоторой мере общей собственностью всех духовных кругов того времени. Мы могли, например, говорить о зависимости размышления «О Царе небесном» от пролога фрая Гауберто Вагада из «Цвета святых» (Flos Sanctorum), потому что наверняка известно, что Игнатий читал Flos Sanctorum, и крайне вероятно, что он читал его именно в этом издании. Однако, рассуждая априори, мы могли бы провести не менее интересные параллели между тем же размышлением и прологом Правила св. Бенедикта: здесь святой патриарх обращается к ученику, который, «отказавшись от собственной воли, дабы сражаться под предводительством Господа нашего Христа, истинного Царя, берет в руки крепкое и прекрасное оружие послушания»[290]. Если прибавить к этому тексту слова нежной привязанности ко Христу из того же Правила: «Ничего не ставить выше любви ко Христу… Не думать, что у нас есть что-либо более ценное, чем Христос», – то можно признать, что совпадение здесь не столько в словах, сколько в том, что составляет наиболее глубинную суть этого созерцания. И между тем я не думаю, чтобы кому-либо когда-либо приходило в голову видеть здесь заимствование. Хотя Игнатий был в Монтсеррате, нет никакой вероятности, что он тогда прочел монастырское Правило, и, главное, мы знаем, что уже со времен Лойолы Игнатий носил в себе идею возвышенного служения Христу, величайшему и возлюбленнейшему из царей.

После того, что уже было сказано о составлении Конституций, достаточно добавить всего несколько слов на предмет их источников. Среди Series dubiorum, собранных Поланко между 1547 и 1549 г., второе включает 144 пункта, взятых из устава св. Августина и Правила св. Бенедикта, из правила и конституции францисканцев. Эти пункты были предложены для того, чтобы рассмотреть их и решить, не будет ли уместным включить их в готовящиеся Конституции[291]. И действительно, немалое число их было туда включено. Тем не менее, при более пристальном рассмотрении видно, что речь здесь идет лишь об отдельных обычаях, связанных с дисциплиной в общине. Для основных черт, для новой концепции монашеской жизни, впервые разработанной в Конституциях и уже содержащейся в основных своих чертах в «Уложениях» Павла III, было бы трудно указать иные источники, кроме собственного опыта Игнатия в области нужд Церкви, а также идеи всецелого дарования себя, безраздельного служения Христу в лице Его Наместника, как она была представлена уже в обетах на Монмартре. И опыт этот с самого начала является собственным опытом Игнатия. Некоторые пункты, порой важные, могли быть ему подсказаны. Мы знаем от него самого, что идея учредить коллегии наряду с домами обетников, дабы обеспечить набор новициев в Общество за счет обучения студентов, первой пришла в голову Лаинесу[292]. Поланко, помимо своей значительной роли в работе над упорядочением и составлением Конституций, сам представил или передал Игнатию множество отдельных предложений, о чем свидетельствуют его Dubia и Industriae. Но остается верным, что важные ведущие идеи и наиболее характерные формулировки принадлежат Игнатию и только ему одному, так что порой даже посреди текста, проясненного и разглаженного опытным пером Поланко, мы вдруг встречаем абзац в натянутом, витиеватом и сложном, но ясном и сильном стиле Игнатия: секретарь не посмел трогать столь мощный и индивидуальный отрывок. Это можно сказать, например, об отрывке «Экзамена» о самоотречении, который мы приводили выше, будущем правиле 11 Суммария, или о некоторых пассажах VI части о послушании.

Устные источники

Говоря об устных источниках духовности св. Игнатия, приходится ограничиваться предположениями и общими соображениями: на самом деле мы не знаем ни одного человека, о котором было бы доподлинно известно, что он, посредством наставлений или духовного руководства, оказал на Игнатия заметное влияние. В те несколько дней, что он провел в Монтсерате, у него принял генеральную исповедь бенедиктинец Шанон. В Манресе он некоторое время гостил у доминиканцев и, как кажется, обыкновенно исповедовался тогда одному из них. Мы видели, что в то же время, «в первые два года после обращения», он искал бесед с людьми духовными, но прибавлял, что за эти два года «едва нашел одного или двух, чей дух и образ жизни отвечал его собственным»[293]. Таким образом, он с самого начала отдавал себе отчет в том, что путь, которым ведет его Бог Своей всемогущей десницей, осыпая бесчисленными дарами, – путь особый, во многих отношениях новый; хотя в то же время и с тех же самых пор им руководила несокрушимая воля верности католической традиции и авторитету Церкви, которую он столь красноречиво воплотил в «Правилах верного чувства в Церкви» в конце Упражнений[294].

Справедливо отмечалось влияние, оказанное на него спорами, коим он стал свидетелем. Это споры вокруг Эразма и его идей в Алькале и в Париже и вокруг лютеранских новшеств также в Париже по случаю осуждений собора 1528 г.[295] Но трудно определить меру влияния этих споров на его духовные идеи. Чем они обязаны философскому и богословскому образованию, полученному им от парижских учителей? Это распознать еще труднее, если не считать нескольких формул схоластического происхождения, на которые мы указывали выше в тексте Упражнений. Впрочем, как мы видели выше, духовность Игнатия питалась исключительно некоторым количеством самых простых и основных истин веры.

Одним словом, если мы обнаруживаем в этой духовности очень четкое влияние определенных великих духовных течений Средневековья, Братьев общинной жизни и Devotio moderna, цистерцианского и францисканского благочестия, сосредоточенного на тайнах жизни Христа, мы не можем, помимо литературных источников, уже обозначенных выше, точно указать, каким путем было оказано это влияние. В лучшем случае можно вспомнить, наряду с пребыванием в коллегии Монтегю, реформированной Стандонком, частые путешествия в Нидерланды в поисках средств к существованию. Эти путешествия могли ему дать многочисленные связи в кругах, находящихся под влиянием Devotio moderna. Этому движению он обязан, как представляется, частью методов, изложенных в Упражнениях, и мог таким образом углубить свое первоначальное знакомство с этим движением, полученное в Испании через посредство Ejercitatorio Сиснероса.

Между тем, прежде чем оставить эту область устных влияний, нужно задаться еще одним вопросом: какое влияние оказал на Игнатия гуманизм? Вопрос о том, до какой степени духовность иезуитов несет на себе отпечаток времени своего зарождения, XVI в. и его гуманизма, столь пропитанного индивидуализмом и языческими нравами, стал, в сущности, своего рода общим местом в обсуждениях иезуитской духовности. Позже нам придется говорить о благочестивом гуманизме иезуитов и о благочестии иезуитов-гуманистов, но прежде следует задаться вопросом, что подобает думать о гуманизме самого Игнатия. В сущности, доподлинно известно, что в Алькале, Париже и, прежде всего, в Италии он жил в тесном контакте с кругами, всецело проникнутыми гуманизмом. Доподлинно известно также, что он хотел, чтобы его сыновья были не только хорошими богословами, но и хорошими латинистами, эллинистами и гебраистами[296]. Первый набросок программы для коллегий, 1541 г., требует, чтобы, прежде чем приступать к философии и богословию, студенты получили «прочные основания в грамматике». В 1544 г. это требование было дополнено: «… в грамматике, ораторском искусстве и поэзии»[297]. Наконец, в 1547 г., Поланко в одном из первых писем, которые написал Лаинесу как секретарь, безоговорочно признает отрицательные стороны преувеличенно гуманистического образования, но прежде всего, пространно говорит о том, почему членам Общества необходима сильная языковая и филологическая подготовка[298]. Наконец, не вызывает сомнений, что, начиная с первого поколения иезуитов, рядом с основателем мы видим некоторое количество выдающихся гуманистов, в первую очередь Поланко, но также де Фре, Кардуло и других.

Но сам Игнатий? Здесь нужно отличать литературный гуманизм от гуманизма христианского, духовного. Поздно обучившись латыни, святой, как кажется, так и не научился владеть ею с легкостью. Его испанский несет на себе следы его баскского происхождения и ничем не напоминает уже изящный язык современных ему духовных авторов. Но главное – по самой его природе в нем нет ничего от просвещенного гуманиста. Тщетно искали бы мы в его сочинениях хотя бы одно место, где он показал бы себя чувствительным к красоте фраз, к очарованию изящного оборота: форма ни в коей мере не интересует его сама по себе. Единственная его забота – как можно точнее выразить то, что он хочет сказать, предотвращая всякую двусмысленность, нагромождая с этой целью вводные предложения и скобки, нимало не заботясь о путаности фразы. Изучение гуманитарных наук, которое он предписывает своим, занимает его лишь как необходимое средство лучшего апостольского труда. Такие святые, как Филипп Нери и Франциск Сальский, сохраняли глубокую чувствительность к искусству и литературе. Игнатий же никогда бы и не подумал работать над изысканными конструкциями «Введения в благочестивую жизнь».

Если же от гуманизма литературного мы перейдем к гуманизму в куда более широком смысле слова, к гуманизму духовному, к гуманистической духовности, как она представлена такими людьми, как Эразм, Вивес, Лефевр д'Этапль, то вопрос усложняется. Ясно, в сущности, как мы только что упоминали, что св. Игнатий был в контакте с эразмианским движением в Испании. Его друзья Эгиа были издателями Эразма в Алькале. В Париже он даже пережил момент вспышки католической реформы, порожденной евангелизмом[299]. В Нидерландах, куда ходил в поисках средств, он лично познакомился с Вивесом и с кругами, где тот «царствовал»[300]. Что еще более примечательно, во многих отношениях наблюдается несомненное совпадение идей святого и духовных гуманистов. Благочестие, скорее индивидуальное, чем общественное, более глубокое, сосредоточенное на главном и освобожденное от многих второстепенных обычаев, питающееся скорее великими догматами, чем сложными умозрительными построениями, глубоко «евангельское», благодаря верности изречениям и примеру Христа – вот общие черты благочестия Игнатия и гуманистов. Не нужно ли, в таком случае, признать, что второе влияло на первое, особенно в алькалинских кругах, где мы видим будущего основателя, еще только начинающего свой духовный путь, в окружении группы ревностных гуманистов, таких как Миона, его исповедник, Диего де Эгиа и другие? За неимением лучшего мнения, я бы, скорее, склонился к тому, что в этой области подобное влияние если и существовало, то было довольно незначительным, совпадение же идей в куда большей мере объяснялось тем, что причины, приведшие гуманистов к более глубокому, в большей мере вскормленному Евангелием и менее формальному благочестию, одновременно вели в том же направлении Игнатия[301]. Он также человек, живущий напряженной внутренней жизнью, жаждущий всерьез примкнуть ко Христу, враг всякого формализма, отвергающий для достижения главной цели общепризнанные формулы, со времен своего обращения страстно любящий Евангелие и жизнь Христа, его воодушевляющую. Он также живо чувствует все пустоты и недостатки слишком поверхностного, условного и светского христианства столь многих своих современников. Но в самых пылких своих стремлениях к католической реформе он в то же время остается верен идеям, как правило, чуждым духовным гуманистам или, по меньшей мере, их вождям, в особенности живейшему чувству традиции, глубокому почтению к признанным авторитетам Церкви, искренней привязанности к церковной дисциплине и ее предписаниям – тем чувствованиям, которые легко объясняют, почему, вопреки стольким точкам соприкосновения, сочинения этих гуманистов оставались ему столь чужды. Известна ведь его суровость в отношении «Руководства христианского воина» Эразма, которое он сам отказался читать или, по крайней мере, дочитывать, и трудов Вивеса, которые он будет решительно отнимать у своих последователей[302].

Таким образом, представляется более вероятным, что Игнатий и духовные гуманисты его времени были согласны друг с другом в важных вопросах, но хоть сколько-нибудь обширное и глубокое фактическое влияние остается, по меньшей мере, весьма сомнительным. Лично, как уже говорилось, Игнатий остается человеком Средневековья, разумеется, очень умным и открытым и очень хорошо сознающим нужды и тенденции своего времени, очень реалистично подходящим к делу подготовки апостолов, которые будут трудиться среди людей этой эпохи, но в своей духовной жизни не заимствующим ничего – или очень немногое – у гуманистической среды, в которой живет.

Таким образом, в конце этого беглого обзора источников духовности св. Игнатия выводы напрашиваются сами собой: своими существеннейшими чертами, своей особой направленностью, глубинным основанием своей прочности и плодотворности она обязана излиянным дарам, которыми Бог в Своей щедрости столь обильно осыпал святого. Именно в этом состоит та часть истины, которую хранят запоздалые предания о происхождении Упражнений, якобы продиктованных в Манресе Святой Девой, о составлении Конституций, якобы написанных в маленькой комнатке Санта-Мария делла Страда в отсутствие всяких книг, кроме Священного Писания, и всякой помощи, кроме молитвы. Как мы видели, в такой конкретной форме документы, современные этим событиям, этих преданий не упоминают и даже им противоречат. Но зато несомненно, что по своей сути Упражнения являются плодом благодатного опыта и мистических даров, обретенных Игнатием в Манресе, и что вся духовность святого всецело подчинена той форме и направлению, какие обрела его столь напряженная духовная жизнь в долгие часы созерцания. И если он был удивительно осторожен, говоря об этих излиянных дарах и внушая их жажду другим, то не потому, что не сознавал или мало ценил их. Однако он глубоко чувствовал, что, несмотря на его ничтожество, на всю его греховность, Бог возложил на него миссию передать определенное послание. И эта роль, это всецело индивидуальное призвание не позволяет ему, как он часто повторял, привлекать других на тот путь, куда его самого бросила всемогущая десница Бога, единственного Властелина душ и собственных даров.

Напоследок нам остается как можно точнее выявить особый характер того духовного послания, которое сообщил Игнатию Божий промысел и которое должны были хранить и верно передавать его сыновья.

Методическая духовность?

Не раз характерной особенностью игнатианской духовности называли применение методов[303]: это все равно, что судить о типе локомотива по цвету, в который он выкрашен.

Совершенно верно, что Упражнения учат немалому количеству методов молитвы и изменения и что сами Упражнения представляют собой метод. Столь же верно и то, что Упражнениями св. Игнатий значительно способствовал тому, что эти методы стали шире применяться среди священников, монашествующих и даже простых верующих, так что сегодня для многих эти Игнатиевы методики остаются эталоном духовного метода, тем, что сразу приходит на ум, как только речь заходит о методической духовности. И, возможно, не один из читателей этих страниц будет сильно удивлен, когда увидит, что мы не уделили больше места рассказу об этих методах, об их происхождении, об их ценности…

Но, прежде всего, Игнатий никоим образом не является изобретателем этих духовных методов. Не говоря уже о Rhetorica divina Вильгельма Парижского, где предлагается составлять мысленные молитвы на основании принципов Квинтилиана, и касаясь лишь методов, более близких по времени к эпохе св. Игнатия, приходится признать: в XIII в. все основные составляющие метода размышления при помощи трех способностей души уже содержались в Triplici via св. Бонавентуры и в «Искусстве созерцания» Раймунда Луллия, а теория и практика метода образного созерцания тайн жизни Христовой, которому учил в предшествующем веке Аэльред из Рьеволкса, всецело содержатся в «Размышлениях о жизни Христа». Последние получили широкое распространение в XVI в. как сочинение св. Бонавентуры; их традиция будет передана св. Игнатию Лудольфом Саксонским. Роль св. Игнатия в этой области в действительности состояла в том, чтобы усовершенствовать эти методы, упростив их, разнообразив и придав им большую гибкость. Только общий метод Упражнений в целом, ставящий целью всех их практик упорядочивание жизни согласно воле Божией, является подлинно новым. И прежде, например, у Герхарда из Цупфена, можно было найти зачатки подобных построений, но мы напрасно искали бы подлинный их эквивалент. Возьмем, например, метод трех способностей души, который часто рассматривают как типичный метод. Сравним главы св. Бонавентуры и Раймунда Луллия, и прежде всего, изложение того же самого метода в Scala meditatoria Маубурна – эту вершину, венчающую все более трудное восхождение – с краткими указаниями в начале первой недели Упражнений, и мы ясно увидим роль Игнатия, состоявшую в упрощении методов и придании им гибкости. В сущности, в отличие от большинства других методов, методы Игнатия содержат только общие установки, применимые к любому предмету Они не предписывают определенных действий, которые следует совершать в молитве как таковой и которые зачастую бывают предусмотрены в других методах, – таких как сокрушение, благодарение, восхищение. Только вступление к предмету размышления сопровождается у него многочисленными точными указаниями. В остальном же размышляющий сам руководствуется предметом размышления и побуждениями благодати. Кроме того, не следует забывать: этот метод трех способностей души, более рассудочный и отвлеченный, предлагается лишь для первой недели Упражнений, но и здесь уравновешивается приложением чувств, которое полагается совершать каждый вечер. В оставшейся же части Упражнений программу каждого дня наполняют более легкие, простые и спокойные методы[304].

Наконец, важнейшее обстоятельство заключается в следующем. Эти методы Игнатий сформулировал и сгруппировал как составную часть общего метода Упражнений, то есть, прежде всего, имея в виду их применение в период духовной работы, можно сказать, интенсивной тренировки с целью привести душу в некоторое, совершенно определенное, внутреннее состояние, необходимое для достижения известной цели Упражнений. Нет, он не считает, что по окончании этого периода методы станут бесполезны; напротив, он явно ожидает, что упражняющийся будет к ним возвращаться. Но их применение в повседневной жизни будет иным, более широким и гибким – по крайней мере, такова была его мысль, судя по немногим имеющимся у нас указаниям. Своему венецианскому упражняющемуся Джону Хельяру он рекомендует каждый день посвящать молитве один час: половину – собственно молитве (orando), половину – созерцанию (contemplando). Предметом же этого созерцания могут быть либо «тайны Христовы, пропущенные» во время упражнений, либо семь различных тем, распределенных по дням недели, как в средневековых «седмицах» Сиснероса или Луиса де Гранады: в пятницу – Страсти; в субботу – Пресвятая Дева, иногда сошествие в преисподнюю; в воскресенье – Воскресение; в понедельник – Вознесение; во вторник – сошествие Духа Святого или блаженство избранных; в среду – ад, в четверг – суд, а иногда Тайная Вечеря Господня. Кроме того, Хельяр освоил три образа совершения молитвы и был настоятельно призван не пропускать беседы в конце каждого созерцания[305]. Что касается иезуитов, мы уже видели, что час молитвы, который святой предписывал учащимся, окончившим новициат, включал в себя два испытания совести и устные молитвы, свободно сочетавшиеся с молитвой мысленной, что, разумеется, предполагало довольно широкое использование методов, предусмотренных Упражнениями для часовой молитвы. Для монашествующих, завершивших подготовку, никаких предписаний не предусмотрено, и для всех возведено в принцип то, что посредством полного самоотречения они должны научиться с легкостью находить Бога во всем и воссоединяться с Ним даже в гуще дел. Ничто не может быть дальше от слепого доверия к методам, которое по-прежнему слишком часто ошибочно считают характерной чертой игнатианской духовности.

В таком случае, какому аспекту духовной жизни в целом отвечают, по мысли автора Упражнений, эти методы, которым он отвел в своей книге такое значительное место? Они соответствуют очень глубоко укорененному в его сознании убеждению: бесспорное первенство в деле служения Богу – как в личном освящении, так и апостольском труде – принадлежит внутренним движениям благодати; но вместе с тем не следует пренебрегать никакими человеческими средствами, гнушаться какими-либо приемами, жалеть каких-либо усилий, если они могут способствовать лучшему служению Божественному Владыке. В Упражнениях, наряду с первым и вторым временем совершения выбора, предусмотрено и третье время методического обращения к разуму и вере. В Конституциях, утвердив, в первую очередь, духовные и благодатные средства, от которых в наибольшей мере зависит сохранение и плодовитость его ордена, он дает множество практических предписаний, разумных мер предосторожности. Так же и в отношении духовной жизни каждой души: мы не имеем права пренебрегать теми человеческими средствами, какими являются методические упражнения, если Бог явным образом не берет в Свои руки руководство данной душой; отказываться от них было бы леностью и самонадеянностью. И опыт научил Игнатия тому, с какой щедростью Бог обыкновенно наделяет Своими дарами тех, кого никакие страдания не заставили отказаться от применения любых средств, лишь бы только лучше служить Ему любой ценой. Таким образом, методы для Игнатия – не что иное, как средства, простые второстепенные средства, которые должно применять лишь в той мере, в какой они служат лучшему достижению единственной цели, ради которой ничем не следует пренебрегать. Они могут считаться характерной чертой его духовности лишь как проявление и следствие более глубинного принципа – воли сделать все ради лучшего служения Богу.

Духовность аскетическая, рассудочная и волевая?

Аскетизм, аскетизм рассудочный и волевой, следующий индивидуалистическим тенденциям XVI в. и восстающий против чрезмерно пассивной духовности раннего протестантизма, а значит, духовность, в высшей степени отвечающая особым нуждам времени своего зарождения и обреченная всегда нести на себе отпечаток своего происхождения, след определенной эпохи, – таково до сих пор распространенное представление об игнатианской духовности.

Не вызывает сомнений, что св. Игнатий не выносил протестантизма и готов был решительно воспротивиться любой тенденции католиков, которая, подобно эразмианству или евангелизму, казалась ему близкой или благоприятствующей протестантизму. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать его «Правила верного чувства в Церкви» в Упражнениях и переписку с теми сыновьями, которые в первых рядах сражались с Лютером и Кальвином. То, что он сам обладал очень яркой индивидуальностью, что при наборе в Общество отдавал предпочтение людям с яркой личностью, богатым и самобытным натурам, не имеющим в себе ничего стадного, не менее бесспорно. Что его духовность в высшей степени отвечала особым нуждам его времени, как некогда духовность св. Доминика и св. Франциска нуждам XIII в., не оспаривается и оспариваться не может: без сомнения, это промысел Божий послал его именно в это время в помощь Божией Церкви вместе с другими великими святыми эпохи. Следовательно, мы должны ожидать, что найдем в этой духовности элементы, необходимые для того, чтобы эффективно бороться с нападками протестантизма и верно направлять и применять все доброе в господствующих тенденциях современников.

Но сколь бы провиденциальными ни были эти своевременные черты, они не могут считаться определяющими для этой духовности в самых существенных ее аспектах. Внешний и особенно внутренний суровый аскетизм, строгое самоотречение и постоянное умерщвление страстей, непрестанный и тщательный самоконтроль, обращение к разуму и благоразумию, неумолимая логика, требующая извлечения и приятия всех выводов, следующих из сверхъестественных принципов, непоколебимая сила воли, несокрушимой в своих решениях, долго созревающих и основательных… – все это присутствует в духовной практике и учении Игнатия и легко объясняет те определения, которые даются его духовности: «рассудочная», «волевая», «индивидуалистическая», «антропоцентричная». Тем не менее, это только один ее аспект. Если мы согласимся не закрывать заранее глаза на все другие ее стороны, то нас не может не поразить обилие мистических даров, затоплявших жизнь Игнатия, его непрестанное стремление к покорности движениям благодати, явный теоцентризм как Упражнений, так и Конституций, нежность его вдохновенной любви ко Христу, обходительность его милосердия к бедным, слабым и страждущим и их ответная, через край бьющая, любовь, его требовательность в деле послушания и отказа от собственного суждения и воли, позволявшая упрекать его духовность в разрушительном влиянии на всякую личность, на всякую хоть немного заметную индивидуальность… Что доказывает, что все эти черты, как первые, так и вторые, – лишь результат, следствие того, что составляет глубинную суть духовных взглядов Игнатия, и исключительная своевременность этих взглядов для XVI в. – куда менее итог обдуманного или интуитивного расчета святого основателя, чем плод промысла Божия, призвавшего его и давшего ему такой дух как раз в тот миг, когда он лучше всего отвечал нуждам Церкви.

Военная духовность?

Определение «военная» не раз применялось к ней как обобщение черт, образующих особый характер духовных взглядов Игнатия: всегда и во всех своих делах Игнатий якобы хранил отпечаток той офицерской жизни, какую вел до обращения, и навсегда остался солдатом из Памплоны.

Что понимается под военной духовностью? Чаще всего, я думаю, эти слова вызывают в воображении духовную жизнь, подчиненную строгой, жесткой, по крайней мере, немного узколобой дисциплине, когда способности души действуют упорядоченно и мерно, «совершая упражнения» по программе, отвечающей подробной теории, исключающей всякую фантазию. Одним словом, духовность казарменную. В этом смысле после всего сказанного мы легко заключим, что нет ничего менее военного, менее казарменного, чем духовность Игнатия, всегда подчиняющая свои методы свободным побуждениям благодати. Это происходит под наблюдением руководителя, но роль его не в том, чтобы все ограничивать рамками жесткой теории, но как раз в том, чтобы применять людские средства сообразно состоянию души и, прежде всего, движениям благодати в ней. Нет ничего менее единообразного, менее «серийного», чем такое руководство.

Слово «военный» может быть также синонимом слова «удалой» и определять духовную жизнь, исполненную кипучего энтузиазма, с яркими униформами и музыкальными парадами. В этом смысле тоже нет ничего менее военного, чем жизнь, которую Игнатий избрал для себя и своих сыновей. Он отбросил все, что в других формах монашеской жизни может бросаться в глаза и вызывать энтузиазм за счет внешности: никакого особого облачения, никакого хора и торжественных церемоний, обычная жизнь достойных священников… Можно было бы даже упрекнуть его в том, что он задумал и завещал своим сыновьям слишком уж неяркую духовную жизнь, недостаточно волнующую, лишенную подобающей поэзии и великолепия.

Слово «военная» может также означать «воинственная», то есть духовность борьбы, сражения, когда бойцы с радостью бросаются в бой с недостойным врагом, демонстрируя ему свое мужество и наслаждаясь терпким вкусом опасности и риска… И здесь тоже, вопреки определенной видимости, нужно сказать, что духовность Игнатия не является духовностью боевой. Несомненно, нечто от этого духа присутствовало в первых мечтах о духовных подвигах, которые лелеял новообращенный из Лойолы, но это был только этап, который быстро остался позади – уже со времен Манресы. Несомненно также и то, что Упражнения начинаются со слов «победить самого себя», что «выступление против своей чувственности» в размышлении «О Царе небесном» является боевой задачей, и этот духовный бой занимает значительное место в указаниях святого. Умерщвлять, а значит, побеждать свои страсти, себялюбие, сражаться с миром, с врагом рода человеческого – эти предписания встречаются у него снова и снова. И все же, присмотревшись к ним пристальнее, мы без труда заметим, что эта борьба, которая беспрерывно ведется им в разных формах, является для Игнатия только суровым следствием тех обстоятельств, в которых мы вынуждены служить Богу, необходимостью, которая принимается, без сомнения, храбро, но не по собственному желанию. Так, самая мирная страна может оказаться втянутой в непрестанную борьбу с врагом, беспрестанно ее атакующим. Но в его духовной жизни нет ничего от духа блистательного рыцаря, любящего ощутить под собой строптивое животное и получить удовольствие, укротив и обуздав его, ничего от нрава фехтовальщика, который всегда счастлив скрестить с кем-то шпаги. Для него речь не идет даже о «моральном» удовлетворении философа, который чувствует себя хозяином своей духовной жизни, который своим аскетизмом добивается в себе господства разума, полноты подлинно человеческой жизни. Нет, для нашего святого в борьбе, сколь угодно долгой и ожесточенной, есть лишь один смысл, одна цель, о которой он сам говорит нам снова и снова: дать душе способность находить, принимать и исполнять волю Божию «ради вящей хвалы и служения ее Творцу и Господу». Таким образом, если мы сохраним в слове «военный» только самое высокое его значение, значение «служения», добровольного и бескорыстного, служения благородному делу превыше всего, делу страны, ее чести и независимости, служения героического, вплоть до жертвы жизнью, если таковая потребуется, тогда действительно можно сказать, что игнатианская духовность – духовность военная, ибо это духовность служения, бескорыстного служения славе Божией, служения, добровольно принятого на себя из любви, служения героического вплоть до полного отречения от самого себя. Она военная также и в другом, не менее высоком, смысле – как духовность служения вере, вдохновенного и обдуманного, смелого и разумного, мужественного и искусного. Если мы возьмем в качестве типичного носителя военного духа не старшину или командира взвода, а великого военачальника, то убедимся: чтобы быть на высоте положения, он должен в высшей степени сочетать в себе и пламя воодушевления, и крепкую, сильную волю. Без них он будет не руководителем, подлинным вождем людей, но простым начальником штаба. И в то же время он должен обладать глубокими познаниями, ясным и точным умом. Они помогут ему распознать как бы чутьем ту стратегическую точку на поле боя, на которую нужно бросить все силы, и точно рассчитать свои возможности, верное соотношение жертв, которых потребует операция, и реальной пользы ее успеха для окончательной цели – победы. С этой точки зрения Игнатий также обладает качествами вождя, и вождя величайшего, и духовность его – одновременно духовность великого руководителя и несравненного стратега.

Воодушевление и разум в служении

Попробуем наконец определить более позитивно те черты, которые, как мне кажется, характеризуют эту духовность наиболее глубоко, найти главный источник ее плодотворности, как и плодотворности Упражнений, наиболее индивидуального и характерного ее выражения. Источник этот следует искать в единстве следующих двух аспектов служения Богу: мощной благодатной логики и страстной любви ко Христу. В единстве сильного рассудка, который в «Начале и основании» устремляется прямо к решающей точке всей благодатной жизни, и вдохновенной верности несравненному Вождю, Иисусу, побуждающему людей принимать вслед за Ним нищету и бесчестье, дабы вместе с Ним завоевывать мир для служения Отцу и во славу Отца. Вот почему, как мне кажется, все самые верные толкователи мысли святого в поисках самой ее сути приходят к размышлению о трех степенях смирения, а именно о той, третьей, степени смирения, которая включает в себя вместе со второй всеобъемлющую благодатную логику «Начала и основания», преодолевает ее благодаря чутью любви ко Христу и возвышает душу до полного участия в вершине искупительной жизни, в нищете и бесчестье Креста.

В той или иной форме все биографы св. Игнатия обращают внимание, – особенно когда говорят о последних годах его жизни, годах правления Обществом в Риме, в маленькой комнатке Джезу – на странное сочетание в нем следующих двух вещей: долгих созерцаний мистика, погруженного в Бога, замирающего во время мессы от удушающих слёз любви, живущего непрестанно в почти непосредственной близости к божественным Лицам, сосредоточивающегося, чтобы получить от них вдохновение, прежде чем принять какое-либо решение, – и ясного разума гения, создающего деталь за деталью шедевр организации и управления – Конституции, – оценивающего с невозмутимой точностью пригодность людей, которых намерен в чем-либо задействовать, реалистично обсуждающего преимущества и недостатки каждого предприятия, удивляющего даже мудрых мира сего своими высочайшими качествами руководителя людей. Игнатий, как и следовало бы ожидать, оставил в своей духовности отпечаток того, чем являлся сам. Одна из главнейших черт его духовности как раз и состоит в этом единстве порыва и разума.

Идея служения из любви

Если мы сделаем еще один шаг и зададимся вопросом о том, к какой цели устремляется сей разум, какова движущая сила, питающая этот порыв любви, мы опять вернемся к тому, к чему уже возвращались не раз: к служению Богу, к служению из любви ко Христу, вослед за Христом и по стопам Христа. В этом и состоит то, что, я думаю, можно назвать посланием св. Игнатия, – в идее служения Богу, апостольского служения вослед Искупителю, в единстве с Ним, на Его стезях.

История Церкви дает нам многочисленные и разнообразные примеры подобных идей, посланий, сообщаемых Богом святым, которых Он избирает во все века, чтобы ярче подчеркнуть тот или иной аспект христианской жизни, лучше отвечающий нуждам времени. Имея свою непреходящую ценность в истории католической святости в целом, провиденциальные приуготовления и излиянные дары, аскетические дела и дары мистические в каждой из этих избранных душ служат одной и той же цели – донести до христианского народа особое послание. Этим объясняется одновременно глубокое единство их жизней, поразительное порой их разнообразие и их общая черта – верность евангельской традиции.

Многочисленны и разнообразны те всецело истинные аспекты этой христианской жизни, которые со времен Евангелия, св. Павла и св. Иоанна открывал Сам Иисус и Его богодухновенные истолкователи. «Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком… Я есмь лоза, а вы ветви… Мы, многие, составляем одно тело во Христе… Я обручил вас единому мужу, чтобы представить Христу чистою девою… Причастники Божеского естества… Я свет… Веруйте в свет, да будете сынами света… Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино…». «Жизнь с избытком, жизнь в единстве с лозой, в единстве со Христом – Главой мистического тела, Супругом души… Божественное усыновление, причастность к Божескому естеству… Свет, освещающий сынов… Единство с Сыном, а в Нем – с Отцом и Святым Духом…».

Другой ряд аспектов: «Я дал вам пример… В вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он уничижил Себя Самого… Блаженны нищие, плачущие, изгнанные…». Подражать Христу, уподобляться Ему, участвовать в Его бедности и в Его унижениях, находить подлинное счастье и подлинную радость в бесчестии…

Можно было бы еще долго приводить те тексты, которые на протяжении веков находили свои отголоски в провиденциальных посланиях св. Франциска Ассизского, св. Доминика, св. Иоанна Креста, св. Винсента де Поля…

Через мистические дары, которые Бог в изобилии изливал на него со времен Манресы, Игнатий обрел послание об апостольском служении: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих. И кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом… И вы будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего… Блажен верный и благоразумный домоправитель… Дал им десять мин и сказал им: употребляйте их в оборот, пока я возвращусь…». Словам своего Господа вторит «Павел, раб Иисуса Христа». Эта формула чередуется в заголовках его посланий с оборотом «Апостол Иисуса Христа», и ее подхватывают в свою очередь «Петр, раб и Апостол Иисуса Христа», первый «слуга слуг Божих», «Иаков, раб Бога и Господа Иисуса Христа», «Иуда, раб Иисуса Христа», «Иоанн, раб Иисуса Христа», Который послал его, чтобы «показать рабам Своим» тайны Своего Откровения…[306]

Параллельный ряд: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его… Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь… Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца… Бог же да усовершит вас во всяком добром деле, к исполнению воли Его… Страдающий плотию перестает грешить, чтобы остальное во плоти время жить уже не по человеческим похотям, но по воле Божией… Исполняющий волю Божию пребывает вовек…»[307].

Пусть читатель простит меня за перечисление хорошо известных текстов Нового Завета: оно представилось мне необходимым, чтобы показать, где берет свои глубочайшие истоки та духовность служения Богу, воле Божией, которая свойственна св. Игнатию, и почему она не меньше, чем духовность единения и жизни во Христе, составляет неотъемлемую, важнейшую часть уже явленной сокровищницы оригинальной христианской мысли.

Ибо мы подошли к самой сердцевине духовной жизни и учения нашего святого, мистике служения из любви, более, чем мистике единения и преображения, как мы уже замечали в связи с дарами излиянного созерцания, которыми он был наделен в избытке и которые главенствуют над всей его внутренней жизнью и ее направляют. Это можно сказать и о духовных наставлениях, которые он давал другим: в Упражнениях, переписке, Конституциях, как и в «Духовном дневнике» мы видим ту же главную заботу – находить волю Божию, и находить ее, прежде всего, внимая постижениям (lumieres) и внутренним побуждениям, но никоим образом не отказываясь в то же время от применения разума, просвещенного верой. Мы видим здесь то же стремление исполнить ее в любви к Всевышнему Господу и Учителю, в любви, исполненной почтения, рвения и упования, то же чувство бесконечного расстояния, отделяющего нас от Его Божественного Величества даже в моменты самых пылких излияний любви. Мы видим здесь ту же вдохновенную преданность Тому, Кто является одновременно совершеннейшим Рабом Божиим и нашим Вождем, в Котором мы служим Богу, – преданность Христу, единственному Посреднику между нами и Отцом, единственному Образцу, единственному Пути истинного и совершенного служения. Рядом с Ним смиренной Посредницей, любящей и могущественной предстает Пресвятая дева Мария. Применение методов, строгий и постоянный аскетизм, полное отречение от собственного суждения и воли, как и молитва, непрестанное единение с Богом, Которого следует находить во всем, близость ко Христу и даже самые возвышенные дары излиянного созерцания – ничто из этого не является для Игнатия целью: все это средства освобождения, очищения, укрепления, воспламенения души, дабы она смогла совершенно нести свое служение к вящей славе Божией.

Мистики единения и преображения ни в малейшей мере не исключают мысли о служении Тому, Кто предстает им, прежде всего, как Возлюбленный их души. Так и св. Игнатий ничуть не исключает мысли о единении с Богом во Христе, о преображении наших душ благодатью и об обитании в нас Божественных Лиц. Но ему, в той атмосфере глубокой веры, в которой он живет, эти прекрасные явления предстают в некотором смысле как нечто само собой разумеющееся, как великолепные следствия, естественным образом проистекающие – так что мы не должны нарочно об этом заботиться – из исполнения воли Божией в нашей жизни, которое зависит от нашей верности. Игнатий всегда предстает вождем, сосредоточивающим наши мысли и силы в той точке, откуда мы можем действенно и решительно устремиться к достижению главной цели этой жизни, которая является испытанием. Впрочем, чтобы убедиться в этой разности перспективы, нужно только параллельно прочесть, например, несколько страниц св. Игнатия и несколько страниц св. Иоанна Креста: за одинаково сильными словами равно глубокой любви к Богу, равного самоотречения мы тут же ощутим различие основополагающей, все направляющей мысли. Нужно ли задаваться вопросом, которая из двух идей, идея единения или идея служения, является более традиционной, более евангельской, более совершенной, чем другая? Разумеется, нет: это разные послания, равно угодные Богу и сообщенные Им двум великим святым для их современников в XVI в. и для всех будущих поколений Церкви.

Впрочем, духовность служения Богу не была ни в коей мере явлением новым: и прежде имел место выдающийся пример такой духовности. Разве сам св. Бенедикт не определил ту жизнь, которую описал в своем Правиле, как «школу служения Богу», schola divini servitii? И в самом деле, не только совершение превосходнейшего opus Dei, литургической службы, но и вся жизнь монаха подчинена этой мысли о служении Божественному Владыке. Но и тут есть одно различие: у св. Бенедикта речь идет прежде всего, если можно так выразиться, о «домашнем служении» Богу, Отцу семьи, Которому бдительно прислуживают Его рабы, чествуя Его в Его доме с почтительной любовью… У св. Игнатия это, скорее, служение в чистом поле и даже в пути, в далеком странствии по поручению господина. Апостольское служение, которое для бенедиктинцев навсегда останется возможным продолжением служения внутреннего, у иезуитов станет, напротив, служением, подчиняющим себе всю их организацию и не менее важным, чем личное служение Господину. Но несмотря на значительные различия между этими двумя духовностями вследствие разности служения, единство глубинной точки зрения породило в них некоторые подобия, которые сразу бросаются в глаза, как только мы выходим за пределы их поверхностных и чисто внешних особенностей.

Возможно, несколько труднее было бы найти до св. Игнатия духовное учение, столь же глубоко сосредоточенное на исполнении воли Божией, на действенной покорности этой воле. В древности, как и в Средние века, существовали пространные комментарии к словам fiat voluntas tua («да будет воля Твоя») из молитвы «Отче наш», изучались и обсуждались различия между voluntas beneplaciti и voluntas signi, обдумывалась и проповедовалась сыновняя покорность водительству промысла Божия. Предаваясь этому водительству, некоторые даже переходили разумные пределы, и во времена Игнатия испанской Инквизиции приходилось иметь дело с dejados, теми, кто предавался ему вплоть до бездействия… Но мне представляется, что никто из великих духовных авторов, живших и творивших до Игнатия, не подчеркивал так сильно, как он, эту преданность воле Божией, прежде всего теми богоугодными действиями, которых требует от нас служение Богу, соединяя в сердцевине духовной жизни эти две идеи – идею служения Богу и покорности воле Божией.

Служение, исполнение воли Божией, со Христом-вождем, вослед за Ним, в единстве с Ним: здесь Игнатий ничего нового не привносит; в своей верности евангельским тайнам, в своем нежном благоговении перед Человечеством Иисуса Христа он просто примыкает к великому средневековому течению, прежде всего, цистерцианскому и францисканскому, почитания этого святого Человечества. Он совершенно особым, индивидуальным образом аккумулирует эту, уже давнюю, традицию, чтобы сообщить собственным мыслям о служении Богу и о покорности воле Божией нечто более конкретное, более притягательное и, прежде всего, чтобы обнаружить весь их богословский смысл, всю истину сверхъестественного порядка, где Христос является единственным Посредником, единственным Путем, ведущим нас к славе Божией.

Тем самым, стало быть, служение из любви, апостольское служение ради вящей славы Божией, в безоговорочном послушании воле Божией, в отречении от всякого себялюбия и от всякого своекорыстия, вослед Христу, горячо любимому Вождю – вот в чем, как представляется, состоит основная суть послания, которое Бог сообщил Игнатию, щедро одарив его мистическими милостями.

Теперь мы должны посмотреть, как сыны основателя воспринимали это послание, хранили его и извлекали из него плоды.

Вторая часть. Историческое развитие (1556–1942)

Глава V. Первые поколения (1556–1581)

В истории духовности иезуитов после смерти основателя естественным образом выделяется несколько периодов. Это, прежде всего, первые поколения, когда были всё еще живы многочисленные монашествующие, воспитанные непосредственно Игнатием. В это время, искренне стремясь сохранить верность мысли святого, заявляют о себе разнообразные течения, обнаруживающие заметное влияние более старых и уже вполне сложившихся духовных учений. Одним словом, наблюдаются некоторые колебания и одновременно отрадное стремление создать систему духовных воззрений, несущую на себе характерный отпечаток мысли Игнатия и его семьи. В период долгого правления генерала Аквавивы (1581–1615) завершается формирование системы воззрений, а в административном плане – создание организации, отвечающей замыслу Конституций. Если в предшествующий период иезуиты публикуют очень немного духовных трудов и сочинений чисто практического характера, то при Аквавиве и в начальный период правления его преемника Вителлески в изобилии появляются прекрасные духовные трактаты, отличающиеся широтой замысла и продуманной структурой, где излагается в разных аспектах духовное учение, которое станет традиционным учением Общества.

В XVII и XVIII вв. несмотря на довольно яркую индивидуальность некоторых авторов или групп авторов, например Лалемана и его последователей во Франции, именно это учение образует основу духовности иезуитов вплоть до упразднения Общества в 1773 г. Именно оно определяет их отношение к благочестивым движениям и спорам этой эпохи и служит основанием для их собственной духовной жизни и духовного руководства. Наконец, именно его постараются сохранить и передать потомкам уцелевшие иезуиты, призванные установить связь между старым Обществом и новым, возрождавшимся мало-помалу в начале XIX в. Когда в 1814 году Пий VII официально воссоздает Общество, начинается период реконструкции, необыкновенно богатый апостольскими делами и духовным влиянием на расцветающие в это время новые семьи монашествующих и щедрый не столько на новые крупные и самобытные издания, сколько на переиздания и труды, легко поддающиеся популяризации, что тем не менее мало-помалу ведет иезуитов к активному участию в углублении духовной жизни, движении, оживляющем Церковь с начала XX в.

В первый период сначала появляется группа товарищей и прямых последователей Игнатия, которые, как и он, будут канонизированы. Это Ксаверий, Фавр, Борджа и Канизий, к которым нужно прибавить пятого святого этого времени, Станислава Костку, умершего в 1568 г., равно как и блаженных мучеников, убиенных в 1570 г. с Игнасио де Асеведой. Другую группу образуют те, кому основатель поверял свои самые сокровенные мысли и кто помогал ему в строительстве Общества: Лаинес, Сальмерон, Поланко, Надаль, Рибаденейра… Рядом с этими двумя группами ярчайших представителей духовности первых поколений появляются первые духовные авторы, формируются различные течения и разворачиваются споры, проистекающие из этого разнообразия тенденций[308].

Святые

Исключительная важность этой группы объясняется двумя обстоятельствами: эти святые несут на себе непосредственный отпечаток игнатианской формации, и Церковь, канонизировав их, утвердила их верность божественному призванию, приведшему их в Общество, позволив нам рассматривать наряду с яркой личностью основателя другие личности, тоже очень сильные и незаурядные, обладающие очень разными особенностями и в то же время всецело верными тому направлению духовности, которое Бог даровал их ордену.

Из этих святых первые двое завершили свой путь раньше Игнатия: Фавр – в 1548 г. в Риме, а Ксаверий в 1552 г. у китайских берегов. Путь этот был кратким, поскольку священническая деятельность первого продлилась менее двенадцати лет, второго – менее четырнадцати.

Пьер Фавр[309], который, по словам самого основателя, среди первых иезуитов лучше всех давал Упражнения, не оставил после себя почти никаких духовных наставлений: лишь несколько листков, программу «христианской духовной жизни», составленную в 1540 г. для «Пармской конгрегации имени Иисусова»[310], совет парижским студентам-иезуитам 1541 г.[311], и Quedam generalia capitula pertinentia ad finem et ad propriam uniuscuisque reformationem («Некоторые общие вопросы, касающиеся цели и личного изменения каждого») того же года, очень игнатианские по названию и по содержанию с их настоятельными призывами к испытанию совести (п. 2) и к размышлению о тайнах жизни Христа (п. 5)[312].

Зато заметки «Мемориала», которые он делал, иногда ежедневно, с 12 июня 1542 г. по 20 января 1546 г., позволяют нам глубоко проникнуть в духовную жизнь блаженного. Они являют нам дивную душу, которая, конечно, познала духовные трудности, сомнения, колебания и преувеличенное недоверие к себе, но посвящала себя служению Богу с тем героическим великодушием, которое Фавр явил во время Духовных упражнений зимой 1534 г., о чем рассказал нам Игнатий[313], и в постоянных странствиях по Европе, которые предпринимал по распоряжению Папы или своего настоятеля, пока не умер, за несколько лет исчерпав все свои силы. Это был человек, который благодаря своей доброте и святости оказывал на всех окружающих невероятное влияние, добивался успеха в самых трудных делах, но жил на самом деле одной лишь молитвой, глубокой и искренней, исполненной радости, упования и благодарности, нежного благоговения перед Троицей, Христом, Девой, святыми и ангелами, молитвой, питавшейся литургическими формулами и службами, молитвой, которой он посвящал многие ночные часы и которой беспрерывно предавался во время своих долгих странствий. По характеру он был созерцатель: излияния его «Мемориала» совершенно не похожи на краткие и отрывистые записи дневника св. Игнатия. Благодаря этому еще любопытнее наблюдать за тем, как, всецело оставаясь самим собой, он в совершенстве исполнял программу апостольского служения, намеченную его учителем.

Ксаверий, хотя и был, подобно Игнатию и Фавру, мистиком, наделенным выдающимися дарами излиянного созерцания, однако, как и первый, оставался человеком действия, конкистадором, смелым, не боящимся трудностей и в то же время смиренным и послушным, готовым прервать свой путь завоеваний и вернуться в Европу по первому зову настоятеля. Он был суровым руководителем, когда того требовали обстоятельства. Так, он без колебаний исключил из Общества своего первого товарища Мансильяса, который был недостаточно послушен. И в то же время сердце его было переполнено любовью, и он плакал, когда читал полные любви слова отца своего Игнатия в конце письма. А упрекнув доброго Сиприано, недостаточно выносливого и смиренного, завершил свое послание так: «О, Сиприано, если бы ты знал, с какой любовью я пишу тебе об этом, ты вспоминал бы меня днем и ночью и, возможно, проливал бы слезы, вспоминая о великой любви, которую я к тебе питаю. Если бы в этой жизни можно было видеть сердца человеческие, то думаю, мой брат Сиприано, ты ясно видел бы мою душу. Всецело твой инее силах когда-либо позабыть тебя»[314]. В этих, последних, строках он повторяет те самые слова, что заставили его так много плакать, когда он прочел их в письме отца своего Игнатия.

После Ксаверия у нас остались только довольно многочисленные письма и несколько наставлений товарищам по миссии. Это документы первостепенной важности не только потому, что они являют нам чувства святого, но и потому, что при всей своей краткости они почти полностью представляют нам принципы миссионерской духовности. В основе ее лежит принцип, к которому Ксаверий непрестанно возвращается до самого конца: «Прежде и превыше всего, наблюдайте за собой; смиряйте себя духовно, насколько это в ваших силах». Он отсылает Берсе к указаниям, которые дал ему тремя годами раньше, в 1549, посылая его в Ормуз, и которые начинаются подобным же образом: «Не забывайте о себе; будьте в ладу с Богом, со своей душой и совестью; тогда вы сможете оказать великую помощь ближнему…»[315]. С личной святостью, условием всякого плодотворного апостольства, он сочетал смирение, которого настоятельно требовал от всех. Тому же Берсе в 1952 г., отправляясь на Шанчуань, он писал: «Ради любви к Господу Богу нашему, ради всего, чем обязаны Вы нашему отцу Игнатию и всему Обществу Иисуса, заклинаю Вас единожды, дважды, столько, сколько могу: упражняйтесь всегда в смирении. Если Вы этого делать не будете, я опасаюсь, как бы Вы не погибли, как многие – Вы видели это – погибают из-за недостатка смирения. Остерегайтесь стать однажды одним из них»[316]. Со смирением он сочетал послушание, в котором он столь же непреклонен, как и св. Игнатий. На память приходит случай Мансильяса, который был его товарищем по странствиям и по самоотверженному труду среди больных в Мозамбике, который делил радости и страдания его апостольства на мысе Коморин, которому он адресовал в 1544 и 1545 г. ряд великолепных заметок, коими мы располагаем до сих пор[317]. Но в следующем, 1546 г., ему не хватило мужества подчиниться приказу, который повелевал ему и Хуану де Бейре отправиться на Молуккские острова, и святой изгнал его из Общества, одновременно написав Паоло де Камерино: «Хотя Вы и добились успеха, делая обратное тому, что Вам приказано, поверьте мне, брат мой Пабло, ошибка более велика, чем успех»[318].

Из подлинного смирения и полного недоверия к своим собственным силам рождается непоколебимое упование на Бога, столь необходимое среди невероятных трудностей и опасностей этих миссий: это тема, к которой он несколько раз возвращается в письме 1549 г. из Кагосимы, где он призывает к участию в японских миссиях[319].

Со смирением и упованием он сочетает великодушное служение, любовь к людям, стремление во всем исполнять волю Божию. Как и отец Игнатий, Ксаверий завершает большинство своих писем, которые адресует ему, этой мыслью о воле Божией, в особенности последнее, которое посылает ему из Кочина 29 января 1552 г., отправляясь в Китай: «Я молю Бога, беря себе в заступники на земле Вашу Милость и все Общество, равно как и всю воинствующую Церковь, затем, на Небе, прежде всего всех блаженных, которые в этой жизни состояли в Обществе, и всю Церковь торжествующую, чтоб Господь наш за их заслуги даровал мне милость постигать в этой жизни Его святейшую волю, а с нею милость хорошо и совершенно исполнять ее»[320].

Таковы основные черты. Если же мы углубимся в детали, то найдем все то же верное эхо указаний Игнатия. Тому же Берсе, отправляя его покорять Ормуз, он пишет: «Дважды в день или, по меньшей мере, раз совершайте частичное испытание совести; остерегайтесь когда-либо пренебрегать им; прежде всего, живите, более обращаясь к своей совести, чем к чужой, ибо если кто не хорош для себя, как может он быть хорош для других?»[321]. То же великодушие и благородство в вещах простых и малых проповедует он и учащимся Коимбры: так они подготовят себя к тому, чтобы однажды встретиться с опасностями и страданиями миссий.

Фавр и Ксаверий всю свою духовную подготовку прошли у Игнатия, который непрестанно направлял их, с тех пор как они вступили на путь святости. Франциск Борджа[322], избрав в 1539 г., после смерти императрицы Изабеллы глубоко благочестивую жизнь, испытал на себе разнообразные влияния, в том числе и францисканца Техеды и иезуита Овьеды, прежде чем восемь лет спустя подчинился руководству св. Игнатия. Это обстоятельство наряду с жаждой покаяния, которую внушали ему воспоминания о бедственном моральном состоянии его семьи, в особенности его прадеда Александра VI, объясняет, почему некоторое время он испытывал тягу к суровому умерщвлению плоти, к долгой молитве, к отшельническому уединению наподобие того, в каком он пребывал в Оньяте после рукоположения во священство. Уже 20 сентября 1548 г. Игнатий обратится к нему с пространным посланием, в котором ограничит время его молитвы и умерит его строгости[323]. Следы тех же склонностей будут все еще заметны в его обращении к Первой генеральной конгрегации 1558 г.[324] Но обретенный им опыт монашеской жизни и, прежде всего, восхитительное смирение, с которым он принимал советы Игнатия и Надаля, мало-помалу вели его к полному пониманию игнатиевой концепции монашеской жизни Общества, и в послании, с которым он обратится в апреле 1570 г. ко всему ордену, о сохранении истинного духа Общества[325], он с полной верностью мысли отца-основателя возвращается ко всем важнейшим темам Игнатиева учения: к необходимости принимать в Общество только тех кандидатов, которые действительно способны служить душам, и воспитывать в них глубокое самоотречение, смирение и послушание…

Многие, между тем, задавались вопросом[326], не следует ли объяснить этими более созерцательными наклонностями Борджи то изменение, которое, с одобрения Генеральной конгрегации, избравшей его в 1565 г., он ввел в предписания Конституций о мысленной молитве учащихся Общества[327]. Уже при жизни св. Игнатия ясно заявили о себе две разных тенденции на этот счет: тенденция домов Испании и Португалии, сложившаяся под влиянием факторов, к которым мы еще вернемся, посвящать мысленной молитве несколько часов в день в качестве обязательного упражнения даже для учащихся; тенденция коллегий Италии и Парижа отводить учащимся не более часа на молитву помимо мессы. В частности, в Гандии, при Овьедо молитве посвящалось три часа в день[328]. Игнатий, как мы уже видели, был решительно против этих длительных молитв для тех, кому необходимо было беречь силы и время на учебу; по его мнению, одного часа молитвы было достаточно. Первые предписания на этот счет неодинаковы. Часто они остаются туманными в отношении того, включает ли в себя этот час два испытания совести и чтение краткой службы Богородицы. Но в 1553 г. в тексте Конституций, вверенном Надалю для обнародования в разных провинциях, Игнатий собственной рукой исправляет прежнее, менее четкое, постановление и заменяет его текстом, который станет окончательным[329]помимо ежедневной мессы «один час будет посвящаться чтению краткой службы Богородицы, испытанию совести дважды в день и другим молитвам в соответствии с благочестием каждого, для заполнения часа, если он еще не исчерпан вышеупомянутым; все надлежит делать согласно распоряжениям и мнениям настоятелей, которым они должны повиноваться, как Христу»[330]Этот текст Игнатий будет решительно отстаивать до конца своих дней: Надалю, защищавшему обычай несколько более пространной молитвы, которую испанцы считали необходимой для сохранения внутреннего духа, он делает строгое внушение, которое мы уже цитировали. А на следующий день повторяет Гонсалвишу да Камаре: никто не заставит его отказаться от мысли, что учащимся обыкновенно хватает часа молитвы, если они хорошо обучены духовному умерщвлению своих страстей, – что не мешает в случае трудностей позволять им и более длительную молитву[331]. Что до монашествующих, уже завершивших подготовку, Конституции не содержат никаких предписаний относительно их молитвы и размышления, помимо того, что внушит им разумная любовь, а также духовник и, в случае необходимости, настоятель, которые будут обо всем осведомлены[332].

После смерти святого вопрос продолжительности молитвы ставится перед генеральной конгрегацией 1558 г.[333], которая в своем декрете 97, утвердив принцип верности Конституциям и собрав предписания относительно разных категорий монашествующих, в завершение напоминает, что epikeia должны применяться к каждой категории, равно как и к схоластикам; и действительно Лаинес настаивает на получасовой молитве и двух испытаниях совести по четверти часа каждое[334]. На конгрегации, избравшей в 1565 г. Борджу, снова поднимается и долго обсуждается тот же самый вопрос, поскольку по-прежнему заявляют о себе две противоположные тенденции; обсуждение завершается декретом 29, который наделяет нового генерала властью увеличивать время молитвы, «насколько его благоразумие сочтет это уместным in Domino с учетом людей, мест и т. д.». Конгрегация разошлась 3 сентября; 5 ноября Борджа предписал разным провинциям час молитвы в дополнение к двум испытаниям совести[335]. К тому, как введенный таким образом обычай утвердился и стал законом благодаря декрету 5 Конгрегации 1581 г., мы вернемся позже.

Но здесь встает вопрос о том, не отступил ли Борджа в этом отношении от мысли основателя, притом в аспекте, которому он, как мы видели, придавал огромное значение, не направил ли он своим декретом молитвенную жизнь Общества по пути, отличному от того, которого решительно придерживался Игнатий. Я полагаю, что нет: мне представляется, что это просто сообразование основополагающего принципа, оставшегося нетронутым, с несколько новыми обстоятельствами и выводами, сделанными на основании опыта. Игнатий стремился решительно воспротивиться тенденции, которая могла стать губительной для его дела и которая полностью исчезнет лишь долгое время спустя после него, когда Аквавива завершит работу по организации монашеской жизни в новой форме, одобренной Павлом III и описанной в Конституциях. В этом пристрастии к долгим молитвам его более всего смущала не столько опасность их для здоровья (к которой он, между тем, был очень внимателен), сколько угроза куда более серьезная: возвращения этой новой формы монашеской жизни к старым типам жизни монастырской. Отсюда его непреклонность, рожденная предельно живым осознанием своей роли основателя, и не только в этом вопросе, но и в прочих подобных, например, в вопросе хора. Позже те особые нужды, которые, по его словам, могли в некоторых случаях требовать более длительной молитвы, станут актуальны для большого числа учащихся: Борджа отметит в своем письме от 1569 г., что вначале члены Общества «действовали с большей простотой и чистотой», принимая без горечи исправление и усмирение[336]. Таким образом, полное умерщвление страстей, которое предполагал Игнатий, совершалось теперь не столь усердно и больше не достигалось старательным и самоотверженным применением тех героических средств, к каким обычно обращались поначалу. Этот недостаток нужно было восполнить – не возвращением к многочасовым молитвам Овьедо, но хотя бы небольшим расширением столь тесных рамок Конституций. Как справедливо замечает П. Летурия, авторитет Конституций упрочился, опасность исказить исконную концепцию была уже не столь велика, а с другой стороны, опыт говорил о необходимости предотвратить другую опасность, не менее серьезную для такого ордена, как Общество, ту, с которой оно будет непрестанно бороться на протяжении всей своей истории, а именно опасность возобладания внешних апостольских дел над подлинной духовной жизнью. Вскоре после своего избрания, 20 декабря 1565 г., Борджа написал настоятелям Индии исполненное любви письмо. Ободрив миссионеров, он в завершение напомнил им о принципе, о котором Ксаверий, как мы видели, непрестанно твердил своим соратникам: «Чем более каждый путем молитвы и чистой совести приблизится к Господу Богу нашему, от Которого должно исходить всякое благо, тем больше плода – пусть он в этом не сомневается – принесет ближним его служение»[337]. Но если ощущение такой необходимости побуждает святого несколько удлинить молитвенное время, то верность основополагающей мысли Игнатия внушает ему строгость к тем, кто хотел бы пойти дальше общей меры, и щедрость к настоятелям, которым он дает больше свободы в сообразовании этой общей меры с индивидуальными нуждами[338].

О том, как Франциск понимал обычай повседневной молитвы, свидетельствует документ первостепенной важности, собрание составленных им размышлений о Евангелии каждого дня, испанский текст которых был издан только в XX в. По его собственному замыслу, это собрание было призвано дать его молодым монашествующим предмет для ежеутренней молитвы. Это ясно следует из его писем и в особенности из пролога, предваряющего собрание и объясняющего читателю, как пользоваться этим трудом точно и свободно, следуя литургическим указаниям Церкви, потребностям души и побуждениям благодати[339]. Неоднократные упоминания этих размышлений, еще не завершенных, в Духовном дневнике святого, представление его труда прокураторам провинций, которые впервые собрались вокруг него[340] в 1568 г.,[341] – все это говорит о том, что этим размышлениям он придавал большое значение[342].

Четко следуя Игнатиевой формуле, они включают в себя вступления, евангельский текст, образующий основу, краткие рассуждения, советы для практического применения и заключительную беседу. Это то же размышление о тайнах второй недели Упражнений, но с меньшим упором на воображение. Характерной для Борджи и очень заметной является опора на литургию. Евангельские отрывки, избираемые в качестве тем, – это те фрагменты, которые Церковь предписывает читать на дневных службах (воскресных, великопостных, пасхальных…) и на частных или общих службах святым. Третье вступление, подсказывающее, какой благодати следует просить и искать в размышлениях, как правило, представляет собой литургическую молитву дня[343]. Очень часто, в случае святых, мысли, подсказанные евангельскими текстами, дополняются деталями, заимствованными из второй части утрени. В прологе предусматривается, что в течение недели размышляющий будет в качестве повторения возвращаться к воскресному Евангелию (в собрании, в указаниях к первым неделям размышлений, сказано, когда именно должны совершаться эти повторения) или же будет размышлять о евангельских чтениях праздников в честь святых, которые выпадут на эту неделю. В то время, когда Борджа писал свои размышления, обращение к этой литургической основе, такое привычное для нас, представляло собой новшество: многочисленные собрания размышлений, составлявшиеся и печатавшиеся до тех пор, всегда придерживались либо основы систематической (часто в виде «седмиц», размышлений на каждый день недели, и с классическим делением на три пути), либо основы исторической – жизни Христа. Так делали Сиснерос, Луис де Гаранада, Тительман, а до них – Псевдо-Бонавентура, Лудольф Картузианец, Торквемада, Симон Кашийский… Наш святой, насколько я знаю, был первым[344], кому пришло в голову подкрепить обычай, уже древний, повседневной мысленной молитвы, указаниями, которые дает нам Церковь в литургии. Желая, сообразно предложениям Игнатия в Упражнениях, питать души своих сынов евангельскими наставлениями, он останавливается на отрывках, которые Церковь предписывает нам читать каждый день на богослужениях, потому что, замечает он, «сия истинная и благоразумная Матерь верно избрала пищу, самую благоприятную для сынов Ее», а посему «наиболее надежную» для размышляющего[345]. Таким подходом он стремится основательно обучить своих монашествующих школе молитвы святого Игнатия, чьи уроки должны были, по его мнению, стать общей точкой отсчета для всех, ставших на этот духовный путь. Действительно, 28 апреля 1570 г. он писал Кордесесу, тогда провинциалу Арагона: «Я понимаю, что Ваше Преподобие предписывает своим подопечным всегда совершать в своей молитве дела любви и желает всех их вести этим путем. Я хвалю Ваше рвение и благие устремления, ибо это воистину лучшее и возвышеннейшее духовное упражнение. Но я предупреждаю Вас, отец мой, что не все созданы для подобного упражнения и не все его понимают или к нему способны. Дабы научить их творить молитву, Господь дал нам хорошее руководство – «Духовные упражнения» Общества. Затем одни продолжают молиться этим способом, другие избирают иной – alius quidem sic, alius vero sic[346]; и если они хороши, их следует разрешать; ибо различны побуждения Духа Святого и различны характеры и умы людей»[347].

Другая любопытная черта «Размышлений» Борджи состоит в том, что они открывают нам глубинную суть его духовной жизни: мысли, которые он здесь выражает, чувства, которыми он наполняет свои беседы, – несомненно, те мысли и чувства, которыми жил он сам, и впечатление, которое они производят, безупречно согласуется с тем, какое оставляет в нас внимательное чтение его «Духовного дневника», другого важнейшего свидетельства его личной внутренней жизни, не менее интересного и почти столь же необычного, как и Духовный дневник его отца Игнатия. Чтение размышлений, как и «Дневника», поражает тем, сколь важное место занимают в душе этого великого мистика переживания раскаяния, постоянного сожаления о своих прегрешениях, страха, как бы его собственное ничтожество и бездарность не помешали делу Божию: его подпись «Франциск, грешник», которой он некоторое время пользовался, отражает его глубокое убеждение или, лучше сказать, дарованное Богом знание о грехе, его осуждении, его наказании, его искуплении. Впрочем, легко понять, почему именно такой путь был предначертан святому, которому надлежало искупить грехи такой семьи, как Борджи. Еще одна удивительная черта «Дневника» созерцателя, щедро наделенного высочайшими излиянными дарами, это тщательная и точная форма его непрестанной молитвы: в своих заметках он на каждом шагу во всех подробностях излагает намерения, с которыми собирается молиться и которым хочет посвятить каждый из 24 часов дня, намерения чрезвычайно широкие (как то нужды Церкви), которые здесь перечислены полностью, но со скрупулезностью, не оставляющей места неясностям. Все это, в духе бедности, написано на обратной стороне писем и пересыпано сокращениями, напоминающими ему, опять же, как святому Игнатию, о полученных от Бога дарах. Прерванный 5 сентября 1568 г., «Дневник» завершается несколькими строками, добавленными после, 7 февраля 1570 г., которые заканчиваются словами: «Желание пролить кровь из любви к Нему; а пока беречь ее для Него словно в хранилище, до того мига, когда служение Ему ее потребует»[348].

Как было справедливо замечено, «среди первых членов нарождающегося Общества, возможно, именно [Канизий] наиболее гармонично воплотил тот идеал молитвы, знания и действия, который наполняет мысль Игнатия как идеал истинного общника Иисуса»[349]. Лучше всего доказывает это та стремительность, с какой Канизий, родившийся в Неймегене в 1521 г. и принятый в Общество Фавром в Майнце в 1543 г.[350], принес торжественные обеты перед лицом основателя в Риме 4 сентября 1549 г., имея за плечами не одну важную миссию[351]. Когда в свои двадцать два года этот будущий учитель Церкви совершал Упражнения под руководством Фавра, он уже получил очень основательную духовную подготовку: в Кельне он находился под руководством Николаса Эсхиуса, который передал ему духовную традицию Харфиуса, и насладился, как говорит он сам, pium contuberium картузианского мистика Ланспергиуса[352]. Он также был дружен с будущим картузианцем Лаврентием Сурием, которого он, как кажется, помог вернуть к католицизму и который однажды станет великим переводчиком немецких и голландских мистиков. Посему нет ничего удивительного в том, что молодой богослов, найдя хорошую рукопись Проповедей и Institutiones Таулера, решил опубликовать ее; книга вышла в июне 1543 г., через месяц после его вступления в Общество[353]. Но интересно заметить, как, всецело храня в себе отпечаток этих первых уроков, полученных в столь живом окружении картузианцев Кельна[354], Канизий так глубоко и быстро вник в мысль игнатиевых Упражнений.

Среди множества опубликованных им сочинений здесь нужно в первую очередь отметить его собрания молитв, которые бесконечно переиздаются, переводятся и адаптируются вплоть до наших дней: таким образом он открывает длинный ряд такого рода трудов, занимающих столь важное место в духовной литературе Общества[355].

В апреле 1556 г., через несколько месяцев после смерти св. Игнатия, в Инголыптадте появились Lectiones et precationes ecclesiasticae, которые станут в 1566 г. Instructiones etexercitamenta christianaepietatis. Эти последние содержат наряду с латинским «Малым катехизисом», вышедшим в 1559 г., настоящий литургический год, дающий верующим молитву и воскресные и праздничные чтения из Посланий и Евангелий с резюме, их уточняющими и извлекающими из них некоторые духовные уроки. В 1560 г. к немецкому изданию того же катехизиса присоединяется «Истинный и католический способ молитвы»; в 1569 появляется отдельно «Малая книга об исповеди и причащении»; в 1587 г. выходит Manuale catholicorum in usum pie precandi collectum («Католическое молитвенное руководство»), и здесь также Упражнения IX, X, XI составляют, по сути дела, краткий литургический год, в то время как часть других молитв и литаний позаимствована из официальной молитвы Церкви. Под конец своей жизни Канизий опубликует два толстых тома Notae in evangelicas lections (Fribourg en Suisse)[356], «opus, – говорит он, – ad pie meditandum et simul adprecandum Deum accomodatum»: здесь он комментирует Евангелия, говорит о святых, которым посвящены праздники, и подсказывает соответствующие молитвы. Эти Notae лишены энергии «Размышлений» Борджи; они куда более пространны, порой многословны и перегружены цитатами из Священного Писания и из Святых отцов; но также они больше радуют отраженной в них нежной любовью к Господу нашему, бодрым и отважным упованием на служение Богу. В этом смысле они представляют собой отголосок знаменитого видения Сердца Иисусова, которым святой был одарен в соборе св. Петра в Риме утром в день своих обетов в 1549 г., и словно бы эхо его учителя, с которым он видался недавно в Кельне, того, кого называли благочестивым Ланспергиусом. Заметим, прежде всего, что оба иезуита, Борджа и Канизий, согласны друг с другом (и вскоре к ним примкнет в этом еще один конфидент св. Игнатия, Надаль) в своем стремлении питать христианское благочестие из литургических источников, опираясь на указанную Церковью основу.

Хотя в обширной переписке Канизия разнообразные дела занимают несравненно более значительное место, однако и здесь многое позволяет заглянуть в глубину его собственной души, и для того, чтобы получить представление о той духовной подготовке, какую он давал своим собратьям в немецких провинциях. Но еще один интересный документ на эту, последнюю, тему представляют собой его религиозные наставления, которые были опубликованы в 1876 г. о. Г. Шлоссером[357]. При чтении их поражает отсутствие риторических фигур, жизненный и конкретный тон и в то же время та же нежная любовь, которую мы отметили в его книжках о благочестии: это можно сказать о его беседах о частичном испытании совести (с. 85), об использовании нового сада общины (с. 429), о святых и ангелах (с. 243–260).

Других святых этого периода, св. Станислава, умершего 15 августа 1568 г. в новициате Сант-Андреа аль Квиринале[358] и бл. Игнатия де Асеведо, убиенного вместе с тридцатью девятью товарищами 15 июля 1570 г., следует упомянуть здесь, отдавая дань тому влиянию, которое оказал на новициаты Общества пример мужественного благородства, упования и радости, сыновнего почитания Марии, ангельской чистоты и стремления к одним лишь небесным благам, поданный юным поляком семнадцати лет, и тому месту, какое займет в духовной жизни Общества мысль о мученичестве крови в языческих и еретических странах, но также и о мученичестве любви при служении больным чумой. Героическая приверженность призванию и рвение в труде освящения, искупающие краткость пути, как в случае Станислава; мысль о высшей жертве любви, которую человек предвкушает, о которой молит Бога, к которой пламенно стремится и которая дает ему мужество в повседневных делах, – вот важнейшие элементы духовной жизни многих иезуитов.

Конфиденты св. Игнатия

Наряду со святыми заслуживают особого упоминания также приближенные основателя, поверенные его мыслей, те, кто были его избранными и верными орудиями, давали нарождающемуся ордену необходимое руководство, наполняли его духом, предписанным Уложениями Института и Конституциями.

Среди этих людей в первом ряду стоят Поланко и Надаль, а наряду с ними по разным причинам – Лаинес, Сальмерон, Мадрид, Рибаденейра, Манар, Доменеч…

Деятельность Хуана де Поланко[359] сливается с деятельностью Игнатия и двух его первых преемников с 1547 по 1573 год. Мы уже видели, сколь значительную роль он играл в подготовке и составлении Конституций, как и в переписке основателя[360]. Значительным был и его вклад в официальное «Руководство» к Упражнениям, одним из важнейших источников которого послужило руководство, составленное им, без сомнения, в 1573–1575 гг[361]. Как показывает его «Хроника» первых лет Общества, он писал легко и много, но издал только две маленьких книжечки, два кратких «Руководства», одно о служении исповеди, в 1554 г., второе о духовной помощи умирающим, в 1575 г. Первое еще до 1600 г. выдержало более двадцати пяти переизданий, не считая переводов[362]. Эти сочинения, впрочем, относящиеся скорее к пастырскому богословию, чем к духовности, краткие, очень содержательные, очень практичные, конкретные и набожные, представляют собой очень характерные примеры изданий такого рода, которые и выпускали иезуиты чаще всего – почти всегда – в тот начальный период, который мы исследуем в настоящей главе. Помимо трактатов, которые остались неизданными, de Beatitudine, de Humilitate (довольно значительного), Поланко написал Industries в помощь Обществу, дабы оно лучше могло достигнуть своей цели. Первая их серия совпадает с Конституциями – как кажется, она составлялась одновременно с ними. Вторая серия, представляющая собой самостоятельное развитие девятой Industria первой серии, содержит всестороннее наставление о том, «как должны действовать те члены Общества, которые трудятся рядом с ближними ради вящей славы Божией и блага душ»: наряду с мудрыми советами относительно служения очень значительное место отводится здесь аскетической стороне[363].

Влияние Херонимо Надаля[364] на духовное развитие нарождающегося Общества, тоже очень важное, носило более самобытный характер. Обнародовав по поручению Игнатия Конституции в большом количестве провинций, долгие годы прослужив визитатором по всем делам ордена, пожалуй, именно он, как никто другой, способствовал формированию традиционного подхода к пониманию и соблюдению Конституций. Он разъяснил их в большом количестве «Наставлений», которые сохранились до сих пор, и прокомментировал в драгоценных Scholia, которые II Генеральная конгрегация избрала своим ориентиром, хотя и отказалась придать им какой-либо обязательный характер[365].

Как мне кажется, смысл этих указаний Надаля очень хорошо отражен в духовной памятке, которую он дал в 1581 г. провинциалу Португалии о. Г. Вашу: «Все делать ради вящей славы Божией. – Любить Институт. – Любить цель. – Совершенное послушание. – Молитва практическая и ведущая к действию (pratica у extendida а la obra). – Смирение. – Простота. – Любовь к самоумерщвлению. – Любовь к страданию. – Сдержанность в словах и поучениях. – Любить, когда нас презирают. – Прилежание в каждодневных делах. – Ходить всегда перед Богом и в Его присутствии. – И совершать дела христианских добродетелей, прежде всего, любви. – Приучать себя к вечно живой любви к Богу, дабы именно она руководила нами во всех наших делах, в которых проявляются наши добродетели, сообщая им высшее достоинство – достоинство любви»[366].

Особого внимания заслуживают различные «Наставления» Надаля о молитве[367] и, в первую очередь, то, которое он дал в Испании во время своей первой визитации с целью обнародования Конституций в 1553–1554 гг.: оно представляет собой ответ от имени св. Игнатия на просьбы испанских иезуитов о долгих молитвах и на их опасения, что об Обществе станут судить дурно, если молитва общников будет ограничиваться минимумом, предписанным Конституциями[368]. В этом ответе он исходит из того, что иезуиты совершили Духовные упражнения и за два обычных года пробации послушники подготовились не только к молитве, но и к прочим добродетелям и постигли важнейшую цель Общества – «спасение и совершенствование нашей души и ревностное стремление к спасению и совершенствованию ближнего к вящей славе и хвале Божией благости». Посему они должны, идя путем молитвы, стремиться находить Бога во всяком своем служении и труде, привыкая сохранять внутренний дух и благоговение во всех делах… Они должны внимательно следить за тем, чтобы любовь к молитве не отвращала их от подлинной цели их призвания и от средств, необходимых для достижения этой цели, как то образование и совершенное послушание.

Этим объясняется то, что Общество не отводит больше молитвенного времени своим учащимся. По причине подготовки, которую они получают, и изобилия даров, которыми Бог наделяет тех, кто служит Ему всем сердцем, «нам следует скорее бояться того, как бы легкость и услады молитвы не отвратили учащихся от учебы, а живущих в домах – от служения, а не того, что они будут уделять молитве мало времени; этому учит опыт отцов наших, и особенно отца нашего Игнатия».

В другом месте[369] он горячо советует добиваться в молитве скорее чувств, чем соображений разума: в молитве нужно избавиться от всякого любопытства и поисков себя и смиренно идти вслед за даруемой Богом благодатью с твердым убеждением, что именно этим смирением мы наилучшим образом подготовим себя к дарам более возвышенным. Те же, кто, прежде чем вступить в Общество, получил молитвенную подготовку в соответствии с другими принципами, пусть изменят свой способ молитвы и примут способ, присущий Обществу и «распространяющий молитву и созерцание на все дела, которые в нем совершаются, ибо все эти дела духовны: проповедь, разъяснение Писания, обучение христианскому вероучению, Упражнения, исповеди. В делах служения следует искать Бога с миром, покоем и обращением к человеку внутреннему, с ясностью, радостью и удовлетворением, с пылом и любовью к Богу, и так следует Его искать во всех прочих делах служения. Даже внешних…». Эти слова объясняют нам, в каком смысле Надаль требовал, чтобы молитва иезуита «простиралась на практику, на дела»: сами эти дела должны стать молитвой.

Что до предметов молитвы[370], составленный им список крайне широк: тайны жизни Христа, тайна Троицы, водительство Промысла Божия, последние судьбы человека, присутствие Бога во всем (он настоятельно подчеркивал этот аспект, из коего все могут извлечь великий плод), жизнь и совершенство Пресвятой Девы, жития святых, тайны и праздники литургического года, свойства Бога, добродетели… «Можно размышлять и о том, о чем мы читаем в Священном Писании, у святых учителей, в “Подражании” и прочих книгах. Можно также размышлять о схоластическом богословии, если кто-либо способен к таким размышлениям».

Два других документа разъясняют эти советы Надаля касательно молитвы: выдержки из его духовных записей, опубликованные под заголовком Orationis observationes, позволяют нам составить представление о том, какова была его личная молитва[371]; его Adnotationes et meditationes in Evangelia quae in Missae sacrificio legentur показывают нам, как в его понимании следовало предлагать предмет молитвы. Мы видели, что он интересовался размышлениями, подготовленными Борджей: сам он к концу жизни завершил аналогичный, давно начатый, труд о евангельских чтениях дневных богослужений; сочинение вышло только после его смерти, в Антверпене, в 1594 г., снабженное великолепными гравюрами (которые с тех пор многократно перепечатывались и копировались), призванными облегчить созерцание евангельских тайн[372]. Размышления Надаля – это одновременно комментарий к тексту и разъяснение соответствующей гравюры с ее разнообразными деталями; затем следует собственно молитва, очень эмоциональная, чаще всего в форме беседы с Иисусом.

Последнее сочинение, которое здесь нужно упомянуть, изданное только в наши дни, – это пространная апология Упражнений св. Игнатия, написанная Надалем в ответ на нападки о. Педроче, важнейшая из тех, которые были порождены первыми спорами вокруг книги основателя: если учесть глубокую близость мысли этих двух людей, то эта апология представляет собой важнейший источник для понимания Упражнений[373].

Место Лаинеса[374] среди первых товарищей Игнатия и доверие, которое питал к нему основатель, явствуют из того, что после смерти святого римские обетники проголосовали за то, чтобы именно его назначить викарием до созыва конгрегации, призванной избрать нового генерала ордена. И произошло это несмотря на то, что в это время Лаинес и сам был почти при смерти, а до смерти основателя обязанности викария исполнял Надаль. Из многочисленных оставленных им богословских сочинений, большей частью до сих пор не изданных, не многое можно почерпнуть на тему духовности; больше, без сомнения, в серии наставлений, тоже рукописных, об Общем экзамене и Конституциях, но важнейшим оставленным им документом на эту тему, имеющимся в нашем распоряжении, остается прекрасное письмо, написанное иезуитам Индий 12 декабря 1558 г., через три месяца после закрытия Конгрегации, избравшей его генералом. Здесь нужно отметить, наряду с переполняющей его любовью к миссионерам, утверждение, столь ясное и важное для понимания духовной жизни иезуитов, что для них миссионерская жизнь среди неверных – лучшая участь: «Великий дар и милость, любимые братья, дарованы вообще всем тем, кого всевышний и благой Бог призывает в сие Свое малое Общество и кому дано идти по пути его Института; между тем весьма особенного дара удостаиваются те, кому выпадает счастье служить Ему в этих краях, как по причине важности этого труда, так и по причине преимущества, даруемого этим труженикам». Важность труда: он призван не только охранять, но и завоевывать. Преимущество тружеников: именно им выпадает счастье «не только совершить много блага, но также претерпеть множество зол и страданий ради Христа Господа нашего», подражая Его Апостолам, живя и умирая среди язычников. «Хотя в той любви, которой мы любим друг друга, и нет места зависти, многие из нас здесь, в наших краях, питают великое желание стать вместе с вами участниками столь возвышенной миссии; и если бы все обретали дар, которого жаждут, вместе с вами его обрели бы многие ваши собратья». И вслед за Ксаверием он подчеркивает высокую добродетель, которой требует жизнь миссионера, и то, что в миссии, еще более, чем где бы то ни было, необходимо прежде освятить себя, дабы затем суметь спасти других[375].

Несмотря на краткость, письмо это, написанное первым преемником Игнатия в момент вступления в должность, заслуживает внимания как официальная формулировка миссионерского аспекта духовности Общества, который нам не раз еще представится случай отметить.

Из произведений Оливье Манара в наши дни издан том Exhortationes domesticae об Институте и Правилах Общества, составленных им как визитатором домов Германии и Бельгии при генерале Аквавиве[376]: эти сочинения относятся, таким образом, по времени появления и по стадии внутреннего развития ордена, которую они отражают, уже к следующему периоду. Но их следует упомянуть здесь, поскольку они содержат в себе свидетельство человека, который пользовался доверием Игнатия как ректор Римской коллегии и основатель коллегии в Лоретто, а потому доносят до нас подлинный отголосок первых поколений. С этой точки зрения следует особо остановиться на наставлениях о цели Общества (I, 6), о вящей славе Божией (I, 11), о подражании Иисусу Христу (I, 12), о самоотречении (II, 17–18), о молитве (II, 37). В этом последнем отметим шесть средств, предписанных Манаром для совершения молитвы: это подготовка (испытание совести, чистота и сосредоточение), чтение (или темы, почерпнутые из чтения, совершенного прежде), размышление (при помощи образов или разума), действие благодати, приношение, просьба. В этом можно узнать традиционное средневековое деление молитвы, какое присутствует, например у Луиса де Гранады. Манар сохраняет эту классическую основу, почерпнутую у авторов, наиболее читаемых среди первых иезуитов, но всецело вдохновляется советами св. Игнатия. Так, в связи с размышлением он будет говорить о представлении места. Любопытный пример эклектики, довольно распространенной в этот первый период, но почти не встречающейся в XVII в[377].

Первые духовные авторы

Читатель уже заметил, что, говоря о святых и приближенных Игнатия, нам приходилось отмечать сочинения, очень важные для познания духовной жизни первых иезуитов, но эти сочинения, за исключением нескольких небольших книжек, были опубликованы лишь долгое время спустя. Действительно, очень заметно, что творчество иезуитов в том числе, авторов трудов о духовности, столь изобильное в дальнейшем, сводится в интересующий нас период, вплоть до избрания Аквавивы на пост генерала, к очень немногому, как в смысле количества, так и в смысле масштаба этих публикаций: среди них явно преобладают молитвенники и небольшие руководства наподобие уже упомянутых сочинений Канизия и Поланко.

В 1560 г. о. Иоганн Рейдт издает в Кельне, где преподает с 1557 г., Libellus precum, hymnorum, meditationum[378]; в 1567 г. (возможно, уже в 1561) Петер Михаэль Брильмахер[379] издал, в свою очередь, под именем Петер Михаэлис Serta honoris et exultationis ad catholicam devotionem exornandam, где предлагаются благочестивые упражнения на каждый день недели, в честь каждого из Лиц Троицы на первые три дня, затем в честь святых на среду; в честь Евхаристии на четверг; в честь Страстей на пятницу; в честь Пресвятой Девы на субботу; затем следуют «седмицы» о добродетелях Христа, взятые у Канизия. Также в Кельне, в 1576 г., Франс де Костере, черпая вдохновение в Тридентском символе веры, публикует для членов Марианской конгрегации сборник молитв Thesaurus piarum et christianarum institutionum in usum catholicae iuventutis, praesertim vero Sodalitatis Deiporae Virginis (эту книгу он издал под псевдонимом Иоганна Переллия), который станет в 1579 г., в Ингольштадте, настоящим руководством по христианской жизни[380]. В первой части, содержащей молитвы, разные упражнения и размышления, он вдохновляется, подобно Надалю и Манару, способом размышлений Луиса де Гранады (гл. 12), а затем также приводит «седмицу» о добродетелях Христа (гл. 26); вторая часть обучает средствам устранения важнейших изъянов; в третьей разъясняются самые распространенные церковные обряды; в последующих изданиях к этому прибавятся серии размышлений о жизни Девы, Salve Regina, Ave maris stella, Страсти, последние судьбы человека. В Венеции в 1572 г. неизвестные иезуиты печатают Manuale piarum prationum ex antiques et catholicis patribus in usum fidelium[381]. Во Франции о. Эдмон Оже[382], подобно Канизию, начиная с первого издания (Lyon, 1563), присоединяет к своему «Катехизису» «сборник различных католических молитв и несколько уведомлений для всякого рода читателей».

Среди этих книжек и руководств в первую очередь следовало бы упомянуть сочинение Кристобаля де Мадрида (1557) и Фульфио Андроцци (несколько более позднее) о частом причащении, но мы будем говорить о них подробнее в другом месте[383]. Андроцци[384] был каноником в Лоретто, вступил в Общество в 1555 г. и умер в 1575. Его Opere spirituali были изданы в 1579 г. в Милане отцом Адорно. Помимо трактата о Причащении они содержат краткое сочинение – «Размышление о жизни и смерти Господа нашего Иисуса Христа» и еще одно, «Похвальное положение вдов». Это, последнее, открывает долгий ряд книг, который иезуиты посвятят приложению принципов духовной жизни к разным жизненным положениям христиан. Говоря о размышлении, Андроцци также придерживается деления на четыре части: подготовка, представление (representation), рассуждение и молитва, – но понимает их очень по-игнатиански: представление (representation) – это представление места[385], а молитва – заключительная беседа; после размышления он советует задуматься о том, как оно было совершено. У него также есть «седмица» о добродетелях Христа; он прибавляет сюда, кроме прочего, образец чтения «Отче наш» сообразно второму образу молитвы из Упражнений; все сочинение насыщено эмоциями; некоторые беседы со Христом страдающим напоминают подобные же беседы о. Юби.

Особенно плодовит был о. Гаспар Лоарте[386], который опубликовал свои Istruzzioni е avertimenti к размышлению о Страстях (Рим, 1571) и о тайнах розария (Рим 1573), Conforto degli afflitti (1574), трактат delle Sante Peregrinazioni (1575). Его Essercitio della vita Christiana, вышедшее в Венеции в 1561 г., а возможно, и раньше, всецело сохраняя практический и конкретный характер, уже представляет собой небольшой трактат о духовной жизни. Здесь мы также находим две «седмицы» о Страстях и о великих истинах, на утро и на вечер каждого дня недели. Десяток глав посвящен исправлению изъянов и борьбе с искушениями[387].

Более широкое предназначение имеют трактаты Хуана Бонифасио и Адриана Адриансенса. Бонифасио[388], который на протяжении тридцати семи лет преподавал грамматику, опубликовал в 1575 г. в Саламанке Christiani pueri institution adolescentiaeque perfugium, который, представляя большой педагогический интерес, содержит, как и De Sapientefructuoso (Бургос, 1589) того же автора, множество аскетических советов на тему воспитания детей и блага их учителей. Адриасенс[389], который вступил в Общество в Лувене в 1546 г., стал настоятелем в том же городе в 1551 г. и умер здесь же в 1580, публикует, также в Лучене, начиная с 1567 г., ряд трактатов на фламандском языке о бедности, послушании, исповеди, монашеской жизни, жизни деятельной, Ееп gheestelijcken Berch («Духовную гору, 1568), где говорит о жизни в страхе и жизни совершенной. Самый известный из его трудов, Van Dinspreken de Heeren, 1569, был переведен на латынь (De Divinis inspirationibus, Кельн, 1601). Это труд значительный, полный подробностей, изобилующий отступлениями, но представляющий собой очень примечательную систему учения о внутренних побуждениях благодати и различении духов. Можно сказать, что он уже открывает путь более пространным трактатам, которые, как мы увидим, во множестве будут появляться в последующий период.

На самом деле некоторые иезуиты пытались сочинять подобные трактаты уже в интересующую нас эпоху, но их сочинения остались неизданными. Так, о. Хуан де ла Пласа[390] написал два трактата, «О Господе нашем Иисусе Христе и подражании Ему» и «О трех духовных путях сообразно нашим Упражнениям». Мы уже упоминали сочинения Поланко. Между тем самыми важными из этих неизданных трудов представляются сочинения Антонио Кордесеса[391]. Лондонская рукопись[392] содержит три его трактата: «О трех жизнях», «О пути очищения» и «О мысленной молитве». Кордесес понимает жизнь деятельную как изучение наук, проявление нравственных добродетелей, занятие ремеслами; жизнь созерцательная может быть естественной или сверхъестественной, а последняя может быть либо умозрительной, либо практической. Отсюда разница между богословием схоластическим и мистическим: последнее возносится к Богу посредством очищения, просвещения и единения, которое происходит благодаря дарам Духа Святого как в покое, так и в действии. Наконец, жизнь смешанная соединяет в себе ту и другую, жизнь деятельную и жизнь созерцательную, каковое единение просто в теории и трудно на практике, поскольку одни приносят молитву в жертвую действию, другие пренебрегают действием ради молитвы. Говоря о пути очищения, отметим главу 8 второго трактата об очищении любовью. Кордесес считает очень важным для молитвы различение молитвы мысленной разумной (intellectuelle) и молитвы мысленной аффективной (affective). В первой он различает мысль (cogitation), размышление и созерцание, причем последнее может быть простым отдохновением разумения либо проистекать из особого действия Духа Святого, возвышающего разумение Своими дарами. Аффективная молитва может представлять собой простые устремления (aspirations), отдохновение воли в Боге или же молитву аффективную возвышенную («восхищенную») – следствие действия Божия в душе… В этих мыслях узнается одновременно наследие средневековых идей, в особенности Гуго Бальмского[393] и Хенндрика Херпа, и предвестие классических глав Альвареса де Паса об аффективной молитве, предвестие, впрочем, отнюдь не случайное, поскольку Альварес де Пас явным образом использовал в своих главах сочинения Кордесеса[394].

Еще бо́льшую важность представляет рукопись из муниципальной библиотеки Порту[395], содержащая Itinerario de la perfection cristiana, где Кордесес дает полное изложение своего духовного учения, сосредоточенного на молитве, которая рассматривается как важнейшее средство достижения совершенства (в этом узнается влияние Овьедо). После нескольких общих положений относительно молитвы автор вводит различение молитвы разумной (intellectuelle) и аффективной (affective), рассуждает о первой и о порядке ее совершения, включающем в себя семь этапов (joranadas, т. е. «дней»), о которых затем говорит очень пространно: покаяние, самоумерщвление, нравственные добродетели, добродетели христианские, дары Духа Святого, созерцание и единение с Богом; затем следуют шестнадцать глав о «пути аффективной молитвы», где говорится о формах и степенях соединяющей с Богом любви. Это простое оглавление позволяет догадаться, почему, вопреки настоятельным просьбам, вновь зазвучавшим в адрес Вителлески в 1629 г.[396], этот трактат, к тому же очень интересный, так и остался в виде рукописи, по крайней мере в оригинале: он нес на себе слишком явный отпечаток идей, из-за которых у автора имелись разногласия с о. Меркурианом, о чем мы расскажем чуть ниже.

Духовное чтение

Если сами иезуиты опубликовали мало духовных сочинений, то что же они читали, чем питали свою душу, пока у них не появилась собственная подходящая литература на эту тему? Этот вопрос важен, поскольку он позволит нам проследить духовное влияние, дополнившее главное влияние – Игнатия и его учеников, – на тот путь, который привел к появлению великих вероучительных синтезов XVII столетия.

Важнейшим документом в этом смысле является список книг, рекомендованных в пункте 8 Правил для наставника послушников, впервые опубликованный в 1580 г. в издании Правил Меркуриана[397]. Поскольку упомянутый здесь Диадох впервые был издан иезуитом Туррианом во Флоренции в 1573 г., список в его существующем виде был составлен между этими двумя датами и показывает нам, из каких источников воспитатели молодых иезуитов в то время должны были черпать свою духовную доктрину Впрочем, прибавим, что из всех этих книг они будут предлагать самим послушникам только те, «которые соответствуют нашему Институту, дабы они не почерпнули здесь идей, чуждых сему Институту и не подверглись бы какому-либо ущербу». Вот этот список:

Св. Василий Великий, Ascetica и «Правила»

Св. Григорий Великий, Moralia

Св. Августин, «Исповедь» и Meditationes

Св. Бернард

Св. Бонавентура, Opuscula

Кассиан

Проповеди Дорофея, Макария, Кесария, епископа Арльского

Opuscula Ефрема, Нила и аввы Исайи

Диадох

Гуго де Сен-Виктор, De claustro animae

Ришар де Сен-Виктор

Гумберт [Романский], De eruditione religiosorum

Иннокентий III, De contempti mundi

Фома Кемпийский, De imitatione Christi и прочие Opuscula

Винсент Феррер, Tractatus de vita spirituali

Луи де Блуа (Блозий), сочинения

Дионисий Картузианец, Opuscula

Альберт Великий, De virtutibus

Письма св. Екатерины Сиенской

Лудольф, De vita Christi

Историки:

Григорий Турский, De gloria confessorum и Житие св. Мартина

Евсевий, «Церковная история»

Сульпиций Север, Житие св. Мартина

Избранные Vitae Patrum; Vitae Sanctorum Липомана и Сурия

Петр Дамиани

Петр Достопочтенный из Клюни, De miraculis

Письма из Индий

Житие отца нашего Игнатия [Vita на латинском языке, Неаполь, 1572] и прочие подобные книги, пригодные для использования послушниками, из коих следует выбрать им некоторые для чтения.

Заметим, что в этом списке, составленном через двадцать пять лет после смерти Игнатия, еще не представлено ни одного из уже опубликованных духовных сочинений иезуитов, за исключением миссионерских писем и жизнеописания св. Игнатия. Можно дополнить его еще одним списком той же эпохи, содержащимся в Правилах для префекта по чтениям в трапезной, правилом 9: среди книг, рекомендованных для чтения во время трапезы после Священного Писания, фигурируют многие из предыдущего списка; их дополняют «Церковная история» Никифора Каллиста и Беды Достопочтенного, диалоги Григория Великого, избранные письма св. Иеронима, Иоанн Златоуст (De orando Deo, De Providentia, De sacerdotio), Амвросий (Defuga saeculi, De bono mortis), Августин (проповеди и другие сочинения и трактаты), избранные проповеди отцов, Римский катехизис[398].

Эти списки дают нам очень ценные указания на источники духовного чтения иезуитов, и мы можем заметить влияние этих источников, например, Ришара де Сен-Виктора, в Itinerario Кордесеса, Кассиана и Vitae Patrum в Ejercicio Родригеса. В то же время не следует делать поспешных выводов из их простых умолчаний: действительно, здесь не названы ни Луис де Гранада, ни бл. Хуан Авильский, большие друзья иезуитов, которых те, несомненно, много читали. Быть может, из этого списка Меркуриана последовательно исключались более поздние авторы? Между тем мы находим здесь Луи де Блуа, умершего только в 1566 г. Однако в то же время Меркуриан лично рекомендовал исключить некоторых авторов. В том же году он рассылает постановление, которым извещает провинциалов о полномочиях, пожалованных Григорием XIII 8 января 1575 г. и касающихся чтения запрещенных книг. Помимо книг, запрещенных Церковью, генерал выделяет и другие сочинения, которые либо содержат вещи безнравственные, либо «по какой-либо иной причине не пригодные для наших». После нескольких общих предписаний он последовательно останавливается на книгах Эразма и Луиса Вивеса, ссылаясь на суждения св. Игнатия, затем на книгах древних классиков, содержащих вещи безнравственные. Наконец, он добавляет: «Учитывая же то, что даже среди авторов книг духовных встречаются такие, которые вопреки своему благочестию, как кажется, в меньшей мере отвечают духу нашего Института, не следует позволять читать их наугад и без рассуждения (passim et sin delectu): таковы Таулер, Рейсбрук, Генрих Сузо, Rosetum [Яна Момбера], Хендрик Херп, Раймунд Луллий, «Искусство служить Богу» [Альфонсо де Мадрида], сочинения свв. Гертруды и Мехтильды и прочие в том же роде». Следуют практические предписания относительно применения этих различных категорий книг[399].

Об этом запрете Меркуриана много дискутировали, порой усматривая в нем исторический акт, посредством которого Общество, оставив путь, которым следовали подлинные мистики, каковыми были Игнатий и Борджа, окончательно встало на стезю аскетизма и антимистицизма. Достаточно сопоставить осужденный список с теми, которые мы привели выше и которые были составлены в то же самое время и исходили от того же генерала, чтобы увидеть произвольность подобной интерпретации: среди рекомендованных книг фигурируют мистики, такие как св. Бернард, св. Екатерина Сиенская, а среди книг запрещенных или, скорее, рекомендованных с оговорками, есть такие откровенно аскетические сочинения, как работы Альфонсо де Мадрида и, прежде всего, Маубурна, чей Rosetum представляет собой, можно сказать, «апогей» применения духовных методов и приемов. Таким образом, критерий, которым руководствовался в своем выборе Меркуриан, был иным, и четко выделить его непросто. Во всяком случае, представляется, что преобладающую роль в этом решении играло стремление исключить чтение книг, которые могли отвратить иезуитов от призвания к апостольскому служению, побуждая их слишком много искать единения с Богом в погружении в себя и освобождении от всего осязаемого и внешнего. В сущности, в этом, как мы увидим, проявлялись те самые тенденции, которые заботили Меркуриана и с которыми он активно боролся.

Трудности и споры

Итак, иезуитам приходилось черпать извне пищу для духовного чтения не только монашествующих, уже прошедших подготовку, но и послушников, обладавших еще очень несовершенным представлением о подлинном характере своего призвания. Кроме того, в очень молодой орден в большом количестве принимали людей уже зрелых, зачастую уже видных богословов или же священников, уже занимавших высокие должности и, во всяком случае, приносивших с собой дух, обладающий своими особенностями и тенденциями, и вынуждены были сразу же назначать их на руководящие посты. Эти обстоятельства для Общества, как и для всех новоучрежденных орденов, могли служить, в особенности после смерти Игнатия, источником серьезных затруднений. Теперь, когда сильной личности основателя уже не было рядом, чтобы своим непререкаемым авторитетом внушать всем идеал, столь твердо им определенный, не возникало ли у многих искушения мало-помалу заменить этот идеал другим, более приближенным к концепциям, распространенным в это время в кругах монашествующих?

Нет смысла надолго останавливаться на опасности, общей для всякой духовности апостольской жизни, когда человек позволяет внешней деятельности ослабить свою духовную жизнь, а значит, и подлинно божественный (surnaturel) дух. Даже еще при жизни Игнатия такое колебание, столь для него болезненное, происходило в одном из первых его товарищей, Симоне Родригише, который, окруженный успехом при дворе Португалии, позволил религиозному духу ослабнуть внутри и вокруг себя: когда в 1552 г. святой пытается исправить положение, переселив Родригиша, тот повинуется лишь несколько месяцев спустя, а после его отбытия возникает кризис, в ходе которого провинция Португалии теряет значительное число своих монашествующих и лишь постепенно вновь обретает равновесие под влиянием Миро и Надаля[400]. В интересующий нас период тоже встречается несколько похожих случаев «духовного упадка сил», по выражению о. Астрайна. Наиболее известен случай Араоса, который, основав вместе с Борджей провинцию Испании, будет вести вплоть до своей смерти в 1574 г. жизнь, обремененную связями с двором, в частности с Руем Гомесом, и лишенную апостольской плодотворности[401]. Франсиско де Эстрада тоже после своих проповеднических триумфов, побудивших св. Игнатия поставить его в первый ряд среди тех, кто может давать Упражнения первой недели, вплоть до 1584 г., время от времени себя сдерживая, большую часть времени позволяет себе впадать в настоящую неврастению, которая заставляет его находить жизнь в общине невыносимой и часто побуждает его жить вне общины, вдали от друзей, отвращая его от всякого апостольского труда – настолько, что он получает прозвище «cartujo» – «картузианец»[402].

Другие трудности возникали в тот же период из-за чрезмерной строгости некоторых настоятелей, например, отца Бустаманте, или ораторских причуд некоего отца Баутиста Санчеса[403]. Некоторые хотели, чтобы в Обществе применялись телесные наказания, тюрьмы и оковы, как в некоторых старинных орденах[404]. Хотя Игнатий, как мы видели, с исключительным рвением назначал монашествующим выговоры и прочие дела смирения, призванные способствовать преуспеянию душ на пути самоотречения, он и его преемники не хотели и слышать о телесных наказаниях, способных лишь подчинить людей внешне, но не освятить их души внутренне; для неисправимых единственно приемлемым решением является исключение из Общества.

Но самым щекотливым вопросом, тем, в котором влияние старых школ могло более всего служить источником отклонений и который получит окончательное решение только при Аквавиве, был тогда вопрос продолжительности и способа мысленной молитвы.

Выше мы видели, что Игнатий активно боролся со стремлениями к отшельнической жизни, которые обнаруживали в Ганди Овьедо и Онфруа, упразднял многочасовые молитвы, введенные в большинстве домов Испании, и непреклонно отстаивал, наряду с глубиной духовной жизни, необходимой для достижения цели Общества, подобающий характер этой духовной жизни, не менее необходимый для того, чтобы не отвратиться от той же цели. К этой проблеме Надаль вновь и вновь возвращается в своих визитаторских наставлениях[405].

В первые годы после смерти святого те же тенденции продолжают так или иначе заявлять о себе в связи с разными вопросами в провинции Испании. Иногда они сочетались с ригоризмом, о котором мы говорили чуть выше, например, у о. Франсиско Веласкеса, который, будучи ректором новициата в Монтилье, изнурял своих послушников строгостями и неумеренной работой в больницах, «а сам проводил весь день у себя в комнате, читая книги и не занимаясь ни руководством дома, ни служением ближнему»[406]. В других местах тяга к жизни в уединении побуждала многих иезуитов уходить к картузианцам. В апреле 1574 г. о. Роман, ректор из Валенсии, жаловался на то, что за короткое время пятеро монашествующих из его коллегии перешли в картузианский монастырь этого города, который он называет даже la polilla nuestra, «наша моль»[407]. В сущности, однако, представляется, что эти, столь многочисленные, переходы в картузианство часто бывали следствием иллюзорного призвания. При необходимости мы нашли бы тому подтверждение в прениях III и IV Генеральных конгрегации (1573 и 1581) о тех, кто, перейдя в картузианский монастырь, потом просил о повторном допуске в Общество[408]: к праву требовать повторного допуска, на которое они притязали, пришлось возвращаться дважды именно потому, что случай был довольно распространенным. Любопытен случай о. Андреса Капильи, который оставил дом, где служил ректором, и перешел в картузианский монастырь, не дождавшись даже, чтобы ему нашли замену, вернулся в Общество, был призван в Рим Борджей и там снова делал попытки перейти к картузианской жизни, пока, вооруженный индультом Пия V, не избрал ее окончательно в 1569 г. В 1587 г. он становится епископом Ургеля и по прибытии туда первым же делом берется за учреждение иезуитской коллегии[409].

Именно эти разнообразные тенденции побудили отца Меркуриана отправить в провинции Испании визитаторов, и именно страх того, что все это приведет к искажению истинного духа Общества, объясняет строгость его подхода к двум делам, напрямую затрагивающим вопрос молитвы иезуитов: делу Кордесеса (1574) и делу Бальтасара Альвареса (1578) – случаям тем более интересным, что они касались двух монашествующих из числа самых святых и почитаемых в Испании, которым и до, и после настоятели непрестанно поручали самые важные должности и выказывали величайшее доверие[410].

Выше мы читали советы о благоразумии, которые еще в 1570 г. Борджа давал Кордесесу, слишком спешившему побуждать всех без различия к простой молитве любви к Богу Несколько лет спустя, когда после избрания Меркуриана, в котором он принимал участие, Кордесес стал в 1574 г. провинциалом Толедо, ему представился случай изложить свои взгляды на духовную жизнь о. Антонио Ромиро, в частности, свое понимание аффективной молитвы, к которой он призывал повсеместно. Эти взгляды показались Ромиро опасными для истинного духа Общества и способными породить тенденции и обычаи, с которыми уже приходилось бороться генеральным настоятелям: он вспомнил, среди прочего, два наставления Борджи, в Барселоне и в Валенсии, в которых тот осудил тот способ молитвы, который превозносил Кордесес[411]. Не сумев в ходе этих бесед убедить своего провинциала, 2 апреля 1574 г. Рамиро написал Меркуриану пространное письмо[412]. Другие сообщения того же рода поступали в Рим, куда сам Кордесес направил написанную им книгу о молитве, вероятно, ту самую, о которой мы только что говорили. Уже 1 мая генерал писал Кордесесу, что его книгу изучают, но пока «и публично, и в частных беседах он должен говорить только о тех методах обучения молитве, которые есть в Упражнениях отца нашего священной памяти св. Игнатия, ничего не прибавляя и не убавляя, поскольку из них каждый может ясно понять, какой способ молитвы присущ Обществу»[413]. 29 августа Кордесес послал объяснительное письмо в свое оправдание, где сослался на трудности, с которыми многие сталкиваются в размышлении, и заверил, что он обучал своей аффективной молитве только тех, кто, по его мнению, мог извлечь из нее пользу[414]. 25 ноября того же 1574 г. Меркуриан ответил ему очень важным уточнением собственной мысли[415]. Основной момент, к которому он возвращается много раз, заключается в том, что для монашествующего Общества молитва – не цель, но средство, и следовательно, слишком упорно добиваясь милостей, которые Бог дарует в молитве, слишком настойчиво подчеркивая, что размышление есть путь к созерцательному покою, мы рискуем склонить души к отвращению от того, что способно нарушить этот покой, а именно от дел рвения, подлинной цели Общества. И он напоминает, к каким нежелательным последствиям привели эти чрезмерно созерцательные тенденции в Испании: к недостатку послушания, к слабости апостольского духа и т. д. Посему не следует учить этой созерцательной молитве. Если Бог хочет возвысить до нее кого бы то ни было, Он волен это сделать. Но не нужно опережать Его действие. Следует довольствоваться обучением тем формам молитвы, которые содержатся в Упражнениях. Кордесес смиренно принял полученные указания. Он умрет в святости, от чумы, в 1601 г.

О случае Бальтасара Альвареса[416] мы осведомлены шире, благодаря жизнеописанию, созданному его учеником Луисом де ла Пуэнте, а также различным документам, опубликованным Астрайном и де ла Торе. Уже в 1573 г. провинциал Кастилии Хиль Гонсалес Давила и его преемник с 1574 г. о. Хуан Суарес были обеспокоены формой молитвы, которую применял и которой обучал Альварес. Объяснения, которые дал последний, как кажется, уняли эту первую тревогу. В 1577 г. он становится ректором нового новициата в Вильягарсиа в Кастилии: визитатор Диего де Авельянеда предписывает ему придерживаться, как для себя, так и для других, тех способов совершения молитвы, которым учат Упражнения, прибавив, что, если что-то и следует к ним прибавить, то новые указания должны поступать из Рима, а не быть плодом частной инициативы. В феврале 1578 г. визитатор направляет в Рим копию данных им указаний, а 20 мая получает полное одобрение всех мер, принятых им, чтобы устранить в провинции modo peregrine de orar[417], встречающийся у некоторых[418].

О том, каков был этот способ совершения молитвы Бальтасара де Торреса, у нас есть два его собственных рассказа: один, представленный в 1573 г. о. Хуану Суаресу, и другой, посланный в 1577 г. Авельянеде[419]. Из этих двух документов очень ясно следует (и это всецело подтверждают утверждения ла Пуэнте, тоже великого мистика, в жизнеописании о. Бальтасара), что примерно с 1567 г. Альварес возвысился до явно выраженного излиянного созерцания. Конечно, молодых монашествующих, которыми он должен был руководить, он не забывал учить молитве, содержащейся в Упражнениях; тем более не забывал он внушать им совершенное самоотречение, которого требовал св. Игнатий и героический пример которого подал сам Альварес своим послушанием Авельянеде. Но, как ясно говорит он сам, он также обучал их ценности излиянного созерцания, а тех, кто, как ему представлялось, был призван к тому Богом, побуждал к более простой и спокойной форме молитвы, которая должна была приготовить их к приятию дара Божия, если он будет им ниспослан. Он твердо настаивал на том, что нет ни малейшей несовместимости между способами Упражнений и этой молитвой, к которой эти способы служили наилучшей подготовкой, и, прежде всего, между этой молитвой и подобающей Обществу апостольской жизнью. В конечном счете все в руках Божиих, и тому, кто мужественно готовит свою душу, Бог обыкновенно не отказывает в своих дарах, «особенно тем, кто должен посвятить себя спасению ближнего», скажет ла Пуэнте, истолковывая мысль своего учителя[420]. Столкнувшись с этими идеями Бальтасара Альвареса, Авельянеда в своем «Мемориале» заверяет, что никоим образом не желает отвращать людей от созерцания; но, дабы учить ему, нужно, говорит он, делать это сообразно учению великих учителей, св. Августина, св. Григория, св. Фомы, а также сообразно учению св. Игнатия, который в своих Упражнениях «дает материалы для созерцания и ведет к созерцанию надежному». Но такое созерцание, какому учит Альварес, «созерцание возвышенное», требует куда более длительной подготовки и встречается реже, чем подразумевает он, рискуя тем самым породить опасные заблуждения[421].

Представляется, что в своем ответе, по крайней мере, в таком виде, в каком нам вкратце излагает его Астрайн, Авельянеда не избежал некоторой путаницы между различными молитвами, называемыми «созерцанием», и, во всяком случае, перешел подобающие границы, запретив самому о. Бальтасару совершать это возвышенное созерцание и предписав ему самому также придерживаться способов молитвы из Упражнений. Мы знаем от самого визитатора и от провинциала, что святой ректор смиренно подчинился полученным указаниям, что он уничтожил свои наставления и перестал учить тому, что встречало неодобрение[422]. Что стало потом с его личной молитвой? Вернулся ли он просто-напросто к способам Упражнений? Как замечает о. Дюдон[423], ла Пуэнте, его биограф, ничем не дает повода это предположить: можно думать, что, по крайней мере, в этом отношении запрет, содержащийся в «Мемориале» Авельянеды, соблюден не был. Тем более, если и несомненно, что Меркуриан в целом одобрил «Мемориал» визитатора, ничто не позволяет нам предположить, что он имел в виду подкрепить своим авторитетом каждую его деталь; действительно, он знал изъяны этого визитатора, недостаток мягкости и уравновешенности в его действиях, изъяны, которые ярко проявились вскоре после этого, и вновь с ущербом для Альвареса, в деле Доны Магдалены из Ульоа[424].

Тем не менее, о. Дюдон прав, утверждая, что «между взглядами Альвареса и Меркуриана имеется расхождение»[425]. Но касается ли это расхождение вопросов учения или просто практического правила поведения? В сущности, когда читаешь записи Альвареса, представляется, что его учение безупречно, что это просто-напросто то самое учение, которое Церковь официально признала в случае Терезы Авильской, некоторое время находившейся под руководством о. Бальтасара, и которое переймет Луис де ла Пуэнте, который признается, что именно у него взял лучшее в своем учении и будет повсеместно признан в Обществе одним из самых надежных учителей. Впрочем, сам ла Пуэнте объясняет трудности, с которыми столкнулся его герой, исключительно перегибами и неразумным рвением нерадивых последователей. Мы можем согласиться, что эта причина сыграла свою роль в возникновении этих трудностей; но она не была единственной, поскольку, в конечном счете, именно сами записи Альвареса были осуждены Авельянедой с одобрения Меркуриана.

Последний (все на это указывает, и еще одно тому доказательство – только что упомянутое постановление о недозволенных для чтения духовных книгах) был живо обеспокоен неприятностями и беспорядками, которые порождали в Испании некоторые группы иезуитов с чрезмерно созерцательными и ригористическими тенденциями. Более всего он боялся, что эти монашествующие утратят понимание подлинной цели и образа жизни, предписанных им настоятелем, и мало-помалу ихвновь увлечет поток тех представлений о монашеской жизни, которые были общепринятыми до тех пор, поток, которому благоприятствовало созерцательное движение, столь мощное тогда в Испании. Средством, способным предотвратить эти опасности, представлялась ему непоколебимая верность принципам и обычаям, которым учил в Упражнениях Игнатий. Отсюда его настойчивое стремление неустанно возвращать к нему и устранять все, что, возможно, само по себе было великолепно, но представлялось отклонением от этого учения, пусть даже это отклонение на самом деле представляло собой всего лишь некоторое дополнение. Отсюда и его отношение к аффективной молитве Кордесеса и молитве тишины Альвареса; позже мы увидим, как Альварес де Пас включит в свое De inquisitione pacis все содержание книги Кордесеса, подобно тому, как ла Пуэнте популяризирует учение о. Бальтасара. Но в тот момент, о котором мы говорим сейчас, генерал видит, прежде всего, те практические последствия, которые могли повлечь за собой эти идеи, последствия, которые, возможно, не были связаны с подобными идеями так тесно, как представлялось ему, и в куда большей мере проистекали из общих умонастроений, но порой – и этого нельзя отрицать – были действительно очень досадны. Мог ли он действовать более тактично и тонко, бережнее храня все прекрасные черты формации, которую давали эти два столь святых и замечательных человека? Можно думать, что было бы лучше в большей мере различать вопрос содержания и вопрос уместности и не замыкать духовную жизнь в материальные рамки Упражнений – и мы увидим, что люди, столь близкие Аквавиве, как отцы блаженный Риччи и Россиньоли, показывали себя куда более открытыми в своих советах на предмет молитвы и в этом лишь следовали пути, намеченному тем же Аквавивой в письме 1590 г.

Несомненным, во всяком случае, остается то, что здесь перед нами не «событие», но просто случай, несколько грубый защитный маневр, несколько слишком резкий поворот руля, который встряхивает автомобиль, но никоим образом не меняет общего направления его движения. Подобная борьба мнений рождается, прежде всего, из ситуации в целом, такой, как она предстает в эту эпоху из всего сказанного в этой главе. Игнатий четко и определенно наметил план великой организации, какой должно было стать Общество; он оставил подготовленную им группу выдающихся людей и, прежде всего, святых. Эти первые годы после его смерти не знают себе равных по энергии, обилию и плодотворности служения Церкви. Но небывалое развитие Общества, непрекращающиеся просьбы о людях, вынуждающие бросать едва вооруженных новобранцев в гущу сражений, позволили лишь постепенно воплотить восхитительный замысел формации, намеченный Игнатием. Хотя уже в 1547 г. основатель велел изложить Симону Родригишу причины учреждать особые дома для подготовки послушников – вопрос, над которым, как говорили, он думал месяцами и годами, – только в 1566 г. в Риме в Сант-Андреа аль Квиринале будет, наконец, свой дом пробации. До тех пор послушники проходили подготовку либо в доме обетников, либо в коллегии[426]. Мы также видели, как медленно иезуиты публиковали книги для духовного чтения и как они вынуждены были годами искать материал для чтения за пределами Общества. В этом было великое преимущество: соприкосновение с традицией «Отцов Церкви» и Средневековья. Но ввиду решительно нового характера монашеской жизни, определенного в Уложениях Института, в этом крылась также и опасность почерпнуть в подобном чтении идеи и воззрения, которые было бы непросто усвоить и включить в эту новую формулу. Отсюда и колебания, и неизбежные досадные инциденты, о которых мы говорим.

Не только в плане административном, но также, а возможно, даже и больше, с точки зрения духовной жизни именно долгое правление генерала Аквавивы сыграет важнейшую роль в формировании практической традиции и собственно иезуитского учения – идей завершенных, четких и всецело отвечающих важнейшим идеям Игнатия.

Глава VI. Аквавива (1581–1615)

Человек

Клаудио Аквавива, сын герцога Атри, родился в этом городе 14 сентября 1543 г. Как младшего сына, родители настраивали его на церковную карьеру, дав благочестивое образование. Он изучал право в Перудже и одновременно историю и Отцов Церкви, чтение которых позже, на фоне трудностей правления, станет его главным отдохновением. В двадцать лет он становится камерьером Пия IV, потом Пия V, которые проникаются к нему особой привязанностью. Не что иное, как вид Борджи и Поланко, которых он часто встречал в прихожих, куда их приводили дела, побудили его узнать и полюбить Общество, к которому он ощутил тягу и в которое, после некоторых колебаний, наконец вступил 22 июля 1567 г. Он был принят в Общество Борджей.

Окончив новициат, где он был товарищем св. Станислава и своего собственного кузена Родольфо, блаженного мученика Сальсеттского, он посвящает два года изучению богословия. В 1574 г., ненадолго став преподавателем богословия, он вынужден прервать преподавание из-за кровохаркания и, едва выздоровев, становится ректором коллегии в Неаполе, потом, в 1574 г., провинциалом. В 1580 г. он берет на себя руководство провинцией Рима, а вскоре после этого, 19 февраля 1581 г., его, в возрасте всего тридцати семи лет, избирают генералом. Он останется на этом посту до 1615 г., на тридцать пять лет[427].

О его личной духовной жизни мы знаем мало. Между тем одну черту отмечают все, кто знал его более или менее близко: «Среди прочих даров, коими он был наделен, выделялась его великая любовь ко всему Божьему, некая мягкая и нежная набожность, которая никогда ему не изменяла, которую не подавлял никакой избыток дел, которую не тревожили никакие превратности».

Это свидетельство Бернардо де Анджелиса, который на протяжении пятнадцати лет служил его секретарем, подтвержденное свидетельством Саккини[428], показывает нам в этом великом руководителе человека молитвы, который находил радость в богослужениях, в чтении Священного Писания и Отцов. Если не возникало никаких срочных дел, говорит нам Саккини, он отводил себе утро праздничных дней на чтение Отцов, в особенности Ареопагита, Василия, Григория Назианзина, Златоуста из греков, а из латинян Амвросия, Августина, Григория Великого, Кассиана, Киприана и Льва Великого. Именно здесь, в духе молитвы, позволявшем ему без труда находить Бога во всем, он черпал тот покой, тот ровный нрав, ту мягкость без слабости, которые все отмечают в его манере правления. Такое терпение и самоумерщвление, о каких рассказывает Саккини, не испортили бы, конечно, жития и самого настоящего святого.

Esercizii spirituali, написанные в 1571 г., в начале его монашеской жизни[429], мало что говорят нам о внутренней жизни Аквавивы, тем более что трудно сказать, действительно ли он сочинил их сам или это просто заметки о темах для размышлений, предложенных кем-то другим. Зато том «Размышлений о псалмах XLIV и CXVIII», найденных в его бумагах и опубликованных сразу после его смерти, куда лучше может помочь нам проникнуть в душу этого великого настоятеля: они явно стали плодом одновременно его молитвы и утренних чтений из Святых Отцов, как и другие его сочинения, в особенности Industriae, и как трактат Россиньоли, вдохновленный Аквавивой и столь замечательный стремлением обосновать свои собственные духовные указания учением Отцов.

У нас есть больше документов, свидетельствующих о взглядах Аквавивы на различные вопросы жизни, чем о его личной практике: в сущности, мы располагаем двумя его книгами. Одна из них была подготовлена многочисленными набросками и долгим обменом мнениями, но пересмотрена и опубликована им самим, – «Руководство к Упражнениям»; другая, его собственный труд, Industriae ad curandos animi morbos. Кроме того, у нас есть ряд важных писем по многим духовным вопросам, с которыми он обращался к Обществу. И наконец, у нас есть очень красноречивое свидетельство его мысли – все сочинения, которые он создал на посту генерала, чтобы обеспечить прочность и ревностность духовной жизни своих монашествующих.

Руководство

Этот труд «духовного управления», по словам секретаря Бернардо де Анджелиса[430], включает в себя декреты Генеральных конгрегации под председательством Аквавивы и многочисленные постановления и наставления, которые он рассылал в долгие годы своего правления.

Он сам рассказывает в начале своего наставления настоятелям De spiritu («О внутреннем духе»), которое послал им в 1604 г.,[431] что, отдав себе отчет в том, что после стольких постановлений, визитов и увещеваний он все еще не видит в Обществе плодов духовного преуспеяния и пыла, которых жаждут все и добиваться которых – его первый долг, он на несколько дней уединился со своими ассистентами, дабы молиться и размышлять о причинах подобного изъяна и средствах его исправления. После долгих и пылких молитв они заключили, что «все прочие недостатки проистекают, словно из общего источника, из недостатка исполнительности»: если бы уже существующие указания и правила действительно выполнялись, нельзя было бы увидеть никакого недостатка религиозного пыла. Также, поскольку исполнительность эта зависит в первую очередь от действий настоятелей, Аквавива пространно говорит об их подготовке и о том, каким образом они должны добиваться этой исполнительности. В 1608 г., несомненно, под его влиянием, VI Генеральная конгрегация учреждает комиссию, призванную изучить вопрос исполнительности, и принимает голосованием два декрета о средствах ее достижения, дополняющих инструкцию генерала 1604 г. и, в свою очередь, кратко прокомментированных в новой инструкции[432]. Генерал лично еще раз возвращается к тому же предмету в письме настоятелям от 28 сентября 1613 г.[433]

Эта забота о достижении плодотворной исполнительности не была новшеством и будет и в дальнейшем периодически отражаться в декретах Конгрегации и письмах генералов. Но нигде не проявляется она так живо и нигде не связывается так тесно с заботой о духовном преуспеянии, как у Аквавивы. Он подчеркивает очень игнатианскую черту духовности: не придавать большого значения добрым помыслам и даже благим желаниям, если они остаются бездеятельными. «Любовь следует вкладывать более в дела, нежели в слова», – гласят Упражнения, вторя предостережению св. Иоанна: «Дети мои! Станем любить не словом или языком, но делом и истиною»[434]. Плодотворное служение Господу Богу нашему – вот цель, всегда одна и та же, о которой нам непрестанно напоминают. Всецело исполнять то, что установлено Конституциями для основательной и глубокой духовной подготовки послушников, которые, следовательно, не должны будут покидать дом пробации до истечения двух положенных лет, которые должны будут точно и полностью выполнять Духовные упражнения, Упражнения, которые не будут с легкостью откладываться на потом, потому что являются главным из предписанных испытаний и великим средством подготовки молодых иезуитов к практике мысленной и устной молитвы, отвечающей их призванию, – вот основная мысль декретов Конгрегации 1581 г. и инструкций генерала[435]. Эти указания дополнит декрет 1608 г., предписывающий практику, плодотворность которой доказал опыт тех провинций, где она применялась, – практику некоторое время держать отдельно от прочих членов общины молодых учащихся, недавно вышедших из новициата, чтобы они могли лучше сохранить пыл своей первой формации благодаря особой духовной заботе, которой они будут окружены в «юниорате»[436].

Но отвечает ли подобный порядок в новициате взглядам Игнатия: что бы подумал он об этом стремлении предохранить, он, желавший более всего, чтобы послушники прошли хорошее испытание, так сказать, на открытом ветру? Я думаю, что здесь, как и в других вопросах, таких, как декреты о времени молитвы и ежегодных Упражнениях, он бы всецело одобрил своих преемников. Он сам, как мы видели, сознавал, что в его собственной жизни вслед за «ранней Церковью» Манресы наступили годы учения и руководства. Так и в жизни Общества, вслед за ранней Церковью с ее более вольным и героическим духом, вместе с очень мощным развитием, предусмотренным Конституциями, непременно наступят необходимые преобразования. Именно предвидя эти преобразования, Игнатий вводил в Конституции положения о благоразумии. И, что самое важное, совершенная покорность Игнатия урокам опыта побудила бы его прийти к тем же самым решениям, к каким, как нам сообщают, иезуиты пришли в 1608 г. «omnium votis», единогласно, именно по причине плодов, наблюдавшихся везде, где уже было осуществлено это отделение молодых монашествующих, «iuniores scholastici».

Та же Конгрегация 1608 г. превратила в закон уже старый обычай предварять трехдневными реколлекциями обновление обетов, предусмотренное Конституциями дважды в год для монашествующих, еще не вошедших окончательно в разряд обетников или коадъюторов: мы видим, что такие реколлекции практиковались в 1557 г. в Римской коллегии под руководством Надаля и приносили величайшие плоды, но подобный обычай не был ни постоянным, ни повсеместным. В своей Инструкции XVII Аквавива дал на предмет исполнения этого декрета указания, которые позднее дополнит циркулярное письмо о. Винченцо Карафы[437]. В Конституциях в качестве очень полезной меры была предусмотрена «последняя пробация» для схоластиков, завершивших свое философское и богословское образование в Обществе: после этих лет обучения они должны были «с вящим усердием обучаться в школе сердца» и «прилагать усилия к делам духовным и телесным, помогающим преуспевать в смирении и отказе от всякой чувственной любви, от всякого своеволия и обретении вящего знания Бога и любви к Нему». Таким образом они лучше подготовятся к окончательному вступлению в Общество, к последним обетам обетников или коадъюторов. В «Общем экзамене» уточнялось, что речь идет о «третьем годе», который следует провести по окончании учебы, «подвергаясь различным испытаниям»[438]. Уже в 1547 г. Поланко, говоря о тех, кто должен принести обеты следующей весной, замечает, что прежде им придется пройти «новые испытания» в дополнение к уже пройденным[439]. Но на протяжении достаточно долгого времени эти последние подготовительные испытания проводились, в некотором роде, как придется. Мы знаем, что в 1546 г. Поланко, завершив обучение в Падуе, «начинает обычный (acostumbrado) год пробации», для чего его отправляют в Пистойю и Флоренцию упражняться в делах скромных и простых[440]. Борджа в 1569 г. предлагает Канизию отложить обеты Пельтана: за это время ему можно будет «помочь путем третьей пробации, как того требуют наши Конституции»[441]. В 1575 году Поланко организует на Сицилии «третью пробацию сообразно Конституциям»[442]. Тем не менее, в то время как учреждение новициатов при Бордже становится, какмывидели, повсеместным, а при Меркуриане уже существуют в печатном виде «Правила наставника послушников», только при Аквавиве третья пробация обретает постоянную форму, ту, которая рождала столь справедливое восхищение и многочисленные подражания и до сих пор сохранилась без значительных изменений: объединение участников третьей пробации под руководством наставника, повторное выполнение месячных духовных упражнений, жизнь в уединении, в молитве, в покаянии, в духовной и пастырской подготовке, исключающая всякое обучение в собственном смысле слова всякое заметное и поглощающее служение. Обращаясь к самим участникам третьей пробации, Аквавива настоятельно подчеркивает цель, определенную св. Игнатием: «Так усердствовать с Божией помощью в полном и безусловном самоотречении, в добродетелях, делах добродетели, достойной монашествующего, чтобы стать человеком, совершенным в жизни духовной, а для Общества орудием, способным завоевывать души для Христа». И добавляет, что «цель этого года, прежде всего, в том, чтобы обрести в благочестивых духовных упражнениях ту глубокую близость к Богу, которая, как учат нас “Конституции”, необходима труженикам Общества»[443].

Та же забота о формации и о глубоком духовном обновлении нашла свое отражение в декрете 1581 г., окончательно решившем вопрос о ежедневной продолжительности мысленной молитвы и превратившем в закон обычай, введенный Борджей с согласия Конгрегации 1565 г.[444] В постановлении, предписывающем настоятелям каждый день или, по меньшей мере, раз в два дня посвящать час размышлению о своих должностных обязанностях и о работе доверенного им дома[445]; и прежде всего, в декрете, предписавшем в 1608 г. всем монашествующим совершать каждый год Духовные упражнения на протяжении восьми или десяти дней[446]. Этот последний декрет имел огромное значение по своим последствиям даже вне Общества. У нас будет случай вернуться к той эволюции в практике Игнатиевых Упражнений, которую он санкционировал: прежде Упражнения совершались только в особых и редких случаях, теперь же стали совершаться периодически. Таким образом, этот декрет ознаменовал собой важнейший этап истории духовных упражнений, итогом которого станет законодательство Церкви о периодическом выполнении духовных упражнений священниками и монашествующими. Но лишь на фоне всей совокупности мер, призванных обеспечить глубокую и интенсивную духовную жизнь сынам Общества, этот столь важный поступок Аквавивы в полной мере обнаруживает свое значение[447].

Наставления

Еще более, чем в законодательных постановлениях, важнейшие особенности духовного учения Аквавивы ясно прослеживаются в его многочисленных посланиях Обществу Первое, написанное им сразу после избрания (21 июня 1581 г.), адресовано настоятелям и всецело подчинено мысли об их важнейшей роли в духовном преуспеянии монашествующих. Помня об их ответственности, он в первую очередь рекомендует им быть внимательными к обычаю мысленной молитвы каккусловию всего прочего. Затем он останавливается на соблюдении правил и единении душ в любви. В 1583 г., обращаясь ко всему Обществу, он касается предмета, ккоторому постоянно будет вновь и вновь возвращаться в своих письмах, как и в постановлениях, того renovatio spiritus, того обновления внутреннего божественного духа, которое необходимо всегда, поскольку в гуще дел, связанных с учебой или служением, неизбежно происходит некоторое расслабление, возникает некоторая рассеянность, а потому мы должны непрестанно заново брать себя в руки и оживлять в себе те божественные цели и стремление к совершенству, без которых не сможем достигнуть своей цели и достойно ответить на благодеяния Божий. В 1586 г. он возвращается к этому стремлению совершенно служить Богу. В 1587 г. первым из указанных им средств сохранения Общества становится пылкое и ревностное стремление к прочной добродетели: именно его и должны в первую очередь поддерживать настоятели и духовные отцы. В 1604 г. Аквавива вновь вернется к этому повседневному обновлению духа, настойчиво подчеркивая необходимость преданно откликаться на даруемые нам Богом возможности стряхнуть с себя вялость и служить Ему лучше. Такого созерцателя, как он, это побуждает к долгим рассуждениям о созерцании божественных совершенств, источнике нашего рвения[448]. Другие письма, 1590 и 1594 гг., говорят о рвении к миссиям, прежде всего, к служению неверным. И, подобно Лаинесу, Аквавива тоже без колебаний заявляет, что те, кому выпало счастье быть туда посланными, более, чем кто-либо, выполняют свое иезуитское призвание[449]. Нужно еще указать среди прочих письмо 1602 г. об уповании на Бога в горестях[450], но еще дольше мы должны задержаться на двух документах, особенно важных для понимания духовности иезуитов: на письмах от 8 мая 1590 г.[451] о молитве и покаянии в Обществе, а также от 24 ноября 1612 г. о дневных богослужениях и мессе.

Споры о молитве, основные повороты которых во времена Меркуриана мы отмечали выше, не прекратились даже после декрета 1581 г. о продолжительности молитвы. В 1588 г. с Филиппин и из Испании в Рим прибыл о. Алонсо Санчес, уже известный своими «отшельническими» склонностями и подготовивший настоящий план углубления молитвы и укрепления строгости в Обществе[452]. В вопросе созерцания, как и в вопросе суровых дел покаяния мнения по-прежнему разделялись, даже в ближайшем окружении Аквавивы; среди его ассистентов, говорит нам Саккини[453], Лоренцо Маджо и Гарсиа Аларкон добивались продолжительной молитвы и строгостей; Пауль Гоффеус и Мануэл Родригиш считали, что истинная мысль св. Игнатия, ввиду цели Общества, была в том, чтобы не предаваться много ни созерцательному покою, ни суровым делам покаяния; что иезуиты должны довольствоваться размышлением, готовящим их к апостольским делам, что молитва, которая ограничивается одним лишь созерцанием, чужда их призванию.

В самом начале своего письма Аквавива ясно заявляет о своем намерении устранить спор и утвердить авторитетом своей должности истинное учение Общества по обоим спорным вопросам.

Для этого он прежде всего напоминает о двойной цели ордена: собственном спасении и освящении и спасении и освящении ближнего, – причем первая цель должна оставаться ступенью ко второй. Что касается времени, которое подобает отводить молитве, он настаивает на том, что IV Конгрегация, предписав всем ежедневно совершать часовую мысленную молитву, никоим образом не желала отменить принцип, утвержденный св. Игнатием[454] для монашествующих, завершивших подготовку, обетников или коадъюторов. Принцип же этот заключался в том, что под контролем послушания они могут посвящать молитве и благочестивому чтению все свободное время, которое оставляют им их дела религиозного рвения и прочие их обязательные занятия (п. 2). Что до предмета и формы этой молитвы (мы слышим здесь отголосок вопросов, о которых спорили Кордесес и Альварес), здесь утверждается следующий принцип: тем, кто уже давно привычен к такой мысленной молитве, не следует предписывать ни предмет, ни какую-то особую ее форму; следует позволить Святому Духу направлять их и, «как учит блаженной памяти о. Надаль», следовать Его действию, не опережая его. Посему, насколько нелепо и неразумно было бы желать предписать всем иезуитам созерцание божественных совершенств или тайны Пресвятой Троицы, настолько же безрассудно было бы пытаться запретить кому бы то ни было эти предметы молитвы как противоречащие нашему Институту. Не подлежит сомнению, что такая форма молитвы может порой приводить к весьма нежелательным последствиям, к суетности, к косности суждения… Но те, кто впадает в эти крайности, не подлинные созерцатели, но бедные заблуждающиеся, которым и в самом деле порой следовало бы запрещать подобного рода созерцание. И все-таки эта опасность не должна мешать нам неустанно следовать столь ясному учению отцов и побуждать нас презирать созерцание или запрещать его нашим: ведь авторитет отцов служит нам ясным ручательством того, что подлинное и совершенное созерцание, более чем всякий иной способ благочестивого размышления, способно смирять гордыню, пробуждать послушание и воспламенить рвение в душах (п. 3).

Если мы говорим, что наша молитва всегда должна вести к практической цели и не должна ограничиваться чистым созерцанием, нужно понимать это правильно. Да, наши не должны довольствоваться наслаждением радостями молитвы, не ища улучшения своей жизни; без сомнения, любовь к Богу, воспламененная в нас созерцанием, должна быть устремлена к такому служению Богу, какое от нас требуется, и мы должны быть готовы к тому, чтобы оставить радости созерцания, когда это необходимо для того, чтобы нести это служение. Мы также должны стараться передавать другим постижения (lumieres), обретенные в созерцании. Но «утверждать, будто члену Общества никогда не позволено в молитве остановиться просто на любви к Богу и на познании Бога, будто ему необходимо всегда предаваться размышлению, направленному непосредственно надела, и нельзя размышлять о том, что с ними не связано, значит глубоко заблуждаться… Неверно говорить: “Я люблю Бога, чтобы делать то, что Ему угодно”. Нужно говорить: “Я делаю это, потому что Его люблю”» (п. 4).

Отсюда ясно предстают различия между молитвой иезуитов и молитвой чистых созерцателей, таких как картузианцы. Последние отдадут молитве как можно больше времени, даже если от этого ослабнет тело, они сосредоточатся на ней как на цели и прибежище, не рискуя быть оторванными от нее послушанием. Иезуит же, готовый отдать молитвенному сосредоточению все время, которое остается у него свободным, соглашается, чтобы его отрывали от молитвы ради его апостольского труда, соглашается не предаваться ей в ущерб телесным силам, которые необходимы ему для этого труда (п. 5).

Потому и желал так сильно св. Игнатий, чтобы сыны его, которых могут в любое время отвлечь от молитвенного покоя дела и труды, приучились постоянно обращаться к Богу посредством пылких устремлений (aspirations), которые даже дела превращают в молитву. Между тем, нужно отметить, что эти дела должны превращаться в молитву лишь в широком смысле слова и не могут приносить все блага молитвы в собственном смысле. Кроме того, даже эти устремления (aspirations), дабы приносить такой плод, требуют привычки к молитве и единению с Богом, которую нельзя обрести без долгой и усердной практики такой молитвы (п. 6). Итак, хотя сие упражнение в присутствии Божием для нас необходимо и плодотворно, однако мы не можем им ограничиваться и пренебрегать практикой сосредоточения, к коему должны прибегать столько, сколько позволяет нам послушание и апостольский труд (п. 7).

В деле покаяния и умерщвления нужно избегать как пренебрежения, так и излишеств: если внутреннее самоумерщвление важнее всего, то его все же недостаточно без помощи внешних дел самоумерщвления. Итак, ввиду цели Общества они не служат самоцелью. Несомненно, они служат не целью, но мощным средством нашего освящения. Если правило не предписывает ничего определенного, оно, по замыслу своему, никоим образом не запрещает настоятелям разрешать, поощрять и даже иногда назначать необходимые дела самоумерщвления, хотя они обязаны умерять тех, кто превышает в них меру.

Пусть читатель простит нам этот несколько пространный анализ. Он был необходим, поскольку перед нами документ, который, как мне представляется, наиболее полно и четко определил духовное учение Общества в вопросах созерцания и практической молитвы, которые и по сей день часто поднимаются вновь. Если бы было необходимо проиллюстрировать это ясное изложение принципов конкретным примером, нужно было бы просто привести письмо, которое сам Аквавива немногим ранее, в 1587 г., отправил провинциалу Перу[455], о молодом отце Диего Альваресе де Пасе, который, чувствуя великую склонность к сосредоточению и молитве, сомневался в том, действительно ли он на своем месте в Обществе Иисуса и не лучше ли было бы ему тоже перейти в орден картузианцев: «Утешьте его и ободрите от моего имени: скажите ему, что Общество будет вполне удовлетворено, если он будет преподавать и учиться, ибо Бог дал ему к тому талант; что в поручаемых ему занятиях всегда будут учитываться его склонности (о чем я прошу и Ваше преподобие) и что дух молитвы, когда он не противоречит ни послушанию, ни делам служения Общества, не чужд, но свойственен Обществу. Также я счастлив узнать о дарах, которыми наделяет его в этом деле Господь, потому что это путь монашеского совершенствования, подобно тому как недостаток молитвы, напротив, подрывает силу и угрожает даже самому существованию монашеского духа». Выдающееся служение Альвареса де Паса, не только как писателя, но также как преподавателя и настоятеля провинции Перу, вплоть до его смерти в 1620 г., послужило самым лучшим подтверждением правильности этого благоразумного указания Аквавивы.

Письмо от 24 ноября 1612 г.[456] довершает эти наставления о мысленной молитве, кратко, но четко определяя место литургической молитвы в духовной жизни иезуитов. Аквавива исходит из принципа, согласно которому освобождение иезуитов от совместного чтения часослова ввиду их апостольских трудов обязывает их с вящим тщанием относиться к самостоятельному чтению литургии часов, дабы обрести ту помощь, которую они не обретут, как другие, во внешней торжественности ее совместного чтения. Посему каждому, сообразно его склонностям, нужно выбирать такие внешние обстоятельства, которые способствуют чтению собранному и ревностному; изучать псалмы, дабы лучше сопереживать тем чувствам, которые в них выражаются, а позже, в молитве, возвращаться к стихам, которые принесли наибольшее благо. Он прибавляет всего несколько кратких соображений на предмет служения мессы, рассматривая ее в ее тесной связи с чтением часослова.

В других письмах настоятелям также содержатся советы и указания, дающие им возможность более плодотворно поддерживать духовную жизнь своих монашествующих. И все-таки важнейшим документом, отражающим такого рода идеи, служат «Примеры исцеления недугов души для настоятелей Общества», небольшой том, напечатанный в 1600 г. во Флоренции в издательстве Juncta и разосланный 15 апреля всем настоятелям секретарем Бернардо де Анджелисом[457]. Название вдохновлено трудом Поланко Industriae. В двух вступительных главах описываются условия, необходимые для успешного исцеления души, и говорится о том, каким образом хорошее руководство должно сочетать в себе «suavitas et efficacia», мягкость и силу В других шестнадцати главах эти общие принципы применяются к разнообразным недугам души: сухости и рассеянности в молитве, духовной вялости, непослушанию, тщеславию, небрежности в соблюдении правил, воображаемым болезням, неприязни к Институту или настоятелям, мирскому духу, упрямству, нетерпению, духу раздора, меланхолии и угрызениям совести. Отметим здесь, прежде всего, наряду с широким влиянием Отцов Церкви (постоянно цитируются св. Василий, св. Григорий, Кассиан, св. Бернард), точность советов, их реалистичность и гибкость. Включив эту книжечку в официальный Институт Общества, последователи Аквавивы показали, как они дорожат ею, и подчеркнули важность этих мудрых советов.

«Руководство к Духовным упражнениям» не является личным трудом Аквавивы; между тем именно он внес в них заключительные штрихи и обеспечил их публикацию после долгой и трудной разработки[458].

Как только текст Упражнений был утвержден и напечатан в 1548 г., как эта, столь компактная, книга, предназначенная не столько для чтения, сколько для практики, стала вызывать массу подсказанных опытом вопросов по поводу этой практики и различных ее особенностей: так возникло желание располагать дополнительными указаниями, «Директорией» («Руководством») по преподаванию Упражнений, подобной руководству к исповеди, которую Поланко опубликует в 1554 г. В 1552 г. тот же Поланко отмечает среди вещей, которых нужно добиться от св. Игнатия, что «он должен завершить столь необходимую Директорию к Упражнениям»[459]. И действительно, точно известно, что святой работал над составлением такого руководства. Мы по сей день располагаем несколькими фрагментами, написанными его рукой для этого труда. Другие указания были собраны на основании его устных высказываний, а некоторые, возможно, даже были им продиктованы, например, о. Виктории, несомненно, в 1555 г.[460]

После смерти основателя Генеральная конгрегация 1558 г. поручила Лаинесу выяснить, возможно ли – и если возможно, то как – составить Директории к важнейшим делам служения Общества, и в первую очередь к Упражнениям[461]. В 1565 г., когда, как кажется, по-прежнему все еще ничего не было сделано, II Конгрегация поручила Бордже осуществить то, о чем просила предыдущая Конгрегация. И действительно, мы видим, что в 1566 или 1567 г. новый генерал учреждает ряд комиссий, призванных подготовить требуемые Директории. В составе комиссии, готовящей Директорию к Упражнениям, мы видим имена Диего Мирона, Хуана де Поланко и Альфонсо Руиса – одного из ассистентов, секретаря Общества и наставника послушников в Сант-Андреа. Но дело все откладывалось: проект Директории, составленный Поланко, был осуществлен лишь при Меркуриане, между 1573 и 1575 г.; у нас есть также проект Мирона, составленный до 1585 г., но когда именно, неизвестно; от Руиса не осталось ничего, и мы не знаем даже, составил ли он свой собственный проект[462].

Таково было положение вещей в начале правления Аквавивы. Именно он совершил решающий шаг, когда в 1585 г. послал о. Хилю Гонсалесу Давиле проекты Поланко и Мирона вместе с двумя другими, один из которых сегодня утрачен, а другой, возможно, сохранился и содержал уже известные нам фрагменты игнатиевых Директорий. Хиль Гонсалес послал в Рим свои замечания к этим четырем Директориям наряду с собственным проектом, в котором использовал их материал[463]. Последний этап этой подготовительной работы представлен анонимной рукописью под названием Directorium variorum, «Директория разных авторов»[464]: компилятор, пользуясь Директорией Хиля Гонсалеса и Директориями, на которые опирался он, а также другими заметками, в частности, о. Меркуриана, составляет между 1588 и 1591 г., указывая источники, в которых он черпает свой материал, текст, который, будучи слегка изменен еще раз, без сомнения, Аквавивой и его ассистентами, наконец был напечатан в 1591 г. в Римской Коллегии и отправлен на рассмотрение в провинции. Некоторое количество наблюдений передается Генеральной конгрегации в 1593 г. и обсуждается на ней комиссией из десяти отцов, которую возглавляет Хиль Гонсалес; вместе с ним в нее вошли Алонсо Родригес, Бернардо Россиньоли, Бартоломео Риччи и Лоренцо Маджо[465]… Последнюю проверку осуществляют генерал и его ассистенты, а в 1599 г. во Флоренции выходит окончательный официальный текст, тот, который фигурирует в изданиях Института. Этот текст отличает, прежде всего, великая забота о верности мысли св. Игнатия и стремление оставить в стороне вопросы, которые не касаются понимания и применения Упражнений. Видное место отводится также всему, что касается выбора, который здесь явно предстает как средоточие и главный смысл существования Упражнений; впрочем, это не мешает отдельно рассматривать в главах 9 и 10 случай иезуитов и вообще монашествующих и прочих людей, которые не должны делать выбор и между тем все равно могут извлечь великую пользу из Упражнений – даже из Упражнений, совершаемых полностью в течение месяца.

Во временном тексте 1591 г. есть глава[466], добавленная в последний момент и не фигурирующая ни в одной из предшествующих редакций, даже в «Директории разных авторов»: здесь объясняется соотношение недель Упражнений с тремя классическими путями, очищения, просвещения и единения, и показывается, каким образом первая неделя соотносится с путем очищения, вторая и третья – с путем просвещения и четвертая с путем единения, но между тем очень мудро прибавляется, что в каждой неделе содержится лишь простое введение в мысли и чувства, соответствующие каждому из этих путей и что из этого никоим образом не следует, что совершивший четвертую неделю не должен больше возвращаться к упражнениям пути очищения. Вся глава в целом несет на себе явственный отпечаток идей, близких Аквавиве.

Следует отметить также истолкование метода приложения чувств. Поланко предложил в своей Директории два его понимания[467]: первое, более простое, есть воображаемое применение чувств телесных; второе отвечает учению мистиков, в частности св. Бонавентуры; это применение духовных чувств души. Хиль Гонсалес в своих замечаниях счел нужным говорить только о первом понимании, более простом и более доступном большинству совершающих Упражнения[468]. Именно его мнение возобладало в официальном тексте, где нет уже даже отсылки Itinerarium mentis ad Deum, с. 4, п. 3 св. Бонавентуры, которая была сохранена в «Директории разных авторов», но сопровождалась замечанием, что лучше не говорить об этом тонком вопросе духовных чувств[469]. В конце концов предпочли опустить даже всякий намек на этот вопрос и представлять только то толкование, которое основано на воображаемых чувствах, более ясное и подходящее для всех. Думаю, что не один человек позволит себе пожалеть об этом избытке благоразумия в книге, которая, в конце концов, была предназначена не для широкого круга читателей, а для уже опытных руководителей.

Особое место, которое занимает генерал Аквавива в историческом развитии духовности Общества, объясняется не только его столь значительным личным наследием, о котором мы только что рассказали. В неменьшей мере оно обусловлено двумя другими обстоятельствами, а именно тем, что в годы его правления появилась и группа святых, и группа великих писателей, которые завершат формирование особого облика этой духовности, ее положений и тенденций, определят, каким образом ее важнейшие особенности, которые Игнатий сообщил небольшой группе своих прямых последователей, будут находить выражение в жизни большого монашеского ордена[470].

Святые

Именно на время правления Аквавивы пришлась, по крайней мере, большей частью, монашеская жизнь св. Роберта Беллармина, который родился в 1542 г., вступил в Общество в 1560, а умер в 1621, св. Алоизия Гонзаги, иезуита с 1585 по 1591 г., св. Алонсо Родригеса, брата-коадъютора с 1571 по 1617 г., св. Бернардино Реалино, который вступил в Общество в 1564 г., а умер в 1616. Мы можем прибавить сюда имена двух преподобных, чья героическая добродетель уже засвидетельствована Церковью: преподобного Луиса де ла Пуэнте (1554–1574, †1624) и преподобного Хосе Анчьеты, апостола Бразилии (1534–1551, †1597). К числу же мучеников относятся: трое японских святых, распятых в Нагасаки в 1597 г.; бл. Рудольф Аквавива и его товарищи, погибшие в Сальсетте, в Индии, в 1583 г.; блаженные английские мученики Кемпион, погибший в 1581 г., Саутуэлл и Уолпол, умершие в 1595 г., Пейдж, погибший в 1601 г., и Огилви, умерший в 1615, если говорить лишь об основных; во Франции же – блаженные мученики из Обена, погибшие в 1593 г.

В очень пространном труде Беллармина[471] духовная часть, будучи несопоставима с частями, посвященными контроверзам и догме, между тем отнюдь не заслуживает пренебрежения и не осталась без влияния. Уже в его «Лувенских рассуждениях» нашлось место аскезе[472]. Его «Толкование на псалмы» написано специально для того, чтобы облегчить размышление о псалмах тем, кто должен читать их ежедневно в рамках литургии часов, и открывает путь Размышлениям о Псалмах, которые будут множиться в XVII в[473]. Между тем главную составляющую аскетического наследия святого учителя образуют пять небольших трактатов, плод дней сосредоточения в Сант-Андреа аль Квиринале в последние годы его жизни: De Ascensione mentis ad Deum, Rome, 1615; De aeterna felicitate sanctorum, 1616; De gemitu columbae, sive De bono lacrymarum, 1617; De VII verbis a Christo in Cruce prolatis, 1618; De officio principis christiani, 1619; De arte bene moriendi, 1620. Можно прибавить к ним краткое Admonitio епископу Теанскому, его племяннику, об обязанностях прелатов (Rome, 1618). Среди сочинений, опубликованных после смерти святого, нужно назвать его «Домашние поучения»[474] и два маленьких трактата о послушании, сочиненных в 1588 г. в ответ на обвинения в адрес письма св. Игнатия о послушании, которые о. Венсан представил Сиксту V[475].

Аскетическое учение Беллармина очень традиционно, очень явственно вдохновлено Священным Писанием, Отцами Церкви, средневековыми учениями, очень насыщено любовью, той ясностью души, которая так хорошо отражена в его «Автобиографии»[476], той очаровательной добротой, которую не уставали превозносить все, кто был с ним дружен. Он был также человеком очень созерцательным, исполненным мысли о небесных благах и стремления к ним и глубокого переживания страданий этой жизни, в особенности страданий души. Влияние этого учения распространилось на всю Церковь благодаря многочисленным переизданиям и переводам этих небольших трудов. Также и внутри Общества, служа настоятелем и духовным отцом, он оказывал влияние на многих молодых монашествующих, среди которых и тот, рядом с которым он желал покоиться и покоится в церкви св. Игнатия в Риме: св. Алоизий Гонзага.

Кроме того, благодаря своему примеру, Беллармин стал наряду со своими современниками Суаресом и Лессием, также святыми монашествующими, идеальным примером иезуита-ученого, преподавателя и писателя. Канизий был человеком учения, но в той же мере, если не в большей, и человеком действия. Беллармин же, если не считать того краткого промежутка, когда он служил епископом Капуанским, всегда, и как простой монашествующий, и как кардинал, оставался человеком учения и подавал столь яркий пример неустанного усердия в труде, духа набожности, глубокой и трогательной духовной жизни вкупе с выдающимся научным умом, исследовательской честностью, беспристрастностью в полемике и споре, безусловной преданностью преподавательскому делу и доверенным его заботам ученикам, что представляет собой совершенное воплощение того, каким должен быть иезуит в этих делах, столь для него обычных.

Подобным же было и влияние Алоизия Гонзаги, к которому мы можем присоединить здесь и его соперника Иоанна Берхманса, хотя он состоял в Обществе уже в первые годы правления следующего генерала, Вителлески: они вдвоем вместе со св. Станиславом образуют ту тройку молодых святых[477], чей пример будет служить одновременно источником ободрения и образцом святости для молодых иезуитов в долгие годы формации. От Станислава у нас не осталось никаких сочинений. От Алоизия Гонзаги осталось несколько писем и кратких фрагментов духовного содержания, недавно объединенных в книгу[478]. Иоанн Берхманс оставил больше сочинений, и его духовные заметки достаточно пространны, чтобы позволить нам по-настоящему проникнуть в конкретную реальность его жизни, столь безраздельно посвященной служению Богу[479]. И все же даже он, как и двое других, оказал глубокое влияние на духовную жизнь иезуитов-схоластиков и стольких других молодых монашествующих, прежде всего тех, кто слышал рассказы об их примере. Жития Алоизия и Иоанна, написанные вскоре после их смерти о. Вирджилио Чепари, который близко знал обоих[480], были и остаются, с их бесчисленными переизданиями, переводами и переработками, основным средством этого влияния. Алоизий Гонзага был причислен к лику блаженных уже в 1605 г. и канонизирован в 1726; Станислав был причислен клику блаженных в 1670 г., а канонизирован вместе с Алоизием в 1726; Иоанн Берхманс будет причислен к лику блаженных только в 1865 г. и канонизирован в 1888, что объясняет бо́льшую популярность Алоизия. Но можно сказать, что, благодаря этим житиям Чепари, сразу после смерти Алоизия и Иоанна, а вместе с ними и Станислава, уже не отделяли друг от друга прочитавшие их и соперничавшие с ними молодые собратья. Гонзага – это непреклонное отречение от всех блестящих мирских сует, чистота, героически хранимая в такой развращенной среде, как дворы XVI столетия, дух покаяния и сосредоточения на Боге, в котором до вступления в орден он доходил до святых безумств, а потом просто и покорно подчинился послушанию, чтобы пасть жертвой любви, служа больным чумой в больнице «della Consolazione». Берхманс – это, прежде всего, несравненный образец безоговорочной верности, неуклонного исполнения воли Божией, даже в самых незначительных вещах, в служении радостном, добром, исполненном любви, в послушании и самоотверженности, которые он всегда нес с улыбкой. Он останется образцом сверхъестественного героизма в жизни простой и внешне самой обыкновенной. Станислав же подал пример безграничного благородства в следовании призыву Божию, а, став послушником, – пример верности, подобно Берхмансу, верности, которая в обоих был освящена самым нежным почитанием Девы Марии.

Итак, у послушников и схоластиков есть свой образец; у братьев-коадъюторов тоже есть свой конкретный пример святости в делах, которые они выполняют в лоне Общества. Это св. Алонсо Родригес, родившийся в Сеговии в 1533 г., ставший иезуитом в 1571 г. после смерти жены и детей и служивший привратником в коллегии на Мальоке с августа 1571 г. до своей смерти 31 октября 1618 г. Уже в следующем году его настоятель, о. Маримон, пишет его пространное жизнеописание, по-прежнему существующее лишь в рукописи, и начинается судебное расследование с целью его канонизации. В 1644 и 1652 г. появляются жития, написанные отцами Жаненом и Колином, и с тех пор Алонсо становится образцом, которому братья-коадъюторы Общества стараются подражать в молитве, в домашних делах и в своих скрытых делах благочестия.

Сама жизнь Алонсо превращает братьев в такую часть Общества, которая, несомненно, тесно связана с апостольским трудом всего объединения, но в то же время может больше предаваться молитве, быть более созерцательной составляющей ордена. Посему не следует удивляться, что Провидение Божие сделало св. Алонсо не только образцом святости, подобающей братьям-коадъюторам, но также и одним из величайших мистиков Общества и даже одним из важнейших мистических авторов[481]. После него осталась краткая автобиография, написанная им для настоятелей в 1604 г., а также рассказы о состоянии его души, которые он составлял с тех пор ежегодно или раз в два года с 1604 по 1617 год. У нас есть также несколько небольших трактатов: «О молитве» (I, 295–313; cf. III, 138–194), «Размышления о Страстях» (I, 314–396), «Объяснение молитвы “Отче наш”» (II, 7–102), «Единение и преображение души во Христе» (II, 103–211), «Игры Бога с душой» (II, 222–237). Оставшаяся часть тома II и весь том III занимает в издании его сочинений еще одна серия из 14 трактатов, посвященных соответственно трем путям – очищения, просвещения и единения, – но судя даже по разъяснениям издателя, о. Нонелля[482], представляется, что это расположение принадлежит не святому, но этому издателю, который, таким образом, по-своему объединил мысли и фрагменты, сохранившиеся без всякого порядка в его тетрадях. Поэтому, в особенности в связи с этой, последней частью, встает вопрос о том, что́ в этих тетрадях принадлежит Алонсо, а что представляет собой просто выдержки из чтений или заметки, сделанные во время проповеди.

Вопреки этой трудности, даже если ограничиться только теми частями, которые несомненно принадлежат лично ему, перед нами замечательное мистическое наследие. Содержащееся в нем учение одновременно «игнатианское и основанное на личном опыте»[483]. Неразделимость истинной молитвы, подлинной близости к Богу и самоотречения, мужественного умерщвления беспорядочных страстей; нежное благоговение перед Христом, его Страстями, Его святой Матерью; пламенное стремление трудиться, по крайней мере, посредством молитвы и покаяния, ради спасения душ и вящей славы Божией – вот черты подлинно игнатианские. Своему личному опыту он обязан, прежде всего, своими долгими признаниями о высочайших ступенях излиянного созерцательного единения с Богом: очень рано после его вступления в монашескую жизнь Бог, уже облагодетельствовавший его самыми необыкновенными дарами, провел его через очистительные испытания, которые готовят его к обильному потоку излиянных даров; последние будут лишь умножаться до самого конца его жизни. Его описания происходящих в нем явлений духовной жизни не обладают той точностью, которая восхищает в св. Терезе. Различные состояния плохо разграничены и описаны довольно туманно. Тем не менее, благодаря своей простоте и обилию примечаний, эти описания представляют собой важнейшее документальное свидетельство мистической жизни. К опыту самого Алонсо относится также его глубокое чувство собственного убожества и ничтожности, убежденность в том, что обретенные им дары были бы ничем, если бы не сопровождались мужественной борьбой с самим собой: для него не может быть никакого разделения между излиянными дарами и самой суровой аскезой.

Героический характер добродетелей о. Луиса де ла Пуэнте был провозглашен Климентом XIII в 1759 г. Менее десяти лет спустя изгнание испанских иезуитов, а затем упразднение Общества прервут это замечательное дело беатификации, которое так и не возобновилось. Тем не менее мы можем позволить себе остановиться здесь, в этом разделе о святых, на этом образцовом иезуите и духовном авторе. Он родился в 1554 г. в Вальядолиде и был братом двух доминиканцев. Некоторое время он изучал богословие у доминиканцев и иезуитов в своем родном городе, а затем, пораженный, как говорят, скромностью молодого преподавателя Франсиско Суареса, поступил в 1574 г. в новициат в Медина-дель-Кампо. С 1576 по 1578 г. он снова учится у Суареса. В 1579 г. в Вильягарсиа под руководством Бальтасара Альвареса он совершает третью пробацию, во время которой, в марте 1580 г., его рукополагают во священники. После grand acte по богословию в 1581 г. он в разные периоды преподает философию и богословие, служит наставником послушников, духовным отцом, ректором, визитатором; в 1605 г. он вступает на свое плодотворное писательское поприще и умирает в Вальядолиде 16 февраля 1624 г.[484]

Первым изданным им сочинением, наиболее известным, выдержавшим более всего переизданий, переводов и переложений, стали «Размышления о тайнах нашей святой веры» в двух больших томах, предваренные важным введением, настоящим трактатом о молитве. Наряду с жизнеописанием Христа в хронологическом порядке он содержит размышления о великих истинах и о божественных совершенствах[485]. В 1612–1616 гг. выходят четыре тома «Трактата о христианском совершенстве для всех жизненных положений», где излагаются принципы совершенной жизни «для различных положений и занятий в трех обществах: мирском, церковном и монашеском»[486]. В 1614 г. вышло «Духовное руководство», трактат о молитве и самоумерщвлении. В 1615 г. было издано «Житие отца Бальтасара Альвареса», которое представляет собой не только биографию, но и пространное изложение духовного учения. Наконец, в 1622 г., одновременно в Кельне и Париже, появляются два инфолио Expositio moralis et mystica in Canticum Canticorum. После смерти писателя были также изданы «Духовное руководство к исповеди, причастию и мессе» (Севилья, 1625), «Житие Марины де Эскобар» (Вальядолид, 1665), «Духовные мнения и советы» (Севилья, 1671)[487]; «Сокровище, сокрытое в болезни» (Севилья, 1672).

Чтение Sentimientos не оставляет сомнений в том, что ла Пуэнте был, подобно своему учителю о. Бальтасару, созерцателем, щедро наделенным дарами излиянной молитвы: изложенный им опыт различных форм божественного присутствия, различных способов единения Бога с человеком, естественных, сверхъестественных и «надсверхъестественных», не позволяют в этом сомневаться[488]. Наиболее явно об излиянном созерцании он говорит в некоторых своих беседах о Песни Песней: он приходит к ясному заключению, что, если душа может устранить препятствия и если Бог обыкновенно не дает сего созерцания тем, кто не совершил этой тяжкой подготовительной работы, то все же Он дарует его не всем, но только тем, кого Сам по произволению Своему избрал для этой милости.

Характерной для мысли ла Пуэнте представляется композиция его «Духовного руководства», которое в целом представляет собой сочетание трактата о близости к Богу, о божественных дарах и посещениях, о молитве и созерцании (трактаты 1–3) и трактата об аскезе, подчеркивающего связь этой близости к Богу с самоумерщвлением, борьбой, направленной на разрушение пороков и стяжание добродетелей, хранением сердца… каковые являются необходимыми условиями, без соблюдения которых эту близость нельзя ни обрести, ни тем более сохранить. Учению о молитве здесь, как и во введении к «Размышлениям», наряду со Священным Писанием служат источниками Отцы Церкви, св. Фома и схоластики, «Духовные упражнения» св. Игнатия, в которых он черпает вдохновение непрестанно. Между тем он не колеблясь дополняет учение Упражнений рассуждениями о духовных чувствах и созерцании, руководствуясь в этом письмом Аквавивы 1590 г.

Очень примечательна концепция большого труда о «Христианском совершенстве во всех жизненных положениях». Том первый посвящен «положению христианина» в целом, начиная с крещения и заканчивая смертью, и представляет его в основном с точки зрения участия в различных таинствах. Во втором томе исследуется сначала действие промысла Божия в распределении людей по разным положениям, или «обществам», в неравном распределении благ, естественных даров, особых призваний. Затем, рассмотрев искушения, общие для этих различных положений, автор переходит к рассуждению о «мирском обществе», то есть семейной жизни, совершенство которой он исследует, чтобы затем остановиться на особых ситуациях: пребывании на руководящих постах, супружеской жизни, вдовстве… Третий том посвящен пути евангельских советов, жизни в воздержании, жизни монашеской; четвертый – жизни церковной, положению священника, положению прелата. В то время, когда создавалась эта книга, не существовало, насколько мне известно, по крайней мере в современной духовной литературе, ни одной книги подобного масштаба, посвященной приложению общих принципов духовности к различным положениям христианской жизни. Этим объясняется большой успех, который снискал тогда этот пространный труд, сегодня незаслуженно забытый.

Не без оснований замечали, что, столкнувшись с каким-нибудь благочестивым переживанием, ла Регера всегда старался задаваться вопросом: «Насколько все это верно со строго богословской точки зрения?»[489]. При всей глубине и эмоциональности своего собственного благочестия он всегда остается преподавателем богословия, заботящимся о точности, ясности, вероучительной надежности. Это последнее достоинство вкупе с примечательной совокупностью других качеств и, прежде всего, его возвышенной личной святостью обеспечивают ему особое место даже в кругу блестящих духовных авторов, которые при Аквавиве представили в своих трудах всю совокупность аскетического и мистического учения Общества.

Ни св. Бернардино Реалино, ни преподобный Хосе Анчьета не оставили сколько-нибудь важных духовных сочинений, но поскольку один из них излучал кроткую доброту, близость к Богу и простоту, приводящие на память францисканские Fioretti, а второй был смелым миссионером и могучим чудотворцем Бразилии, они олицетворяют собой те типы святости, с которыми мы уже встречались: Анчьета как великий апостол новых земель, Реалино в Лечче, подобно Канизию во Фрибурге – как руководитель и покровитель города.

Что до мучеников, столь многочисленных в эти двадцать пять лет правления Аквавивы в Японии, в Индии, в Англии, во Франции, – не говоря уже о тех, которые, отдав жизнь за веру в миссиях в Перу, в Мексике, в Африке, в Швеции или пав жертвами еретиков в Германии или Нидерландах, не были причислены к лику святых, – то они поддерживают в духовной жизни иезуитов живую мысль о том, что такая полная и высшая жертва собственной жизни ради служения Богу и душам есть обычное дело, итог, достойный их устремлений, ибо это есть величайшее доказательство любви. И часто именно перспектива подобного исхода служит причиной тому, что к генералу поступает от иезуитов все больше просьб отправить их в Индии, в Японию, в Англию, в Бразилию, а чуть позже – в Китай и Канаду, во все самые трудные и опасные миссии: в списке этих просьб, по-прежнему хранящихся толстыми пачками в архивах Общества, мы не без волнения читаем имена великих богословов, писателей, ученых, ораторов, которым было отказано в этой милости, каковой они так пылко просили, и которые никоим образом не повинны в том, что ее не обрели. Суарес и ла Регере тоже были в их числе, а позже мы увидим, как Альварес де Пас пошлет из Перу в Европу свой великий трактат о духовности.

Духовные авторы

Насколько духовные книги, в особенности трактаты, публикуемые иезуитами, были, как мы видели, редки и кратки в первый период, настолько же при генерале Аквавиве они становятся многочисленными и значительными. Кроме того – и это повышает важность данного явления – в это же время почти одновременно возникает целый ряд общих трактатов, каждый из которых охватывал всю духовную жизнь в целом, представляя ее с явно вероучительной точки зрения, а не просто в виде череды практических советов.

Самым ранним из этих вероучительных произведений стал тогда трактат De doctrina interiorio. Акилле Гальярди[490], который, как кажется, остался незавершенным и, во всяком случае, до сих пор не издан, за исключением нескольких небольших частей. Первая его редакция была в 1595 г. представлена на рассмотрение Аквавиве, который поддержал автора, хотя и указал ему на некоторое количество изменений, которые следовало бы внести в этот труд, дабы его усовершенствовать[491]. Гальярди сильно изменил этот труд в последующие годы, и представляется даже, что до 1599 г. он, по крайней мере, частично представил его на рассмотрение церковным цензорам. Как бы то ни было, хотя несколько лет спустя Поссевино представил аннотацию этого сочинения как книги, которая должна в скором времени увидеть свет[492], это сочинение так и не вышло. Оно должно было включать в себя семь частей, причем в первых пяти должен был рассматриваться путь очищения, в шестой – путь просвещения и практика добродетелей; в седьмой – путь единения и мистики. Ближе к нашему времени, в 1841 г., о. Боэро опубликовал в Неаполе небольшой труд De cognitione Instituti («О понимании Института»), а в 1851 г. комментарий к правилам различения духов св. Игнатия. В 1882 г. в Брюгге о. Ван Акен издал комментарий к Упражнениям, куда предыдущий комментарий входил как часть, подобно тому как все эти труды сами были частями большого трактата. Этот краткий комментарий к Упражнениям – один из самых ярких и свидетельствует об очень проницательном и самобытном уме. Также нельзя не пожалеть о том, что Гальярди не смог завершить свой труд и опубликовать его полностью. Но был бы он во всем столь же надежным, сколь и ярким? Задаваться таким вопросом вполне позволительно, так как мы знаем, как сильно этот автор увлекался откровениями о реформе, обретенными его миланской духовной дочерью Изабеллой Кристиной Ломацци Беллинцагой[493], чей Breve compendio («Краткий компендиум христианского совершенства»), как кажется, был создан в очень тесном сотрудничестве с Гальярди[494]. Более удачливый, чем Гальярди, о. Педро Санчес (1526–1558 †1609, Мексика) отправился в 1572 г. в Мексику, а в 1594 и 1599 гг. опубликует в Мадриде свою Del Reyno de Dios у del camino рог donde se alcanza («Книгу о Царствии Божием и о пути его достижения»), которая в скором времени будет переведена на французский и немецкий языки[495]. Это сочинение в восьми книгах, представляющее собой изложение классических ступеней духовной жизни: начинающих, преуспевающих и совершенных, – обрамленное большим богословским обзором Царствия Божия, без сомнения, вдохновленным в значительной мере Игнатиевым размышлением «О двух хоругвях»: царству Бога и ангелов [первой книги – Ред.] книга вторая противопоставляет царство бесов; третья посвящена Воплощению Сына Божия и Его борьбе с этим царством бесов; четвертая говорит нам об оправдании человека, плоде Искупления, и в частности о христианских добродетелях; три следующие книги посвящены трем ступеням; восьмая показывает полноту Царствия Божия в небесном блаженстве. Сочинение это довольно притягательно, и переиздания как оригинала, так и переводов показывают, что ее оценили сразу по появлении; но, как и многие другие обзорные труды, о которых мы будем говорить, этот, как кажется, первый из опубликованных, был отодвинут на второй план сочинениями, которые появились вскоре после него и которым суждено было стать классическими, такие как труд Родригеса.

В 1595 г. наряду с другими замечаниями, адресованными Гальярди, Аквавива посоветовал ему «включить в свое сочинение цитаты из Отцов Церкви и примеры»[496]. В этом совете узнается прилежный читатель Отцов Церкви, каким был генерал. Его желание будет всецело удовлетворено в посвященном ему трактате, опубликованном в Инголыптадте в 1600 г., De disciplina christianae perfectionis pro triplici hominum statu, incipientium, proficientium etperfectorum, ex Sacris Scripturis et Patribus libri quinque. Автором был о. Бернардино Россиньоли[497], который дополнил этот первый труд еще одним томом, напечатанным в Венеции в 1603 г., De actionibus virtutis. По названию читатель, вероятно, уже заметил, что Россиньоли предпочитает старинное различение трех ступеней, начинающих, преуспевающих и совершенных, более распространенному в его времена различению трех путей: очищения, просвещения и единения. Вся книга написана, главным образом, под влиянием патристики и со своими многочисленными и хорошо подобранными цитатами по-прежнему представляет собой одну из лучших антологий духовного учения Отцов Церкви. Она отвечает также второму желанию, высказанному Аквавивой, поскольку каждую из книг этого сочинения дополняет глава практических примеров, открывая путь Родригесу с его главами, «в которых вышеизложенное учение подтверждается несколькими примерами». В книге первой после введения о руководстве говорится об обращении и о покаянии начинающих; книга вторая (очень игнатианская) полностью посвящена самоотречению как первоочередной задаче преуспевающих; затем следуют практика христианских и нравственных добродетелей и книга пятая о состоянии совершенных. Автор говорит о молитве в связи с добродетелью религии, следуя в этом примеру св. Фомы, которого он во многом берет за образец, хотя и сохраняет из IIa – IIae только пункты, непосредственно связанные с духовной жизнью. Говоря о состоянии совершенных, он пространно рассуждает, прежде всего, о степенях любви. Второй труд – лишь дополнение к первому, где, дабы не удлинять чрезмерно книги III и IV, он вынужден был во многом обобщить то, что касается практики различных добродетелей. При своем появлении его книги снискали большой успех: выдержав несколько переизданий за несколько лет, они были переведены на французский в 1606 г. и на польский в 1612. Но и они скоро были забыты, будучи вытеснены другими, прежде всего, трудами Родригеса. То же случилось и со Studio perfectionis («Обучением совершенству») о. Яна Ван Кромбека (Иоанна Кромбеция), вышедшим в Антверпене в 1613 г. и тут же переведенным на французский язык о. Р. Шено, одним из монашествующих коллегии Сент-Омер, где автор служил ректором[498]. Он исходит из идеи бесконечного божественного совершенства, образца и причины нашего собственного совершенства, которое заключается в любви как высочайшем акте нашей благодатной (surnaturelle) жизни. Он показывает, какую поддержку и какие препятствия это «обучение совершенству» может найти в человеческом характере, и подчеркивает способность благодати преодолевать эти препятствия, каковы бы они ни были[499]. Во второй книге говорится о практике духовной жизни, о духовном «обороте» (Лк 19, 13). Кромбеций очень настойчиво говорит о божественном присутствии (II, с. 1–15), об устремлениях (с. 16–17). Он дополняет свой первый труд отдельным трактатом о мысленной молитве: Ascensus Moysis in montem, seu de Oratione tractatus, tribus stationibus ac viis, purgqtiva, illuminativa, unitiva, distinctus («Восхождением Моисея на гору»), вышедшим в Сент-Омере в 1618 г. и дважды переизданным за два года. Оба труда представляют собой сочинения очень самобытные, очень богословские с точки зрения своего подхода к вопросам духовности и заслуживающие большей известности.

В 1609 г. в Севилье вышло Ejercicio de Perfection у virtudes cristianas («Упражнение в совершенстве и христианских добродетелях»)[500] о. Алонсо Родригеса в трех томах. Автору удалось самому подготовить два других издания, одно из которых вышло в 1612 г., а другое в 1616, за несколько дней до его смерти, наступившей 21 февраля. Он родился в Вальядолиде в 1538 г., вступил в орден иезуитов в 1557; с 1564 г. служил наставником послушников, затем поочередно настоятелем, преподавателем нравственного богословия и снова наставником послушников. В 1585 г. его отправляют в Монтилью в Андалусии, где он помогает провинциалу Хилю Гонсалесу устранять беспорядки, вызванные ригоризмом Франсиско Васкеса. Он присутствует на Генеральной конгрегации 1593 г., проводит некоторое время в Кордове, в 1607 г. возвращается в Севилью и остается там до самой смерти[501].

В своем прологе Родригес сам рассказывает нам о том, как он писал эту книгу. Поскольку вот уже сорок лет он наставляет своих собратьев по ордену как наставник послушников и настоятель, его попросили собрать в единый последовательный труд его беседы, pldticas, и он сделал это со всецело практической целью: чтобы помочь своим собратьям, а вместе с ними и другим монашествующим и добрым христианам в исполнении, то есть практике добродетелей, подобающих их положению. В архивах Лойолы по сей день хранится несколько рукописей, содержащих pláticas, сделанные в Монтилье в 1589 и 1595 гг., благодаря которым это легко проверить. Подобным же образом, обращаясь к pláticas, также сохранившимся, о. Хиля Гонсалеса Давиды, мы можем также установить, что и они были использованы при составлении Ejercicio[502]. Такое происхождение и цель очень хорошо объясняют план и характер книги: никаких общих умозрительных рассуждений о природе совершенства, добродетели, монашеского положения, но просто три части. Первая, «о некоторых средствах достижения святости и совершенства», включает восемь трактатов о стремлении к духовному преуспеянию, о совершенстве обычных дел, о чистоте намерений, о братском единстве и любви, о молитве, о присутствии Божием, об испытании совести и о покорности воле Божией. Часть вторая, «об упражнении в некоторых добродетелях, которые подобают всем желающим служить Богу», включает трактаты о самоумерщвлении, о скромности и молчании, об искушениях, о беспорядочной любви к родным, о печали и радости, о благах, которыми мы обладаем во Христе, и размышлении о тайнах Его страстей, и о причастии и жертве Мессы. Часть третья, о добродетелях, подобающих жизни монашеской, содержит трактаты о цели Общества, о монашеских обетах, бедности, целомудрии, послушании, соблюдении правил, откровенности с настоятелями, братском порицании. Уже этот простой перечень трактатов, составляющих это сочинение, показывает, какое незначительное место занимает у Родригеса забота о продуманном плане и ладно скроенной и упорядоченной теоретической структуре. Например, последние два трактата части второй были бы более уместны в части первой и были, возможно, размещены так только для сохранения симметрии: по восемь трактатов в каждой части. То же и внутри каждого трактата: никакого затейливого деления, никаких теоретических рассуждений, но добродушная и непринужденная беседа на испанском, который, не будучи испанским Терезы или Луиса де Леона, тем не менее очень ярок. Он дает разумные практические советы, безжалостно возвращающие читателя к повседневной реальности духовной жизни, борющиеся с опрометчивым и химерическим энтузиазмом и в то же время исключительно требовательные с точки зрения истинного совершенства, побуждающие к великим высотам на пути самоотречения, принесения себя в дар Богу, ободряющие, радующие и захватывающие. Вся книга пересыпана красивыми цитатами из Отцов Церкви, историями, взятыми у Кассиана, из Vitae Patrum, из житий святых, на которые этот прекрасный проповедник не жалеет времени, а порой даже собирает их в главах примеров; в этом он тоже всецело исполнил желания, высказанные Аквавивой Гальярди.

Итак, это книга всецело практическая, по замыслу доступная всем, даже начинающим, для которых он изначально и писал, призванная не столько рождать воодушевление и воспламенять воображение, сколько побуждать к действию, однако нисколько не сухая, не жесткая, не ограниченная и не замкнутая, всегда отводящая важное место глубоким чувствам, и прежде всего любви. Автор очень далек от аскетизма, в котором его часто упрекали, и самоотречение и практика добродетелей в его глазах имеют разумное основание лишь постольку, поскольку они необходимы, чтобы освободить душу и сделать ее способной идти к Богу и служить Ему Нет здесь также никакого враждебного отношения к мистике и к высшим состояниям духовной жизни. Но, как и его друг Хиль Гонсалес, он считает, что, обращаясь в своих поучениях ко всем, он не должен рисковать вызвать преждевременные стремления и опасные увлечения в душах, которые делают в ней только первые шаги. Поэтому он будет воздерживаться от долгих рассуждений на темы возвышенной духовности и лишь при случае отмечать различие между обычной молитвой, не только рассудочной (raisonnante), но и, прежде всего, аффективной (affective), и теми излиянными дарами, которые он позволяет увидеть лишь мельком, на горизонте. Впрочем, это не мешает ему высоко ценить Рейсбрука, которого он цитирует с похвалой[503].

Чем же объясняется необыкновенный и постоянный успех этой книги в Обществе и за его пределами[504]? Почему Родригес заслужил того, чтобы величайший авторитет, говоря о подготовке послушников, поставил его имя в один ряд с именами св. Бернарда и св. Бонавентуры, двух великих средневековых учителей духовной жизни[505]? Думаю, дело в том, что, если у него можно найти не все, если не у него приходится искать обширные панорамы, глубокие прозрения самых сокровенных и возвышенных явлений духовной жизни, то зато на каждой странице его книги можно найти точный и конкретный совет, указание, четкую и надежную линию поведения, которые не позволят нам обманывать самих себя относительно того, как плодотворно вести духовную жизнь. Справедливо отмечали и другой плод этого здорового реализма: когда, прочтя множество воодушевляющих и блестящих изложений, «на склоне лет мы возвращаемся к нему, то находим его как никогда добрым, умным, благотворным»[506]. Если же говорить об иезуитах, то следует отметить еще одну заслугу Родригеса: в рамках той области, которую он себе избрал, он всегда оставался неукоснительно верен духовному курсу, намеченному св. Игнатием и уже полувековой традицией Общества[507].

Три ин-фолио Альвареса де Паса[508], вышедшие в Лионе (первый вышел в 1608 г., за год до труда Родригеса, два других в 1613 и в 1617), являют нам труд совершенно иного рода, труд богослова и созерцателя, скорее человека умозрения и чувства, чем руководителя и наставника послушников. Руководствуясь словами Псалма 33, 13–15: «Quis est homo qui vult vitam…? Divertat a malo etfaciat bonum; inquirat pacem et sequatur earn» («Что́ есть человек, хотящий жить…? Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним»), – автор говорит сначала о Vita spirituali eiusque perfectione («Духовной жизни и ее совершенстве»): о мирских невзгодах и благах жизни монашеской, о природе духовной жизни, о том, в чем состоит ее совершенство, о величии этого совершенства и о том, почему следует вызывать в себе стремление к нему. Во втором томе, De exterminatione mali etpromotione boni («Об искоренении зла и содействии добру»), говорится об уничтожении грехов и пороков, об умерщвлении страстей, о стяжании добродетелей, особенно о добродетели смирения, которая служит основанием всем прочим и зерном добродетелей, связанных с тремя монашескими обетами. Том третий называется De inquisitione pads («О поиске добра») и полностью посвящен молитве: молитве устной и мысленной; тому, что предшествует молитве, сопутствует молитве и следует за ней; предмету молитвы для начинающих, преуспевающих и совершенных; чувствам во время молитвы; совершенному созерцанию. Следует отметить, что в общем плане, намеченном в начале тома I, в этой, третьей, части после книги о созерцании предусмотрена еще одна книга Deprocuranda salute animarum («Забота о спасении души»). В предисловии к тому III Альварес просит прощения за то, что опустил ее, чтобы более пространно поговорить о молитве, обещая посвятить этому предмету другое сочинение. Однако такое сочинение так и не было написано.

В имеющемся у нас обширном трактате изложение пространно и свободно, так что порой становится даже туманным и теряется в развитии частностей. Но оно очень богато догматическим содержанием, библейским и патриотическим учением: вслед за Отцами Церкви автор не жалеет времени на долгие разъяснения образов и символов Ветхого Завета и приложение их к духовной жизни, например, олицетворений жизни деятельной, созерцательной и смешанной, таких как Мерова и Мелхола, Анна и Феннана, Лия и Рахиль, Марфа и Мария, и мужских олицетворений жизни смешанной, таких как Давид, Елкана, Иаков…[509] Если Альварес чрезмерно множит классификации и подклассификации (пятнадцать ступеней духовной жизни и столько же ступеней излиянного созерцания)[510], то, по крайней мере, обнаруживает живое стремление к богословской точности, тем более в нем примечательное, что в то же самое время он придает большое значение чувствам. Он по праву считается первым теоретиком аффективной (affective) молитвы, поскольку Кордесес, который во многом служит ему примером, не опубликовал ничего. Именно он впервые четко выделил аффективную молитву как особую форму молитвы мысленной, стоящую между размышлением и созерцанием. Средневековая духовность, особенно Гуго Бальманский и Харфиус, которых он открыто цитирует, приуготовила ему путь, но именно он ясно сформулировал это учение[511].

Также он первым из иезуитов полно изложил всю совокупность традиционно обсуждаемых вопросов, связанных с излиянным созерцанием. Он посвящает им всю пятую часть своего тома III, или 160 страниц ин-фолио, из которых ясно видно, что с таким созерцанием он знаком лично, а не только по книгам. Наряду с этим непосредственным опытом источниками его учения служат, прежде всего, все Отцы Церкви и средневековые учители Ришар де Сен-Виктор, св. Бернард, св. Фома, св. Бонавентура, Жерсон, Дионисий Картузианец, св. Лаврентий Юстиниан. Как кажется, он не был знаком с сочинениями св. Терезы, опубликованными после его отбытия в Перу. Отметим также, что, если излиянное созерцание образует венец его сочинения, то между тем не служит ему ни отправной точкой, ни средоточием: для Альвареса, так же как для Родригеса и Россиньоли, а также, как мы увидим, для Суареса и ле Годье центральной остается идея совершенства духовной жизни, причем совершенства, состоящего в любви, в чем сказывается тесная связь его со св. Фомой.

Последняя черта, которую необходимо отметить в этом обширном труде, – включение в том III богатой серии размышлений и созерцаний для разных ступеней духовной жизни, и форма непрестанной беседы с Богом и со святыми, беспрерывно применяемая ко всем «предметам молитвы», связанным с жизнью Христа, Пресвятой Девы или божественными совершенствами. Существует мало столь завершенных примеров применения этой формы молитвы, которую, как мы увидим, будут рекомендовать и другие, например, Бартоломео Риччи.

Хотя великий трактат Антуана ле Годье De natura et statibus perfectionis («О природе и состояниях совершенства») вышел в Париже только в 1643 г.,[512] о нем позволительно говорить здесь, поскольку этот автор (который родился в 1572 г., вступил в орден в 1592 и умер в 1622) выполнял при Аквавиве обязанности наставника третьей пробации, которые и побудили его написать эту книгу При жизни он сам опубликовал в 1619–1620 гг. несколько небольших книг на латинском языке: «Святейшая любовь Христа Иисуса, Бога и человека», «Присутствие Божие», «Истинное подражание Иисусу, Богу и Человеку», «Разъяснение способа размышления, которому учил св. Игнатий». Он умер, сообщается в Ad lectorem 1629 г., не сумев завершить работу над большим трудом, который готовил, «О совершенстве, его природе и состояниях». Неизвестный издатель опубликовал этот труд, включив в него и присовокупив к нему уже напечатанные небольшие трактаты, равно как и тот, который вышел отдельно в 1642 г., «Введение в прочное совершенство посредством выполнения упражнений св. Игнатия на протяжении целого месяца», комментарий к Упражнениям, которые он дал своим участникам третьей пробации, предварив его серией наставлений о третьей пробации о том, как пройти ее плодотворно[513]. Этот том инфолио, написанный на немногословной и часто трудной для чтения латыни, представляет собой, как мне кажется, самый полный, наиболее глубоко продуманный и основательно выстроенный, самый точный и богословский из общих трактатов о духовной жизни, опубликованных в то время иезуитами. Предметом первой части служит природа и причины совершенства: совершенство в любви, род этой любви, которой содействуют прочие добродетели; совершенство, порожденное Богом и заслуженное Христом, его образцом, достижению которого мы должны содействовать собственными усилиями. Вторая часть повествует о трех ступенях начинающих, преуспевающих и совершенных, о том, что присуще каждой из них, и, в связи с третьей, о жизни созерцательной и смешанной, о жизни апостольской как плоде жизни созерцательной[514]. Третья часть говорит о практике совершенства, стремлении его достигнуть, которое черпается в познании Бога и самого себя, и о покорности воле Божией. Четвертая рассказывает о средствах совершенствования – различных христианских и нравственных добродетелях. Пятая, об орудиях совершенствования, представляет собой долгую череду разделов, очень неравных по размеру, где рассматриваются различные занятия, которые могут способствовать совершенствованию: проповедь, руководство, мысленная молитва, испытание совести, выбор (в Игнатиевом смысле слова и в применении к частностям жизни), отчеты совести, присутствие Божие, исповедь, причастие, месса, литургия часов, самоумерщвление, совершенство в повседневных делах, беседа с ближним… В качестве части шестой следует текст о месячных упражнениях и в качестве приложения два трактата о любви ко Христу и о подражании Христу. Как мы видим, это построение довольно путаное, по которому чувствуется, что оно не получило окончательной авторской отделки, но которое остается несмотря ни на что одним из самых богатых источников игнатианской духовности[515].

С ним следует сопоставить еще один труд, отличающийся подобным же богатством и основательностью, лишенный столь энергичной лаконичности, но более ясный и прозрачный и также отчасти опубликованный посмертно, а именно большой трактат Франсиско Суареса[516] De virtute et statu religionis. Его первые два тома, о добродетели религии, были опубликованы автором в Коимбре в 1608–1609 гг., а два других, о монашеском положении, вышли после его смерти в Лионе, в 1623 и 1625 гг. Трактат 4-й тома II о молитве вообще, о молитве устной, о молитве мысленной и созерцании[517], о литургической молитве; трактат 7-й тома III о совершенстве, о состоянии совершенства, о монашеском положении уже содержат основные элементы мощного синтеза на тему совершенства духовной жизни и единения с Богом в молитве, синтеза, который окажет большое влияние на позднейших авторов и завершает совокупность великих трактатов, появившихся при Аквавиве. Нужно добавить к тому IV весь трактат 10, De religione Societatis Iesu[518], в котором наряду с вопросами нравственного богословия и канонического права рассматриваются многие пункты, относящиеся к духовности, например, в главах об Упражнениях и о средствах, применяемых Обществом для обеспечения преуспеяния и совершенства монашествующих[519]. Благодаря всем этим замечательным трудам к концу правления Аквавивы у иезуитов имелась уже не просто совокупность сильных, глубоких, ясных принципов, практичных и надежных методов, которыми их с самого начала обеспечили Упражнения, Конституции, наставления Игнатия и его товарищей, но целый корпус духовного учения, в котором эти принципы, эти методы, эта ориентация органически сливаются с традицией учителей Средневековья, представляя собой для Общества богословие духовной жизни, одновременно традиционное и отвечающее его особому призванию. Ла Регере, Родригеса, Альвареса де Паса, ле Годье, Суареса никогда уже не перестанут читать и изучать, а их общее учение будет служить отныне, вместе с Упражнениями, которыми они вдохновлены, тем общим источником, которым в свою очередь будут руководствоваться иезуитские духовные руководители и авторы, привнося в них свои индивидуальные вариации, столь же полезные, сколь и неизбежные.

Другие авторы того же периода хотя и не создали, в отличие от вышеназванных, полноценных трактатов обо всей духовной жизни в целом, не менее важны в силу предметов, затронутых в том ряду отдельных трактатов, который образует их наследие.

Франсиско Ариас[520] в Испании опубликовал в Валенсии в 1588 г. под общим заглавием Aprovechamiento espiritual серию сочинений о духовном преуспеянии: о недоверии к себе, о молитве, о присутствии Божием, о самоумерщвлении, о том, как должно совершать исповедь и причастие, а также «Подражание Пресвятой Деве» и «Розарий пятидесяти тайн», который был позаимствован у Луи де Блуа[521]. Позже, по возвращении в Андалусию, он напечатает в Севилье в 1599 г. значительную по объему книгу «Подражание Христу, Господу нашему» в двух частях: первая о благах, коими мы в Нем обладаем, представленных его именованиями «Царь», «Искупитель» и т. д.[522], вторая – о добродетелях, в которых Он служит нам примером, – труд основательный, исполненный благочестия, но многословный и монотонный. Его небольшие трактаты в основном куда более интересны и самобытны: трактат о молитве, рекомендованный св. Франциском Сальским Филотее[523], явно вдохновлен Упражнениями, хотя они в нем и не цитируются, и содержит много рассуждений на тему эмоций (affections); в небольшом труде «Присутствие Божие» он подчеркивает необходимость практики устремлений (aspirations).

О. Джулио Негроне (Nigronius)[524], оратор и ученый, создал с одобрения Аквавивы и опубликовал в Милане в 1613 г. пространный аскетический комментарий к «Общим правилам» Общества. Ободренный, без сомнения, успехом этого труда, который был переиздан в 1616 и 1617 гг., он принялся за сочинение целой серии латинских трактатов, четких, очень богатых цитатами из Отцов Церкви или древних аскетических авторов, а также фактами, заимствованными из истории монашеских орденов, о разных вопросах монашеской духовности: о необходимости руководства, о практике духовных поучений и бесед, о духовных чтениях во время трапез и в одиночестве, о духовных упражнениях, о внимании к вещам незначительным и об уклонении от простительного греха (Милан, 1621). Новая серия последовала в 1623 г.: об уклонении монашествующих от мирских дел, об отдыхе, о любви к родным и отчизне; об уклонении от праздности, от слишком близкой дружбы, о сдержанности в переписке; наконец, в 1625 г. появляются последние три из двадцати его трактатов, о единстве учения и святости, об умеренности в отдыхе и о безвозмездности церковных дел служения. Даже сегодня эти ученые аскетические монографии остаются очень полезным источником сведений о монашеских обычаях и принципах совершенной жизни в общине.

Очень самобытен Trattato utilissimo della mortificazione delle nostre passioni ed affetti disordinati («Трактат об умерщвлении страстей»), изданный в Неаполе в 1594 г. о. Джулио Фацио (1537–1555 † 1596), который был с 1578 по 1583 г. секретарем Меркуриана и Аквавивы. Наряду с самоумерщвлением он говорит об отрешении, самоотречении, смирении и безразличии, стараясь точно определить, что представляют собой эти разнообразные состояния и какова их роль в достижении совершенного умерщвления беспорядочных страстей.

Из сочинений о мысленной молитве помимо уже указанных трудов особого внимания заслуживают два небольших сочинения. Прежде всего, любопытные Instruzzione de meditare («Наставления о размышлении») о. Бартоломео Риччи (1542–1566 † 1613)[525], долго служившего наставником послушников в Сант-Андреа аль Квиринале, опубликованные в Риме в 1600 г., выдержавшие много переизданий и переложенные на французский язык о. Ф. Солье под названием Science des saints, contenant une tres excellente methode pour familierement converser avec Dieu, Париж, 1609. Риччи ставит себе целью обучить своих послушников практике мысленной молитвы; в начале части второй, посвященной размышлению как таковому, в то время как две других говорят о том, что ему предшествует и что за ним следует, он устанавливает следующие принципы: «Из трех способов размышления, предназначенных для людей самых простых, мне представляется должным поставить на первое место тот, который называется размышлением при помощи чувств (affections), как самый легкий для понимания и самый простой в применении, ввиду того, что, представляя собой беседу, он уже наполовину известен каждому от природы. На второе место я поставил тот, который осуществляется при помощи воображаемого использования чувств, поскольку он ограничивается несколькими краткими рассуждениями. На третье место – тот, который осуществляется при помощи разума и состоит в рассуждении о людях и их делах, поскольку обдумывать слова Священного Писания есть дело лишь тех людей, которые хотя бы немного учились…». Из дальнейших рассуждений и примеров, которые завершают книгу, ясно видно, что то размышление при помощи чувств, которое, по его словам, может совершать всякий, даже тот, кто не обладает ни воображением, ни способностью рассуждения, на деле представляет собой молитву в форме непрестанной беседы с Богом, Иисусом Христом, святыми. Риччи постоянно берет за образец св. Игнатия с его вступлениями, приложением чувств, созерцанием людей и их действий и т. д.; но мы видим, с какой гибкостью он сообразует его методы с разными нуждами и возможностями души.

О. Мельчор де Вильянуэва (1547–1568 †1606)[526] только что умер, когда его Libro de oración mental, одобренная провинциалом в 1605 г., вышла в 1608 г. в Толедо. В противоположность Риччи он не желает довольствоваться советами начинающим, но намечает весь путь развития мысленной молитвы. Беря за образец Ришара де Сен-Виктора, он различает рассуждение, размышление, умозрение, созерцание и, после рассуждения о каждой из этих форм молитвы, предлагает «седмицу» к каждой из них. Книга, как мы видим, носит характер откровенно средневековый, благодаря чему сближается с приведенными в предыдущей главе примерами наставлений о размышлении, предлагая методы, довольно заметно отличающиеся от тех, что содержатся в Упражнениях. И я бы не удивился, если бы причиной тому оказалось влияние тех трудов, к которым должны были обращаться иезуиты, прежде чем обрели свою собственную духовную литературу, поскольку «Духовные упражнения» не являются, собственно говоря, книгой для духовного чтения: вспомним, что Ришар де Сен-Виктор фигурирует в списках, приведенных выше. Впрочем, Вильянуэва, несмотря на свои несомненные достоинства, не переиздавался и не переводился. Если мы перейдем к собраниям размышлений, то наиболее распространенными были в те времена, как кажется, наряду с собраниями ла Пуэнте, собрания Бруно, де Пинелли и Бейса. Винченцо Бруно[527] предлагает сочинение в четырех частях: размышления о жизни Христа, о праздниках Девы и святых. Они пространны, предваряются напоминаниями об образах и пророчествах Ветхого Завета и дополняются беседами и «документами». Лука Пинелли[528], напротив, множит небольшие собрания кратких размышлений, сопровождаемых иллюстрациями. Это размышления о тайнах розария (Неаполь, 1591), о жизни Девы Марии (1594), о Евхаристии (1597), о некоторых тайнах жизни Христа (1600), книжки, которые бесконечно переиздавались, переводились, объединялись, перелагались и дополнялись. Бейс[529] же был сначала великим переводчиком сочинений своих собратьев: помимо Бруно и Пинелли он перевел на латынь Лоарте, Андроцци, Ариаса, Риччи. В 1606 г. к своим переводам он присовокупил для своих членов Марианской конгрегации из Майнца Enchiridion piarum meditationum («Руководство по благочестивому размышлению») к воскресным евангельским чтениям, другим тайнам жизни Христа и различным предметам (последним судьбам человека, священству, Евхаристии, розарию…). Эта книга кратких, четких, содержательных рассуждений, без сомнения, по причине своей простой трезвости, очень широко распространилась на латыни и на других языках.

Бейс опубликовал, также в Майнце, в 1608 г. Panarium… adversus animi morbos… («Собрание духовных средств»), а в 1610 Viridarium christianarum virtutum («Сад христианских добродетелей»), которые представляют собой почти не что иное, как собрания библейских и патриотических текстов о пороках и добродетелях. Более значительным и самобытным, хотя и состоящим также большей частью из цитат, стал труд, вышедший после его смерти, De statibus hominum (Майнц, 1613) о христианской жизни и совершенстве в различных церковных и мирских положениях (врач, судья…) и в разные периоды человеческой жизни (детство, отрочество, старость…). Особенно подробно говорит он о положении деревенских жителей (De rusticorum regimini, p. 533–610). Впрочем, эта книга не единственная помимо книги ла Пуэнте, где духовные принципы применяются таким образом к конкретным ситуациям человека: Тома Сайи[530] издает в 1590 г. в Антверпене у Плантена труд под названием Guidon et pratique spirituelle du soldat Chrétien («Знамя и духовная практика христианского воина»). Джамбаттиста Велати (1528–1547 †1602) публикует в Генуе в 1593 г. Introduzione alia Vita spirituale eperfezione cristiana per ciascun stato in particolare, cioè di maritati, continenti, vedove, vergini e religiosi, colla pratica spirituale commune a tutti («Введение в духовную жизнь и христианское совершенство для каждого положения»)[531].

Однако из всех трудов о жизненных положениях наибольший успех снискал большой трактат De bono statu religiosi («О благе монашеского положения») Джироламо Пьятти[532], вышедший в Кельне в 1590 г.: говоря о пользе, достоинстве, привлекательности монашеской жизни, он касается большинства вопросов, связанных с монашеской жизнью с точки зрения духовной. Порой он рассуждает сложно и многословно, когда, например, посвящает двадцать три главы описанию двадцати трех плодов монашеской жизни (I, с. 13–35), но также не без проницательности, например, когда обсуждает возражения против вступления в монашеский орден (III, с. 18–36).

Совершенно иного рода труд под названием Gersone della perfezione religiosa («Жерсон о монашеском совершенстве») Пинелли (Неаполь, 1601), где, руководствуясь книгой «О подражании Христу», автор рассказывает в четырех книгах в форме диалогов между Господом и Его учеником о монашеском призвании и его цели, об обетах, о случаях, когда монашествующий должен являть совершенство, коего достиг: это сочинение тоже было очень читаемым, конкретным и прямым, очень основательным при всей своей доброжелательной простоте.

Также монашеской жизни[533] касаются многие важнейшие труды такого плодовитого автора, как Карел Скрибани, провинциал Бельгии с 1613 по 1619 г.[534] Его Medicus religious («Врач монашеский», Антверпен 1618) – это, в сущности, своего рода переложение Industriae Аквавивы для всех монашествующих: в книге I он пространно развивает две первых главы Industriae, рассуждая о том, каким должен быть сам настоятель, и об изъянах, коих он должен избегать. Можно сказать, что в двух других книгах рассматриваются те же недуги, но способом, скорее, аналитическим: сначала ставится диагноз, потом указывается лечение. Superior religious («Настоятель монашествующих»), вышедший в следующем году, представляет собой трактат о руководстве монашествующими. Подобным же образом его Politicus christianus («Христианский политик») представляет собой трактат о христианском государе и христианском правлении подданными. В его Philosophus christianus («Христианском философе»), посвященном Фредериго Борромео и опубликованном раньше (Антверпен, 1614), развивается практическая христианская философия повседневной жизни. Здесь говорится не только о цели человека и о грехе, но и о дворянстве, полях, одежде, пирах, войне и т. д. Мы найдем не один труд такого рода у иезуитов XVII и XVIII вв.

Соотечественником и современником Скрибани был великий богослов Леонард Лессий[535], чьи три труда, De sumo bono et aeterna beatitudine hominis («О высшем благе», Антверпен, 1615), Deperfectionibus moribusque divinis («О божественном совершенстве», Антверпен, 1620) и небольшой посмертно изданный труд Quinquaginta nomina Dei («Пятьдесят имен Бога», Брюссель, 1640) представляют собой образцы богословских размышлений, одновременно глубоких и эмоционально насыщенных, о Боге как высшем благе человека. Великий созерцатель, каким был Лессий, здесь раскрывает себя полностью, особенно в Recollectiones precatoriae, следующих за более теоретическими рассуждениями Perfectionibus. Бесспорно, из всех авторов Общества именно он в это время является самым ярким представителем духовности умозрительной, в традициях великих фламандских мистиков, которых он любил и защищал.

При Аквавиве очень активно продолжается серия практических руководств, к которым питали расположение первые иезуиты. В этих трудах нет ничего от трактатов в собственном смысле слова. Это книги о христианской жизни, руководства к жизни духовной или же аллегории, применяемые к этой жизни, аскетические комментарии к библейским эпизодам или текстам. Все они были предназначены для того, чтобы поддерживать и питать благочестие монашествующих, членов конгрегации, которых становилось в то время все больше, набожных верующих всех званий и положений. Характерным примером может служить Via vitae aeternae («Путь жизни вечной») Антуана Сюке[536], наставника послушников Иоанна Берхманса и преемника Скрибани в должности провинциала. Это три книги, посвященные начинающим, преуспевающим и совершенным. В начале прекрасная символическая гравюра, истолкованная на соседней странице, затем, чаще всего в форме диалога, наставления и советы, связанные с этой гравюрой: о цели человека, о грехе… Далее – о скромности, размышлении, выборе, о созерцании, о покорности воле Божией. Затем молитвы, краткие молитвенные воззвания – всё без особого логического порядка: например, в третьей части говорится об испытании совести, о безразличии к людским суждениям, об исповеди и других предметах, которые мы, скорее, ожидали бы увидеть в части первой; но весь труд исполнен благоразумия и мудрости, конкретен и сердечен.

Другой пример – Interieure occupation d'une ате devote («Внутреннее занятие благочестивой души»), изданное в 1608 г. о. Пьером Котоном[537], сборник молитв, устремлений, кратких размышлений, в которых даются при помощи чувств и в прямой форме основные уроки духовной жизни. Не напрасно о. А. Потье сближает это сочинение с Introduction a la vie devote («Введением в благочестивую жизнь»), вышедшим в следующем, 1609 г., и сравнивает «Обращение», с которого начинает Котон, с тем, с которым св. Франциск Сальский обращается к Филотее: и здесь, и там в основе лежит мысль о щедром и осознанном приношении себя в дар Богу, перерастающая в духовность глубокой, исполненной упования любви[538].

Хотя благочестивые сочинения о. Луи Ришома[539] носят совершенно иной характер, в целом они принадлежат к той же категории всецело практических трудов. Серия открывается в 1590 г. сочинением Adieu de Гате devote laissant le corps, avec les moyens de combattre la mortpar la mort et I'appareil pour heureusement partir de cette vie mortelle («Прощание благочестивой души»). В 1604 г. выходит Pelerin de Lorette («Паломник из Лоретто»). Позже он посвящает Аквавиве, которому с 1608 г. служит ассистентом, La peinture spirituelle ou Vart d'admirer, aimer et louer Dieu en toutes ses oeuvres et tirer de toutes profit salutaire («Духовную картину», Лион, 1611). Будучи проездом в новициате Сант-Андреа аль Квиринале, он учит послушников возноситься к Богу посредством всего, что попадается им на глаза в доме, в церкви, в трапезной, в коридорах, в лазарете. Картины, украшения, разные вещи, растения и садовые инструменты – всё служит поводом для возвышения ума, извлечения уроков, переживаний. Анри Бремону трудно было бы найти лучшего автора, чтобы начать свою книгу о благочестивом гуманизме[540].

В 1614 г. в Мадриде под именем Педро Манрике вышла небольшая любопытная книжка без сквозной нумерации страниц, но состоящая из серии нумерованных листков и тетрадей, озаглавленных следующим образом: «Подготовка к преподанию таинства покаяния… и к приятию чудесных действий, каковые святая Евхаристия обыкновенно производит в тех, кто приступает к ней с подобающим расположением». Автором, или, по крайней мере, тем, кто представил эти материалы, возможно, обработанные кем-то другим, был о. Уильям Бейз (1566–1595 †1614), ирландский иезуит, долго служивший ректором английской коллегии в Саламанке и умерший в том же году в Мадриде. В сущности, этот труд представлял собой поучение с примерами для подготовки к плодотворной исповеди и причастию во время духовных упражнений или, по меньшей мере, однодневных реколлекций. Оно сопровождается советами и размышлениями, специально предназначенными для таких реколлекций. Эта книга заслуживает того, чтобы упомянуть ее здесь, поскольку открывает собой долгий ряд трудов, которые, наряду с текстами Упражнений и официального Руководства, будут помогать руководителям духовных упражнений и упражняющимся давать и совершать Упражнения. И эта, первая, книга тем более интересна, что показывает нам, что с этого времени Упражнения, по крайней мере, упражнения первой недели, применялись для кратких реколлекций, и служит примером той формы отдельных листков и тетрадей, предназначенных для выдачи упражняющимся, которая станет затем обычной, особенно в домах духовных упражнений XVII, а также XVIII в[541].

К этим практическим руководствам всех видов непрестанно прибавляются новые собрания молитв. Так, в 1586 г. в Ингольштадте выходит Enchiridion christianarum precationum («Руководство по христианской молитве») Доминика Менгина (1530–1550 †1595). В 1592 г. в Браунсберге появляется Thesaurus orationum, meditationum et aliarum piarum exercitationum («Собрание молитв, размышлений и других благочестивых упражнений») Фридриха Баршча (Барсция)[542]; в 1598 г. в Брюсселе выходит Thesaurus litaniarum ac orationum sacer («Сокровищница литаний и молитв») Тома Сайи[543].

Наконец, духовная поэзия тоже имеет своего представителя, и сколь замечательного, в лице блаженного Роберта Саутвелла[544], замученного в Тайберне 21 февраля 1595 г., чьи поэтические произведения St. Peter's complaint («Жалоба св. Петра») и Maeoniae считаются классикой английской литературы, равно как и его прозаические сочинения Mary Magdalen's tears («Слезы Марии Магдалины»), Epistle of comfort («Утешительное послание»), Triumphs over death («Победы над смертью»). Недавно о. Де Бак издал его любопытные духовные заметки, которые представляют собой не связный дневник, но скорее череду мыслей о различных пунктах «Духовных упражнений», его размышлений и чтений. Часто встречаются его Incentiva, побуждения к ревностному служению Богу. Все им написанное четко, ясно и строго следует Игнатиевой линии. Когда Саутуэлл вернулся в Англию, чтобы начать здесь свое апостольское служение, в Руане только что вышло первое издание книги, предназначенной для наставления и одновременно для утешения английских католиков, Christian directory («Христианское руководство») Роберта Парсонса[545]. Эта книга, которая часто переиздается и адаптируется даже протестантами, представляет собой одновременно труд по катехетическому наставлению высокого уровня, напоминание об основах христианской жизни и горячий призыв хранить им верность невзирая на все препятствия. Хотя эта книга не была, собственно говоря, произведением духовным, о ней следует упомянуть на этих страницах по причине того влияния, какое она оказала на людей, побуждая их к жизни всецело христианской.

Сколь бы беглым ни был наш обзор периода правления Аквавивы, этого достаточно, чтобы объяснить, почему в картине истории иезуитской духовности ему отводится особое место. На то есть три основных причины. Именно в это время духовная подготовка иезуитов и основы их духовной жизни обретают свою окончательную форму благодаря практическому воплощению программы, намеченной Конституциями. Тогда же, благодаря публикации «Руководства», окончательному утверждению месячных духовных упражнений во время третьей пробации наряду с теми, которые совершаются в период новициата, и с ежегодными упражнениями для всех, твердо закрепляется понимание «Духовных упражнений», их практика и место, которое они должны занимать в жизни сынов св. Игнатия. Наконец, именно с этого времени Общество действительно располагает своей полноценной духовной литературой, рожденной его собственным духом, а не просто взятой извне. В духовности иезуитов завершился период роста и начался период полной зрелости. Теперь нам предстоит исследовать разные аспекты этой эпохи зрелости, от Аквавивы до упразднения Общества, с 1615 по 1773 г.: внешний и внутренний труд освящения, духовные движения и споры, духовные сочинения всех родов.

Глава VII. От Аквавивы до Риччи (1615–1758)

Духовная жизнь и апостольский труд Общества

Духовные сочинения, учения и дела благочестия, которые распространяет или отстаивает та или иная духовная школа, представляют собой ту часть истории всякой духовности, которая проще всего поддается изучению, проверке и оценке. Однако это не основная ее часть, поскольку ценность всякой духовности заключается, прежде всего, в той духовной жизни, которую она питает и взращивает в своих приверженцах и в делах освящения, которые она побуждает их творить в душах других людей. Таким образом, для Общества, как и для всякого объединения, обладающего своей собственной духовностью, наиболее важна не его литература, но, прежде всего, духовная жизнь его членов и плоды святости, которые они, содействуя благодати, производят в душах людей. И эти плоды святости будут приносить не столько их сочинения, сколько их деятельность.

Какова же была духовная жизнь иезуитов? Как и насколько успешно они совершали труд освящения душ? Вот две темы, на которых следует остановиться в первую очередь, чтобы узнать, какова была их духовность в те полтора века, которые отделяют смерть Аквавивы в 1615 г. от избрания Риччи в 1758 г., от той даты, когда начнутся массовые изгнания, которые в 1773 г. закончатся упразднением ордена. Но дабы уберечь читателя от чрезмерного разочарования, следует сразу признать, что в первой работе, такой, как эта, мы могли только наметить некоторые основные положения и «прощупать почву». В сущности, только многочисленные долгие и терпеливые исследования, посвященные разным отрезкам этого периода и разным странам, где жили и трудились тогда сыны св. Игнатия, позволили бы нам составить четкое представление о том, какова была в действительности духовная жизнь «среднего иезуита», о подлинных результатах, которых удалось добиться при помощи различных дел освящения, одним словом, об истинных достижениях духовности Общества. Возможности и ограничения этой книги не позволили нам проводить подобные кропотливые и тонкие исследования, требующие обращения к источникам, многие из которых еще не изданы.

Деятельность генеральных конгрегации и генералов

В то время, когда 15 ноября 1615 г. Муцио Вителлески приступил к своему долгому, тридцатилетнему, правлению, внешние обстоятельства духовной жизни членов Общества, а также их подготовка и общее ее направление уже приобрели свой окончательный вид, который они сохранят, за исключением некоторых деталей, вплоть до событий 1773 г.[546] Новициат и третья пробация вместе с Упражнениями, дважды совершаемыми полностью и ежегодно – на протяжении восьми дней; форма молитвы, вдохновленная методами св. Игнатия и, соответственно, сосредоточенная скорее на чувствах и практической части, чем на рассуждениях и умозрительных построениях; важнейшая роль постоянного единения с Богом, Которого следует искать во всем; борьбы с беспорядочными страстями для освобождения души ради лучшего служения Богу; духа послушания, который требует всем сердцем принимать волю Божию в воле настоятелей; душевного рвения, который побуждает иезуита не щадить себя ради апостольства и, прежде всего, ради миссий к неверным и образования молодежи… Все эти черты иезуитской духовности не претерпели за полтора века сколько-нибудь важных изменений. Это ясно следует из декретов конгрегации и посланий генералов всему Обществу.

После смерти Аквавивы VII Конгрегация утверждает в качестве закона уже одобренный генералами обычай предварять трехдневными реколлекциями каждое обновление вечных обетов, совершаемое, согласно Конституциям, дважды в год теми монашествующими, чья подготовка еще не закончилась[547]. В 1646 г., после смерти Вителлески, было предписано каждый вечер объяснять братьям-коадъюторам предмет молитвы следующего дня. Для всех остальных сохраняется обычай индивидуальной подготовки и выбора этого предмета[548]. 1649 г. IX Конгрегация определила, в чем состоит та добродетель «выше среднего», которая требуется от будущих обетников: mediocritas в вопросах добродетели превосходят те, кто «регулярно и бо́льшую часть времени в обычных обстоятельствах действует в соответствии с требованиями добродетели и от кого можно ожидать, что они будут поступать так же в случаях более трудных, если таковые представятся; кто регулярно избегает малых изъянов, а если случается совершить ошибку, охотно и смиренно принимает выговоры и епитимьи и исправляет свои промахи; кто в повседневном упражнении в добродетели равно удовлетворяет настоятелей и обитателей дома»[549]. Этот критерий, явно всецело практический, не лишен, однако, интереса: он выдержан в том русле реализма, которое мы отмечали у св. Игнатия, а также критериев, принятых на высочайшем уровне самой Церковью в ее суждениях о героических добродетелях служителей Божиих. В конечном счете, лишь плодотворное исполнение воли Божией позволяет нам вынести твердое положительное суждение о духовном совершенстве того или иного человека, ибо только Бог может судить о тех случаях, когда сочетание великого духовного совершенства любви с тяжкими органическими или психологическими изъянами приводит к тому, что внешнее поведение подлинного святого вопреки ему самому оставляет желать лучшего.

Впрочем, именно это стремление добиться действия (execution), особенно посредством выбора хороших настоятелей, а также хороших духовных отцов[550], беспрестанно упоминается в декретах, принятых по предложению комиссий de renovando или de promovendo spiritu, которые учреждало большинство Генеральных конгрегации. То были не новые предписания, но рекомендации настоятелям позаботиться о действенных и плодотворных ежедневных размышлениях, ежегодных духовных упражнениях, духовном чтении, полном выполнении третьей пробации[551]. Неоднократно звучит настойчивый призыв хранить верность общинному образу жизни. В 1615 г. Конгрегация принимает решение утвердить декретом упразднение (уже осуществленное Аквавивой) обычая первых лет Общества, состоявшего в том, чтобы у генерала был отдельный стол. Тем самым Конгрегация подчеркнула важность верности общинной форме жизни[552]. Конгрегации 1682, 1730 и 1756 г.[553] вновь подчеркивают необходимость бедности в жизни общины. Последняя же из этих конгрегации дополнит ее рекомендацией избегать любви к удовольствиям, при помощи духа веры вырабатывать в себе безразличие к разным занятиям, стремиться к скромности и служить добрым примером в отношениях с ближним.

Послания генералов, посвященные духовной жизни, производят похожее впечатление. Эти послания показывают нам, какие вопросы представлялись их авторам наиболее важными, что их беспокоило, в чем они замечали несовершенство и повод для опасений. Как мы уже отметили, говоря о Конгрегациях, везде заметна забота о действии. Действие служит даже названием послания от 20 октября 1650 г., в котором о. Пикколомини настаивает на использовании всех средств духовной формации послушников и схоластиков[554]. Оно же служит темой письма от 16 декабря 1606 г., в котором о. Тамбурини говорит о том, как обеспечивать соблюдение Института[555]. Это письмо всецело посвящено тому, как настоятели должны следить за исполнением предписаний Института и поддерживать истинный дух упорядоченности. Однако, как говорит генерал в начале того же послания, вся эта внешняя деятельность настоятелей не привела бы ни к чему без внутреннего духа, без внутреннего закона любви. Сам он начал с того, что 17 ноября 1706 г. обратился к Обществу с другим письмом, «о пробуждении в наших стремления и любви к вещам духовным»[556], где напомнил настоятелям, что, заботясь о действии, к чему их так часто призывают, первое место они должны отводить своей главной обязанности – заботе о развитии и сохранении внутреннего духа, от которого зависит все прочее: выбор хороших духовных отцов, легкость и широкое применение отчетов совести, точность в утренней молитве… Он ни о чем не забывает упомянуть.

Между тем еще шире рассуждают о молитве о. Вителлески в письме от 2 января 1617 г. и о. Винченцо Карафа в 1646 г.[557] Первый пространно говорит о молитве как о подлинном источнике всех добродетелей, необходимых иезуиту, а второй, будучи созерцателем, старается прежде всего показать, каким образом при помощи молитвы, частых устремлений (aspirations), чистоты намерений и стремления искать Бога во всем можно достигнуть того единения с Богом и той близости к Нему, которые служат важнейшим средством сохранения исконного духа Общества.

Часто также повторяется мысль о сохранении и развитии духа, присущего призванию иезуитов. Такова тема письма, написанного 29 июня 1756 г. о. Луиджи Чентурионе, который так определяет этот дух: «Чудесное и святое рвение души, пробуждаемое в нас благодатью Божией, которое побуждает нас всему предпочесть высокую цель Общества – вящую славу Божию и спасение душ, к которой мы стремимся так, как определено в “Уложениях Института”, посредством нашего собственного освящения и освящения других. Причем для Общества то и другое – лишь две нераздельных стороны единой и единственной цели»[558]. В 1639 г., по случаю первой столетней годовщины Общества, Вителлески тоже подробно высказался о сохранении исконного духа, как и Карафа в 1646 г.[559]

Среди предметов беспокойства в этих письмах неоднократно упоминается дух национализма и партикуляризма, о котором Госвин Никель пишет в 1656 г. целое письмо[560], прежде посвятив другое любви и духу истинной бедности, предмету, который тоже обсуждается часто[561], равно как и дух самоумерщвления, уклонения от любви к удовольствиям, стремления к совершенной скромности и молчанию[562]. Прочие серьезные опасности, которые упоминаются многократно: скорее политический, чем духовный образ действий[563] настоятелей и подчиненных; пристрастие к полемике и дух воинственности, опрометчивый и пристрастный, разрушительный для истинной любви; недостаток истинного рвения, вследствие которого человек довольствуется немногочисленными простыми и спокойными занятиями[564].

Несколько показателей

В какой же мере эти опасения настоятелей оправдались? В какой мере иезуиты в действительности следовали указанному ими направлению? Конечно, генералы не без причины особо подчеркивают тот или иной момент, и можно априори быть уверенными, что несовершенства, и несовершенства значительные, не раз давали о себе знать среди членов Общества. Но в какой мере это было справедливо в отношении общей массы или среднего иезуита? Как мы уже сказали, здесь не может быть и речи о крупном, тщательном и тонком расследовании с обращением к переписке местных настоятелей с Римом, к отчетам визитаторов, например к тем, которыми таким любопытным образом воспользовался Астрайн в работе об Испании или Дур в труде о Германии, к подробностям обычной жизни домов, сохранившимся в дневниках и различных заметках, к конкретным чертам повседневности, запечатленным во многих биографиях или монографиях о домах и делах… Такое расследование, вслед за классификацией этой огромной массы маленьких фактов, потребовало бы, кроме того, их осторожного анализа, помещения их в исконный контекст без преувеличения или преуменьшения их подлинного значения. Но за неимением такого расследования, которое здесь невозможно даже наметить, можно, по меньшей мере, отметить несколько фактов, которые не лишены важности и могут помочь нам «прощупать почву» и сориентировать нас в наших представлениях[565].

Один из первых фактов, обращающих на себя внимание, – это стремление отправиться с миссией к неверным, повсеместно распространенное среди иезуитов этого времени. В архивах Общества, как мы уже сказали, бережно хранятся эти огромные кипы писем, часто подписанных именами людей, которым суждено было прославиться в самых разных областях. Авторы этих писем настоятельно просят генерала поручить им миссию, повторяют свои попытки и покоряются только твердому решению, с которым вынуждены смириться в силу послушания. Насколько можно установить, в этот период именно добровольцы образуют почти весь состав миссий в дальние страны. Было ли это стремление вдохновлено жаждой мученичества, как это часто и бывало, или просто желанием полнее посвятить себя служению Богу, занимаясь делом, одновременно более трудным и более необходимым, ясно, что оно служит показателем возвышенного духовного настроя. Ясно также, что постоянные мысли о трудных и опасных миссиях в языческих странах или в еретических регионах Европы, например, в Англии XVII столетия, наложила глубокий отпечаток на духовную жизнь иезуитов, даже тех, кто остался заниматься более спокойными делами коллегий или домов в католической стране. Мы знаем, с каким интересом читались и перечитывались сначала послания Франциска Ксаверия, потом письма из Индий, из Китая, из Японии, из Новой Франции, из Парагвая: несомненно, они служили мощным противоядием от «обыденного» образа жизни многих иезуитов Европы, который мог легко превратиться в «мещанский», противоядием, которое действительно помогало сохранять за внешней обыденностью высокие мысли о преданности Христу, истинный и глубокий миссионерский дух. Тем более что эти письма, пробуждающие такое воодушевление, никого не оставляли в неведении относительно того повседневного героизма, какого требовала жизнь в этих далеких странах. Достаточно представить себе, какова была жизнь апостолов Канады или первопроходцев Парагвая, представленная в жизнеописаниях Иоанна де Бребефа, Исаака Жога, Роке Гонсалеса и их товарищей[566]. Другой показательный факт того же рода – число иезуитов, посвящавших себя служению больным во время многочисленных эпидемий того времени, что зачастую стоило им жизни, и значительно большее число тех, кто хотел участвовать в этом опасном апостольстве, но был удержан от этого осторожностью настоятелей[567]. Не желая преувеличивать историческую ценность четьих миней, нельзя, однако, не изумиться тому, как часто здесь повторяется эта мысль о самопожертвовании ради больных чумой, в особенности, если учесть, что здесь говорится не только об отдельных людях, но часто о целых группах людей. Так, за три года – 1628, 1629 и 1630 – в одной только провинции Лиона восемьдесят иезуитов пало жертвами своего милосердия к больным; в 1720 г. в Марселе отцы во множестве откликаются на призыв из Бельзюнса, и восемнадцать из них во главе со знаменитым Клодом Милле умирают[568]. В Парме в 1630 г. жертвуют жизнью девятнадцать иезуитов; в Неаполе в 1656 г. – пятьдесят девять[569]; в Мюнхене в 1634 г. – тринадцать отцов и братьев; в провинциях Литвы и Польши в 1708, 1709 и 1710 гг. сто пятьдесят отцов приносят себя в жертву у постели больных[570]; в испанской Валенсии в 1647 г. – десять; в провинции Андалусии во время чумы 1649 г. – семьдесят семь; в Мериде (Юкатан) в 1648 г. из восьми иезуитов, составлявших общину, шестеро умирают, служа заразным больным[571]. И есть еще те, кто сделал подобное самопожертвование как бы своей специальностью, пал, посвятив себя служению больным чумой, пять, десять раз или даже больше, как бельгийский коадъютор Эдмон Ренар, который отваживался на такое служение двадцать семь раз, прежде чем умер в 1643 г.[572] Если теперь мы задумаемся над тем, сколь несовершенны были в то время условия общественной гигиены, как ненадежны были средства, которыми располагали тогда медики и санитары для защиты от опасности заражения, нам трудно будет не увидеть в этих фактах явный признак силы духовной жизни.

Третий факт, который необходимо отметить, – это ревностное и почтительное отношение к нелегким сельским миссиям, которым положили начало первые иезуиты, такие, как Сильвестро Ландини, и традиция которых никогда не прерывалась: примечательно, что среди канонизированных иезуитов-исповедников этого периода трое из пяти были миссионерами, два – Франциск Режис и Антонио Бальдинуччи – в сельской местности, и один – Франциско де Джеронимо – среди неаполитанского народа[573]. Примечательно и число великих духовных авторов, которые, подобно Сеньери, Пинамонти, Скарамелли, Калатаюду, Риголеку, Юби, были, главным образом, великими миссионерами. Мы вскоре вернемся к плодам освящения, которые принесли эти миссии, но уже здесь ту любовь, которой пользовалось это столь трудное и столь скромное апостольство, нужно принять во внимание как еще одно проявление духовного пыла.

Можно ли сказать то же самое о том важнейшем месте, какое занимало среди дел Общества в Европе апостольство преподавания в коллегиях? Судя по каталогам, значительное число уже подготовленных монашествующих наряду с молодыми учителями давали самые скромные уроки. Без сомнения, жизнь в коллегиях обыкновенно не предполагала лишений и трудностей, сравнимых с тяготами миссий, хотя тоже подразумевала свои формы самоотречения[574]. Но остается фактом, что эта преподавательская деятельность велась на протяжении полутора веков и в целом без каких-либо заметных перебоев. Это также можно объяснить только тем, что в Обществе поддерживался, по меньшей мере, примечательный уровень духовной жизни. Значительные колебания в этой духовной жизни или отклонения, которые увели бы ее от избранного Обществом курса, неизбежно имели бы ощутимые последствия для развития этого апостольского дела.

И действительно, если мы рассмотрим жизнеописания тех святых этой эпохи, которые считались образцами для подражания, и черты, которые чаще всего подчеркивались в заметках четьих миней и в житиях, и увидим в них указания на то, что считалось тогда главными особенностями, присущими совершенному иезуиту, мы обнаружим некое «постоянство типа». Верно, что, по крайней мере, в целом героическая эпоха первых лет Общества осталась позади. На смену этой юношеской силе с ее импровизациями, с ее крайностями, как в самоотречении, так и в самопожертвовании, пришел более спокойный, организованный настрой, менее яркий, но в то же время более постоянный и упорядоченный с точки зрения повседневного служения. Важнейшие черты остаются, в то же время, теми же, что и в начале и в последующие периоды, и с той же яркостью обнаруживают себя в выдающихся людях, которые задают то же направление более обычным делам средних иезуитов, выделяясь из общей массы и в то же время сообщая ей нечто присущее им самим.

Святые

Иоанн Франциск (Жан-Франсуа) Режис[575] был человеком, черпавшим в постоянной близости с Богом и в вере, столь же глубокой, сколь и непоколебимой, невозмутимое и неустанное рвение, преисполненное любви к людям, которое заставляло его бесстрашно встречать все трудности, вести устрашающе суровую жизнь, являя полное самоотречение и покорное послушание вплоть до того дня, когда он умрет на боевом посту, в разгар миссии, к сорока трем годам исчерпав все свои силы восьмилетним изнурительным трудом в Ле-Пюи и в горах Веле. Как и Ксаверию, почти так же рано умершему в Шанчуане, Режису, почившему в горах Ла-Луве, будут подражать в Европе, как и в дальних странах, многочисленные миссионеры, апостольские труженики. Они так же будут расставаться с жизнью в расцвете лет, изнуренные тяжелым трудом, который наша осторожность не помешает нам назвать святым безумием, но который, в конце концов, служит всего лишь одним из проявлений amor insuperabilis средневековых мистиков, унесшей их молодых собратьев Алоизия, Иоанна и Станислава.

Франциск де Джеронимо, тоже великий вдохновитель масс и чудотворец, обнаружит то же послушание и то же самозабвение в испытаниях и ту же решительность и отвагу в самых разных делах, которые он предпринимал в Неаполе, ставшем его Индиями. Среди них – великие народные причащения, уличные проповеди, спасение падших женщин, апостольское служение каторжникам, мусульманам, узникам и в особенности избранным его подзащитным, марианской конгрегации ремесленников[576].

Антонио Бальдинуччи – представитель великих сельских миссионеров, столь многочисленных в итальянских провинциях. Он вдохновлял и потрясал толпу своими пламенными речами, великими торжествами прямо под открытым небом и покаянными процессиями. Босиком он доходил до самых захолустных аппенинских деревень и силой своей суровой и бедной жизни отрывал души от греха[577].

Два других духовника этой эпохи, Петр Клавер и Клавдий Коломбьерский (Клод де ла Коломбьер), избрали совершенно разные поприща. Уделом Петра Клавера стало героическое апостольское служение самым несчастным и обездоленным: почти на сорок лет он стал рабом рабов, чтобы служить в тяжелейших условиях под небом Картахены, в неописуемо грязных бараках, где теснились недавно привезенные негры, а то и в трюмах невольничьих судов, с материнской любовью, с неутомимой нежностью к этим несчастным нищим, невежественным, грубым, отвратительным для тех, кто не видел в них лишь души, искупленные Христом. Перед нами один из самых светлых примеров того полного и постоянного самоотречения в апостольской любви, какое св. Игнатий мечтал воспитать в своих сынах[578].

Клавдий Коломбьерский, с которым мы еще встретимся, говоря о его провиденциальной миссии – распространении почитания Пресвятого Сердца, – прожил краткую жизнь, в которой было две блестящих интерлюдии. Первой была должность наставника детей Кольбера, второй – должность духовника при английском дворе. Первая сменилась унизительной опалой, а вторая тюремным заключением, которое даст ему радость явить свою веру. В остальном же то была незаметная, скромная жизнь, завершившаяся болезнью, обрекшей его на бессилие. Его отличительной чертой была героическая стойкость в испытаниях, как внутренних, так и внешних, самым ярким выражением которой стал его обет соблюдать все правила иезуитов, стойкость, зиждившаяся на великодушном самозабвении и безграничном уповании на любовь Сердца Иисусова[579].

Святые и блаженные мученики очень многочисленны в это время, особенно в период долгого правления Вителлески. Их отличает одна общая черта: для большинства из них мученичество крови становится лишь венцом более или менее долгой жизни, исполненной героического страдания в служении людям, в апостольстве, которое они несли в самых трудных и опасных условиях. В первом ряду среди них стоят восемь святых мучеников Северной Америки: Иоанн де Бребеф, Исаак Жог и их товарищи, в том числе и Ноэль Шабанель, который, обессилев от невыразимых страданий миссионерского служения гуронам, дает обет никогда не покидать их, если только это ясно не прикажут ему настоятели. Не только длительное мученичество, каким было пленение Жога у ирокезов, но и повседневная жизнь среди этих диких племен, как она предстает нам в «Сообщениях из Новой Франции», требовали подлинно героического рвения[580]. Св. Анджей Бобола тоже многие годы трудился в суровых миссиях на рутенских землях, прежде чем его апостольство увенчали чудовищные пытки, которым подвергли его казаки-раскольники[581]. У тридцати трех японских мучеников, умерших в 1617–1632 гг. (не говоря о пятидесяти других, еще не причисленных к лику блаженных, которые умирали вплоть до 1643 г.), у всех тех, которые были священниками, и других, катехизаторов и товарищей священников, за плечами были долгие годы подпольного апостольства среди всевозможных опасностей и лишений, когда они вынуждены были большую часть времени жить, скрываясь в лесах или горах и когда им грозил путь к мученичеству через пытки огнем, ямой или кипятком[582]. Иоанн де Бритто, трудясь двадцать лет на раскаленных равнинах Мадурая и соперничая в строгости с индусскими аскетами, однажды уже был приговорен к смерти и изгнан, прежде чем вернулся, чтобы принять наконец пальму мученичества[583]. Роке Гонсалес жил в лесах Парагвая, по его собственному выражению, «непрестанно умирая среди стольких тягот и в таком одиночестве» и, прожив так двадцать лет, тоже обрел пальму мученичества вместе с двумя своими товарищами, новичками на этом суровом поприще[584]. Если мы вернемся в Европу, то увидим неменьший героизм в жизни английских мучеников XVII в., которой они готовили себя к жертвоприношению и к тем страшным пыткам, которые многим из них пришлось претерпеть перед освободительным концом. При Карле I, Кромвеле и Карле II их тайное апостольство было не менее тяжелым и почти таким же опасным, как при Елизавете и при Якове I[585]. Что до двух венгерских мучеников Стефана Понграца (1582–1602 †1619) и Мельхиора Гродзецкого (1584–1604 †1619), можно сказать, что если до этого они вели более спокойную жизнь в европейских коллегиях, то неслыханные пытки, которым подвергли их солдаты Ракоци вместе с каноником Марком Крижевчанином, заставили и их обрести славу мученичества дорогой ценой[586].

Такова святость этих полутора веков Общества, официально признанная Церковью. Эта святость обнаруживает себя не на обочине, но в самом сердце его жизни. Поэтому в сочетании с некоторыми наблюдениями, приведенными выше, быть может, за неимением более обстоятельного и точного исследования, она дает нам достаточно прочные основания для заключения, что игнатианская духовность была в этот период достаточно плодотворной, чтобы возвышать до святости, много превосходящей посредственность, души тех людей, которым достало мужества всецело довериться ее руководству.

Апостольские дела

Еще более, чем внутренние дела освящения членов Общества, его внешний труд освящения по большей части не поддается учету. Когда в библиотеках или в букинистических лавках мы находим несколько почерневших и потрепанных от чтения экземпляров некогда продававшихся тысячами духовных книжек Дрекселя или Бине, старые и затертые тома Родригеса, ла Регеры или Сеньери, мы не можем не остановиться и не задуматься о том, какой след оставили эти поучения и наставления в душах своих безымянных читателей. Несомненно, эти сочинения их задевали и воздействовали на них, поскольку они их очень любили, хотя сегодня некоторые из этих книг нам скучны и больше уже нас не трогают.

Чаще всего анонимны и тоже в основном (я бы даже сказал, в самой глубокой и плодотворной своей части) не поддаются учету дела освящения бесчисленных духовных руководителей-иезуитов. Даже тогда, когда они очень известны как духовные авторы или наставники святых и выдающихся людей, подобно Гийоре, Сен-Жюру, руководителю Ранти, или ла Регере, руководителю Марины де Эскобар, даже тогда, когда сохранившаяся переписка позволяет нам взглянуть на них более непосредственно, у нас остается четкое ощущение, что самые важные стороны их влияния в этой сфере от нас ускользают.

Мы надолго задержимся на духовных сочинениях, которые позволят нам, за невозможностью достоверно определить их подлинный плод, по крайней мере, точно установить суть их влияния. Но прежде необходимо отметить несколько других важнейших форм этого труда освящения, призванного вести не только к спасению душ, как великие народные миссии, но и поднимать их на более высокий уровень христианской жизни, превращая в подлинную духовную закваску среди верующих.

Конгрегации Пресвятой Девы

В этом отношении в интересующий нас период первое место бесспорно принадлежит конгрегациям Пресвятой Девы[587]. В 1563 г. молодой бельгийский иезуит Ян Лейнис (1535–1556 †1584), в то время преподаватель грамматики в Римской коллегии, основал для своих учеников марианскую конгрегацию, Конгрегацию Благовещения. Позже она станет Prima Primaria, первой конгрегацией, и к ней будут примыкать аналогичные, которые иезуиты будут создавать в своих коллегиях и церквах. В 1584 г., через несколько месяцев после смерти Лейниса, Григорий XIII, жалуя, по просьбе Аквавивы, конгрегации Римской коллегии постоянный устав, а также полномочие присоединять к себе дочерние конгрегации, руководствующиеся тем же уставом и пользующиеся теми же духовными благами, учредил тем самым собственно Марианские конгрегации (которые до тех пор множились под влиянием случайных обстоятельств) в присущей им форме. Таким образом, инициатива Лейниса стояла у истоков организации, вокруг которой будут формироваться марианские конгрегации. Но столь же несомненно и то, что существование благочестивых объединений такого рода восходит к куда более ранним временам. Их корни можно найти в различных «обществах» – Обществах божественной любви (Compagnie del Divino Amove) и прочих, которые существовали в Италии еще даже до основания Общества Иисуса в 1540 г. А еще более прямые их истоки – в братствах, конгрегациях и обществах, которые учреждали первые иезуиты и сам Игнатий. Действительно, уже в 1547 г. он основал в Риме объединение набожных и милосердных людей, которых он регулярно собирал, вдохновляя на дела милосердия. Это объединение стало затем Обществом Евхаристии церкви Двенадцати Апостолов[588]. В Парме Общество святейшего Имени Иисусова восходит к пребыванию Пьера Фавра в этом городе в 1540 г. Оно даст нарождающемуся Обществу многих выдающихся людей: мученика Антонио Криминале, Херонимо Доменеча, Паоло Акилле, Бенедетто Пальмио. До сих пор, как уже было сказано, сохранилась намеченная Фавром программа: размышления, испытание совести, ежедневная месса, еженедельное причащение, дела милосердия[589]… С самого начала такие организации для взрослых людей, созданные иезуитами, были многочисленны, и очень скоро они стали специализированными, как позже и собственно конгрегации: во Флоренции в 1560 г. возникло объединение ремесленников, в Перудже в 1559 – объединение священников, в Палермо в 1550 г. – объединение нотариусов для помощи заключенным[590]. Во всех этих группах мы видим заботу прежде всего о личном освящении, затем – о милосердном апостольском служении, а также практику частого причащения, нередко – почитание Пресвятой Девы, особенно в форме чтения краткой службы Богородицы на каждом собрании, и часто практику совместного покаяния, которая будет в чести у немалого числа конгрегации. Коллегии также начали создавать объединения учеников: во Флоренции в 1559 г. было два общества, посвятивших себя почитанию Марии, одно для старших, другое для младших мальчиков[591].

Итак, мы видим – и это показал Эмиль Вилларе, – что конгрегации для взрослых, которые с конца XVI в. множатся повсюду, не были распространением обычая коллегий на более широкий круг верующих. Напротив, о. Лейнис в 1563 г. применил для освящения школьников средство, которое уже успело широко себя зарекомендовать. Когда в 1584 и 1587 гг. буллы Григория XIII и Сикста V[592] окончательно закрепят особенности конгрегации, то есть личное освящение посредством почитания Марии, регулярного совершения таинств, дел милосердия и рвения, они лишь утвердят и упорядочат то, что уже существовало с самых первых времен Общества. Таким образом, если конгрегации были главной формой работы иезуитов в коллегиях, направленной на то, чтобы углубить духовную жизнь их лучших учеников, дабы она побудила их к самоотверженному апостольскому служению, то освящающая деятельность конгрегации с самого начала и по самой своей природе была куда более широкой, настолько, что, кажется, трудно переоценить ее значение для всей духовной деятельности Общества в целом.

В таких конгрегациях духовная деятельность приобрела примечательную особенность: специализацию, которая и сегодня с успехом применяется в лучших формах апостольства и христианской жизни. Она появилась, как мы видели, уже в самых первых объединениях, созданных нарождающимся Обществом, и останется отличительной чертой конгрегации, когда они распространятся очень широко. Среди конгрегации почти не встречается организаций для всех (omnibus): они объединяют, главным образом, либо школьников (и с очень ранних времен – школьников одного возраста), либо ремесленников, дворян, коммерсантов, моряков, духовенство, а иногда заключенных, судей, адвокатов или врачей… Иногда смысл этой специализации в том, чтобы обеспечить (никогда не забывая о личном освящении) успех какого-нибудь дела, к которому лучше всего способны, например, нотариусы, как было в Палермо. Часто она объясняется замыслом обратить или освятить определенный круг людей. Именно так возникли многочисленные книги (важнейшие из них мы назовем ниже) об освящении людей разных жизненных положений. Это сочинения о святости священников, например, труды о. Павонедля его знаменитой конгрегации духовенства в Неаполе; сочинения для освящения ремесленников, например, двухтомник о. Гийома Мондрана[593] Artisan chretien («Христианский ремесленник»), вышедший в Тулузе в 1728 и 1730 гг. Еще более многочисленны повествования о жизни школьников и освящении их учебных дней. В Германии мы видим наряду с латинскими конгрегациями для дворян и школьников конгрегации горожан, ремесленников, рабочих, подмастерий. Наряду с Марианскими конгрегациями существовали также конгрегации «Христа в борении» для жителей больших городов. Так, в 1665 г. в провинции Австрии было семнадцать таких конгрегации с 68554 членами. Но их деятельность заключалась не столько в освящении, сколько просто в поддержке христианского образа жизни[594].

Зато мы видим, что рядом с некоторыми конгрегациями или даже внутри них очень рано возникли общества, объединяющие элиту этих конгрегации, зачастую более или менее тайные. Так произошло, например, в Дуэ и Лувене уже в 1590 г. с братством «Всех святых»[595]. Во Франции наряду с собственно конгрегациями духовенства существовали тайные объединения, называемые Аа, которые не следует путать с «Обществом Евхаристии», хотя оно и дало им некоторых членов, таких, как Венсан де Мер. Они ограничивали свою деятельность делом освящения собственных членов и так смогли просуществовать в безвестности до середины XIX в. Потом они угасли, хотя до самого конца оставались питомниками прекрасных священников[596]. Среди этих объединений благочестивого духовенства прославилось то, которым руководил Жан Баго[597] в Париже и из которого вышли основатели Семинарии иностранных миссий, равно как и первые апостольские викарии Китая и Кохинхины и канадский епископ Монсеньер де Лаваль.

Распространение и рост числа конгрегации оказали большое влияние на направление и характер значительной части иезуитской духовной литературы. Заметная доля благочестивых сочинений, изданных ими в XVII и XVIII вв., даже помимо руководств и молитвенников, была предназначена и посвящена членам конгрегации. В частности, в Германии был очень развит обычай Strenae, или Xenia, подарков, которые время от времени преподносились членам конгрегации для их духовного наставления. То были благочестивые труды, либо написанные специально для этого случая, либо переизданные или переведенные руководителями[598]. Именно этим во многом объясняется необычайно широкое распространение таких книг, как труд Дрекселя. Иногда также руководитель публиковал каждый год и раздавал членам своей конгрегации один выпуск из пространной серии. Примером такой серии может служить 21 том трудов о. Йозефа Майстера[599], написанных для конгрегации Граца в 1759–1782 гг. под общим названием Veritates aeternae. В каждом из них говорилось о каком-нибудь евангельском событии, об отрывке из посланий св. Павла или о какой-нибудь великой истине, такой как необходимость следовать за Христом… Книги, посвященные членам конгрегации, необязательно представляли собой небольшие томики по практическому благочестию. Иногда им адресовались и значительные трактаты, которые мы упомянем в дальнейшем. И все-таки несомненно, что вкусы и потребности ревностных христиан, объединявшихся в такие организации, способствовали ориентации многих иезуитских авторов на труды не умозрительного характера, посвященные, скорее, непосредственно практическим советам, касавшимся повседневной борьбы с самим собой, сосредоточения и единения с Богом, а не возвышенным рассуждениям, которые, без сомнения, были бы недоступны пониманию многих членов этих конгрегации.

Результаты этой широкой деятельности конгрегации можно в некоторой мере увидеть, прежде всего, по количеству монашеских и духовных призваний, которые пускают ростки и развиваются в них. Например, в Дуэ в 1611 г. было более 90 монашеских призваний. В 1617 из 217 молодых людей, завершивших здесь образование, 120 вступили в различные монашеские ордена[600]. Именно в конгрегации Мехелена обрел свое монашеское призвание св. Иоанн Берхманс. Членами конгрегации были также св. Франциск Сальский в парижской коллегии Клермон, св. Жен-Юд Кан, св. Петр Фурье, св. Гриньон де Монфор, св. Фиделий Зигмарингенский, св. Леонард Портморисский, св. Джованни Баттиста де Росси, св. Альфонс де Лигуори и св. Жан-Батист де ла Саль, св. Камилло де Леллис, бл. Иоанн Саркандер и многие другие.

Вот еще один результат, столь же бесспорный: обычаи ревностной христианской жизни, какие мы наблюдаем в эту эпоху у многих мирян всех званий, привычных к мысленной молитве, к ежедневной мессе, к частому причащению, к испытанию совести и даже к делам покаяния. Некоторые другие причины, без сомнения, тоже повлияли на это глубокое и серьезное благочестие людей всех общественных положений, богатых вельмож или ремесленников, но в значительной мере это влияние, несомненно, принадлежало конгрегациям. Чтобы убедиться в этом, достаточно отметить параллелизм между благочестивыми обычаями этих ревностных христиан и предписаниями и указаниями различных руководств, «христианских дней» и «Христианских годов» для членов конгрегации. Не подлежит сомнению, что конгрегации для взрослых тогда значительно способствовали тому, что в католических народных массах живой и действенной оставалась мысль о более возвышенной и полной христианской жизни, устремления которой не ограничиваются простым спасением от вечной погибели.

Наконец, еще один плод конгрегации, который, однако, здесь лишь упомянем, – это дела, которые, благодаря членам этих конгрегации, зарождались и получали развитие. Часто это дела милосердия и физической помощи, но столь же часто и дела апостольские: члены конгрегации занимались наставлением в вере, странствовали по селам, побуждая крестьян к приятию таинств, объединялись в союзы для борьбы с богохульством, играми и безнравственными зрелищами, для внедрения того или иного благочестивого обычая в своей среде[601]…

Духовные упражнения и дома́ духовных упражнений

Наряду с конгрегациями важнейшим средством освящения, которое применяли иезуиты, были духовные упражнения, прежде всего, закрытые духовные упражнения в домах, предназначенных для этого вида служения. Эти дома явились результатом двух изменений в практике Упражнений. Во-первых, от упражнений в домах и коллегиях, поневоле ограниченных количественно, иезуиты переходят к упражнениям в домах, предназначенных исключительно для этой цели. Во-вторых, если раньше упражнения совершались индивидуально, то теперь вполне привычными становятся упражнения в группах, хотя индивидуальные упражнения по-прежнему совершаются часто. На самом деле, как мы увидим, эти изменения начались или, по крайней мере, предугадывались еще при жизни св. Игнатия, но только в XVII в. служение духовных упражнений – без отказа от исконной индивидуальной практики – принимает форму, способствующую его более широкому распространению, в том числе и после восстановления Общества в 1814 г.

В цитированном выше письме Игнатий уже в 1547 г. написал Родригишу о своем желании создать в Риме и в других местах, особенно в Коимбре, дома, предназначенные для подготовки послушников, которые, добавляет он, «служили бы также для тех, кто хочет совершить Духовные упражнения, хотя и не думает пока о вступлении в Общество». Шестой довод из тех, что он приводит в пользу создания таких домов, состоит в том, что в них можно было бы держать людей, искушенных в практике Упражнений и способных лучше их вести, нежели «когда их [дома – Ред.] приходится менять каждый день, как мы вынуждены делать сейчас»[602]. Здесь в зародыше уже содержится замысел домов упражнений. Но его воплощения придется ждать долго. Еще долго упражнения будут проводить исключительно в обычных домах Общества, и в 1599 г. Аквавива порекомендует настоятелям гостеприимно встречать тех, кто просит принять их с этой целью. Чтобы это гостеприимство вносило меньше беспокойства в жизнь общины, тот же Аквавива предлагает[603] отводить несколько комнат специально для этой цели, а в новых зданиях даже отдельную часть дома. Впрочем, эта идея была не нова, поскольку в 1561 г. в Кельне Леонард Кессель ожидал бо́льших плодов от помещения, которое рабочие в то время как раз оборудовали для упражняющихся[604]. Св. Карл Борромей в 1579 г. строит дом, чтобы в нем проводились упражнения[605]. Вскоре после этого благочестивый мирянин Алессандро Луццаго оборудовал у ворот Брешии «casinetto», чтобы его друзья совершали там Упражнения св. Игнатия[606]. В Мобеже в 1625 г. аббат Льесси Антуан де Винге покупает дом по соседству от коллегии иезуитов и велит устроить здесь часовню и комнатки для упражняющихся[607].

Также и практика совместного совершения Упражнений возникла очень рано. Одним из первых примеров были, должно быть, упражнения, которые Ле Же дал в 1551 г. кардиналу Трухзессу «и другим» в аббатстве Оттоберен[608]. Упражнения, совершаемые сообща, особенно широко применялись для содействия реформе монашеских общин, например, общины августинцев во Фрибурге в Швейцарии в 1590 г.[609] Но сохранившаяся статистика Упражнений в домах Общества еще долго будет свидетельствовать о том, что упражнения выполнялись индивидуально, и число упражняющихся было невелико. Так, например, в 1604 г. в Инголыптадте было 16 упражняющихся, в Диллингене – 15, в Люцерне – 13, в Регенсбурге – 7[610].

В первой половине XVII в. во Франции рождается и расцветает обычай «Упражнений для рукополагаемых», которому в 1628 г. положил начало св. Винсент де Поль в Бове. Потом они были введены в Париже, в Бонзанфане и в Сен-Лазаре, где несколько раз в год проводились эти совместные упражнения, столь плодотворные при подготовке к рукоположению[611]. Едва ли иезуиты тех времен предпринимали что-либо подобное. У них дома упражнений в собственном смысле слова возникают иным путем. В 1660 г. в Ванне генеральный викарий де Керливио по совету отцов Риголека и Юби построил дом, чтобы открыть здесь семинарию, и, столкнувшись с трудностями со стороны епископа, решил посвятить это здание «восьмидневным упражнениям для духовенства и других людей, которых собирали бы здесь с этой целью в определенные дни». Керливио несколькими годами раньше подготовился крукоположению, совершив упражнения св. Винсента, поэтому можно предполагать, что воспоминания о Бонзанфане имели некоторое отношение к этому замыслу, который епископ, как и о. Юби, воспринял с воодушевлением[612]. Начиная с этого времени иезуиты открывают все больше таких домов, и прежде всего в Бретани, в Кемпере. Этот дом будет соперничать с домом в Ванне. В 1727 г. во Франции будет семь домов упражнений для мужчин. С инициативой открыть подобное заведение для женщин, опять же в Ванне, выступит мадемуазель Франшвиль, и этому примеру тут же последуют Ренн, Сен-Мало, Кемпер, а в 1687 г. Париж[613]. В Риме кардинал Негрони около 1710 г. учреждает на своей вилле Монтальто, возле Диаклетиановых терм, дом упражнений, которым будет руководить знаменитый о. Грегорио Росиньоли[614]. В XVIII в. такие дома множатся, хотя и медленно, в Италии (во Флоренции, Перудже, Милане, Палермо…), в Испании (в Барселоне), в Австрии (в Вене), в Богемии (в Праге), в Речи Посполитой (в Вильне)[615]… Количество упражняющихся и способ преподавания упражнений очень заметно варьировались от дома к дому. Несомненно, Упражнения, которые давались, как в Бретани, сотне и более человек одновременно, волей-неволей значительно отличались от индивидуальных упражнений. Они, должно быть, сближались с Упражнениями первой недели, которые давались во времена св. Игнатия группам людей, например в Модене в 1554 г.[616] Тем не менее, эти закрытые упражнения, совершаемые в полном отрыве от всех отвлекающих факторов повседневной жизни, с той силой чувств, которая так хорошо отражена в книжках о. Юби[617], не могли не приносить обильных плодов, побуждая не только к обращению, но и к глубокой христианской жизни. Впрочем, мы видим, что, наряду с коллективными, в этих домах сохранялись и индивидуальные упражнения, не говоря уже об упражнениях в монашеских общинах[618].

Значительное место, которое занимали Упражнения в деле освящения душ, ясно отражает количество комментариев к Игнатиевой книге, публиковавшихся тогда иезуитами. Они были посвящены восьмидневным и тридцатидневным упражнениям, причем некоторые из них переиздавались и переводились по многу раз. Систематические таблицы Зоммерфогеля показывают, что за время, минувшее между смертью Аквавивы и упразднением Общества, вышло 195 изданий, посвященных книге Упражнений, и 135 изданий, посвященных проведению упражнений. Даже с учетом ошибок, неизбежных в подобного рода списках, и невеликой ценности некоторых изданий эти цифры представляются очень значительными[619].

При просмотре этих книг о духовных упражнениях, авторы которых всегда ссылаются на Упражнения св. Игнатия, поражает их неравноценность в плане верности не только букве, но и основным мыслям книги, которой они якобы следуют. Например, о. де Фигера сохраняет созерцания жизни Христа, но не предваряет их в начале Второй недели Упражнением Царствия. На его место он ставит размышление «О двух хоругвях», чтобы упражняющийся сделал выбор между знаменем Христа и знаменем Сатаны; при этом он не рассуждает о силках дьявола, которых нужно избегать, и истинной жизни Христовой, которую следует избрать. В других книгах все тайны жизни Христа заменяются размышлениями о добродетелях Господа нашего, Его кротости, Его терпении… Другие авторы, такие, как Ла Пальма, Ле Годье, Диртинс, Птидидье, Феррузола, очень точно следуют всей внутренней структуре Упражнений и очень верно отражают точный смысл всех больших размышлений и созерцаний. В сущности, это необычайное обилие книг об упражнениях (некоторые, например, книга Искьердо, переиздавались десятки раз) представляется очень похожим на то, которое мы наблюдаем сейчас, как по своим истокам, так и по своему назначению. Еще до своего издания эти упражнения проводились множество раз, а будучи опубликованными, применялись либо другими руководителями упражнений, либо священниками, монашествующими или даже мирянами, желающими выполнить Упражнения частным образом. Именно поэтому эти книги очень интересны для нас как источник сведений об использовании иезуитами и их окружением на практике книги св. Игнатия.

Реформы и монашеские учреждения

Среди коллективных духовных упражнений особое место следует отвести тем, что служили основой для другого дела освящения, очень тонкого, которым многие иезуиты должны были заниматься не только в героические времена XVI столетия, но часто еще и в XVII столетии: реформы монашеских общин, в большей или меньшей степени впавших в вялость[620]. Еще до утверждения Общества это дело служения поручали первым товарищам Игнатия. Например, в апреле 1539 г. Броэ по срочному приказу Павла III отправился в Сиену, чтобы реформировать женский бенедиктинский монастырь свв. Проспера и Агнессы. Несмотря на все трудности, он удачно завершил эту реформу благодаря своей «кроткой и разумной простоте» и плодам размышлений Духовных упражнений[621]. В XVII в. тоже нет недостатка в примерах. В 1618 г. в Ипре, в 1624 г. в Монсе Упражнения применяются для возобновления соблюдения правил в женских монастырях[622]. В Савойе отцы из Шамбери дают Упражнения августинцам из Сикста близ Салланша. Обитель вновь обретает рвение и в дальнейшем поддерживает его посредством ежегодных упражнений. В Париже о. Шарль Полен также прибегает к Упражнениям с целью реформирования Сент-Круа-де-ла-Бретоннери[623]. В 1619 г. новый аббат Энгельберга в Швейцарии совершает восьмидневные духовные упражнения у иезуитов Люцерны. Восхищенный, он берет с собой в обратный путь двух отцов, чтобы они провели Упражнения с монахами и вернули его аббатству рвение. В 1619 г. о. Буслидий также помогает визитатору августинцев в реформе его домов, в чем его живо поддерживает Вителлески[624]. Этому делу реформы очень способствовали коллегии, особенно в Германии, например, в Диллингене и Ингольштадте, куда многие аббаты и настоятели посылали своих молодых монашествующих не только на интеллектуальную, но и на духовную подготовку.

В других местах роль иезуитов состояла, скорее, в подготовке будущих реформаторов и в дальнейшей их поддержке в этом нелегком труде. Так, о. Ансельм Андре поддерживал реформатора премонстранцев Серве де Леруэля († 1631), который в Понт-а-Муссоне был соучеником и другом двух других будущих реформаторов, Дидье де ла Кура, основателя бенедиктинской конгрегации в Сен-Ванне, и св. Петра Фурье, который возобновит строгое соблюдение правил у священников-августинцев в Лотарингии[625]. Хотя каждый из этих реформаторов хранил верность духу своего ордена, на многие дела, такие как практика Духовных упражнений и мысленной молитвы, их вдохновляли уроки, полученные в юности от учителей-иезуитов. Например, Серве де Леруэль перевел Gersone della perfezione religiosa Луки Пинелли под заглавием Meditationes ad vitae religiosae perfectionem cognoscendam utilissimae. Этот перевод был сделан для ежеквартальных духовных упражнений его реформированных монашествующих[626].

Что до женских обителей, св. Игнатий, наученный, в частности, опытом своих отношений с Исабель Росер, утвердил в Конституциях принцип, исключающий всякое служение, предполагающее постоянное выслушивание исповедей монахинь или же руководство ими. В 1615 г. VII Конгрегация настаивает на действенном сохранении этого запрета и на избегании всего, что может постепенно привести к отходу от него[627]. Действительно, можно констатировать, что если иезуиты и участвовали, и еще при жизни св. Игнатия, в реформе женских монастырей и совершали для них некоторые дела служения, то сумели почти полностью избежать любых постоянных обязательств. Зато много раз Общество содействовало основанию обителей. Во Франции иезуиты очень активно помогали Анне де Сентонж при учреждении монастыря урсулинок в Доле и мадам де Сент-Бев при основании такого же монастыря в Париже. В Бордо о. де Борд помогает св. Иоанне де Лестоннак в учреждении обители Дочерей Пресвятой Девы, а в Лионе о. Бартелеми Жакино и другие иезуиты руководят матерью Шезар де Матель в нелегких первых шагах ордена Воплощенного Слова[628]. Несколько позже о. Жан-Пьер Медай примет значительное участие в основании конгрегации «Сестер св. Иосифа Доброго пастыря», для которой напишет конституции[629]. В Германии главный замысел знаменитой основательницы конгрегации английских сестер Марии Вард состоял в учреждении женской конгрегации, которая бы, по возможности руководствуясь Конституциями и духом Общества, посвятила себя преподаванию и всем делам, способным поддерживать апостольство католических священников. Нам известны трудности, с которыми она столкнулась во времена, когда сама мысль о монахинях, не живущих в строгом затворе, была столь малоприемлемой, что св. Франциску Сальскому пришлось отказаться от своего первоначального замысла ордена визитанток, а св. Винсент де Поль вынужден был лишить Дочерей милосердия преимуществ монашеской жизни, дабы они смогли сохранить свободу ради служения больным и бедным. Начинание Марии Вард тем более интересно, что его судьба предвосхитила судьбу множества процветающих женских конгрегации в XIX в.[630]

Духовное руководство

К этим разнообразным формам освящающей деятельности следует, наконец, добавить еще одну, пронизывающую их все, более глубокую и постоянную, но также и меньше отразившуюся в документах: духовное руководство ревностными христианами.

Кое-что об этом, без сомнения, можно найти в письмах-наставлениях, хотя чаще всего старые издатели доносят их до нас, лишив всего индивидуального, превратив в небольшие трактаты или поучения общего характера, порой даже перекраивая и сшивая друг с другом куски разного происхождения, чтобы подать читателю более завершенное учение. Также с тех времен до нас дошло крайне мало «духовной переписки» иезуитов, которая бы позволила проследить, как осуществлялось руководство определенным человеком, например, св. Франциском Сальским или Боссюэ. Переписка Сюрена в критическом издании Мишеля и Кавальеры – одно из таких редчайших исключений. К сожалению, сама личность Сюрена, даже при всех оговорках относительно состояния его здоровья, совершенно не позволяет считать эту переписку, в остальном очень интересную, типичным документом, отражающим иезуитский подход к духовному руководству. Куда более важна с этой точки зрения происходившая в той же среде переписка Сен-Жюра и настоятельницы из Лудена Жанны дез Анж. Ее случай тоже очень необычен, но по крайней мере, по этим письмам можно проследить благоразумное и мудрое поведение великого иезуитского духовного наставника перед лицом этого странного случая, увидеть его позицию, которую очень интересно сравнить с позицией Сюрена, отраженной в переписке с той же Жанной дез Анж[631]. Недавно изданные письма Гильоре и Шампьона[632] исключительно ценны содержащимся в них учением, но лишены аутентичности в рукописях, как и письма о. Поля ле Жена в парижском издании 1665 г.[633] С другой стороны, опубликованная переписка Джованни Паоло Оливы, кардинала Сфорца Паллавичино и Даниэло Бартоли[634] содержит очень немного писем духовного содержания. А вот переписки XVIII в. – Клода Франсуа Милле и Жан-Пьера Коссада[635] – напротив, обе исключительно духовны и весьма примечательны. Они еще ожидают издания, которое позволило бы нам изучить духовное руководство их авторов на конкретных примерах.

Впрочем, важно не забывать, что руководство посредством писем всегда было редкостью по сравнению с руководством устным, не оставляющим следов. Тем не менее можно отметить усердие многих иезуитов, особенно из числа духовных авторов, в исповедальне, где, фактически, и осуществляется большей частью устное руководство. Говорят, что Габриэль Хевенеши выслушивал 23000 исповедей в год[636]. Еще больше тогда, как и сегодня, было тех, кто в безвестности долгими часами, иногда целыми днями, выслушивал исповеди. И важно отметить, что кающиеся этих confessarii perpetui были в большинстве своем, как и сегодня, не из грешников, требующих обращения, но из простых и смиренных людей, находивших в исповедальнях путь очень возвышенного благочестия и даже чаще, чем мы, возможно, склонны полагать, путь подлинной святости, о которой совершенно никто не знал.

Наряду с этим повседневным служением духовного руководства важно отметить служение более необычное – городские или деревенские миссии, где также совершалось дело освящения. Мы уже говорили о том, что многие великие духовные авторы того времени сначала были великими миссионерами. Так, Скарамелли говорит нам открыто[637]: он сочинил не только Direttorio ascetico, но и Direttorio mistico, ибо его длительный миссионерский опыт заставил его понять и «прикоснуться» к тому, что почти повсюду есть души, которые Бог ведет этими путями высокой святости и которые с трудом находят мудрых руководителей. Его цель – дать обычным духовникам средства такого руководства. Итак, к более очевидному труду обращения грешников присовокупляется задача побуждать к духовной жизни множество людей доброй воли, которые, дабы начать свое восхождение, ждали только встречи с духовником, глубже жаждущим совершенства и знакомым с духовным руководством. То же происходит и во Франции[638]. Юби и Риголек – миссионеры. Именно в миссии они встретят избранные души, например, Добрую Армель, которым будут сопутствовать. То же происходит и в Испании[639] с великими миссионерами, такими как о. Херонимо Лопес, о. Тирсо Гонсалес и его товарищ о. Габриэль Гильен. В XVIII в. их сменят Калатаюд, Кардаверас, Мендибуру. В Германии[640] Филипп Йенинген благодаря своей святости и исключительным миссионерским качествам руководит множеством иезуитов, посвятивших себя этому делу служения. По свидетельству нескольких недавно опубликованных его писем, он обладал великим даром не только обращать грешников, но и побуждать к святости. Таким образом, мы повсюду встречаемся с собственно миссионерским трудом, который дополнялся духовными упражнениями для священников, монашествующих мужчин и женщин, братств и конгрегации и личным духовным руководством некоторыми особо возвышенными и особо одаренными Богом душами. Повсюду также миссионеры стараются оставить после себя какой-нибудь очаг ревностной духовной жизни, где будут сохраняться и развиваться плоды их усилий: дома духовных упражнений, как в Бретани, конгрегации или братства для представителей духовенства, конгрегации Пресвятой Девы и Благой кончины или братства Евхаристии.

После этого краткого обзора основных дел освящения у иезуитов мы зададимся вопросом о том, каково же было духовное учение, которым они питали души, побуждая их к более совершенной христианской жизни. Об этом нам расскажут, прежде всего, их духовные сочинения.

Глава VIII. Духовные авторы XVII века

В своем введении к французскому переводу книги Генриха Бёмера об иезуитах Г. Моно говорит, что «иезуитская благочестивая литература выделяется пресностью и наивностью, которые отличают ее от всякой другой»[641]. Приговор столь же суровый, сколь и поспешный, а кроме того глубоко несправедливый в своей чрезмерной простоте. Пресная – возможно, в том смысле, что здесь очень редко можно встретить пряные вкусы и пьянящие ароматы. Но явно не наивная, поскольку, по завершении сравнительно краткой эпохи благочестивого гуманизма, эту литературу можно было скорее упрекнуть в том, что она слишком однообразно серьезна и строга и не обладает в достаточной мере той вольной, непосредственной, порой немного детской спонтанностью, которая восхищает нас в столь многих произведениях благочестивой литературы францисканцев.

Как и последняя, благочестивая литература иезуитов в XVII в. удивительно обильна. Количество опубликованных трудов не позволяет даже и мечтать о том, чтобы представить здесь хоть сколько-нибудь полный их список. Велико и число переизданий многих из этих трудов. Мы уже отмечали необычайное распространение таких книг, как «Размышления» ла Пуэнте и «Упражнение в совершенстве» Родригеса. Недостатка в подобных примерах не будет и в дальнейшем. И нужно сказать, что порой это касалось сочинений, которые сегодня представляются нам лишенными оригинальности и даже большого значения. Теперь их никто уже не читает. Однако некоторое время они пользовались удивительной популярностью. Pensées chrétiennes («Христианские мысли на каждый день месяца»), опубликованные в 1669 г. знаменитым гуманистом Домиником Бугуром, выдержали такое количество переизданий и переводов, что в Bibliotheque Зоммерфогеля они занимают десять колонок in-folio[642]. Между тем можно сказать с полным основанием, что с точки зрения духовной все в них очень банально. Sainte Evangile en méditations («Святое Евангелие в размышлениях») о. Антуана Буасье выдержало более двадцати пяти переизданий[643] – кто пользуется ими теперь? Различные сочинения о. Карло Грегорио Росиньоли содержат мысли довольно заурядные; между тем они переиздавались и переводились множество раз[644], в то время как трактаты его однофамильца Бернардино Росиньоли, куда более примечательные, переиздавали всего несколько лет. Это обстоятельство характерно не только для литературы иезуитской. Но вспомним, что распространение и влияние книги не обязательно измеряется ее истинной ценностью и самобытностью. Так, в сфере духовности назначением книги является не столько художественная ценность, как в литературе, сколько характер, размах, глубина ее влияния. Без сомнения, шедевры вроде «О подражании Христу» или «Введение в благочестивую жизнь» пользовались и пользуются несравненным влиянием, но наряду с ними и очень незначительные работы действительно многим приносили духовную пользу. В безвестном труде воспитания самых смиренных христианских душ, лишенных внешней яркости и блеска, но в своей безымянности воистину возвышающих общий уровень христианской духовности, большую роль сыграла целая библиотека руководств по благочестию, маленьких трактатов и книг размышлений, банальных, порой туманных и многословных. Они не содержали ничего, что могло бы привлечь историка или психолога, но, возможно, будучи более доступными обычным людям, они больше, чем некоторые блистательные сочинения, способствовали распространению духовных истин, простых и понятных, которые этих людей питали и освящали. Даже если мы ограничимся только темой этой главы, темой духовных авторов, истинная плодотворность всякой духовности измеряется не только влиянием нескольких выдающихся книг, ценимых и сегодня. Вот почему наряду с ними нужно будет упомянуть и другие – прежде всего, по причине этого скрытого их воздействия на массы.

Впрочем, если даже мы будем рассматривать только «выдающиеся книги» иезуитов XVII в., нас все равно поразит малое число сочинений, обладающих заметной литературной ценностью. Бурдалу – классик французской литературы, Бартоли и Сеньери не лишены значения для литературы итальянской, Рибаденейра, ла Пальма, Ниремберг, ла Пуэнте числятся среди авторов sigh de oro литературы испанской. Есть немало других, у которых такой тонкий эксперт, как Анри Бремон, смог найти некоторое количество красивых страниц. Но в целом нужно признать, что это литература не особенно блистательная, в основном ясная и четкая, написанная добротным языком, хотя довольно часто отвлеченным и туманным, и авторы, обладающие яркой литературной индивидуальностью и стилем, возможно, вычурным и неровным, но сильным и волнующим, как Сюрен, встречаются в ней редко. Очевидно, помимо нескольких утонченных эрудитов, которые, как Бурдалу, заботятся о слове, эти люди более озабочены содержанием, а не формой, тем, что́ они говорят, а не тем, ка́к. Это не значит, что авторы не привносят в свои сочинения привычек, привитых им гуманистическим воспитанием. На наш вкус, они зачастую привносят их туда чрезмерно. Но они следуют им, так сказать, не задумываясь, подобно тому, как пользуются естественным писательским дарованием, которым многие из них были наделены. В целом, как кажется, творя духовные сочинения, они не заботились о том, чтобы создать литературное произведение, в отличие от своих собратьев, писавших ораторские или поэтические труды. Поэтому духовные авторы, всецело отвечая ожиданиям читателей XVII столетия, чему служит доказательством их успех, лишь очень редко достигали того твердого совершенства формы, которое вновь и вновь побуждает перечитывать св. Франциска Сальского. В то же время очень трудно заставить наших современников перечесть полностью и в первозданном виде некоторые иезуитские книги, служившие отрадой нашим отцам и действительно содержащие в себе прекрасную суть.

Другая отрицательная черта, отличающая большинство сочинений этих авторов: они не умозрительны. Нельзя сказать, конечно, что духовность их была, как слишком часто говорят, лишена теоретического основания, чисто эмпирична и состояла из мелких рецептов. Ниже мы подробнее рассмотрим подобные критические замечания и продемонстрируем глубоко догматический характер иезуитской духовности в целом. Но уместно заметить уже сейчас, что духовное учение тех авторов, которые нас здесь занимают, опирается, главным образом, как и духовное учение Упражнений, на основные истины, которые дает нам наша вера и которые, при глубоком их постижении, определяют и направляют все в нашей жизни. Оно берет очень немногое из богословской спекуляции в собственном смысле слова, из системных построений учителей, из их личных воззрений на понимание догматической истины[645]. Умозрительные теории, присущие собственно иезуитам XVII в., такие, как scientia media, в действительности оказали лишь очень незначительное влияние на основные тенденции их духовности. Точнее было бы сказать, я думаю, что некоторые глубинные тенденции этой духовности, уже ясно выраженные, способствовали тому, что спекулятивные рассуждения богословов Общества склонялись в определенную сторону.

Положительная черта этих авторов – постоянное соприкосновение с опытом. Все они были духовными руководителями и в основном руководили многими людьми. Они не говорят с нами о проблемах духовной жизни отвлеченно. В своих книгах они излагают нам, прежде всего, наблюдения, собранные в ходе их повседневной работы с ревностными христианами. Некоторые из них были даже замечательными психологами. Не только Гийоре, но и многие другие, например, Сеньери, как бы мимоходом являют нам в своих рассуждениях примеры анализа столь же тонкого, сколь и точного.

Еще одной чертой, благодаря которой наши авторы занимают определенное место в той традиции, о которой мы говорили в предыдущих главах, было стремление добиться действия (execution). Без сомнения, они писали прекрасные книги, иногда слишком длинные, прославляя величие Иисуса Христа и Пресвятой Девы; они не отказывали себе в порывах и даже в восторженных восклицаниях; но рано или поздно у них у всех возникало стремление не ограничиваться этими переживаниями, сколь бы ни были они прекрасными, и напомнить читателям, что всех этих излияний мало, если они не находят свое выражение в святой жизни, в деятельном самоотречении.

Впрочем, эта верность Игнатиевой традиции не помешает им стремиться обогащать ее за счет притоков извне, поддаваться определенным влияниям, которые, как они считают, легко можно примирить с этой верностью традиции. Как мы увидим, отец Бине переведет и будет распространять во французских духовных кругах Breve compendio Изабеллы Беллинцаги из Милана, духовной дочери Гальярди, под названием Abrege. Оно отзывается духовностью, характерной для св. Екатерины Генуэзкой. В середине века у некоторых французских иезуитов можно будет отметить беруллианское влияние. Не следует, конечно, преувеличивать, как не раз уже бывало, масштаб этих заимствований и влияний. Между тем не следует и отрицать их. И именно потому, что в это время Общество, как мы показали, обладает собственным духовным учением, образующим завершенное целое, ему проще усваивать такого рода заимствования, не рискуя утратить свой индивидуальный облик.

Наконец, многие из этих книг – мне очень хочется сказать «большинство» – адресованы не благочестивой публике вообще, но совершенно определенным категориям людей, особым группам. Мы уже отмечали влияние конгрегации, их «подарков» (strenae) на развитие этой духовной литературы. Влияние сказалось не только на распространении этих книг, но также на их форме и типичных темах, на увеличении числа специализированных духовных сочинений, предназначенных людям определенного жизненного положения. Именно эта особенность, сообщая сочинениям характерные черты той эпохи (отчего они в меньшей степени отвечают вкусам нашего времени), делала их, вместе с тем, очень плодотворными и важными, если не всегда для истории литературы, то по меньшей мере для истории освящения душ. В этом их истинное значение, которое еще и сегодня должно побуждать нас ценить и чтить упомянутые тома. Нам очень часто не удается дочитать их до конца без скуки, но в них, пусть в устаревшей форме, легко найти всю суть этой духовности, исключительно живой и плодотворной. И если адаптировать эту духовность к XX в., как некогда к XVII, она и сегодня будет не менее живой и плодотворной, чем вчера.

Испания и Португалия

В Испании, если перейти от этих общих замечаний к быстрому взгляду на основные группы иезуитских духовных авторов XVII столетия, самым замечательным именем или, по крайней мере, самым известным, было в то время имя Хуана Эусебио Ниремберга[646]. Этот человек долго служил преподавателем естественных наук, был плодовитым и разносторонним автором. Он был недостаточно критичен в вопросах истории, но создал духовные труды, из коих некоторые, несмотря на несомненные недостатки, сохраняют большую важность благодаря своим достоинствам и большому влиянию. Одним из первых его трудов стала в 1633 г. Vida divina у camino real para la prefección («Божественная жизнь и царственный путь к совершенству»), где вся духовная жизнь сводилась к деятельной покорности воле Божией, что отвечало мысли, столь дорогой св. Игнатию. Трактат Adoratione in spiritu et veritate («О поклонении в духе и истине», 1631) не так богат содержанием, как сулит его название, несмотря на хорошие главы хвале и славе Божией (II, 21; III, 306). В этом труде слишком много места отводится общим соображениям относительно трех путей. Зато Aprecio у estima de la divina gracia («Почтение к благодати Божией», 1638) остается одним из прекраснейших духовных трактатов об освящающей благодати и о несравненных дарах, которые она приносит праведным[647]. Более популярный, настолько, что получил в Испании название «Эусебио», подобно тому, как «О подражании Христу» называли «Жерсонсито», выдержавший множество переизданий и переводов, трактат Diferencia entre lo temporal у lo eterno («Различие между временным и вечным», 1640), менее самобытный с точки зрения мысли, представляет собой совершенный образец простого, основательного духовного наставления, не лишенного красноречия. Под названием Doctrinae asceticae («Аскетические учения») Ниремберг опубликовал в 1643 г. серию трактатов, doctrinae, довольно схожих с подобными же трактатами Негроне. В них меньше традиционной учености, но они полнее в том смысле, что совокупность их образует настоящий всесторонний трактат о духовности, от понятия совершенства, зиждущегося на любви, до различных средств его достижения и приложения к монашеской жизни. Наконец, любопытен его трактат, оставшийся на периферии аскетического учения De arte voluntatis («Об искусстве желать», Лион, 1631) в шести книгах. Он дает platonicae, stoicae et christianae disciplinae medulla («суть платоновского, стоического и христианского учения»), дабы обучить искусству пользоваться своей собственной волей и условиям правильного обращения с этой способностью. Книга многословна, но содержит не одно интересное замечание о воспитании воли, о ее зависимости от образов и страстей.

Менее популярным, но более самобытным, чем Ниремберг, был о. Луис де ла Пальма[648], прежде всего в своем великом труде, ксожалению, незаконченном, об Упражнениях св. Игнатия Camino spiritual de la manera que lo ensena el B. P. S. Ignacio en su libro de los Ejercicios («Духовный путь, как учит ему св. Игнатий в своей книге Упражнений»; часть первая, Алькала, 1626). В этом первом томе после нескольких вводных глав о том, что такое Упражнения, ла Пальма пространно излагает учение о трех ступенях духовной жизни: о духовной жизни начинающих (I, гл. 15–32), о пути просвещения (II полностью) и о пути единения (III). Затем он рассуждает о том, какое духовное руководство должен осуществлять тот, кто проводит Упражнения (IV), и об их плодах (V). В целом же, как говорит он сам, это очень широкий комментарий к двадцати примечаниям. Вторая часть должна была разъяснять каждую из четырех недель, а третья – пояснять различные правила и прочие указания, содержащиеся в книге. Судя по этому единственному завершенному тому, книга стала бы одним из лучших комментариев к Упражнениям, тем более ценным, что ла Пальма лично знал Рибаденейру и нескольких других отцов первого поколения Общества, а с другой стороны, с примечательной тщательностью и проницательностью стремился точно указать мысль Игнатия, а не найти в ней повод для своих собственных рассуждений. Например, в книге III он очень хорошо показывает, каково истинное место мыслей о пути единения в Упражнениях и как они появляются в книге с первой же недели[649]. Незадолго до публикации этого первого тома своего большого труда и дабы подготовиться к ней, дав своим собратьям простой и плодотворный материал для размышлений, ла Пальма опубликовал Historia de la sagrada Pasion («Историю страстей», Алькала, 1624), которая отличалась конкретным, трезвым, благочестивым тоном и по-прежнему остается самым известным его трудом, который широко читается и сегодня.

Великий мистический трактат, образующий третий том труда Альвареса де Паса, родился при Аквавиве в Лиме. А чуть позднее в Мексике была написана Prdctica de la theologia mistica («Практика мистического богословия») о. Мигеля Годинеса[650], изданная только в 1681 г. в Пуэбле и, как мы увидим, прокомментированная в следующем веке ла Регерой. Это небольшая книга, очень насыщенная, очень традиционная в своем изложении учения о созерцании, в котором автор во многом следует учителям Средневековья. Напротив, на сочинения более поздних авторов, в частности иезуитов, опирается книга «Путь к единению с Богом», Camino a union у communion con Dios, para principiantes, aprovechados у perfectos cristianos, recogido de diversos autores de la Compania de Jesus, вышедшая в 1630 г. в Алькале под именем лиценциата Антонио Мартинеса де Асагры, но в действительности принадлежавшая о. Франсиско Гарсиа дель Валье[651]. Последний, как кажется, хотел показать в этой книге, что и у иезуитов есть свое мистическое учение, и тем самым ответить на обвинения в антимистицизме, которые уже начали раздаваться.

Не столь полон небольшой трактат о созерцании, который завершает крупный труд о. Дьогу ди Монтейру[652] Arte de orar («Искусство молиться»), вышедший в Коимбре в 1630 г. Между тем его автор пространно рассуждает об определении созерцания, в котором следует св. Бернарду и Ришару де Сен-Виктору Наряду с созерцанием, соединяющим с Богом (contemplation unitive), на котором он делает главный упор, он допускает (трактат 29, гл. 28) созерцание не столь возвышенное, которое он называет просветляющим (IIIuminative). Вся книга очень интересна. За отправную точку, несомненно, берутся Упражнения св. Игнатия (трактат 2), но все рассуждения строятся на основании христианских и нравственных добродетелей и даров св. Духа. Прежде всего, автор очень пространно рассуждает (трактаты 18–27) о различных формах добродетели религии в молитве: просьбе, мольбе, намеке (insinuation), поклонении, хвале, воспевании и т. д. Эти отвлеченные рассуждения не мешают ему глубоко почитать святую человеческую природу Христа и, прежде всего, тайны Его святого детства. Все это излагается сложно, иногда беспорядочно, но самобытно и небанально[653]. В целом тот же предмет молитвы в связи с Упражнениями занимает и о. Гаспара де ла Фигеру в его небольшом Sumario espiritual en que se resuelven todos los casos у dificultados que hay en el camino de la perfection («Духовном суммарии, в котором разрешаются все вопросы и трудности, возникающие на пути к совершенству»)[654]. Название это шире, чем предмет, в действительности здесь рассмотренный. Тем не менее освещен он очень хорошо. Также о молитве пишут Франсиско Гарсиа[655] и Антонио Нуньес де Миранда[656]. Последний публикует, кроме того, собрание размышлений. Но книгами размышлений, которые переиздавались в Испании в это время чаще всего, были, наряду с переизданиями, сокращениями и литургическими переложениями ла Пуэнте, размышления Алонсо де Андраде в четырех томах, следующие порядку литургического года, и Томаса Вильякастина[657], более краткие, ориентированные на три пути, которые выдержат множество переизданий, даже в XIX в., и переводы на множество языков[658]. В Португалии столь же широкое распространение получили «Размышления о евангельской истории» Луиша Брандана[659], также расположенные по порядку литургического года.

Помимо «Ежедневных размышлений» Алонсо де Андраде[660] написал немало других агиографических и духовных сочинений. Среди них нужно отметить, главным образом, те, в которых он продолжает традицию специальных духовных наставлений, в первую очередь Libro de la Guia de la virtud у de la Imitation de Nuestra Senora para todos los estados («Путеводитель по добродетели и подражанию Пресвятой Деве») в трех томах (Madrid, 1642, 1644 et 1646), где из различных эпизодов жизни Марии извлекаются уроки для монашествующих, супругов, вдов… Следуя тому же принципу, он сочинил Buen soldado catolico («Доброго христианского воина», Мадрид, 1642) и Estudianteperfecto («Совершенного учащегося», 1643)[661]. Более общий Itinerario historial («Путеводитель исторический», 1648) в 33 ступенях, отвечающих 33 годам жизни Спасителя, представляет собой программу практики добродетелей. Для монашествующих, немного как бы подражая Родригесу, о. Франсиско Агуадо[662] начал Perfecto religiose («Совершенного монашествующего»), но только первый том вышел в Мадриде в 1629 г. Он также написал Cristiano sabio («Мудрого христианина»), который вышел в 1633 г. О. Франсиско Гарау[663] написал два труда, El sabio instruido de la naturaleza en 40 mdximas morales («Наставление мудрецу о природе в сорока нравоучительных максимах») и El sabio instruido de la gracia en varias mdximas о ideas evangelicas («Наставление мудрецу о благодати в различных максимах и евангельских мыслях»), в которых мы встречаемся с жанром, получившим широкое развитие в XVIII в. Отец Астрайн называет его «религиозным морализмом».

Италия

Среди итальянских духовных авторов XVII в. мы встретимся сначала с двумя генералами Общества Винченцо Карафой и Джованни Паоло Оливой.

Карафа[664], прежде чем его избрали генералом, опубликовал под псевдонимом Луиджи Сидерио некоторое количество небольших трудов, предназначенных в значительной мере для конгрегации Дворян в Неаполе, которая была обязана ему, по словам его биографа Бартоли (гл. 5), обновлением своего рвения. Это Fascetto di mirra («Мирровый пучок», 1635) о страстях Спасителя, Cittadino del Cielo («Гражданин небес») и Itinerarioper Valtra vita («Путь к иной жизни», 1643), Peregrine della terra («Странник на земле», 1645) и Serafino («Серафим», 1646) о любви к Богу. Более значителен его Cammino del Cielo («Небесный путь», Неаполь, 1641) в трех частях, которые объемлют всю духовную жизнь. Это труд, предназначенный, как кажется, скорее для монашествующих, чьим настоятелем был Карафа[665]. Из документов времен его правления мы цитировали письмо 1646 г. о необходимости молитвы и единения с Богом посредством частых устремлений (aspirations) и осознания Его присутствия. Говоря об углублении духовной жизни, можно вспомнить также его указания относительно трехдневных реколлекций перед обновлением обетов и для участников третьей пробации[666]. Сам будучи человеком великой молитвы, он особенно настаивает на необходимости этого глубокого единения с Богом для апостолов.

О. Джованни Паоло Олива[667] был оратором, апостольским проповедником при четырех Папах. Он опубликовал много томов проповедей, в частности, в 1659 г., два тома проповедей, прочитанных при папском дворе. Особенно интересны с точки зрения духовности десять томов Sermoni domestici detti privatamente nelle case romane della C. di G. («Домашних наставлений, сделанных частным образом в римских домах Общества Иисуса», Рим, 1670–1682, [последний том вышел посмертно]). Здесь собраны наставления римским иезуитам, прочитанные до начала и во время его длительного правления. Они имеют явно практический характер и почти не касаются вопросов вероучения, но подчеркивают важность различных моментов соблюдения устава, необходимость молитвы, самоотречения и т. д. В этих 97 пространных беседах мы ясно видим, к каким предметам автор считает нужным возвращаться чаще при духовной подготовке монашествующих. Неоднократно он подчеркивает великую важность ежедневной молитвы, послушания, скромности, всеобщей верности правилам, даже для самых старших, бескорыстного и самозабвенного рвения.

Известность, которой было окружено имя кардинала Пьетро Сфорца Паллавичино[668], несомненно, во многом объяснялась значительным успехом двух его небольших книг, Del Bene («О благе», Рим, 1644) и Arte della perfezione cristiana («Искусство христианского совершенства», Рим, 1665), трактатов о гуманистическом аскетизме, перемежающихся апологетикой, на прекрасном итальянском языке, но лишенных самобытности и глубины.

Еще бо́льшим успехом пользовались труды о. Карло Грегорио Россиньол и[669], но и они не представляют большого интереса с вероучительной точки зрения. Возможно, причиной подобной популярности была любовь благочестивых читателей того времени к рассказам о чудесах, которыми наполнены эти книги. Среди них Pietà ossequiosa alle feste principali dell'anno («Благочестивые дела для основных праздников года», Милан 1684), где содержались примеры того, как святые праздновали различные праздники; Maraviglie di Dio ne' suoi Santi («Чудеса Божий, явленные в Его святых», примеры чудес за четыре века, 1691); Maraviglie di Dio nel divinissimo Sacramento e nel santissimo Sacrifizio («Чудеса Божий в Святых Дарах и Святой Жертве», 1701); Maraviglie di Dio nel'anime de Purgatorio («Чудеса Божий в душах чистилища», 1707). Прочие труды Росиньоли также полны деталей и примеров, собранных с великим знанием дела, но без всякой критики. Лучший из них – без сомнения, первый, Elezione dello stato («Выбор положения», Болонья, 1670), хороший и основательный трактат об избрании жизненного положения. Другая серия его сочинений, хотя также не очень оригинальна, но интересна как попытка христианизации общественных отношений. Это La lingua purgata («Чистый язык», 1694), о вреде дурных разговоров; La pitturra in giudizio («Суждение о живописи», 1697), о хороших и дурных картинах; Ilgiuoco difortuna («Игра судьбы», 1700), о вреде азартных игр, Recriazioni regelate («Правильный досуг», 1704). В этом его опередил о. Доменико Оттонелли[670], который тридцать лет руководил конгрегациями и также писал об опасных беседах, театре, нескромных картинах и скульптуре. К тому же роду духовной литературы, легко читаемой, нравоучительной, порой несколько многословной, принадлежат несколько иные по характеру книги о. Джузеппе Аньелли[671]. Таков его довольно пространный комментарий к Упражнениям, представленным как «искусство» ценить и избирать «лучшее», утверждаться в выборе и осуществлять его, а также диалоги между послушником и его наставником о монашеской жизни.

Куда более самобытным и вероучительным, хотя и не удостоившимся переизданий, был большой трактат De caelesticonversationeper internam orationem et exercitia spiritus («О небесной беседе», Рим, 1622), посвященный отцом Томмазо Мазуччи[672] отцу Муцио Вителлески. Это законченный трактат о мысленной молитве, заимствующий систему методов св. Игнатия из Упражнений: подготовку, вступление, размышление, чувства, беседу, пересмотр размышлений. Однако автор явно выходит за рамки этой системы и дополняет ее вероучительными истинами, например, о роли каждого из семи даров Святого Духа в наших размышлениях. Говоря о свойственных каждому из трех путей чувствах, он присовокупляет к чувствам, присущим пути единения (восхищение, стремления, любовь к Богу…), теоретическое рассуждение о любви, соединяющей с Богом (amour unitif), и о созерцании. Говоря о последнем, он выделяет созерцание, которое совершается без применения, или приложения, чувств. Во многих отношениях этот трактат следует сблизить с трактатом Монтейро, однако он намного лучше построен, ясен, четок и действительно заслуживает того, чтобы стоять в одном ряду с великими классическими трудами начала века, отмеченными выше.

Укреплению близости с Богом посвящен и прекрасный трактат Виргилио Чепари[673] Essercitio della presenza di Dio («Упражнение в присутствии Божием»), вышедший в Милане в 1621 г. Первая книга посвящена присутствию Божию во всяком творении по естеству, вторая – «другому, более совершенному способу присутствия Божия, присутствию Его по благодати в душе праведных, присутствию, которое мы можем обыкновенно только предполагать в каждом из нас, но которое порой становится подлинным знанием, исполненным любви, практическим и опытным, коим обладают некоторые праведные и одаренные Богом души благодаря свету святой веры и особым озарениям, каковые дарует им Бог. Благодаря этому знанию они постигают, что Бог пребывает в нас по благодати, а кроме того возвышаются до знания божественной природы и божественных Лиц, божественных совершенств и свойств, а также плодов, исходящих от Бога» (II, с. 3). Не многие мистики давали столь полное и точное определение тому, что Чепари называет «излиянным (infuse) присутствием», в отличие от присутствия «обретенного» (aquise), о котором он говорил в книге первой. За ним следует полный трактат об этом излиянном присутствии (или созерцании), особенно интересный тем, что вышел из-под пера близкого друга и биографа трех святых: св. Алоизия Гонзаги, св. Иоанна Берхманса и св. Марии Магдалены де Пацци. Он особо подчеркивает чередование тех моментов, когда Бог дает душе ощутить Свое присутствие, и тех периодов, когда Он, напротив, отнимает чувство этого присутствия[674].

Франческо Стадьера[675], который умер в Болонье, служа больным чумой, всю свою жизнь посвятил служению душам. Поэтому, как позже Скарамелли, тоже великий миссионер, он черпал материал для своего большого труда о «Заблуждениях духовной жизни», вышедшего через два года после его смерти, в своем богатом опыте, дополненном основательным знанием классиков духовности, особенно Отцов Церкви. В деле выявления малейших иллюзий и борьбы с ними он не был таким тонким психологом, как Гийоре (которого он, возможно, вдохновил). Тем не менее он собрал богатую сокровищницу наблюдений, точных и часто тонких. Они касаются как общих заблуждений (таких, как мнение, будто духовная жизнь слишком трудна, скучна, несовместима с внешними делами, недовольство своим положением, неверное понимание того, что́ есть добродетель, а что́ порок, – трактаты 1–10), так и заблуждений частных (трактаты 11–15; заблуждения относительно проявлений веры, надежды, любви, молитвы, добродетели и таинства покаяния…). Впрочем, он не довольствуется изобличением и анализом возможных заблуждений, но разъясняет соответствующие положения вероучения с положительной точки зрения. Например, в трактате 12 о заблуждениях, связанных с надеждой, он объясняет, как следует сочетать смиренное недоверие к самому себе с полным упованием на Бога.

Сочинения о. Франческо Павоне[676] представляют собой серии размышлений и наставлений, предназначенные для членов конгрегации клириков, учрежденной при церкви Джезу в Неаполе, которой он руководил долгие годы и для которой составил устав. Все вопросы священнической жизни затрагиваются в этих наставлениях. Они не содержат пространной теории, но очень практичны, а главное, очень благочестивы и исполнены духа набожности… Укажем, наконец, что Джованни Ро[677], помимо своих наиболее известных сочинений полемического характера, возродил жанр, который неоднократно применялся, в частности, у греков, опубликовав в 1644–1658 гг. серию «центурий» о делах и чувствах, связанных с различными добродетелями: верой, надеждой, любовью и т. д[678].

Страны немецкого языка

В странах немецкого языка, как кажется, ни один автор XVII в. не пользовался таким успехом, как Йеремиас Дрексель (Дрекселий)[679]. Он родился в 1581 г. в семье лютеран и в очень молодом возрасте перешел в католичество, в 1598 г. вступил в Общество, в 1610 стал священником, а с 1615 до своей смерти в 1638 г. служил проповедником при дворе в Мюнхене. Именно его проповеди дали ему материал для многочисленных трактатов, каковые он издавал небольшими томами, украшенными символическими фигурами, отвечавшими вкусу того времени. Это идеальное соответствие вкусам современников в сочетании с ясностью и основательностью его аскетических наставлений и обеспечили ему ошеломительный успех. Его мюнхенский издатель Лейзер сообщил в 1642 г., что сам уже продал 107000 томов, другие издатели города – более 60000 томов, не считая бесчисленных переизданий, сделанных в Антверпене, Кельне, Дуэ, Понт-а-Муссоне, Амстердаме, и переводов на французский, английский, итальянский, польский и т. д.[680] Даже протестанты, в частности, в Англии, долго пользовались его книгами, откуда, впрочем, была тщательно устранена вся полемика, направленная против них. Дрексель начал в 1620 г. с De aeternitate («О вечности») – о последних судьбах человека. В 1622 г. последовал Zodiacus christianus («Христианский зодиак») – о знаках зодиака как символах знамений предопределения, и в том же 1622 – Horologium tutelaris Angeli («Часы ангела-хранителя») – мысли и молитвы на каждый час дня. В 1624 г. вышел Nicetas, или Победа над нечистотой, в форме диалога. В том же 1624 г. был издан Trismegistus Christianus, seu triplex cultus conscientiae, corporis et caelitum («Христианская трилогия»); в 1626 г. – Recta intention («Верное намерение»); в 1627 г. – Heliotropium – о покорности воле Божией; в 1628 – Aeternitatisprodromus, mortisnuntius («Посланец вечности, вестник смерти») – о мыслях о смерти; в 1629 г. – Orbis Phaeton («Мир Фаэтона») – о грехах языка; в 1630 г. – Gymnasium patientiae («Школа терпения»); затем – специальные трактаты о суждении, об аде и о небесах. В 1636 г. вышли Rosae selectissimae virtutum quas Dei mater orbi exhibet («Отборнейшие розы Богоматери») и Rhetorica caelestis («Небесная риторика») – о мысленной молитве, трактат, напоминающий своим названием Rhetorica divina Вильгельма Овернского, однако куда менее искусственный, чем у средневекового учителя, куда более конкретный и практичный в своих советах, в частности, по поводу отвлекающих факторов и сухости. В 1637 г. вышел Gazophylacium Christi («Сокровищница Христа») – о подаянии. Наконец, в 1638, в год его смерти, вышли Deliciae gentis humanae («Наслаждения рода человеческого») – три тома о тайнах рождества, страстей и воскресения Христова. Их дополнили и другие книги о библейских персонажах: Ное, Иове, Товии и других. Как видно из этого перечня, его сочинения содержали мало теории, но, скорее, представляли собой практическое наставление и напоминание о некоторых великих истинах в форме одновременно символической и ученой, которая так нравилась его современникам. Между тем, нельзя сказать, что теория в них отсутствовала полностью: очень прочные богословские представления берутся за основу, а иногда даже развиваются в некоторых его трактатах, например, о правильном намерении, о покорности воле Божией или в Palaestra Christiana об искушениях.

Та же любовь к символам наполняет и необыкновенно разнообразное и богатое наследие Максимилиана Ван дер Зандта[681], более известного под своим латинским именем Сандеус: его Aviarium Marianum («Птичник Марии», Майнц, 1628), где прерогативы Марии разъясняются символически при помощи образов разных птиц, а также его десять «Центурий» (Майнц, 1644–1649) об Иисусе распятом. Наряду с многочисленными духовными сочинениями, написанными для членов конгрегации, которыми он руководил, особого упоминания заслуживает его Theologia mystica seu contemplation divina religiosorum a calumniis vindicata («Обоснование мистического богословия», Майнц, 1627), которую он дополнил в Кельне в 1640 г. другой книгой, Pro theologia mystica clavis, elucidarium onomasticon vocabulorum et locutionum obscuriosum quibis doctores mystici turn veteres, turn recentiores, utuntur ad suae disciplinae sensum paucis manifestandum. Этот очень ценный труд напоминает, хотя и превосходит по широте, Elucidatio theological, опубликованный в 1631 г. кармелитом Николаем Иисуса и Марии для объяснения и оправдания манеры и учения св. Иоанна Креста. Этот труд Сандеус дополнил по случаю столетия Общества сочинением Iubilum saeculare Societatis Iesu ob theologiam mysticam in eadem excultam et IIIustratam («Вековая песнь Общества Иисуса»)[682]. Как и в своей Theologia mystica («Мистической теологии»), он старался защитить мистиков от нападок тех, кто, плохо понимая, презирает их или пренебрегает ими. Он хочет показать здесь, что уже после этого первого века своего существования Общество может гордиться рядом выдающихся мистиков, начиная с его основателя, чьи излиянные дары молитвы и единения с Богом он стремится осветить.

Очень отличается от двух предыдущих о. Кристоф Шоррер[683], который, будучи ассистентом Германии, публикует в Риме в 1658 г. Theologia ascetica, sive doctrina spiritualis universa ex suis principiis methodice ac breviter deducta («Аскетическое богословие…»). Как говорит он сам в своем предисловии, его цель – свести все духовное учение к органичному целому, которое бы позволило легко уловить всю его совокупность и постигнуть отношения, существующие между многочисленными его частями, обычаями, советами и правилами, его составляющими. Несмотря на свою отвлеченную манеру письма, методический подход и сводные таблицы, он отрицает, что его книга – учебное пособие; он стремится просто помочь людям легче и плодотворнее трудиться над собственным освящением посредством такого синтеза вероучения, который бы вдохновлял и направлял их усилия. Между тем необходимо признать, что вопреки этим намерениям он остается, главным образом, теоретиком. Отправным пунктом служит ему понятие цели: аскетическое богословие есть «наука, которая учит нас действовать сообразно нашей конечной цели». В сфере воли этой науке отвечает добродетель, то есть постоянная готовность действовать сообразно цели. Из того и другого проистекает высшая мудрость, состоящая в том, чтобы знать свою конечную цель, желать ее и плодотворно к ней стремиться. Отсюда логически следует весь порядок изложения этого учения: в чем эта цель, каковы основные дела, к ней ведущие и помогающие на пути к ней, препятствия, которые нужно преодолеть, средства, которые подобает применять… Никакой учености: он принципиально оставляет в стороне цитаты, услаждающие его современников, но, как ему кажется, делающие менее ясным развитие мысли автора… Книга строга, не особенно притягательна по своему тону, часто суха и порой сложна из-за своих разделов и подразделов. И все же она очень интересна как самобытная попытка систематизации духовного учения. Сам автор в конце книги (p. III, sect. 6, с. 3) предлагает ряд ideae perfectionis, идей, позволяющих постигнуть с разных точек зрения христианское совершенство и попытаться аналогичным образом систематизировать вероучение. Позже, в 1622 г., в Диллингене, он издаст Synopsis seu textus theologiae asceticae («Синопсис аскетического богословия»), очень краткое изложение своей системы в духе Idea theologiae asceticae («Понятия аскетического богословия»), которое его соотечественник о. Неймайр напишет в следующем веке. Здесь он хотел на небольшом количестве страниц представить читателям основные моменты синтеза, содержащегося в его большом труде. «Синопсис» был переведен в Граце в 1720 г., однако, как кажется, не получил того внимания, какого заслуживал, несмотря на все свои недостатки.

Тем более предан забвению и никогда не переиздавался большой труд в трех ин-фолио, опубликованный в Инголыптадте в 1672 г. Иоганном Вайером[684], преподавателем богословия из Оломоуца, Filius Dei adopticis cum Filio Dei naturali Christo Iesu ex principiis theologicis comparatus eiusquae imagini ut conformis sit eundem imitans. Между тем, несмотря на путаную форму и длинноты, это примечательный труд, содержащий прекрасное духовное учение. Первый том посвящен вере и надежде как основам любви и всей духовной жизни. Второй, более самобытный, посвящен любви, постольку, поскольку она делает нас приемными детьми Божьими: природе и превосходству этого приемного сыновства; тому, как оно делает нас сопричастными прерогативам родного Сына посредством подражания и включения в Тело Христово, которое делает нас Его членами, а значит, участниками божественной природы. В частности, здесь, в книге IV, части 2 и последующих, есть прекрасные страницы о достоинстве, которое обретают наши дела благодаря тому, что мы члены Тела Христова, о Духе, который обретают от Христа члены Тела Его, и о Его месте в духовной жизни и апостольстве. Эти страницы, несомненно, заслуживают того, чтобы не предавать их забвению и вспомнить в исследованиях, посвященных учению о мистическом Теле Христовом. Том завершается главой пятой – о знамениях любви и божественного усыновления. В третьем томе говорится о делах и побудительных причинах любви, в частности о том, как Бог побуждает нас к любви к ближнему (книга II), и об излиянии Святого Духа как об источнике любви для апостолов (книга V).

Очень вероучительна и книга, которую о. Гисберт Шевихавиус[685] опубликовал в 1619 г. в Майнце и которая снискала похвалу св. Роберта Беллармина[686], De Augustissima et Sanctissima Trinitate Patre, Filio et Spiritu Sancto, cognoscenda, Amanda, laudanda, libri XII («О восхвалении Пресвятой Троицы»). Это очень полный трактат о поклонении Пресвятой Троице. Автор демонстрирует его библейские и богословские основания и представляет читателю богатое собрание различных форм, которые может принимать эта любовь к Троице. Говоря о единстве природы Лиц, он рассказывает о том, как мы должны почитать каждое из трех Лиц и всю Троицу.

У Лонера, Диркинка, Швертферамы находим во второй половине века более привычный тип сочинений. Тобиас Лонер опубликовал, прежде всего, две серии трактатов. Одни, более краткие и простые для мирян, составили шесть частей его Geistlichte Hausbibliothek («Домашней библиотеки духовности»), вышедших в Мюнхене в 1684–85 гг.; другие, предназначенные для священников, выходили в Диллингене в 1670–1688 гг. и составили Instructiones practicae («Практические указания») в одиннадцати томах. Здесь речь идет о мессе, о литургии часов, об апостольстве, о пастырских обязанностях, о служении исповеди, о богословии и его пяти ветвях, о служении слова, о мистическом богословии (в форме восьмидневных Духовных упражнений и реколлекций) священства, о его истоках и прерогативах. Серию завершают Summa doctrinarum asceticarum («Сумма аскетического учения») и Panoplia spiritualis («Духовные доспехи») против различных искушений. Как мы видим, это труд одновременно о пастырском богословии и о духовности, ясный, четкий и ученый[687]. Иоганн Диркинк[688] известен прежде всего своими Horologia («Часами»). Это: Horologium sacerdotale («Часы для священников», Кельн, 1691); Horologium spirituale scholasticorum Societatis Iesu («Духовные часы для схоластиков», 1696); Triplex horologium studiosae iuventutis («Тройные часы для молодых учащихся»), опубликованные после его смерти в 1718 или 1720 г. По-немецки же вышла его книга Geistlicher Urlein… fur Gottverlobten Jungfrauen («Духовные часы для молодых монахинь», Трир, 1698): благочестивые, простые, практические советы для освящения повседневных дел. Его Semita perfectionis («Путь совершенства», Кельн, 1705), которая очень много раз переиздавалась и переводилась, представляет собой программу духовной жизни, отвечающую трем путям и включающую в себя исправление изъянов и умерщвление страстей, стяжание добродетелей, дабы прийти к ее венцу, глубокому познанию Бога и любви. Эта программа имеет схематическую форму, включает молитвы и устремления (aspirations) и призвана дать материал для частного испытания совести и облегчить его выполнение. Его Exortationes ad religiosos (Кельн, 1704) представляют собой очень пространный комментарий к правилам «Суммария Конституций» (Summarium Constitutionum), плод его преподавательской деятельности в должности наставника послушников. Вскоре после воссоздания Общества, в 1826 г., этот большой том был переиздан в Риме – очень ясный знак того почтения, каким пользовался этот труд. Венцеслаус Швертфер[689], начавший в 1657 г. череду публикаций небольших духовных трудов, собрал их в один том ин-фолио в Кельне в 1678 г. под заголовком Consilia et industriae spirituales ad salutem securius consequendam. Здесь мы находим среди прочего комментарии к «Началу и основанию» и к размышлению «О двух хоругвях» св. Игнатия, а также к его девизу Ad maiorem Dei gloriam, трактат о познании Бога в творении, комментирующий слова Песни Песней 2, 9 Propiciensper cancellos… («Мелькает сквозь решетку…»). Стиль книги тот же, что и у Дрекселя, но более сдержанный и менее ученый.

Ян Надаши[690] издал в Вене в 1648 г. Annus caelestis, lesu et Mariae sacer («Небесный год»), собрание молитв, чувств, размышлений на весь год, которое пользовалось очень большим успехом. Вдохновленный, он написал целую серию подобных же трудов: Annus SS. Trinitatis («Год пресвятой Троицы», Пресбург, 1650); Annus morientium («Год умирающих», Тирнау, 1650); Annus Crucifixi lesu («Год Иисуса распятого», Вена, 1650); Annus Marianus («Год Марии», Вена, 1650); Annus Eucharisticus («Евхаристический год», Тирнау, 1651); Annus Angelicus («Год ангелов», Антверпен, 1653); Annuspuerilesu («Год Младенца Иисуса», Антверпен, 1653). Все эти произведения были собраны воедино в Праге в 1663 г. под названием Annus hebdomadarum caelestium («Год небесных недель»): здесь приведены рассуждения и практические приемы на каждую из 52 недель года.

Среди собраний размышлений на каждый день года, опубликованных в то время, шире всего было распространено сочинение Николауса Аванчини[691] Vita et doctrina lesu Christi… («Жизнь и учение Иисуса Христа», Вена, 1665), суховатое по форме, но сжатое и глубокое. Оно выдержало более пятидесяти изданий, не считая многочисленных переводов. Не столь широко распространены были Monotessaron evangelicum («Четвероевангелие») Георга Хезера[692], Diarium meditationum («Дневник размышлений») Христа Майера[693], Stola gloriae («Одеяние славы») Генриха Лампартера[694]. Чаще переиздавались ScintIIIae Ignatianae («Игнатиевы искры»), где Габриэль Хевенеши[695] представляет мысли св. Игнатия на каждый день года. Еще в наши дни она стала одной из любимых книг Папы Пия IX. Иоганн Буччелени[696] также написал Meditationes de Passione D.N.I.C. («Размышления о страстях Христовых», Вена, 1655), переведя на латинский Breve Compendio Изабеллы Беллинцаги из Милана. Но его самым важным трудом стали Asceticae considerationes («Аскетические рассуждения»), где он очень широко развивает некоторые пункты Упражнений. Это сочинение в пяти томах: I, Deus cream («Господь творящий», Вена, 1666); II, Creatura pecans («Творение согрешающее», 1667); III, Creatura orans («Творение молящееся», 1668, о втором образе совершения молитвы); IV, Creaturae ad paenitentiam dispositio («Приготовление творения к покаянию», 1669); V, Christus dux et exemplar («Христос, вождь и образец», 1671). Труд основателен, но выиграл бы от большей сжатости. Из трудов об Упражнениях следует назвать также комментарии Мазения[697], Леонарда Лерхенфельда[698] и краткие духовные упражнения Николая Эльффена[699]. Эти последние образуют своего рода приложение к Panis caeli («Хлебу небесному») того же автора, вышедшему в Кельне в 1672 г., руководству по христианской жизни, продолжающему собой серию сборников молитв, наставлений и размышлений, с которыми мы уже встречались много раз. Его предварили Christliche Zuchtschul («Христианская школа воспитания») Николая Кузанского (Лейена)[700], Gtildenes Tugendbuch («Золотая книга добродетели») знаменитого Фридриха Шпее[701] и HimmlischesPalmgartlein («Небесный пальмовый сад») Вильгельма Накатена[702]. Необыкновенно широкое распространение получил, прежде всего, последний из этих трудов. Эти руководства если не исключительно, то, по крайней мере, в основном были призваны поддерживать благочестие членов конгрегации. Для них же Гаспар Лехнер[703] написал свой труд Sodalisparthenius («Целомудренный собрат»), вышедший в Инголыптадте в 1621 г. Также членам конгрегации Генрих Марцеллий[704] посвятил свой Enchiridion militiae christianae («Руководство по христианскому военному делу», Шалон, 1632). Книга включала шесть разделов: о битве Христовой, о врагах, которых нужно победить, о плоти, о мире, о дьяволе, об оружии, из которого должны состоять наши доспехи, как у св. Павла. Для конгрегации Кельна Филипп Бебиус[705] издал пространную серию книг, состоящих из фрагментов и переложений духовных трудов иезуитов: Ариаса, Альвареса де Паса и т. д. У последнего он частично заимствует свой Phoenix redivivus («Феникс возрожденный», Кельн, 1628.[706]) Нигде, я думаю, не ощущалось так сильно, как в Германии, упомянутое нами выше влияние конгрегации на духовные сочинения иезуитов.

Польша и Литва

В провинциях Польши и Литвы особенно ярко выделяются два имени: Ланциций (польское имя Ленчицкий) и Дружбицкий.

Миколай Ленчицкий[707] родился в Литве в семье кальвинистов 10 декабря 1574 г., перешел в католичество в 1590 и в следующем году был принят в новициат в Кракове, откуда в 1592 г. перешел в новициат в Риме. Он учился в Римской коллегии, стал священником в 1601 г. и шесть лет помогал Орландини в работе над историей Общества; вернувшись в Польшу в 1606 г., он служил преподавателем богословия и наставником третьей пробации. В 1631 г. он стал провинциалом Литвы и умер в Каунасе в 1653 г. Пока он жил в Риме, он собирал еще свежие предания о первых годах Общества. Он был, кроме того, очень хорошим и точным богословом. Именно это сообщает особую ценность двадцати одному Opuscules, которые он написал, главным образом, в 1635–1642 гг., когда служил в Богемии духовным отцом и наставником третьей пробации и которые вышли в Антверпене в 1650 г. в двух томах ин-фолио[708]. Мысль его всегда прочна, учение основательно и подкреплено многочисленными хорошо подобранными текстами, не только Отцов Церкви, но также мистиков, таких как св. Гертруда, св. Бригитта, и даже недавних, таких как св. Тереза, св. Мария Магдалена де Пацци. Тем не менее план его сочинений порой недостаточно ясен, иногда искусственен. Так, его трактат 11 о присутствии Божием, несомненно интересный, между тем куда менее полон и хуже построен, чем книжка Чепари на ту же тему. Причиной этого недостатка явно послужило то, что многие его труды составлены из наставлений для молодых монашествующих, его подопечных, которым были посвящены и сами эти трактаты. Некоторые из них, между тем, более целостны и совершенно замечательны, например, трактат 4, De humanarum passionum dominio («О власти над человеческими страстями»), трактат 6 о выполнении ежедневных восьмидневных духовных упражнений, трактат 7 о сухости в молитве, трактат 8 о смирении, трактат 15 о жизни братьев-коадъюторов в орденах священников… В трактате 10, о знамениях и степенях духовного преуспеяния, отметим различие, которое он проводит между этими знамениями и степенями: сначала шесть наиболее обычных знамений преуспеяния; потом, начиная с главы 11, то, что он называет «rariora signa magni in virtutibusprogressus» («более редкие знамения преуспеяния в добродетелях»), и знамения, которые в особенности должны наблюдаться у священников, совершающих третью пробацию. Это интересная мысль, которую можно сравнить с тем «вторым обращением», о котором говорит о. Луи Лалеман и которую он также связывает с третьей пробацией. Место, которое отводится среди этих знамений смирению и полному отречению от своеволия и собственного суждения, ведущему к полноте любви и к близости с Богом, сообщает этому трактату, как, впрочем, и другим, очень игнатианский дух.

О. Гаспар Дружбицкий[709] сам издал лишь очень немногие из многочисленных своих сочинений. Только после его смерти большая их часть была издана или отдельно или в двух больших ин-фолио Opera spiritualia в Калише и Познани в 1686–1691 г. и вновь с добавлениями в Инголыптадте в 1732 г. Впрочем, даже это, последнее, издание содержит далеко не все сочинения по-латыни, не говоря уже о трудах на польском языке. Духовные заметки, частично опубликованные в его жизнеописании, показывают, что он был человеком глубоко духовным, живущим в тесном единении с Богом, и в то же время самым странным образом прибегал ко множеству благочестивых приемов. Как некогда Борджа, он определяет для себя намерения на каждый миг жизни и свойства Бога на каждый год, в честь которых устанавливает для себя многочисленные индивидуальные праздники. Между тем представляется, что главное место занимает в его благочестии верность воле и премудрости Божией: первую он унаследовал от отца своего св. Игнатия, а вторая приводит на память блаженного Генриха Сузо. Один из лучших его трудов рассказывает о том, что Brevissima adperfectionem via («Кратчайший путь к совершенству») – это Perpetua Divinae voluntatis intentio, exsecutio, approbatio («Непрестанное внимание к Божией воле, ее исполнение и признание»). Другой представляет собой трактат De moribus, amove, servitio aeternae Sapientiae («О свойствах вечной Премудрости, о любви кней и о служении ей»). В третьем – De negotiationi sspiritualis industriis («О приемах ведения духовного дела») – перечисляются средства, позволяющие сделать наши дела более похвальными и способствующими вящей славе Божией. Очень августинским представляется маленький трактат De gratia delectante et vincente («О благодати радующей и побеждающей»), где важное место отводится delectatio interna (внутренней радости) в духовной жизни. Здесь он старается только развить учение св. Августина без всяких ссылок на янсенистские споры[710]. Трактат De caritate perfectorum («О любви совершенных») посвящен, прежде всего, полновластию любви в совершенных душах. Знаменитый вопрос чистой любви и ее бескорыстия затрагивается здесь очень мало. Можно отметить также Provisiones senectutis («Приготовление к старости»), «Способы размышления о страстях», серию сочинений о монашеской жизни, об обетах, о твердости подлинной добродетели… Если мы не будем придавать значение многочисленным практическим приемам, которыми перегружены некоторые из этих трактатов, то найдем в них одновременно очень основательное учение и очень глубокое благочестие, например в De effectibusjructu, applicatione Sanctissimi Sacrificii Missae («О действии, плодах и применении Мессы»).

Важное место следовало бы отвести здесь о. Яну Гружевскому[711], если бы он завершил публикацию своего большого труда в трех книгах Ultima et maxima hominis mutation, sive de Mystica cum Deo unione eaque admirabili, et de duplici dispositione ad eamdem («О мистическом единении с Богом»). В первой книге речь должна была идти об «исходной и отдаленной предрасположенности» к такому единению, которая начинается с «обретения нравственной честности». Вторая посвящалась непосредственной предрасположенности к нему, излиянным добродетелям. Наконец, в третьей предполагалось изложить учение о мистическом единении как таковом. К сожалению, два тома, вышедшие в Вильне в 1641 и 1544 гг., охватывают только часть первую и представляют нам только прекрасный трактат о естественной честности и о четырех основных добродетелях. Биограф Дружбицкого о. Даниэль Павловский[712] сам составил восьмидневные духовные упражнения Locutio Dei ad cor religiosi («Беседа Бога с сердцем монашествующего», Калиш, 1673), которые выдержали множество переизданий. Более многочисленны труды о. Яна Моравского[713]: Palaestra christianae pietatis («Искусство христианского благочестия», Познань, 1669) для членов конгрегации; Duchowna Teologia («Духовное богословие», Познань, 1695) о совершенном человеке как храме Святого Духа; ScintIIIae divini amoris ex variis Societatis Iesu ascetis collectae («Искры божественной любви», Краков, 1684); духовные упражнения на польском языке, которые многократно переиздавались.

Бельгия и Нидерланды

В бельгийских провинциях не было духовного автора, чьи труды получили бы такое же распространение и популярность, как труды Дрекселя. Но зато мы находим здесь значительное число серьезных и высоко ценимых авторов, многие из которых не лишены самобытности и глубины. Вслед за книгой Conqueste des vertus («Снискание добродетелей», Турне, 1615) о. Теофиль Бернарден[714] публикует в 1616 г. в Руане Cynosure ou I'Estoile des Chrestiens («Киносура, или звезда христиан»), позже переиздававшуюся и переводившуюся под разными названиями, например, Institutio vitae («Устройство жизни», Антверпен, 1625). Это книга о выборе жизненного положения, явно вдохновленная Упражнениями св. Игнатия, которые, однако, здесь не упоминаются. Она начинается с теории жизненных положений, а затем напоминает «Начало и основание» «Духовных упражнений». Но прежде всего здесь подчеркивается роль божественных внушений при выборе жизненного положения. Если автор рекомендует обдумывание, подобное тому, какое св. Игнатий предлагает в «третьем времени» совершения хорошего выбора (п. 177 ss.), то главным для него все же остается «второе время» (п. 176), когда человек опирается на внутренние движения души. Впрочем, это всецело отвечает тенденциям его наиболее значительного труда De religiosae perseverantiae praesidiis («Средства монашеской стойкости», Антверпен, 1622), тоже очень игнатианского в том смысле, что на первое место среди средств сохранения стойкости в монашеской жизни ставятся здесь деятельное послушание и смирение, которым он посвящает три полных книги. Затем идут страх и надежда, молитва, почитание Пресвятой Девы, рвение душ, чистота намерения, и наконец, в последней книге, послушание, к которому он вновь здесь возвращается. Но наиболее оригинальна книга X, где под влиянием св. Августина, упомянутого в первой же строке, он предлагает как средство стойкости delectatio victrix («побеждающую радость»), то наслаждение, которое Бог дарует душе, чтобы помочь ей восторжествовать над всеми препятствиями. В пяти главах он показывает ее природу, значение и источники. Любопытно, что такие страницы вышли из-под пера бельгийского иезуита в 1622 г., в канун янсенистских споров, в которых эта delectatio victrix сыграет столь важную роль.

L'Introduction á l'amour de Dieu («Введение в любовь к Богу») о. Пьера Пеннекена[715] (Монс, 1644) представляет собой почти полный трактат о духовной жизни, посвященный тому, как в нас развивается любовь к Богу. Здесь говорится о том, что представляет собой эта любовь, о вере, которой она требует, о ее степенях и делах, препятствиях на ее пути и средствах ее обретения, о ее проявлениях в различных действиях нашей жизни. Автор различает любовь по обязанности и то, что он называет «любовью по совершенству», важнейшее дело которой – наслаждение бесконечными совершенствами Бога и жажда Его славы, но которая подразумевает также стремление к «совершенному наслаждению Богом в жизни грядущей». Против великого препятствия – себялюбия – великим средством служит ненависть к себе, самоотречение, духовная смерть и духовная свобода, ведущие к духовной гармонии, к целостности и богоподобию жизни нынешней в ожидании полного преображения, которое свершится на небесах. Вся часть III призвана показать, что все дела духовной жизни, не только молитву, но также испытания совести, самоумерщвление, учение, должна вдохновлять и направлять любовь[716].

Предметом большого ин-фолио о. Пьера Утремана[717] Amor increatus in creaturas effusus («Божия любовь, даруемая творению»), вышедшего в Лилле в 1652 г., послужила Божия любовь к нам: прекрасная заглавная гравюра представляет Распятие, к пяти ранам которого прикреплены пять свойств любви Божией к нам: эта любовь щедра своими дарами (мир, человеческая природа, Христос, Евхаристия, созерцание Бога), терпелива (страдание Бога воплощенного, бедность, унижения, духовные страдания), чиста и бескорыстна, простирается на всех (извечна, объемлет нас уже в нашем детстве, когда мы сами еще не можем любить Его, распространяется даже на Его врагов…), наконец, она сильна, что символизирует сердце Христово, пронзенное копьем. Мысль изложена пространно, громоздко (этим объясняется то, что этот труд никогда не переиздавался), но очень величественно. Труд этот глубок с точки зрения вероучительной и остается очень красивым и волнующим рассказом о благодеяниях Божиих.

«Тайны знания святых» о. Антуана Сиворе[718], которые вышли в Лилле в 1651 г. и также никогда не переиздавались, представляют собой между тем восхитительную книгу, ни первая, ни вторая часть которой не содержат в себе ничего банального. Это трактат о молитве, написанный для монахинь Сент-Андре в Турне, чьи конституции были пересмотрены автором этого труда. Две первые книги посвящены размышлению, чувствам и обычному, или обретенному, молитвенному покою (oraison de repos). Автор стремится показать, что к этим различным молитвам могут прибегать даже люди утомленные, перегруженные делами. У него мы находим добродушие и насыщенность стиля, приводящие на мысль св. Франциска Сальского и св. Винсента де Поля. Книга третья посвящена молитве излиянного, или созерцательного, покоя. Сиворе старается рассуждать о ней «обычным языком», как он сам говорит, избегая темных и трудных слов, метафор, которыми так часто пользуются мистики, и в то же время прибегает к психологическим и медицинским замечаниям для разъяснения вопросов, связанных с созерцанием. Без сомнения, перед нами опыт, основанный на очень несовершенных данных, свойственных той эпохе, но тем не менее очень интересный и оригинальный.

Любовь к символам, даже трудным и надуманным, заявляет о себе в труде Lux evangelica sub velum Sacrorum emblematum recondite («Свет Евангелия, сокрытый под покровом священных символов»), где о. Генрих Энгельграве[719] к каждому воскресному евангельскому чтению предлагает размышления, основанные на эмблемах, иллюстрирующих соответствующие евангельские фрагменты аллегорическими образами, великолепно выгравированными, но имеющими порой лишь чисто случайную или словесную взаимосвязь с содержанием этих евангельских отрывков. Гравюры Caeleste Pantheon («Небесного пантеона», Кельн, 1657) к праздникам Господа нашего, Девы и святых несколько теснее связаны с предметом праздника, но все равно исключительно для нас сложны; третью серию образует Caelum empyraeum («Небесный эмпирей», Кельн, 1668), также посвященный праздникам.

Тот же символизм вдохновляет и Templum Sapientiae («Храм Премудрости», Лилль, 1664) и Porticus Salomonis («Портик Соломона», Лилль, 1668) Франсуа Леруа[720]. В первом томе, посвященном Александру VII, он рассуждает об истинной христианской Премудрости и о том, как наши души должны служить храмами Божественной Премудрости. Во втором речь идет о любви к Богу и об избегании греха, которые и составляют сущность этой христианской премудрости. Pia desideria («Благочестивые устремления»), посвященные Урбану VIII отцом Германом Хуго, представляют собой комментарии, сначала в стихах, затем в прозе, к трем сериям из пятнадцати текстов, иллюстрированных аллегорическими фигурами и выражающих стоны кающейся души, устремления святой души и вздохи души любящей. Эту маленькую книгу будут беспрестанно переиздавать и переводить[721]. Алар Леруа[722] показывает La saintete de vie tiree de la consideration desfleurs («Святость жизни в размышлениях о цветах», Льеж, 1641) и La vertu enseigneepar les oiseau («Добродетель, разъясненную птицами», Льеж, 1653). Жан Фуллон[723] пишет Portrait de serviteur fugitive de Dieu figure dans la personne de Jonas et ramene par les trios vertus theologales («Портрет слуги, бегущего от Бога, изображенного в лице Ионы и приведенного обратно тремя христианскими добродетелями», Турне, 1651).

Впрочем, продолжается и традиция книг размышлений о жизни Иисуса Христа, иллюстрированных гравюрами не менее символическими, но представляющими евангельские сцены и притчи, дабы помочь воображению тех, кто их созерцает. Таковы размышления о. Жана Буржуа[724] Vitae passionis et mortis I.C.D.N. mysteria («Тайны жизни, страстей и смерти Иисуса Христа», Антверпен, 1622), где представлены размышления и устремления (aspirations) к каждой тайне. Очень кратки размышления Мишеля Кювелье[725] в его Annona spiritualis («Духовная пища», Кельн, 1646), которые были очень распространены и переиздавались еще в недавнем прошлом. На фламандском языке это, прежде всего, Meditatien voor't geheeljaer («Размышления на весь год») Антона Гейсета[726], изданные в Антверпене в 1684 г. в двух томах, которые часто переиздавались, как и его духовные упражнения, также на фламандском языке[727]. Самые примечательные труды об Упражнениях – это книга Йозефа Диртинса[728] Sensus Exercitiorum spiritualium S.P. Ignatii explicatus («Разъяснение смысла Упражнений св. Игнатия», Ипр, 1687) и Historia Exercitiorum spiritualium («История духовных упражнений», Рим, 1700). Как и Ла Пальма, он стремится, прежде всего, уточнить объективный смысл наставлений святого и неукоснительно хранить ему верность. Отсюда его исторический труд, первое сочинение подобного рода об Упражнениях.

Наряду с книгами размышлений и духовных упражнений здесь множатся также руководства по христианской жизни, както Diarium hominispie christiani («Насущная пища благочестивого христианина») Виллема Ван Ландсере[729], Pratiquejournaliere de Vamour de Dieu en forme d'oblation de soi-meme («Ежедневная практика любви к Богу в форме приношения») Пьера Франсуа Шиффле[730], Доль, 1629, и разные книги его брата Лорана Шиффле, такие как Pratique de Vexercice Chretien du matin etdu soir («Утренние и вечерние христианские упражнения», Турне, 1648), книги, которые после его смерти были собраны под единым названием Exercices des devotions chretiennes du jour et de la semaine («Благочестивые христианские упражнения надень и на неделю», Брюссель, 1666). По-фламандски знаменитый катехизатор Лодевейк Макеблиде[731] публикует Den Schat der Ghebeden («Сокровище молитвы», Антверпен, 1627); Den Hemelschen handel der devote Zielen («Небесное дело благочестивых душ», 1625), Troost der Sieken («Утешение больных», 1621). В Льеже в 1676 г. выходит «Христианский год» о. Жака Коре[732], который будет переиздан в двадцать третий раз ко времени смерти автора, в 1721 г. Последний в 1662 г. начал публиковать в Кане серию руководств по приготовлению к благой кончине под покровительством ангелов-хранителей. Избрав затем идею, которой позже воспользуется Албан Штольц в своих знаменитых «Календарях», он принялся издавать каждый год по «подарку» (strena), посвященному какой-нибудь группе или человеку, где он разъясняет какой-либо вопрос духовной жизни, предпочтительно какую-нибудь из великих истин, связанных с последними судьбами человека. В 1705 г. он объединяет все эти маленькие сочинения, выходившие каждый год начиная в 1662, в четырех томах под общим названием Maison de I'eternite ouverte aux vertueux et auxpecheurs («Дом вечности, открытый праведным и грешным») и продолжает серию до 1711 г. Те же великие истины образуют содержание книги Уильяма Стенихерста[733] Veteris hominis per expensa IV novissima metamorphosis et novi genesis («Новое рождение ветхого человека», Антверпен, 1661), которая много раз перелагалась на разные языки. Не многие книги о суете мира пользовались и до сих пор пользуются таким читательским спросом, как труд о. Адриана Пойртерса[734], вышедший в 1644 г. в Антверпене под названием Ydelheit des Veredels («Тщета мира»), а затем, в переработанном виде, под тем названием, которое за ним и осталось, Het masker van de verelt afgetrocken («Маска сорвана перед всем миром»): простое и основательное учение, изложенное очень ярко и живо. Большим успехом пользовалась также его книга о Страстях Het Duyffken in de steenrotse («Голубь на камне», Антверпен, 1657).

Наконец, следует упомянуть большую книгу Клода Майяра[735] Bon marriage («Доброе супружество», Дуэ, 1643), в которой автор со смесью простодушия и учености показывает святость христианского супружества и объясняет, как вести в нем жизнь истинно духовную. Очень любопытно второе предисловие, в котором он объясняет людям, давшим обет безбрачия, какую пользу они тоже могут извлечь из его книги. Ту же манеру встречаем мы и в другой его книге Magdeleine converti ou les saillIies d'une ame eprise de Vamour de Dieu («Обращенная Магдалина, или порывы души, охваченной любовью к Богу», Брюссель, 1646): в форме духовного комментария к евангельскому тексту об обращении Магдалины (Лука 7, 37–50) автор обсуждает некоторые вопросы, связанные с тремя путями очищения, просвещения и единения, как то слезы, единение с Богом посредством покорности воли, служение и созерцание…[736]

Франция

В огромной массе духовных сочинений французских иезуитов XVII в. естественным образом выделяется несколько групп, к которым можно отнести значительную часть этих трудов.

Первая из этих групп связана со многими уже упомянутыми авторами времен Аквавивы. К ней можно отнести также некоторых валлонских иезуитов Нидерландов, о которых мы только что говорили, например, Майяра. Это та группа, чье направление А. Бремон удачно назвал «благочестивым гуманизмом». Впрочем, группа эта простирается далеко за пределы Общества, и самый яркий ее представитель – св. Франциск Сальский. Однако к ней относится большинство французских иезуитских духовных авторов в первой половине века.

Этиен Бине[737] мог бы с полным основанием считаться «одним из самых совершенных представителей» этого духовного течения, поскольку «стремился представить благочестие как источник подлинного счастья» и отличался «оптимизмом, порой избыточным»[738]. Он был другом св. Франциска Сальского, знал Св. Жанну Шанталь, которая считала, что «в своем твердом благочестии» он «исключительно подобен по духу монсеньеру»[739], к нему обращались за советом преобразовательницы-бенедиктинки, и при всем том он был одновременно замечательным настоятелем, прекрасным руководителем и необыкновенно плодовитым писателем. Зоммерфогель перечисляет сорок томов, опубликованных им в 1614–1639 гг. Среди самых характерных его трудов можно назвать Fleur des Psaumes («Цвет псалмов», 1615), Consolation et rejouissance pour les maladies et personnes affliges («Утешение и радость больным и страдающим», 1616), Pratique solide du Saint Amour de Dieu («Здравая практика святой любви к Богу», 1623), Entree royale de Jesus – Christ au monde («Царственный приход Иисуса Христа в мир», 1623, – в том же году вышел труд Берюля Etatet les grandeurs de Jesus – «Величие Иисуса»); Des attraits tout-puissants de I'amour de Jesus-Christ («Всемогущее притяжение любви Христовой», 1631); Le grand Chef d'oeuvre de Dieu ou les perfections de la Sainte Vierge («Великое произведение Божие, или совершенства Пресвятой Девы», 1634); Quel est le meIIIeur gouvernement, le rigoureux ou le douxl («Какое правление лучше, строгое или мягкое?», 1636)… Нужно добавить сюда ряд житий святых, представленных в качестве образцов для христиан разных жизненных положений, а также словно бы воспоминание о его монашеской подготовке в Италии – перевод знаменитого Compendio della perfexione Изабеллы Беллинцаги, духовной дочери Гальярди, перевод, вышедший в его Recueil des oeuvres spirituelles («Собрании духовных трудов», Руан, 1620, номер 6). Чтобы ясно увидеть в этих сочинениях характерные особенности благочестивого гуманизма, достаточно сопоставить с сочинениями Берюля той же эпохи сочинения Бине об Иисусе Христе и Пресвятой Деве, в особенности книгу «Притяжение Иисуса Христа», с их излияниями нежности, обилием образов и библейскими воспоминаниями, с их непринужденной и конкретной манерой, с их простодушием.

Многие иезуиты в это время явно идут по стопам Франциска Сальского: не говоря уже об о. Коссене, с которым мы еще встретимся и который в 1637 г. издает в Париже Traité de la conduite spirituelle selon I'esprit du Bx François de Sales («Трактат о духовном поведении в духе блаженного Франциска Сальского»), о. Этьен Люзвик[740] пишет Mirouers de Philotée dans lesquels on voit les divers visages de l'âme («Зерцала Филотеи, в которых мы видим разные лица души», Париж, 1621), а Пьер Дагонель[741] собирает Avis Chrétiens et importants a toutes sortes de personnes, extraits fidelement des écrits et de la vie defeu le Rme François de Sales («Важные христианские советы для всех, извлеченные из сочинений и пламенной жизни Франциска Сальского», Париж, 1627)…

Примеру епископа Женевского следует и о. Поль де Барри[742] в своих сочинениях Paradis ouvert à Philagie par cent devotions a la Mere de Dieu («Рай, открытый Филагие посредством ста дел почитания Матери Божией», Лион, 1636); Solitude de Philagie («Уединение Филагии», 1638); Année sainte ou I'lnstruction de Philagie pour vivre a la mode des saints et passer saintement I'année («Святой год, или Наставление Филагии, как жить подобно святым и свято провести год», 1641). Его Pensez-y bien, ou moyen court, facile et assure pour se sauver («Обдумайте это, или Краткое, простое и надежное средство спастись»), труд, посвященный лионской молодежи (1645), без конца подвергался переизданиям и переводам. Но де Барри не обладает ни вкусом, ни вероучительной точностью и корректностью Франциска Сальского. Нам известны нападки, которым он подвергался, в первую очередь, по причине своих бесчисленных дел почитания Марии. Он защищался, прикрываясь авторитетом тех святых, у которых он их заимствовал. Но одно дело обычай простой и наивный, льющийся из искренне набожного сердца, а другое – объединение всех этих обычаев и как бы возведение их в систему. Этого подводного камня и не смог избежать дю Барри (как и многие другие почитатели Марии в старину и сегодня). Но, как уже справедливо отмечалось, было бы крайне несправедливо не видеть у него ничего, кроме мелочей и слащавости. Под ними скрываются очень прочная основа и довольно зрелые духовные требования.

Куда более уравновешен и даже трезв, несмотря на свою многословность, Аппёе sainte («Святой год») о. Жана Сюффрана[743], который пользовался еще бо́льшим успехом, чем одноименный труд о. де Барри, и служит одним из самых совершенных образцов тех духовных энциклопедий, наброски которых уже содержались в менее пространных «Христианских годах», о которых мы говорили выше. Это сочинение достигло объема в четыре тома ин-кварто более чем по тысяче страниц каждый. Два первых содержат общие указания на предмет освящения года, дела на каждый день недели, дела на месяц (молитвенные уединения, приготовление к смерти, святые месяца…), на год (духовные упражнения, генеральная исповедь) и т. д. Два других представляют собой литургический год, где, вслед за введением к каждому периоду, разъясняется его смысл и приводятся дела благочестия, более всего ему соответствующие, серии размышлений и рассуждений к дневным службам и к службам святым каждого месяца. Создается впечатление избытка материала; но тот, кто, пользуясь указаниями самого автора, сумеет разобраться во всем этом изобилии, несомненно, найдет здесь пищу для очень ревностной и глубокой духовной жизни, тесно связанной с ритмом католической литургии.

La Science des Saints qui est la science de chercher Dieu et de se donner entièrement à lui («Наука святых, то есть наука искать Бога и всецело Ему отдаваться»), труд, опубликованный в 1638 г. в Париже отцом Франсуа Пуаре, состоит из трех трактатов. Первый посвящен преимуществам науки святых. Прежде всего, здесь говорится о том, что Бог отдает Себя как супруга душе, Его ищущей; затем о том, что Он делает ее сопричастной Своим бесконечным совершенствам, каждое из которых поясняется ярким примером. Второй трактат посвящен качествам, необходимым для того, чтобы отдаться этой науке, символически представленным колесницей Иезекииля и лестницей Иакова: духу честному, серьезному, усердному, свободному и беспристрастному, любящему уединение и порядок и непрестанно бодрому… В третьем трактате разъясняются основы науки святых: Бог есть все, все остальное – ничто; всем здесь, на земле, распоряжается Божий Промысел; отсюда делаются выводы о совершенстве в служении Богу и о полном уповании на Его водительство[744].

Довольно схожи с этими мыслями основные положения большого трактата Жака Салиана[745] Amour de Dieu («Любовь к Богу»). Открывают его две книги об истинной дружбе между Богом и людьми и о тех, на кого распространяется эта дружба. Затем автор говорит о двух основных побуждениях любви к Богу: Его красоте и благости. И наконец рассуждает о плодах любви к ближнему: о любви нежной, умной, сильной, свободной, милосердной, внимательной, объединяющей, деятельной, пылкой, ревностной, бдительной и доброй. Нет ничего более характерного для благочестивого гуманизма, чем упоминание этих плодов любви и науки святых[746].

Этот неполный перечень иезуитов-представителей благочестивого гуманизма мы можем закончить именем о. Николя дю Со[747]. Ему принадлежит Traité de la confiance en Dieu, pour mettre une âme en repos et en état de recevoir toute sorte d'afflictions avec beaucoup de plaisir et de profit («Трактат об уповании на Бога, призванный привести душу к покою и к такому состоянию, дабы она принимала всякое страдание с великой радостью и пользой», Париж, 1639), уже само название которого представляет собой настоящую программу. Не менее типичен и его труд Institution spirituelle pour former les âmes a la perfection («Духовная школа воспитания совершенства в душах», Париж, 1643). Его открывает череда рассуждений о том, что «наше счастье в одном лишь Боге». Эти рассуждения служат введением к советам по умерщвлению страстей и отречению от себялюбия. Хотя во второй части автор будет пространно рассуждать о чистой любви, здесь никоим образом не говорится о безразличии по отношению к сверхъестественным благам, но только о любви, свободной от всякой привязанности к вещам земным[748].

Вторая группа французских иезуитов, – это та, которой А. Бремон посвятил целый том своей «Истории» под названием «Школа о. Луи Лалемана».

Последний родился в 1587 г., стал иезуитом в 1605, сначала преподавал философию и богословие, в 1622 г. стал ректором и наставником послушников в Руане, потом, в 1628 г., наставником третьей пробации, каковое занятие вынужден был оставить в 1631 г. по состоянию здоровья. Тогда он отправляется в Бурж, где ему не удается выздороветь, и умирает в должности ректора в 1635 г.[749] Сам он не издал ничего; он даже ничего не написал с целью возможной публикации. Doctrine spirituelle («Духовное учение»), которое издал под его именем в Париже в 1964 г. о. Пьер Шампьон[750], извлечено, как уведомляет нас издатель, из заметок, которые сделал во время третьей пробации под его руководством Жан Риголек и оставил о. Венсану Юби, который перед смертью в 1693 г. передал их Шампьону. В приложении издатель прибавил «некоторые его [Лалемана] мысли, записанные Сюреном, который тоже проходил третью пробацию под его руководством в 1630 году. Шампьон уже раньше, в 1686, в Париже, издал Vie du P. Jean Rigoleuc avec ses traites de devotion et ses lettres spirituelles («Жизнеописание о. Жана Риголека с его трактатами о благочестии и духовными письмами»). Отсюда две литературно-исторических проблемы. Во-первых, что в «Духовном учении» принадлежит Лалеману, а что Риголеку? Желая нас успокоить, Шампьон, напротив, смущает нас, утверждая, что Риголек «точно собрал» это «Учение» и что, «ни в чем не лишив его ни силы, ни благочестия, он, скорее, их ему прибавил». И во-вторых, кому принадлежит суть малых трактатов, опубликованных в 1686 г. под именем Риголека? Не представляют ли собой некоторые из них, как и «Учение», заметки, отражающие учение его учителя Лалемана? Это тем более вероятно, что они как раз заполняют собой пробелы, которые можно заметить в издании «Учения» 1694 г., если сравнить его с заявленным планом этого «Учения». Поэтому на практике очень трудно в двух томах Шампьона различить, что принадлежит учителю, а что добавил ученик. Между тем, мы должны считать, что последний, будучи исполнен почтения к Лалеману, оставался верен его наставлениям; если и случалось, что на способ их изложения влияли особенности его характера, явно отличного от характера Лалемана, то учение как таковое осталось невредимым[751]. Чем же, в таком случае, последнее отличается от учений других иезуитов, например, благочестивых гуманистов? Достаточно ли оно своеобразно, чтобы действительно можно было говорить о школе о. Лалемана?

Это учение[752] можно, по мнению А. Бремона, свести к четырем пунктам: «второе обращение, критика действия, хранение сердца, водительство святого Духа»[753]. На самом деле из этих четырех пунктов, которые Лалеман подчеркивает очень настоятельно, три не содержат ничего, что было бы, строго говоря, присуще только ему среди всех иезуитов его времени, помимо самого этого настоятельного подчеркивания. Идея «второго обращения», при помощи которого душа, уже добрая и честная, переходит к жизни, всецело духовной и отрешенной, можно сказать, подразумевается самим институтом третьей пробации, руководство которым было обязанностью Лалемана. Эта schola affectus, по знаменитому выражению св. Игнатия[754], имеет своей основной целью как раз побудить «сделать шаг вперед» тех, кто уже завершил свою подготовку, но должен стать человеком, тесно связанным с Богом и всецело самоотверженным. «Хранение сердца», как и «водительство св. Духа» – это общие места духовной литературы, о которых мы уже говорили; различается только частота и модальность рекомендаций на эту тему. Как совершенно справедливо показал о. Дюдон[755], индивидуальные оттенки просматриваются, прежде всего, в связи с темой молитвы. В отличие от тех, кто, имея в виду прежде всего новичков духовной жизни, исходит из того, что нет хорошей молитвы, кроме той, которая приводит к четким решениям, к практическим заключениям[756], Лалеман повторяет[757], что в Обществе достаточно того, чтобы молитва была «практической» в более общем смысле, «постольку, поскольку она служит совершенствованию воли и упорядочиванию прочих способностей души»; следовательно, «созерцание» в собственном смысле слова есть форма молитвы, всецело отвечающая иезуитскому призванию. Вплоть до этого момента он только воспроизводит наставления Аквавивы из письма, рассмотренного нами выше, и напоминает священникам, завершающим свою формацию под его руководством, о принципах, необходимых для ее окончания. Однако затем он идет дальше и заявляет, что совершенный апостольский труженик немыслим без дара такого созерцания (в строгом смысле излиянного), что дар этот служит настолько важным орудием апостольского труда, что св. Игнатию хотелось бы, чтобы монашествующие, завершившие формацию, посвящали молитве все время, свободное от трудов, к которым обязывает их послушание, и что, следовательно, они не должны по своему почину предаваться внешним апостольским делам, но ждать, пока их поручат им настоятели[758]. Здесь Лалеман преувеличивает логические следствия принципа, на который в действительности очень часто указывал св. Игнатий, а именно первенства духовных и божественных средств в апостольском труде. Он всецело верен мысли святого, когда великолепно развивает этот принцип, показывая, что человек истинно духовный сделает куда больше, чем проповедник красноречивый, но духовно рассеянный и мало связанный с Богом. Он прав и в том, что призывает апостолов посвящать бо́льшую часть своего свободного времени молитве, в которой св. Игнатий действительно предоставлял им полную свободу, ограниченную лишь рамками послушания. Но он заходит слишком далеко, истолковывая это позволение как повеление и прямо отговаривая иезуитов от всякой апостольской инициативы. Вся VII часть Конституций явно предписывает иезуитам, завершившим формацию, наряду с делами, возложенными на них послушанием, или же в рамках этих дел, проявлять подобную инициативу, которая достойна порицания лишь тогда, когда явно расходится с требованиями послушания[759]. Лалеман вновь отходит от учения иезуитов своего времени и даже от учения выдающихся созерцателей, таких как ла Пуэнте, утверждая, что излиянное созерцание не только в высшей степени желательно в апостоле по причине своей плодотворности, но и необходимо истинному апостолу. Между тем не следует придавать излишнее значение преувеличениям, которые являются вопросом нескольких строк, теряющихся на его превосходных страницах, и которые, возможно, отчасти следует вменить в вину тем слушателям, чьи заметки мы читаем, слушателям, которые, несмотря ни на что, были людьми еще относительно молодыми, вполне способными бессознательно исказить какое-нибудь высказывание и упустить из виду смягчающее уточнение.

К этому побуждает, в частности, отношение настоятелей Лалемана к его духовному учению. Действительно, из писем, недавно опубликованных, следует, что некоторые его современники были обеспокоены тенденциями этого учения и указывали на них отцу генералу, благоразумному Вителлески. Однако письма последнего ясно показывают, что он, должно быть, был полностью успокоен. Один раз, 5 апреля 1629 г., он упоминает то, что слышал от других, выражая желание получить более подробные сведения о происходящем, но в дальнейшем не перестает расточать похвалы формации руанского наставника, рекомендует делать все, чтобы он мог и дальше выполнять свои обязанности, и только болезнь последнего заставляет его в 1631 г. заменить его ad interim отцом Эневом (Hayneufve)[760].

Если мы зададимся вопросом, какое влияние сообщили учению Лалемана эти созерцательные тенденции, то, как мне кажется, за ответом не нужно будет далеко ходить. Безусловно, здесь сказалась общая обстановка, атмосфера «мистического наплыва», столь ощутимая во Франции Людовика XIII. Иезуиты Котон и Бине состояли в тесных отношениях с великими мистиками того времени и, пройдя подготовку на севере Италии, принесли с собой не одну идею и не одну книгу, родственную тому миланскому Compendio, который Бине, как мы знаем, переведет. Но еще более, как мне кажется, Лалеманом руководили те же побуждения, которые внушили аналогичные воззрения Бальтасару Альваресу и Кордесесу в Испании: в связи с развитием дел Общества во Франции в середине 1620-х, как пятьюдесятью годами раньше за Пиренеями, увлеченность действием неизбежно вредила подлинно духовному настрою многих иезуитов, затемняя для них важнейшее учение о первенстве духовных средств, на котором так твердо настаивал св. Игнатий. Как в одном случае, так и в другом по-человечески было очень объяснимо то, что реакция людей воистину духовных на столь серьезную угрозу порой приводила их к недостаточно точным взглядам, к настоящим преувеличениям[761]. Впрочем, чтобы понять, что Лалеман, подобно Альваресу и Кордесесу, остается тем не менее глубоким игнатианцем, достаточно сравнить семь принципов его «Учения» с любым прекрасным трактатом о духовной жизни, опубликованным его современниками-кармелитами, например Филиппом Троицы, тоже французом. У последнего все сосредоточено на идее созерцательного единства с Богом; наставник из Руана, напротив, исходит из «рассмотрения цели», из «идеи совершенства», причем совершенства, подобающего Обществу: чистота и хранение сердца, покорность Святому Духу и сосредоточенность на духовном предстают как средства, позволяющие достигнуть в единстве с Иисусом Христом этой цели – служения Богу и душам. И если он считает созерцание необходимым, то, как мы видели, лишь потому, что полагает, что без него не может быть совершенного апостола.

Среди учеников Лалемана первое место нужно отвести Жану Риголеку[762]. Во-первых, как уже было сказано, мы не знаем точно, что́ в Риголеке от Лалемана и что́ от Лалемана в Риголеке. Во-вторых, сочинения, в частности, письма, которые наверняка полностью принадлежат ученику, обнаруживают в нем силу мысли, прочность учения и глубину духовной жизни, превращающие его в важнейшего духовного автора. Во многих отношениях он, несомненно, находится под влиянием св. Иоанна Креста, которого он, впрочем, открыто цитирует, говоря о «темной ночи души» и об «изъянах, которых следует избегать в состоянии благодати», а также давая советы относительно слов внутренних[763]. Указания, которые он дает, примечательны своей точностью и ясностью, трезвым благодатным (surnaturel) здравомыслием и в то же время силой. Даже по отношению к своему учителю Лалеману он сохраняет независимость, например, когда учит, что дары излиянного созерцания не обязательны для святости[764]. Отметим, что в трактате, который он посвящает «чистой любви», он не затрагивает вопрос божественной беспристрастности (désintéressement surnaturel): самоуничижение души, условие единения с Богом, порождается не только верой и любовью, но также надеждой, «которая взирает лишь на высшее Благо, коим чает обладать»[765].

Венсан Юби[766], который передал Шампьону записки Риголека, издал во время миссий в Бретань и руководства духовными упражнениями некоторое количество небольших трудов или просто листовок без всяких вероучительных притязаний, с единственной целью помочь самым простым душам и побудить их к подлинной жизни в аффективной (affective) молитве и постоянном единении с Богом. Эти маленькие сочинения, часто анонимные, переиздавались, объединялись и перерабатывались, чтобы наконец, в 1755 г., составить том Oeuvres spirituelles («Духовных трудов»), изданных о. Ленуаром-Дюпарком, но полностью реструктурированных и искаженных. Оригиналы же, особенно Pratique de Vamour de Dieu et de N. S. Jesus Christ («Практика любви к Богу и к Господу нашему Иисусу Христу»), ценны, прежде всего, своей простой, непосредственной, непринужденной и необыкновенно захватывающей формой выражения высокодуховных чувств и мыслей. Некоторые его рассуждения, некоторые его переживания не потускнели бы даже от сопоставления с мыслями и чувствами Паскаля в «Тайне Иисуса»[767].

Жан-Жозеф Сюрен – самый яркий автор среди последователей Лалемана и даже среди иезуитов своего времени, хотя превратности его столь беспокойной судьбы не позволяют говорить о нем как о духовном учителе в полном смысле этого слова. Он родился в Бордо в 1600 г., стал послушником в 1616 и прошел третью пробацию в Руане под руководством Лалемана в октябре 1629 – мае 1630. В 1634 г., уже устав от жизни, полной чрезмерного духовного напряжения, он был направлен в Луден в качестве одного из экзорцистов Жанны дез Анж и ее сестер. Его здоровье разрушается окончательно и, когда в 1637 г. он окончательно покидает Луден, то впадает в странное состояние, которое на двадцать лет обрекает его на беспомощность и лишает всякого контроля над собственными действиями. Сам он убежден, что стал жертвой одержимости дьяволом, сопровождаемой необыкновенными божественными дарами. Представляется, однако, что в этом нужно видеть (по крайней мере, в основном), скорее, настоящее психическое расстройство с чередованием циклов депрессии и эйфории, как, впрочем, думали довольно многие уже в его время. Постепенные улучшения, начавшиеся в 1656 г., мало-помалу вернули его к почти нормальной жизни, в которой, однако, сохранялось довольно много странностей и крайностей. Он умирает 22 апреля 1665 г.[768] Со времени своей публикации сочинения Сюрена пользовались большим успехом в самых разных кругах, и не один человек охотно увидел бы в нем одного из важнейших духовных авторов Общества. Боссюэ, который, какдоктор Сорбонны, утвердил Cathechisme («Катехизис») и Fondements («Основания»), не переставал цитировать его в спорах о квиетизме и опираться на него как на весомый авторитет. Еще и сегодня он один из самых читаемых духовных авторов XVII в. И, несомненно, его простое и строгое учение о полном отречении от всего, о наготе духа, о безусловном отчуждении от того, что способно парализовать стремление души к Богу, помешать близости с Ним, которая достигается полной верностью малейшим движениям Его благодати, изложено им «с пылом глубокой убежденности и с применением всех средств тончайшей психологии» и безжалостно вскрывает малейшие устремления себялюбия. Стиль его силен и резок, неровен и шероховат, но исключительно самобытен и волнующ. Даже полемика, которая зачастую примешивается у него к поучениям и излияниям, сообщает его сочинениям дух вызывающего «победного воодушевления», который несмотря ни на что притягивает и пленяет. При жизни Сюрена, после его смерти и сегодня его личность и идеи были и остаются предметом споров. Сам он, как мы говорили, всегда был убежден в том, что подвергся испытанию одержимостью и был наделен от Бога выдающимися дарами возвышенной мистической жизни. На деле же, судя по всем признакам, которые он так живо описывает в своей биографии, представляется, что среди них нет ни одного, который бы не вписывался в известные рамки простой психической патологии и который требовал бы вмешательства неестественной бесовской силы[769]. Что до природы духовной помощи, которая утешала и поддерживала этого несчастного больного в его долгих и глубоких страданиях, я считаю, что здесь невозможно вынести надежное и хоть немного точное суждение, что в этих состояниях, которые порой ободряли его, утешали и опьяняли любовью к Богу, невозможно провести границу между несомненно патологическими элементами и подлинно божественными дарами, которыми Бог озарял мрак и тревоги его страшной болезни. Поэтому мы вынуждены принимать его сочинения такими, какие они есть, не стремясь обосновать их авторитет тем опытом мистических состояний, которые автор якобы пережил лично и о которых он говорит. Его болезнь, как кажется, не исключает таких состояний а priori, но мешает нам просто полагаться на переживания, о которых он говорит.

Его учение тоже обсуждалось современниками Сюрена[770], его упрекали, прежде всего, в том, что он придавал слишком большое значение и ценность необычайным осязаемым явлениям мистической жизни, слишком опирался на слова и видения. И, как кажется, следует признать, что в этом его критики были правы, хотя, возможно, это касается не столько его книг, сколько его практики руководства и писем. Действительно, в его сочинениях акцент на самоотречении, на необходимости принимать во всем волю Божию, сама забота о покорности внутреннему водительству благодати и о хранении сердца, условии этой покорности, несомненно, представляют собой черты очень игнатианские и традиционные. В меньшей степени отвечает присущей Обществу линии то, что все это стремление к самоотречению и покорности сосредоточено не столько на мысли о служении Богу, сколько на идее обретения единства как важнейшей цели духовной жизни. В меньшей степени соответствует подлинной католической традиции слишком большой и слишком исключительный упор на внутренней покорности осязаемым дарам и необычным знамениям. Именно поэтому, хотя книги Сюрена остаются весьма благотворным чтением для многих людей и служат им одним из лучших побуждений к безоговорочному самоотречению в служении Богу, их автор, как кажется, не может считаться духовным учителем и руководителем в полном смысле этого слова. Впрочем, уже сама его болезнь помешала бы нам с закрытыми глазами довериться его руководству.

Шампьон говорит нам, что ректор руанского дома любил вместе с молодыми отцами, проходившими третью пробацию[771], слушать наставления Лалемана. Поэтому и его можно считать в некотором смысле одним из учеников знаменитого наставника, которого он сменил в 1631 г. Это о. Жюльен Энев (Hayneufve)[772], плодовитый автор, хотя и не столь самобытный, как предыдущие, как по содержанию, так и по форме, однако сделавший ряд тонких и интересных наблюдений. Он также настоятельно подчеркивает противостояние мира и Христа. Тем не менее он всегда сохраняет черты благочестивого гуманизма, и в стиле его нет никакой резкости или напряжения.

То же можно сказать об авторе еще более плодовитом, каким был Жан-Батист де Сен-Жюр[773]. В 1634 г. он опубликовал свой главный труд, по крайней мере, самое известное, если не самое оригинальное из своих сочинений, De la connaissance et de I'amour du Fils de Dieu N.S. Jesus-Christ («О познании и любви к Сыну Божию Иисусу Христу»). Это обширный трактат, объемлющий всю духовную жизнь с явно христоцентрической точки зрения: если он исходит из мыслей о спасении и совершенстве, то тут же показывает, что это совершенство главным образом состоит в познании Христа, любви к Нему и подражании Ему. Эта идея будет повторяться и в других его сочинениях: Le livre des elus, Jesus-Christ en croix («Книга избранных, Христос распятый», Париж, 1643); Le Maitre Jesus-Christ dans sesprincipaux mysteres («Учитель Иисус Христос в Своих важнейших тайнах», Париж, 1653, два тома). В других трудах, например, в Homme spirituel, ой la vie spirituelle set traitee par ses principes («Человек духовный, где духовная жизнь излагается с точки зрения своих принципов», Париж, 1646), Сен-Жюр очень сильно сближается с Лалеманом: «Принципы», согласно которым Шампьон выстроит свое издание «Учения» Лалемана, очень близки к тем, на которых основано строение этой книги. Отметим, в частности, место, которое отводится здесь покорности божественным внушениям и дарам Святого Духа, о которой он говорит очень пространно.

Мы видим, что за книгами Сен-Жюра последовала целая череда трактатов о духовной жизни, более или менее пространных и оригинальных, но всегда исходящих из одной и той же христоцентрической мысли. В 1649 г. о. Николя Роже в книжке Incarnatio mystica sive Christiformitas («Мистическое воплощение, или христообразие»), вдохновляясь св. Августином и св. Бернардом и широко их цитируя, развивает мысль св. Павла (Гал 4, 19): «Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!»[774]. В своей Mystere de I'Homme-Dieu («Тайне Богочеловека»), о. Жан Гризель[775] намеревался в четырех ин-фолио рассмотреть «все, что касается Иисуса Христа и что может снискать Ему почтение и любовь людей». Только первый из этих томов вышел в Париже в 1654 г. Здесь показан Иисус Христос, «предопределенный, обетованный и желанный». Книга богата библейскими и богословскими рассуждениями, но слишком многословна и не обнаруживает силы мысли, свойственной Берюлю. В 1675 и 1677 гг. о. Луи Камаре[776] выпустил в Париже три тома Pur et parfait Christianisme ou limitation de N. S. Jesus-Christ («Чистое и совершенное христианство, или подражание Господу нашему Иисусу Христу»). Этот труд также остался незавершенным: из трех задуманных частей – принципа подражания Иисусу Христу, практики и примеров – в этих томах мы находим только первую, в которой говорится о побуждениях, препятствиях и средствах такого подражания. Если манера изложения тусклая, то мысль автора, глубоко вероучительная, не лишена силы, а порой и самобытности. Средства подражания Иисусу Христу – это таинства, которым посвящен весь третий том. Если рассуждения о крещении, сами по себе интересные, для XVII в. обычны, то глава о браке как средстве освящения и подражания Христу не содержит в себе ничего банального. Длинный ряд Oeuvres spirituelles («Духовных трудов») о. Жака Нуэ можно было бы объединить под названием его первого значительного труда L'homme d'oraison, sa conduite dans les voies de Dieu, contenant toute I'economie de la meditation, de Voraison affective etde la contemplation («Человек молитвы, его поведение на путях Божиих, содержащее весь порядок размышления, аффективной молитвы и созерцания», два тома, Париж, 1674). Тем не менее, говорить о нем следует именно здесь, учитывая то место, которое занимает Иисус Христос в размышлениях, беседах, чтениях, духовных упражнениях, составляющих содержание этих трудов: в предисловии к «Человеку молитвы» первой и главной причиной, побуждающей человека стать человеком молитвы, служит пример Иисуса Христа и наше единение с Иисусом, Который «молится в нас» и для Которого наше сердце «лишь орудие». Когда книги размышлений о жизни Христа он дополняет двумя книгами размышлений к праздникам святых, то побуждает нас и в них созерцать жизнь Иисуса[777]. Франсуа Неве издал в 1700 г. L'espritdu Christianisme ou la conformité du chretien avec Jésus-Christ («Дух христианства, или следование христианина Иисусу Христу»). Здесь он отчасти вернулся к плану, который не до конца воплотил о. Камаре: сначала установил богословские принципы подражания Христу, а потом показал, как претворять их в дело, выполняя свой долг перед Богом, перед ближним и перед самим собой. Между тем, он не делал упор на добродетели религии, как намеревался его предшественник, в большей мере подвергшийся влиянию беруллианской школы: Неве строго придерживается мысли о том, что подражание есть следствие любви[778].

Следует ли видеть во всей этой череде сочинений об Иисусе Христе признак того, что на французских иезуитов оказывал влияние Берюль и его труд Grandeurs de Jesus («Величие Иисуса»), вышедший в 1623 г.? Хотя нельзя отрицать очевидного влияния, сказавшегося в деталях, например, в предисловии, когда Камаре обещает показать нам в Иисусе Христе «подлинного монашествующего Божьего», очевидно, что великое течение почитания Христа у иезуитов, и в особенности у иезуитов французских, предшествует всякому возможному влиянию беруллианства. Можно было бы с полным основанием сказать, что Берюль был не только апостолом Воплощенного Слова, но и возродил его почитание, если говорить лишь о некоторых мистических кругах, где, как кажется, в начале XVII в. это почитание действительно нуждалось в возрождении. Но что касается иезуитов, факт, что уже в 1619 г. ле Годье опубликовал труд De Sanctisiimo Christi Iesu, Dei et homine, amore («О любви к Пресвятому Христу Иисусу, Богу и Человеку»), который был тут же переведен на французский язык (Реймс, 1620), и в том же 1620 г. другой, De Vera Christi Iesu, Dei et hominis, imitatione («Об истинном подражании Христу Иисусу, Богу и Человеку»), который был переиздан в следующем году в Падерборне и в Кельне. И, что важнее всего, как ясно показал о. Поттье, Альварес де Пас, сразу ставший классиком среди иезуитов, в своем De inquisitione pads («О поиске мира»), вышедшем в Лионе в 1617 г., предложил в своих аффективных (affectifs) беседах о жизни Христа многие принципы, которые встретятся и у Берюля; иезуиты того времени могли позаимствовать их непосредственно у него, безо всякого влияния последнего, не говоря уже об Ариасе, Бруно и других, которые, как мы видели выше, в полной мере показали то центральное положение Христа в «Духовных упражнениях», которое отвел ему сам Игнатий. Книга о. Нуэ о молитве не исключение. Андре Байоль[779] опубликовал в 1649 г. в Париже книгу La vie interieure, оù il est traité de trios entretiens de l'âте avec Dieu et des adresses pour la conduire à la plus haute perfection («Духовная жизнь, где говорится о трех беседах души с Богом и о способах привести ее к вящему совершенству»). Отправной точкой книги служит то, что «беседа и единение с Богом есть счастье человеческое в этой жизни и в иной», что ставит молитву в центр духовной жизни. В сущности, три степени, которые он в ней различает, базируются на трех формах молитвы: размышлении, «аффективной молитве» и созерцании, – а труд упорядочивания страстей всецело направлен на содействие этому «аффективному» (affective) единению, при том, что аспект служения Богу почти не подчеркивается. В целом учение это очень обстоятельное, в духе Лалемана.

В 1672 г. Жан Крассе[780] издал Methode d'oraison, avec ипе nouvelle forme de meditations («Метод молитвы с новой формой размышления»), очень простой и практичный труд, призванный облегчить молитву вопреки помехам, в котором предлагаются простые и эмоциональные, «аффективные» (affectives) формы беседы с Богом. Способ молитвы, который предлагает Крассе, полностью состоит из кратких мыслей и сердечных устремлений, немного напоминающих по своему стилю книжки о. Юби. Среди многочисленных других его сочинений заслуживают упоминания также Chretien en solitude («Христианин в уединении», Париж, 1674), Considerations Chretiens («Христианские рассуждения») на все дни литургического года в трех томах (Париж, 1683), книга Veritable devotion envers la Sainte Vierge («Истинное почитание Пресвятой Девы», Париж, 1679), к которой мы еще вернемся, Instructions spirituelles pour les malades («Духовные наставления больным», 1680) и La douce et sainte mort («Кроткая и святая кончина», 1686), и наконец, Vie de Madame Helyot («Житие госпожи Элио», 1683), где он развивает свои собственные мысли о созерцании[781].

Франсуа Гийоре[782] посвятил свой первый труд, Maximes spirituelles pour la conduite des âmes («Духовные правила руководства душами», Нант, 1668) принципам духовного руководства. Таков же и предмет важнейших его сочинений: Les secrets de la vie spirituelle qui en decouvrent les IIIusions («Секреты духовной жизни, разоблачающие ее иллюзии», Париж, 1673); Les progress de la vie spirituelle selon les divers etats de l’âте («Преуспеяние в духовной жизни сообразно различным состояниям души», Париж, 1675), La manière de conduire les âmes dans la vie spirituelle («Руководство душами в духовной жизни», Париж, 1675). В сущности, он прежде всего практик и теоретик духовного руководства. Очень тонкий и наблюдательный психолог, он мог бы быть обвинен в почти болезненной озабоченности иллюзиями, которые он обнаруживал повсюду Между тем следует заметить, не стремясь оправдать его полностью, что писал он, прежде всего, для духовников, а не для их подопечных, хотя последние явно не отказывали себе в чтении его сочинений, которые пользовались большим успехом. Издатель Мишалле, который в 1688 г. опубликует «Характеры» Ларбюйера, вынужден был увеличить тиражи Гийоре. Очень примечательно стремление Гийоре сообразовать духовное руководство с характером человека и с различными состояниями души, в то время как в целом он был очень требователен в вопросе самоотречения и смерти для себя[783].

Стремление к такому же сообразованию находим мы и во многих сочинениях, написанных французскими иезуитами об освящении различных жизненных положений. Самым известным из них является, без сомнения Cour sainte («Святой двор») Николя Коссена[784], вышедший в Париже в 1625, 1629 и 1630 гг. в трех томах, о христианском наставлении вельмож, о различных положениях при дворе, о принципах веры и о власти над страстями; наконец, непрестанно растущая от издания к изданию галерея выдающихся людей, свято живших при дворах. Выше мы видели, что Коссен заимствовал принципы руководства св. Франциска Сальского. Франциск Сальский вдохновит Коссена и на эту книгу, одновременно «оптимистичную и реалистичную».

К значительно более широкому кругу читателей обращается Тома Леблан[785], как в главном своем сочинении Le saint travail des mains, ou la maniere de gagner le Ciel dans la pratique des actions manuelles («Святой ручной труд, или Как заслужить Небеса физическим трудом», Лион, 1661), так и в других своих произведениях, таких как Bon valet («Добрый слуга», Дижон, 1660), Bon vigneron («Добрый виноградарь»), Bon cocher («Добрый кучер») и Bon laquais («Добрый лакей»); Le bon riche et le bon pauvre («Добрый богач и добрый бедняк», Дижон, 1662); Bon ecolier («Добрый ученик», Париж, 1664); La direction et la consolation des personnes mariees, ou les moyens infaliiibles de Jaire un marriage heureux d'un qui serait malhereux («Руководство и утешение для людей, состоящих в браке, или Верные средства сделать счастливым супружество, которое могло бы быть несчастным», Париж, 1664)… О. Жак Филер[786] также написал целую серию небольших книг: Les saints devoirs des filles, des femmes et des veuves («Святые обязанности девиц, женщин и вдов», Лион, 1656); Le saint amour des maris et des femmes, des parents et des enfants… («Святая любовь мужей и жен, родителей и детей», Лион, 1656); Le courtesan du Ciel… («Придворный небес…», 1642). Многократно переиздавалась книга Famille sainte, оù il est traite des devoirs de toutes les personnes qui composent une famille («Святая семья, где говорится об обязанностях всех особ, составляющих семью»), опубликованная в Париже в 1644 г. отцом Жаном Кордье[787]. В Лилле Туссен Бридуль[788] посвящает «всем конгрегациям и всем ремесленникам» свой Boutique sacree des saints et vertueux artisans («Священную мастерскую святых и добродетельных ремесленников», 1650), где для каждой профессии приводит примеры святых вместе с молитвой или соответствующей мыслью: например, акушеркам (р. 288) он напоминает, что «среди женщин мудрейшая та, которая менее всех болтает и более всех смиренна». О. Бернар Дангль[789] начал с того, что опубликовал в 1636 г. в Лионе Conduite assurée des âmes à leur perfection («Надежное руководство душами на пути к совершенству»), а после дополнил этот общий труд сочинением Particuliere conduite assuree a la perfection de chaque personne selon son etat («Частное надежное руководство на пути к совершенству для всякого человека сообразно его положению», Париж, 1638), за которым последовали Conduite de la jeunesse («Руководство для молодежи», 1639), Conduite des persones mariées («Руководство для состоящих в браке», 1641). Наконец, о. Жорж Фурнье[790] опубликовал в 1643 г. объемистый труд Hydrographie, contenant la Theorie et la Pratique de toutes les parties de la navigation («Гидрография, содержащая теорию и практику всех разделов навигации»), где отвел целый раздел рассуждениям о благочестии моряков и освящении их жизни.

Наряду со своим «Святым двором» Николя Коссен написал также Journee chrietienne («Христианский день», Париж, 1628), который пользовался почти таким же успехом и за которым последовали многочисленные «дни» и «годы» того же типа. Например, Journal des Saints ou méditations pour tous les jours de I'année avec un abrégé de la vie des saints («Дневник святых, или размышления на каждый день года с краткими житиями святых»), изданный в Лионе в 1670 г. Жаном Гросе[791]; Pratiques de piété ou entretiens spirituels pour tous les jours de l'année, sur la conduite a la perfection, suivant l'usage de Bréviaire Romain («Дела благочестия или духовные беседы на каждый день года о пути к совершенству сообразно Римскому Бревиарию») о. Бертелеми Леместра[792] в четырех томах, Лион, 1678; Heurs catholiques («Католические часы»), которые Жан Адам[793] противопоставил «Часам» Пор-Рояля; Annéе chrétienne dont chaque jour est employé a honorer un saint et lire sa vie, a mediter une sentence, a pratiquer une vertu, a prier pour quelque bonne fin («Христианский год, каждый день которого занят почитанием святого и чтением его жития, размышлением об изречении, практикой добродетели, молитвой с каким-нибудь благим устремлением») о. Амабля Бонфона[794] (два тома, Париж, 1649), Saint Evangile explique en méditations pour chaque jour de l'année selon l'ordre de l'Eglise («Разъяснение Святого Евангелия в размышлениях на каждый день согласно литургическому году») о. Антуана Буассье[795] (четыре тома, Лион, 1683); Pratiques chrétiennes pour les actions ordinaires de la vie («Христианские обычаи для повседневных дел жизни», Париж, 1676) о. Пьера-Жозефа д'Орлеана[796], Pratiques chrétiennes pour tous les jours du mois («Христианские обычаи на каждый день месяца») о. Доминика Бугура[797], которые так много раз переиздавались, несмотря на недостаток оригинальности и холодность их изящного стиля.

Этот перечень, очень общий несмотря на свою длину, можно завершить именем проповедника, который занимает важное место в истории духовности, Луи Бурдалу[798]. Действительно, не раз в своих проповедях он затрагивал вопросы духовной жизни, например, в своей знаменитой проповеди 1688 г. о молитве, где предостерегает своих слушателей от полуквиетистских тенденций; но кроме того, в своих трудах Retraite («Реколлекции»), Exhortations («Поучения») и Pensees («Мысли») он обстоятельно рассуждает о большинстве важнейших предметов, связанных с духовной жизнью, так что из этих рассуждений оказалось возможным составить целый том. Здесь он проповедует «благочестие активное, деятельное, состоящее в исполнении долга и в делах добродетели, но также глубоко духовное, заботливо охраняемое посредством постоянного сосредоточения и простоты… Он испытывает взволнованное восхищение, своего рода благоговение, перед действием благодати Божией в наших душах… Не что иное, как все более чуткая верность этому «внутреннему водительству» Святого Духа под мудрым наблюдением и руководством приведет в наши души Царствие Божие и довершит дело, начатое нашим «приношением», которое Бурдалу считал основой христианской жизни»[799].

Глава IX. Духовные движения и споры

Частое причащение

Уже в момент рождения Общества наметилось движение, участники которого призывали благочестивых христиан чаще приступать к причастию, движение, которое сразу столкнулось с инерцией слишком многих консервативных или ленивых священников и с некоторыми, на вид доктринальными, предубеждениями богословов. Какова была роль Общества в этом движении и в этих спорах? Св. Игнатий, как мы видели, причащался в Манресе каждое воскресенье[800]. В это время, в 1523 г., для мирянина это было необычно. От него самого мы знаем, что в Алькале в 1526 г. ему и его товарищам тех времен было трудно добиться того, чтобы их причащали каждую неделю[801]. Лаинес, со своей стороны, свидетельствует, что первые общники, оставшиеся в Париже в 1535 г. после отбытия Игнатия, принимали причастие «часто», а ниже уточняет, что по пути в Италию в 1536 г. те из них, которые были уже священниками, служили мессу каждый день, а прочие ежедневно причащались[802]. В Упражнениях второе из «Правил верного чувства в Церкви» (п. 354) рекомендует восхвалять причащение, совершаемое «каждый месяц, а еще лучше каждый день с соблюдением требуемых и подобающих условий». И действительно, среди советов о стойкости, которые Джон Хельяр получил от Игнатия в Венеции в 1536 г., есть рекомендация мирянам принимать причастие еженедельно[803]. В письме 1540 г. своим соотечественникам в Аспейтии[804] святой рекомендует им хранить верность правилу, которое он дал братству почитания Евхаристии, предписав братьям причащаться ежемесячно. Ссылаясь на слова Геннадия, которые в то время обычно приписывали св. Августину, он осторожно призывает их причащаться еженедельно[805]. В том же 1540 г. Пьер Фавр включает в число правил, которые дает братству в Парме, предписание исповедоваться и причащаться «по меньшей мере раз в неделю»[806]. В письме к сестре Тересе Режаделль в Барселону от 15 ноября 1543 г. Игнатий, который знал склонности своей корреспондентки, идет дальше и позволяет – и даже рекомендует – ей причащаться ежедневно, в случае, если она пребывает в состоянии благодати и понимает, что находит в этом пользу для своей души[807].

Что касается членов Общества, особенно учащихся, первый набросок правил для коллегий 1541 г.[808] предписывает этим учащимся исповедоваться еженедельно, а причащаться каждые две недели или каждую неделю, смотря по тому, что сочтет лучшим настоятель, «исходя из разнообразия людей, обычаев и мест, к вящему назиданию для всех». Текст остается таким же и в 1544 г. В 1546 г. Costitutiones scholasticorum предписывают еженедельное причащение, легко допускают вторую еженедельную исповедь, но не столь легко – второе причастие, поскольку схоластикам нужно беречь силы на учебные дела[809]. Та же общая мера перейдет и в окончательный текст Конституций с некоторыми уточнениями для проходящих пробацию и учащихся[810].

Мысль Игнатия о причащении мирян вне Общества очень ясно выражена в двух письмах от февраля 1554 г., которые написал от его имени Поланко настоятелю в Модене: не подобает побуждать мужчин и женщин к ежедневному причащению, хотя и можно позволить его некоторым, очень добрым и набожным, людям; с большей легкостью можно допускать второе еженедельное причастие в дополнение к воскресному, особенно в праздничные дни; тех же, которые уже привыкли причащаться ежедневно или по нескольку раз в неделю, беспокоить не стоит; если они попросят совета, нужно отвечать им сообразно данным указаниям; если в них обнаружатся склонности, несовместимые с таким частым причащением, и есть надежда, что они хорошо воспримут совет причащаться реже, можно дать им таковой; в любом случае, действовать следует благоразумно[811].

Эти советы и обычаи явно шли вразрез с обыкновениями предыдущего века, когда даже набожные миряне причащались, как правило, не чаще трех-четырех раз в год[812]. Однако нельзя приписать первым иезуитам инициативу движения за частое причащение: в одной только Италии св. Антонин Флорентийский и Савонарола, равно как и Общества божественной любви, уже наметили программу действий в этом направлении, которую активно поддержали объединения реформированных священников начала XVI в. Еще до 1540 г. св. Антонио Мария Заккариа предписывает в своих первых Конституциях членам своего ордена, еще не принявшим священнический сан, причащаться, «по меньшей мере, каждое воскресенье и по праздничным дням»[813]. Но если иезуиты и не были инициаторами этого движения, то с самого начала активно поддерживали его, и одно из самых первых явлений их литературной деятельности было нацелено на то, чтобы защитить его от противодействия, с которым оно сталкивалось[814].

В 1554 г., когда вышло Breve directorium Поланко о том, как следует выслушивать исповедь, Игнатий попросил Овьедо и Сальмерона подготовить директорию о Евхаристии: ни один, ни другой не довели этот труд до конца[815], и Кристобалю де Мадриду было поручено проверить краткий трактат, написанный Сальмероном за несколько дней: это сочинение распространялось сначала в рукописи, впервые было напечатано в начале 1556 г. в Неаполе благочестивыми, но несколько торопливыми людьми, затем, после более полного пересмотра, в Риме в начале 1557 г. под именем Мадрида и под заголовком Libellus de frequenti usu sacramenti Eucharistiae («Трактат о частом приятии таинства Евхаристии»)[816]. Автор, хотя и хвалит принцип ежедневного причащения, не касается впрямую вопроса его практического применения: он лишь старается доказать, что всякому, кто приступает к причастию с подобающим расположением, лучше причащаться еженедельно, чем от этого воздерживаться. Это все еще срединная позиция. Автор не развивает до конца свои аргументы, что сделало бы возможным вывод о пользе ежедневного причащения, но это уже огромный шаг вперед по сравнению с обычаями предшествующих времен.

Бо́льшую решительность обнаружил несколькими годами ранее, в 1551 г., пылкий Бобадилья. Он дал совет, который распространялся тогда в виде рукописи, а напечатан был лишь недавно о. Дюдоном[817]: прелат спросил его, может ли епископ устанавливать для прихожан своего диоцеза максимальное число причащений в год. Бобадилья не ограничивается средней мерой еженедельного причащения, но отдает предпочтение причащению «частому и ежедневному» и, обращаясь к советам Христа и учению Отцов, отказывается допустить какое-либо априорное ограничение.

Таким образом, можно сказать вместе с о. Дюдоном[818], что даже ежедневное причащение присутствует «в перспективе в стремлениях Игнатия» и его первых последователей, хотя они идут к этой цели осторожно и считают своим долгом учитывать среду, в которой вершится их апостольское служение. Тем не менее и проповедники, и миссионеры очень активно содействуют в своем апостольстве более частому причащению. Некоторые были приучены к этому обычаю еще до вступления в Общество, как то Гаспар Лоарте, ученик бл. Хуана Авильского. Уже в 1554 г. в Неаполе о. Джованни Франческо Аральдо основал «с благословения о. Игнатия, генерала» Общество почитания Евхаристии. Как и он, Ландини и Андроцци в своих миссиях тоже распространяли частое причащение[819]. Андроцци также написал небольшой трактат Delia frequenza della communione («О частоте причащения»), который о. Адорно издал в 1579 г. вместе с другими духовными сочинениями того же отца. Последний не затрагивает здесь вопрос о степени этой частоты: он лишь освещает причины ее необходимости в целом, отвечает на возражения и настаивает на усердной подготовке к причастию.

Кампания, которую, таким образом, вели иезуиты заодно с другими обществами священников, такими как варнавиты, театинцы, ораторианцы, принесла свои плоды, и плоды долговечные, хотя, возможно, не все вели ее с осторожностью Мадрида и Андроцци, и потому в ней были перегибы и злоупотребления, подобные тем, которые будет критиковать в Неаполе в 1590 г. о. Эмерио де Бонис[820]. Отсюда, помимо чисто рутинерских возражений, реакции наподобие такой, как у епископа Брешиа, который в 1586 г. в письме Конгрегации Собора[821] сетует на то, что в его диоцезе люди, состоящие в браке и погруженные в мирские дела, причащаются ежедневно, не ведя при этом жизнь более назидательную, чем прочие; что в обителях монахини разделились и одни хотят причащаться каждый день, а другие считают, что нужно ограничиваться причащениями, предписанными уставом. Поэтому он просил о праве установить, как для мирян, так для монашествующих, подобающее количество причащений… Конгрегация, как известно, ответила 24 января 1587 г. отказом от всякой общей меры и поручением исповедникам и духовным наставникам определять, что подобает каждой душе: тот же ответ, какой в подобном случае дал Бобадилья.

Эти споры объясняют сдержанную и даже робкую позицию двадцать шестого из «Правил для священников Общества»: «Призывать верующих часто приступать к причастию – дело благочестивое; между тем священники должны предупреждать тех, в ком видят такую склонность, чтобы они не приступали к Евхаристии чаще раза в неделю, в особенности если они женаты»[822]. В декрете 1594 г. Аквавива комментирует это правило, говоря, что священники не могут без разрешения провинциала позволять своим кающимся причащаться дважды в неделю, и прибавляя, что «от тех, кто уже привык причащаться чаще, следует добиваться того, чего можно добиться мягко»[823]. Когда в 1613 г. испанский бенедиктинец Марсилья призвал Аквавиву отменить эти распоряжения, Аквавива ответил ему через о. де ла Пуэнте сохранением этого правила как более мудрого[824]. В том же духе и открыто ссылаясь на эти наставления Хуан де Луго в 1636 г. в своем труде De Eucharistia так заключил свой «Диспут XVII»: «Следует ли советовать всем верующим без различия каждый день приступать к Евхаристии?». Он отвечает, что ежедневное причащение «не подобает и не полезно всем праведным без различия вне зависимости от жизненного положения, хотя, впрочем, и не запрещено им; дабы в этом не ошибиться, они должны довериться суждению благоразумного духовника, который определит, что лучше всего для каждого, учитывая все обстоятельства»[825]. Еще раньше Суарес высказался подобным же образом: напомнив о невозможности установить правило, применимое ко всем случаям, он прибавил на правах указания: «Представляется, что лишь редко подобает советовать кому-либо в качестве обычной меры причащаться чаще раза в неделю»[826]. Такой будет позиция основной массы иезуитов, хотя в зависимости от склада они будут с большей или меньшей легкостью допускать предусмотренные исключения, позволяя причащаться и чаще. Ариас в своем трактате, вышедшем в 1588 г., Buen uso de los sacramentos («О благом применении таинств») рекомендует причащаться часто, хотя и настаивает на умеренности и на послушании духовнику. Причащаться еженедельно, как ему кажется, в целом позволительно благим душам; два раза в неделю людям сосредоточенным и ревностным; ежедневное причащение допустимо лишь изредка и лишь для людей глубоко смиренных[827]. Пинелли в 1599 г. советует причащаться еженедельно[828]. Сюффран в 1641 г. незадолго до выхода Frequente communion («Частого причащения») Арно, подчеркнув преимущества частого причащения и необходимость ревностной подготовки, признает, что ежедневное причащение должно быть большой редкостью, и даже несколько раз в неделю могут причащаться лишь немногие. Причащаться еженедельно и по праздникам можно позволять людям женатым и тем более неженатым; ежемесячное причащение – минимум для людей благочестивых[829]. Представляется неоспоримым, что эта позиция, которую единодушно приняли все иезуиты, была следствием предписаний 26 правила для священников, приведенного выше, и распоряжения Аквавивы, и в особенности негативной формы этих предписаний. Возможно, менее твердая их форма позволила бы этому учению развиваться с большей гибкостью и нюансами, оставаясь всецело разумным. Между тем следует признать, что уже начавшаяся полемика и та, что разовьется вокруг лаксизма, якобы свойственного иезуитам, лишили бы их возможности избрать более смелую позицию в пользу частого причащения (это попытается сделать в следующем веке о. Пишон), и что немалой заслугой было уже то, что они сохранили не только в теории, но и на практике, такую частоту причащения, которая сегодня, после указаний Пия X, может казаться нам скромной, но в то время представляла собой большой шаг вперед в христианском благочестии, прежде всего, с точки зрения того числа верующих, которых побуждали причащаться часто[830].

Известно, что в августе 1643 г. в связи с рукописным замечанием о. де Семезона, иезуита, защищавшего указание, данное им маркизе де Сабле, Арно опубликовал свой знаменитый труд «Частое причащение». Как было показано, о. де Семезон всего лишь скромно обобщил VII трактат знаменитого Instruction de los sacerdotes («Наставления для священников») Атонио де Молины, опубликованного в 1608 г. и переведенного на французский уже в 1610 г. Этот испанский картузианец, как и многие его соотечественники, решительно следовал своим принципам до конца и широко советовал ежедневное причащение. То, что книга Арно, вопреки сложности формы и стремлению автора прикрыться авторитетами, в конечном счете была призвана подточить практику всякого сколько-нибудь частого причащения и отвратить верующих от принятия Евхаристии под предлогом почтения[831], сразу понял Дени Пето, который с 1644 г. посвятил всю свою эрудицию и богословское чутье опровержению Frequente в своем большом труде De la penitence publique et de la preparation a la Communion («О публичных делах покаяния и о подготовке к причастию»), на который Арно тщетно попытался ответить своим сочинением Tradition de I'Eglise sur le sujet de la Penitence et de la Communion («Традиция Церкви на предмет покаяния и причащения», Париж, 1644). Мы не должны здесь вдаваться в подробности этого богословского спора, но несомненно то, что янсенисты и им сочувствующие добились того, что самые решительные их противники, такие как иезуиты, вынуждены были относиться к возможному и действительному злоупотреблению ежедневным причащением со вниманием, непропорциональным истинному размаху этого злоупотребления. При Иннокентии XI Конгрегация Собора повторит указания, данные Сикстом V в 1587 г., дополнив их лишь осуждением тех явных злоупотреблений, на которые ей указывали. Но практика и советы духовных авторов останутся куда более скромными, чем те, что были присущи в XVI в. Мадриду и Сальмерону. О. Люк Вобер, например, в своем Traitede la communion ou conduite pour communier saintement («Трактате о причастии или руководстве ко святому причащению»), рассуждая в форме двадцати вопросов о частом причащении, собирает доводы в пользу частоты причащения и тщательно проводит различие между необходимыми условиями и условиями приличествующими, но не высказывается решительно на предмет степени этой частоты и не делает вывода о пользе ежедневного причащения, к которому подводят его доводы[832].

Смелее был о. Жан Пишон. Этот ревностный миссионер, уже известный своими нападками на янсенизм и пропагандой частого причащения, опубликовал в Париже в 1745 г. книгу в форме двадцати бесед Esprit de Jesus-Christ et de I'Eglise sur la frequente communion («Дух Иисуса Христа и Церкви о частом причащении»). Здесь он нападал на книгу Арно и побуждал христиан к частому и ежедневному причащению, которого Господь наш желает для всех тех, кто, пребывая в состоянии благодати, отвечает всем условиям, необходимым для плодотворного приятия Его Тела и Крови. В своей беседе 19 он сделал еще один шаг и разъяснил, что частое причащение не только дозволено и желанно Христу, но в некоторых случаях даже является Его велением как единственное средство, способное сохранить душу в состоянии благодати[833]. После выхода книга сразу удостоилась горячих одобрительных отзывов[834] и в то же время вызвала живую критику, разумеется, в кругах янсенистов, но также и среди явно антиянсенистских прелатов, таких как Ланге, биограф св. Маргариты Марии. В результате 24 июля 1748 г. автор отправил архиепископу Парижскому Кристофу де Бомону письмо, в котором отрекся и отказался от своего труда, заявив, что новое издание, «пересмотренное просвещенными глазами и исправленное умелыми руками», было готово уже в августе 1747 г. и уже бы вышло, если бы не «некоторые трудности», которых нельзя было предвидеть[835]. Это исправленное издание, до сих пор хранящееся в библиотеке схоластиката в Ангиене, так и не было издано. Здесь была смягчена резкость нападок на Арно, но, прежде всего, без отказа от учения о ежедневном причащении, которое по-прежнему прямо поощряется на тех же условиях, что и в первом издании, здесь почти везде опущено определение «ежедневное», которое прежде постоянно сопутствовало определению «частое» в каждом фрагменте, призывающем к частому причащению. Наконец, вместо того чтобы говорить, что частое причащение иногда является «желанием и велением» Христа, Пишон довольствуется словом «угодно». Почему это исправленное издание не вышло? Постановление инквизиции от 19 февраля 1746 авторитетно положило конец ожесточенной полемике в форме памфлетов, которая последовала за нападками Даниэля Кончины на небольшую книжку венецианского иезуита Бенци и осуждением ее «Священной канцелярией» в 1744 г.[836] Очевидно, в разгар кампании, которая ожесточенно велась во Франции и в Италии против Общества и его учений, настоятели побоялись того, что вокруг этого переиздания возникнет новый болезненный спор, и попытались обойти все дело стороной, не позволив переиздать книгу. И все-таки последняя не избежала осуждения: 16 декабря 1748 г. после исследования двух консультантов, которые нашли, что учение Пишона не согласуется с постановлением Иннокентия XI на предмет частого причащения, каковое разногласие глубоко обеспокоило Бенедикта XIV, книга была включена в «Индекс запрещенных книг», где находится до сих пор[837]. В том же году, что и книга Пишона, в 1745, в Риме вышел второй том большого труда о. Мануэля де Регеры Praxis theologiae mysticae («Практика мистического богословия»), в котором досконально рассматривался вопрос частого причащения[838]. Его позиция тонка и интересна: он формулирует принцип, согласно которому частое причащение приличествует даже тем, кто не пребывает в состоянии совершенства (п. 311). Ежедневное причащение подобает не всем праведным без разбору, но тем, кто пребывает в особом состоянии или на особой ступени совершенства (п. 347). Между тем не следует исключать его для всех мирян, даже женатых или занимающихся торговлей, но его следует позволять им, если они пребывают на некоторой ступени духовного совершенства и если тому не препятствует никакое внешнее обстоятельство (п. 347). Судить о своем состоянии – дело совести каждого, однако под контролем духовного отца (п. 386). Еженедельное причащение он допускает очень широко (п. 399), и даже тем, кто впадает в тяжкие грехи, полезно «умеренно частое» причащение (п. 408). Как мы видим, мы далеко отошли от обычаев янсенистов. Очень похоже учение испанского миссионера Педро де Калатаюда, представленное в указаниях, данных им в те же времена приходским священникам, которым он проповедовал[839]. Он открыто утверждает принцип дозволенности и пользы ежедневного причащения для тех, кто пребывает в состоянии благодати, хотя и сопровождает это на практике немалым числом оговорок и отсылает к суждению духовника. Таким образом, перед самым упразднением Общества даже ежедневное причащение остается для иезуитов довольно реальной перспективой, по крайней мере там, где они могут говорить свободно, не рискуя слишком задеть тех, кто испытал на себе влияние янсенистского ригоризма; а там, где они считают себя обязанными не переступать чрезмерно рамки еженедельного причастия, их заслугой остается то, что перед лицом этого иссушающего ригоризма они сохранили среди членов конгрегации и других людей, на которых влияли, очень широкую практику еженедельного причащения. А для народа в больших городах они часто устраивали ежемесячные причащения, которые мы еще сегодня, когда их удается организовать, рассматриваем как очень значительный апостольский успех[840].

Великие дела почитания

Как и ревностное стремление к частому причащению, пылкое почитание Девы Марии пришло к иезуитам от св. Игнатия. Не стали ли дары, полученные от нее в Лойоле, в Монтсеррате и Манресе, отправной точкой для всего духовного восхождения святого? Мы уже говорили об основной форме, в какую Общество облекало для себя и для других это почитание Марии, о конгрегациях в ее честь. Нам остается только кратко указать здесь на то, какую роль сыграли иезуиты во внутреннем развитии этого почитания в собственно духовном плане. Многое можно было бы добавить в плане богословском и догматическом, в частности, об их поддержке учения о Непорочном Зачатии.

Шарль Флашер в своей в остальном весьма интересной книге La devotion a la Vierge dans la litterature catholique au commencement du XVII siecle («Почитание Пресвятой Девы в католической литературе начала XVII в.»)[841] довольно суров по отношению к иезуитам этого времени: он упрекает их в том, что они сохранили в почитании Марии средневековую наивность, придали ему сентиментальную и слащавую форму, особенно в сочинениях, призванных распространять его среди их учеников и членов конгрегации, и в особенности обвиняет Бине и де Барри. Недавно П. Хоффер отметил, что этот тон почитания Марии в начале XVII в. никоим образом не был присущ только иезуитам и что мы «нашли бы множество аналогичных образцов во всех монашеских конгрегациях» того времени[842]. Он прав, и если Бине и де Барри больше других обращают на себя внимание, то причиной тому необычайно широкое распространение их трудов, а значительное число сочинений, опубликованных в то время иезуитами, вполне может создать впечатление, что они и были основными виновниками распространенных недостатков, объяснявшихся в основном вкусами той эпохи.

Признавая, впрочем, что слабые места благочестивого гуманизма с особой остротой проявлялись именно в этой области, нужно также отметить, что эти сочинения содержат не только нежные сантименты и вычурные сравнения. Учение, без сомнения простое, но основательное, присутствует здесь в полной мере. Св. Игнатий, как мы видели, оставил своим сынам пример постижения, столь же живого, сколь и глубокого, той роли Посредницы, которую исполняет Мария перед лицом своего Сына, а через Него перед Отцом, а также пример рыцарского попечения о чести Девы Марии и ревностного стремления воспевать ее славу и благодеяния. Это традиции, которые в сочетании с общими тенденциями иезуитской духовности определят самые заметные особенности роли иезуитов в развитии почитания Девы Марии. В целом у них это благочестие не будет заключаться ни в возвышенном умозрении, ни в изощренности сложных обычаев. Оно будет развиваться в рамках основного потока традиционных учений и обычаев, оставаясь доступным общей массе благочестивых верующих и постоянно соприкасаясь с их душами. Отсюда стремление, порой, надо признать, преувеличенное, к сообразованию со вкусами, с понятиями тех, кого они хотят привести к Марии, а через нее к Иисусу. Отсюда это огромное множество маленьких книг о Матери нашей Марии, о ее благодеяниях, ее именованиях, тайнах ее жизни, обычае молитвы по розарию… – книг, лишенных самобытности на фоне обычной литературы о Марии, но затронувших многих людей[843].

Этим же объясняется позиция иезуитов в духовном споре по этому вопросу, который разразится в конце XVII в. вокруг книги Monita salutaria B. V. Mariae ad culture suos indiscretos («Спасительные предостережения Святой Девы Марии ее неблагоразумным почитателям»), вышедшей в Генте в 1673 г.[844] Эти «спасительные предостережения», с которыми Дева якобы обращалась к своим неосторожным почитателям, были призваны, прежде всего, согласно похвальной мысли их автора Винфельда, способствовать обращению протестантов, освобождая Церковь от неумеренностей, часто сопутствующих почитанию Пресвятой Девы. Но представленные слишком кратко и без уточнений в труде объемом в несколько страниц, в действительности они вели, скорее, к дискредитации почитания Марии в том виде, в каком оно существовало у католиков. В споре, вызванном этим сочинением, особенно активное участие принимали два иезуита. Одним из них был о. Максимилиан Райхенбергер, преподаватель богословия из Праги[845], который написал несколько небольших сочинений против Виденфельда, и главное, более значительный труд, вышедший после его смерти в 1677 г., Mariani cultus vindiciae («Оправдание почитания Марии»). Вторым был о. Жан Крассе, выпустивший Большой труд Veritable devotion envers la Sainte Vierge («Истинное почитание Пресвятой Девы», Париж, 1679), который содержит куда меньше полемики и по сей день остается одной из лучших изданных иезуитами книг о почитании Марии. В первой части он говорит о пользе этого почитания и стремится уточнить смысл тех прерогатив, которые обычно с ним связываются (это знамение предопределения и т. д.), а также отмести всякое ложное почитание, подделку истинного. Вторая часть полностью посвящена описанию последнего, установлению того, какие почести следует воздавать Марии, какие формы ее почитания одобрены Церковью. Затем приводится ряд примеров почитания Пресвятой Девы и дел этого почитания, существовавших в разные века. Конечно, некоторые рассказанные здесь вещи не выдержали бы серьезной критики, а вопрос о людях, которых Бог якобы забрал из ада, обсуждаемый вслед за св. Фомой и средневековыми богословами, в действительности покоится на несуществующих основаниях. Но в целом труд основателен, прочно опирается на традицию и отмечен мудрой сдержанностью, чертой далеко не банальной в трудах такого рода.

Спор вокруг «Спасительных советов» шестьдесят лет спустя вспыхнет с новой широтой и остротой, когда в 1747 г. Муратори под псевдонимом Ламиндо Пританио опубликует свою книгу Delia regolata divozione de' cristiani («Об упорядоченном христианском благочестии»)[846], труд, на который напало несколько иезуитов, особенно о. Бенедетто Плацца[847] и о. Сальваторе Манричи[848]. Франческо Антонио Заккариа в своей «Истории итальянской литературы»[849] также пространно рассказывает об этом споре, поддерживая в целом позицию о. Плаццы, чем навлекает на него возражение в двух томах[850]. Муратори было даже предложено включить в «Индекс запрещенных книг», но Конгрегация отказалась запретить его книгу[851]. И, в сущности, следует признать, что, если Муратори в осужденных главах своего сочинения (семи последних) пишет резко и, подобно многим богословам своего времени, склонен сильно ужимать проявления народного благочестия, дабы привнести в них трезвость, в которой ничто бы не могло оскорбить самую строгую богословскую и историческую критику, его намерения все же были совершенно правыми и ничто у него не идет вразрез с ортодоксией. Значит ли это, что следует просто-напросто осудить его врагов? Конечно, нет: они тоже иногда заходят слишком далеко в этой полемике. Но перед лицом этой сухой и жесткой научной строгости они отстаивали определенную свободу распространения благочестия простых людей, которое тоже обладает своими правами и порой более точно в своих прозрениях, чем иные научные заключения. Так, именование «Посредницы», которым наделяли Марию и которое не нравилось Муратори, было одобрено Церковью и сегодня чествуется особым праздником.

Почитание св. Иосифа уже в XVII в. входит в число великих почитании, известных не только немногим избранным, но множеству благочестивых верующих. Оно развивается медленно и без заметных потрясений, я хочу сказать, без споров, подобных тем, о которых мы только что говорили. Многочисленные сочинения, опубликованные иезуитами для его распространения, представляют собой поэтому в большинстве своем простые небольшие труды, написанные с чисто практической целью, и собрания благочестивых обычаев в честь святого. Так, о. де Барри в книге La devotion a S. Joseph le plus aime et le plus aimable de tous les saints («Почитание св. Иосифа, возлюбленнейшего и любезнейшего из всех святых», Лион, 1640), о. Надаши в Hebdomadata S. Iosepho sacra («Неделя в честь св. Иосифа», Рим, 1659), о. Джузеппе Антонио Патриньяни в Il divoto de San Giuseppe («Почитание св. Иосифа», Флоренция, 1707), одном из самых распространенных руководств по этому почитанию. Особое место занимает более пространный и теоретический трактат о. Жана Жакино[852] La gloire de S. Joseph representee dans ses principales grandeurs («Слава св. Иосифа, явленная в своих главных достоинствах», Дижон, 1644), который издавался меньше, но был одним из хороших трудов об основаниях почитания св. Иосифа[853].

Следует ли вместе с господином Эмилем Малем[854] приписывать иезуитам решающую роль в преобразовании католической мысли о смерти после Тридентского Собора? Размышление ли о смерти в «Духовных упражнениях» положило начало этой менее спокойной и безмятежной, более патетической и трагичной манере представлять смерть в искусстве конца XVI и XVII вв.? На самом деле размышление о смерти, причем размышление удивительное, восходит к куда более давним временам. Достаточно вспомнить главу 23 первой книги «Подражания Христу», De quatuor hominis novissimis («О четырех последних вещах») Дионисия Картузианца[855] или размышления Момбера и Сиснероса на ту же тему. Легко заметить даже, что текст Упражнений не содержит никаких рассуждений о смерти. Однако верно, что очень широко давая первую неделю Упражнений и множа конгрегации благой кончины, иезуиты внесли большой вклад в приучение своих благочестивых верующих к частому размышлению о своих последних судьбах, размышление, нацеленное на сокрушение о своих проступках, на благие намерения и бодрствование и, таким образом, способное ярче подчеркнуть суровые аспекты смерти. И действительно, необычайно многочисленны их благочестивые сочинения о последних судьбах человека, их книги о подготовке к смерти и их наставления о помощи умирающим, труды, предназначенные большей частью, как мне кажется, для членов конгрегации благой кончины[856].

Среди особенно многочисленных книг о чистилище одни посредством размышления о страданиях, которые там терпит душа, приучают христиан к вящему рвению, другие нацелены, прежде всего, на то, чтобы пробудить в них жалость к страдающим людям, добиться более обильной молитвы за них от живущих. Среди них в первую очередь следует упомянуть довольно пространный трактат Бине De I'etat heureux et malheureux des ames souffrantes en Purgatoire, et des moyens souverains pour n'y aller pas ou у demeurer fort реи («О счастливом и несчастном состоянии душ в чистилище и о наилучших средствах не попасть туда или пробыть там очень недолго», 1626). Здесь мы увидим влияние взглядов св. Екатерины Генуэзской на предмет счастья, которое сопутствует страданиям в чистилище. В 1730 г. в Неаполе в четырех больших томах вышел труд о. Доменико Бруно[857] Il purgatorio aperto е chiuso («Чистилище открытое и закрытое») о муках чистилища и лучших средствах их избежать, главным образом, посредством благочестивого соблюдения христианских праздников. Более многочисленны книги, побуждающие к молитвам за усопших, в особенности Мартина де Роа в Estado de las almas de Purgatorio («Состояние душ в чистилище», Севилья, 1619), Ниремберга в Devotion con las animas del Purgatorio («Дела благочестия ради душ в чистилище», 1630), Марка де Бонье[858] в L'avocat des ames du Purgatoire (1632), Джеймса Мамфорда[859] в A remembrance for the living to pray for the dead («Напоминание живущим о молитве за мертвых», Сент-Омер, 1641), Йоссе Андриса в Supplex libellus pro animabus Purgatorii («Мольба за души в чистилище», Брюгге, 1642, а также по-фламандски), Николо Дзукки[860] в Pratica della vera divozione in aiuto delle anime del Purgatorio («Дела подлинного благочестия в помощь душам в чистилище», Рим, 1659).

Общество в то время играло важную роль в распространении почитания ангелов, в частности, ангела-хранителя в начале XVII в. Известно, что бл. Пьер Фавр питал к ангелам сердечное почтение и близость, а св. Франциск Сальский ставил его в пример Филотее[861]. Пьер Котон также был большим почитателем ангелов, о чем свидетельствуют молитвы его Interieure occupation («Внутреннего занятия»)[862]; и в то же время другие также становятся распространителями того же почитания, как то Франческо Альбертини со своим Trattato dell'Angelo custode («Трактат об ангеле-хранителе», Неаполь, 1612), тут же переведенным во Франции и в Германии, Жак Отен со своим трудом Angelus custos, seu de mutuis Angeli custodies et angelici clientis officiis («Ангел-хранитель, или о взаимных обязанностях ангела-хранителя и хранимого», Антверпен, 1620), также тотчас же переведенным, Антонью Вашконселуш со своим Tractado do Anjo da guarda («Трактат об ангеле-хранителе», Эвора, 1621)[863].

Почитание Пресвятого Сердца Иисусова

Если в занимающую нас эпоху многие католические дела благочестия получили заметное развитие, то между тем ни одно из них не развилось так, как почитание пресвятого Сердца Иисусова. Возможно, это было связано с тем, какое место этому почитанию суждено было занять в благочестии верующих и в литургии Церкви, или с его ролью провиденциального снадобья от суровости янсенизма и от безучастности философизма, а позднее позитивизма. И мы тем более должны особо остановиться на этом почитании, что по воле Самого Бога, роль Общества в его развитии была более значительной[864].

Прежде всего, его роль в подготовке этого развития. Справедливо подчеркивалось, что созерцание евангельских тайн, занимающее столь значительное место в Упражнениях, естественным образом должно было привести иезуитов к почитанию Сердца Иисусова, как прежде привело францисканцев. В то же время ничто не позволяет нам заключить, что почитание Пресвятого Сердца было присуще лично Игнатию[865]. Но уже среди его прямых последователей мы видим Канизия, который, будучи воспитан в духовной среде кельнской картузианской обители в соприкосновении с Эсхием и Ланспергием, приносит с собой, вступая в Общество, это почитание, которое Бог освятит для него знаменитым явлением в день обетов, когда 4 сентября 1548 г. в соборе св. Петра в Риме Спаситель откроет ему Свое Сердце и призовет его черпать в нем дары, которые восполнят его лишения[866]. У Фавра и у Борджи отмечалось особое почитание прободенного ребра Иисуса. Есть несколько любопытных текстов и у Бальтасара Альвареса и св. Алонсо Родригеса[867].

И все же только в XVII в. среди иезуитов стали множиться примеры хоть сколько-нибудь развитого почитания Пресвятого Сердца. Уже в начале века Альварес де Пас в книге IV своего De inquisitione pads, книги, всецело посвященной аффективной (affective) молитве, предлагает упражнение, предназначенное для преуспевающих и призванное сообразовать склонности их сердца со склонностями Сердца Иисусова. К тому же предмету он возвращается и в других упражнениях, особенно в книге V, где он явно берет за образец Эсхиуса, обнаруживая тем самым один из источников, в которых он почерпнул это почитание[868]. Оно не менее заметно и у Гаспара Дружбицкого, который даже сочинил краткую службу в честь Пресвятого Сердца Иисусова, подобную той, которую составил еще в XVI в. испанский священник Аньес[869].

У многих почитание Пресвятого Сердца Иисусова предстает как естественное следствие более раннего почитания пяти язв Спасителя. Например, в Science de Crucifix («Науке Распятия») о. Пьера Мари, опубликованной в 1642 г., в Fasciculus myrrhae («Мирровом пучке») о. Винченцо Карафы, которое о. Нуэ перевел на французский язык в 1653 г., а также в менее известном тексте о. Пьера д'Утремана, который в 1652 г. в своем труде Amor increatus («Любовь несотворенная»), связывая с язвами Иисуса Распятого свойства божественной любви к людям, видит символ ее глубины в прободенном ребре и в связи с этим во введении к своей книге V пространно рассуждает о символическом значении Сердца в применении к любви в манере, довольно схожей с манерой о. Галифе в следующем веке. Он даже связывает с различными анатомическими частями сердца изменения, проистекающие из глубины божественной любви. В своих Pia cum Iesu vulnerato colloquia («Благочестивые беседы с Иисусом раненым»), вышедших в Мюнхене в 1668 г., о. Иоганн Пауллинус[870] посвящает свою беседу 21 чувству пронзенного Сердца. В Антверпене в 1649 г. о. Биллем де Валь де Вронестейн[871] публикует одновременно на латыни и на фламандском свой труд Corona SS. Iesu Christi vulnerum («Венец язв Христовых»), переведенный на французский язык в 1651 г., где часть, посвященную прободенному ребру, открывает гравюра пронзенного Сердца, уже приводящая на мысль образы Паре.

У Лалемана и его учеников представление о Сердце ближе к представлениям беруллианской школы и св. Жана Юда: Сердце – это, прежде всего, внутренняя суть Иисуса, его глубинное состояние, а связь его со Страстями и с прободенным ребром представлена очень мало. То же у Гийоре. Напротив, для Сен-Жюра, Нуэ, Юби почитание Сердца явно проистекает из почитания Распятия. Нас призывают сообразовать свои чувства с чувствами Сердца пронзенного и страждущего. В него должны мы позволить преобразить наше собственное сердце. Например, Юби призывает нас глубоко ощутить «различие между сердцем и Сердцем»; он просит: «Уже не мое сердце, но Иисусово»; он заключает: «Здесь тишина и любовь, уста же прильнули к сердцу Распятого»[872].

Однако, каково бы ни было значение этих сочинений для различных тенденций в истории почитания Пресвятого Сердца Иисусова, сколь бы высока ни была духовная ценность формы этого почитания, присущей св. Жану Юду, или особенностей, позаимствованных у него некоторыми иезуитами, все последующее развитие почитания Пресвятого Сердца в Обществе связано с откровениями в Паре-ле-Мониале. В направлении, заданном теми же откровениями, в рамках того течения, которое вдохновит в XVIII в. мессу Miserebitur, утвержденную в 1765 г., будет вершиться и апостольское служение иезуитов, ведших души к Пресвятому Сердцу Этим объясняется исключительное место бл. Клода де ла Коломбьера, явным образом избранного и подготовленного Богом на роль первого исполнителя миссии, которую Господь наш возложил на Общество в знаменитом видении[873].

При жизни блаженный выполнял две задачи: прежде всего, был доверенным лицом и советником св. Маргариты Марии, ободрял и укреплял ее в ее миссии, направлял и поддерживал ее[874]; кроме того, он осторожно сеял среди монашествующих Общества первые семена этого почитания в той самой форме, которую, по воле Самого Господа, оно приняло в Паре. После его смерти в 1682 г. его провиденциальное посредничество продолжалось. Как известно, не что иное, как его Retraite spirituelle («Духовные реколлекции») 1674–1677 г., изданные в 1684 г., помогли выйти из тени новициата Посещения почитанию, преподанному той, которой оно было доверено Господом нашим[875], и эти несколько страниц вместе с сопровождающим их Приношением будут служить основным орудием распространения этого почитания вплоть до смерти святой 17 октября 1690 г.

Среди иезуитов, которые уже до этого времени старались своим трудом откликнуться на призыв Пресвятого Сердца, наиболее известен о. Жан Круазе[876]. В 1689 г. он сделал по просьбе лионского книготорговца несколько добавлений к книжке сестры Жоли Devotion аи Sacre Coeur de Notre Seigneur Jesus-Christ («Почитание Пресвятого Сердца Господа нашего Иисуса Христа»). Затем он возобновил свой труд, чтобы дополнить его, и выпустил в 1691 г. вместе с Abrege de la vie de Soeur M. M. Alacoque («Краткое жизнеописание сестры M. M. Алакок») – книгой, которая переиздавалась повсеместно, даже после того как 11 марта 1704 г. была включена в «Индекс запрещенных книг»[877].

В то же время, что и отца Круазе, святая также попросила написать о Пресвятом Сердце отца Франсуа Фромана[878], находившегося тогда в Паре. Он взялся за работу, но его книга вышла только позже, в 1699 г., в Безансоне под названием La veritable devotion аи Sacre Coeur de Jesus Christ («Истинное почитание Пресвятого Сердца Иисуса Христа»), более объемным томом, чем у Круазе. Без сомнения, одной из причин задержки было сопротивление некоторых иезуитов Лиона пылкой пропаганде о. Круазе. В 1695 г. на него подают жалобу Тирсо Гонсалесу, генералу, который требует расследования, азатем, не высказываясь по сути, все же запрещает братство, учрежденное Круазе, равно как и причащение в первую пятницу месяца, и отзывает самого отца из Лиона. Провинциал и его консультанты ходатайствуют перед генералом за него и за распространяемое им почитание, и 21 июня от отвечает новым письмом, очень благосклонным к Круазе, однако не призывает его вновь в Лион[879].

Между тем о. Жан Бузонье[880] публикует в Пуатье в 1697 г. свою Entretien de Theotime et Philothee sur la devotion au Sacre Coeur de N. S. J. С. («Беседу Теотима и Филотеи о почитании Пресвятого Сердца Господа нашего Иисуса Христа). Здесь он старается, в первую очередь, ответить на критические отзывы в адрес этого почитания и особенно того места, которое отводилось в нем телесному сердцу Господа Нашего. Действительно, возражений звучало много, в особенности по причине новаторского характера, который, казалось, был присущ этому почитанию, в то время когда все, в первую очередь церковные власти, с недоверием относились к новым формам благочестия. Также, когда в 1697 г. к Конгрегации обрядов поступила просьба об учреждении праздника Сердца Иисусова в пятницу после октавы праздника Тела Христова, она была отклонена, и Конгрегация ограничилась тем, что позволила в этот день в капеллах Посещения служить мессу в честь пяти язв Христа[881].

В ответ на этот упрек в новизне в 1703 г. о. Антонио Мария Бонуччи[882] публикует в Риме свой труд Anatome Cordis Christi Domini lancea perfossi («Аналитическое исследование сердца Христа Господа, копьем пронзенного») о самом почитании и свидетельствах в его пользу, взятых из прошлого. Однако труд о почитании Пресвятого Сердца, который в XVIII в. превзошел все другие, принадлежал о. Жозефу де Галифе[883]. Духовный сын бл. Клода ла Коломбьера и товарищ о. Круазе по учебе, он уже начал ревностно трудиться на благо почитания Сердца Иисуса, когда его назначение ассистентом генерала в Риме дало ему возможность заниматься этим еще более плодотворно. Он готовил новую дискуссию, которая состоится в 1726 и 1727 гг. в присутствии Конгрегации обрядов. Также он написал большой труд, призванный служить основанием для этой дискуссии, трактат De cultu Sacrosancti Cordis Dei et Domini nostri Iesu Christi, in variis Christiani orbis provinciis iam propagate («О почитании Пресвятого Сердца Бога и Господа нашего Иисуса Христа, в различных провинциях христианского мира уже распространенного», Рим, 1726), посвященный Папе Бенедикту XIII. Здесь Галифе последовательно говорит об истоках и о природе этого почитания, о его превосходстве и делах. Свои рассуждения он дополняет переводом автобиографии, составленной Маргаритой Марией по распоряжению своего духовного наставника, и разными другими документами, в частности, списком трехсот с лишним братств, уже учрежденных в честь Пресвятого Сердца. Он явно связывает это почитание с видениями в Паре, но в то же время заботливо излагает богословские причины, которые служат ему основанием и отличают почитание Сердца Иисусова от почитания Евхаристии. Он настоятельно подчеркивает, что почитание это обращено к телесному Сердцу Христа, стараясь показать совершенства этого Сердца, не только как символа, но и как носителя важной роли в жизни Христа. Известно, что именно этот последний пункт и сомнительность физиологических соображений, приводимых в пользу этого почитания, в сочетании с замечаниями «укрепителя веры» Ламбертини, будущего Бенедикта XIV, привели к отклонению просьбы об учреждении праздника. Вместо того чтобы настаивать на роли, в действительности оченьспорной, сердца как органапереживаний[884], было бы лучше остановиться на иных рассуждениях, совершенно обоснованных, о сердце как символе любви и связи, которую человеческое сознание видит между сердцем и добродетелями. Заслуга о. Галифе была в том, что он точно определил истинный предмет почитания, возникшего в Паре, само Сердце Иисуса, и искупительную (reparatrice) форму этого почитания, которая была освещена в главе 3. В части III он не забыл дополнить обычаи Паре более старинными, позаимствованными у св. Гертруды, Ланспергиуса, Блозия, Альвареса де Паса и преподобной Марии Воплощения из Квебека.

После первой неудачи 12 июля 1727 г., в 1729 г., зазвучали новые настоятельные просьбы, но столь же безрезультатные: ответом на них стал решительный отказ установить соответствующие праздники. Галифе не отчаивался: его труд на латыни, пересмотренный, дополненный и расширенный, стал французской книгой, выдержавшей множество переизданий и переводов De I'excellence de la devotion au Coeur adorable de Jesus-Christ («О совершенстве почитания возлюбленного Сердца Иисуса Христа», Лион, 1733). Впрочем, развитие этого почитания не прекращается, и в издании 1743 г., составляя список братств, он смог назвать (р. 178–199) более 700 таких организаций, действующих в разных странах Европы, в Индии, в Китае, в Мексике, в Турции и в Персии.

Это почитание иезуиты широко поддерживали, в частности, в миссиях. О. ди Бройсия в Макао выполнил перевод этой книги на португальский язык, и уже в 1709 г. существовало два братства в Макао и в Пекине. Но главным апостолом Пресвятого Сердца в Китае стал Ромен Гиндерер[885], который уже в 1708 г. посвятил Пресвятому Сердцу церковь. В Сирии о. Пьер Фромаж[886] в числе своих многочисленных переводов духовных сочинений на арабский язык публикует перевод жизнеописания Маргариты Марии и небольшого труда о делах почитания Пресвятого Сердца. Братства действуют в Алеппо, Антуре и даже в Персии. В Мексике в 1732 г. о. Хуан Мора[887] публикует сокращение латинской книги Галифе Devoto culto que debe dar el christiano al sagrado Corazon de Jesus Dios у Hombre («Благочестивое почтение, каковое христианин должен оказывать Пресвятому Сердцу Иисуса, Бога и Человека»).

В Европе также множатся публикации. В 1722 г. в Вене придворный проповедник о. Франц Бреан[888] издает проповедь, произнесенную в Страстную Пятницу перед императором, о «раненом Сердце Христа Иисуса, Спасителя, умершего на Кресте, обители любви и пристанище, открытом для грешника». Около 1726 г. в Страсбурге о. Йозеф Вальднер[889] публикует Buck des Lebens («Книгу жизни») о любви ко Христу как основании для почитания его Пресвятого Сердца. В 1751 г. в Нанси он издаст по-французски Le Chretien selon le Coeur de Jesus («Христианин сообразно Сердцу Иисуса»). В Аугсбурге в 1749 г. о. Ульрих Пробст[890] приводит двенадцать размышлений о Das allerheiligste Herz Jesu («Пресвятом Сердце Иисуса»).

Но главное, хотя относительно позднее, развитие это апостольство Пресвятого Сердца Иисусова получает в Испании. Здесь та же книга Галифе в 1726 г. становится источником почитания Сердца Иисусова для молодого отца Агустина де Кардавераса[891], великого миссионера, который посвятит свою долгую жизнь его распространению во всей Испании и особенно в баскских провинциях. Уже в 1727 г. через о. Хуана де Лойолу он познакомился с послушником Бернардо де Ойосом[892], но не передал ему своего почитания. В 1733 г. последний, при чтении того же Галифе, воспламенился ревностной любовью к Сердцу Иисуса, которое осыпает его Своими милостями, и на оставшиеся три года своей жизни становится неутомимым его апостолом. Именно он своими настоятельными просьбами добился того, что в 1734 г. в Вальядолиде была опубликована книга о. Хуана де Лойолы[893] Thesoro Escondido en el Sagradisimo Corazon de Jesus descubierto a nuestra Espana («Сокровище, таящееся в Пресвятом Сердце Иисусовом и открытое нашей Испании»). В том же 1734 г. в Мурсии выходит небольшая книжка Incendios de amor sagrado, respiracion amorosa de las almas devotas con el Corazon de Jesus su enamorado («Огни священной любви»), содержащая метод учреждения братств, принадлежащий о. Педро Калатаюду[894], соперника Кордавераса на миссионерском поприще и в деле распространения этого почитания. С этого времени сочинения о почитании Пресвятого Сердца непрестанно множатся под пером испанских иезуитов. Хуан де Лойола дополняет свой большой труд 1734 г. произведениями Historia de la devotion al Sagrado Corazon de Jesus («История почитания Пресвятого Сердца Иисусова», Саламанка, 1738) и Meditaciones del Sagrado Corazon («Размышления о Пресвятом Сердце») «сообразно методу Упражнений св. Игнатия», Вальядолид, 1739. О. Себастьян Мендибуру пишет в 1747 г. большую книгу по-баскски о Сердце Иисуса, а о. Онуфр Марторель издал в 1745 г. в Барселоне по-каталански Breve practica («Краткую практику») того же почитания.

26 января 1765 г. конгрегация Обрядов, явно возвращаясь к своему постановлению 1729 г., утвердила тексты мессы и часослова, посвященные Пресвятому Сердцу в Польше и в римском архибратстве Божественного Сердца[895]. Янсенистское издание Nouvelles ecclesiastiques объявило 26 июня, что всем этим руководили иезуиты. Безусловно, это было большое преувеличение, и решающую роль сыграли здесь ходатайства Марии Лещинской, дворов Польши и Баварии и многочисленных епископов. Тем не менее верно, что в Риме иезуит о. Доменико Мария Кальви[896], директор дома духовных упражнений Сант-Андреа, приложил все усилия, чтобы своими личными действиями, брошюрами и небольшими трудами добиться признания того почитания, которым он давно дорожил. Верно также, что в дискуссиях 1765 г., как и в менее удачных спорах 1727, именно книга о. Галифе дала материал для сочинения, представленного адвокатом Аледжани, которое также было передано кардиналам и консультантам.

Когда Рим дал разрешение учредить праздник и, тем самым, почитание Пресвятого Сердца было освящено авторитетом Святого Престола, издания о делах этого почитания стали множиться повсеместно и, несмотря на испытания, которые даже теперь на них обрушиваются, иезуиты играют в этом важную роль до и после упразднения 1773 г. Ниже мы будем говорить о почитании Пресвятого Сердца в новом Обществе; здесь же достаточно будет упомянуть, что было сделано для того, чтобы ответить на янсенистские и философские нападки на новоутвержденное почитание.

В 1771 г. адвокат Камилло Блази опубликовал в Риме Dissertatio Commonitoria defesto Cordis Iesu («Авторитетное рассуждение о празднике Сердца Иисусова»), откровенно враждебное этому празднику. Его опровергал, прежде всего, известный богослов Джамбаттиста Фауре[897], сначала в своих Biglieti confidenziali critici («Конфиденциальных критических записках», Венеция, 1772), а потом, когда Блази ответил ему под псевдонимом Кристотим Америста (Рим, 1772), в более пространных Saggi theologici («Богословских очерках», Лугано, 1773,2 т.). Наряду с ним в спор вмешался также знаменитый ученый Франческо Антонио Заккариа со своим Antidote contro i libri… [di] С. Blasi intorno al Sacro Cuore di Gesù («Противоядие от книг К. Блази о Пресвятом Сердце Иисуса», Флоренция, 1773). Против поношений со стороны философских кругов о. Герман Гольдхаген[898] публикует в Сент-Галле в 1767 Anweisung zu der hochwichtigen Andacht zum heiligsten Herz Jesu («Наставление о важном почитании Пресвятого Сердца Иисусова»).

Известно, что это почитание, на которое нападали тогда те же, кто нападал и на Общество, станет великим утешением иезуитов сначала в разнообразных ссылках, а потом во время величайшего испытания – упразднения. В 1767 г. о. Лоренцо Риччи отправил всем своим монашествующим великолепное письмо, предписывающее им праздновать со всем возможным рвением новый праздник Пресвятого Сердца, «в котором единственно… Общество найдет надежное прибежище и помощь»[899].

Спор о квиетизме

С распространением почитания Пресвятого Сердца важнейшим фактом для вероучения и духовной жизни второй половины XVII в. стало, несомненно, осуждение квиетизма Молиноса и Петруччи Иннокентием XI в 1687 г. и полуквиетизм Фенелона Иннокентием XII в 1699 г. Какова была позиция иезуитов в движениях и спорах, которые предшествовали этим осуждениям и следовали за ними?

Если понимать термин «квиетизм»[900] в широком смысле как тенденцию опасно преувеличиватьроль бездействия и покоя в духовной жизни, тенденцию (сочетающуюся зачастую с некоторым иллюминизмом) с излишней легкостью видеть повсюду прямые внушения и вмешательства Бога, поступать скорее в соответствии с этими внушениями, чем с принципами разума, просвещенного верой, то квиетистские тенденции и заблуждения наряду с порождаемыми ими спорами присутствовали в Церкви во все времена. В самый момент рождения Общества в Испании стоял вопрос «алумбрадос» и «дехадос». Судебные преследования Игнатия в Алькале и Саламанке, несомненно, в значительной мере были следствием подозрений, вызываемых этими объединениями благочестивых мирян и набожных женщин, которые, на первый взгляд, напоминали те, которыми инквизиция в то время занималась в Толедо и в других местах. В поведении иньигистов ничего предосудительного найти не удалось, но позднее среди нападок Кано и его друзей на нарождающееся Общество и «Духовные упражнения» видное место будет занимать упрек в благосклонности к «алумбрадос». Впрочем, на это было легко ответить, показав, какой деятельный аскетизм сочетается в Упражнениях с покорностью благодати и важнейшей ролью побуждений Божиих[901].

В дальнейшем, если и трудно вовсе не замечать тенденции к некоторому иллюминизму в идеях Овьедо и Онфруа, то зато в спорах о молитве, которые разделили испанских иезуитов при Меркуриане, едва ли затрагивался вопрос квиетизма. Речь шла о форме молитвы, чье совершенство как таковое никто не отрицал, но которую многие считали не вполне сообразной особому призванию Общества.

Было высказано мнение[902], что на протяжении значительной части XVII в. существовал некий «преквиетизм» у некоторых духовных авторов, «неосознанных предтечей» квиетизма как такового, авторов чаще всего очень набожных, иногда настоящих святых, исповедующих истинно католическое по сути и здравое вероучение, но сыгравших такую роль посредством одностороннего преувеличения одного аспекта духовной жизни в ущерб другим, утрированного выражения, которое они, вследствие своего рвения, давали справедливым по сути мыслям вследствие неразумно пылкого стремления давать большому количеству набожных людей уроки возвышенной духовной жизни, постижение которой потребовало бы духовной подготовки и отрешенности, каковых большинству из них недоставало. Именно по причине этого неосознанного квиетизма Церковь после осуждения Молиноса нашла нужным вписать в списки «Индекса запрещенных книг» некоторое количество трудов, которые для многих служили до тех пор ценным источником духовной пищи, но оставались опасными для других по причине этих преувеличений.

Трудно отрицать существование такого рода квиетизма во Франции, в Италии, в Испании, и можно считать априори маловероятным, что все иезуиты без исключения избежали его влияния. Действительно, среди сочинений, осужденных «Индексом запрещенных книг» начиная с 1687 г., есть несколько сочинений иезуитов. Breve compendio, над которым Гальярди трудился вместе с Элизабетой Кристиной Миланской, был включен туда в 1703 г., но перестал там фигурировать с 1900 г. Другие сочинения содержатся там и поныне. Catechisme («Катехизис») Сюрена (1695), Traitepour conduire les dmes a I'etroite union d'amour avec Dieu («Трактат о направлении душ к тесному единению с Богом») Жерома Байоля (1689) были осуждены в итальянских переводах, которые при пересмотре 1900 г. были заменены оригиналами. Barlumi a' direttorinegl'essercitii di S. Ignatio («Подсказки руководителю Духовных упражнений св. Игнатия»), вышедшие анонимно в Венеции в 1684 г. и осужденные в 1688 г., почти наверняка принадлежат иезуиту. Teopiste ammaestrata secondo gli esempi della Madre sourPaola Maria de Gesu Centuriona («Пути Божий, показанные на примерах матери Паолы Марии ди Джезу Чентурионы»), опубликованные в Женеве в 1648 г. Джованни Андреа Альберти[903], были включены в «Индекс» в 1692 г., в то же время, что и Esercitii spirituali («Духовные упражнения») той же монашествующей, основательницы кармелиток в Вене и в Граце[904].

Следует ли из этого заключить, что иезуиты занимали видное место в этой преквиетистской литературе? Нет, поскольку невозможно определить, в какой мере Breve compendio принадлежал Гальярди, а немногочисленные словесные преувеличения Сюрена на фоне в целом великолепных наставлений слишком во многом объясняются его физическим состоянием. Остальные же иезуитские сочинения такого рода не имели большого влияния. Напротив, примечательно, что даже работы тех иезуитов, которые, подобно Лалеману и Риголеку, больше всего склонялись в сторону бездействия, публиковались как раз в годы квиетистского кризиса и переиздавались в дальнейшем, не вызывая критики, во всяком случае, хоть сколько-нибудь заметной. Верно, что в то же время они умеют весьма решительно напомнить о необходимости деятельной борьбы с самим собой и о суровых условиях подлинной близости к Богу[905].

Гильоре, которого недвусмысленно обвинял в квиетизме янсенист Николь, а позднее Nouvelles ecclesiastiques, без сомнения, учит молитве «простого взгляда» (oraison de simple regard), но он также с безукоризненной четкостью обозначает ее границы и подлинную природу. Если и можно было обоснованно упрекнуть его в некоторой суровости и излишней остроте его психологического анализа, то упрек в квиетизме всецело лишен оснований[906].

В последних спорах в Испании на предмет «алумбрадос», как и в борьбе с более или менее квиетистскими кружками, которые в Италии XVII в., в Генуе, Неаполе или Брешии, послужили предвестиями кризиса времен Молиноса, иезуиты (во всяком случае по имеющимся у меня сведениям) не играли сколько-нибудь важной роли, по крайней мере такой, которая бы оставила заметные следы. Во Франции Сюрен не раз задевает кармелита Жана Шерона в своих нападках на богословов, которые якобы не смыслят в вопросах мистической жизни. Но представляется, что иезуиты не принимали непосредственного участия в полемике, вызванной его Exaten de la théologie mystique («Исследованием мистического богословия»), как и в деле пикардийских guérinets. В большей мере их коснулся печальный случай Жана Лабади, который был одним из них с 1625 г. по 1639 и, еще прежде чем их покинуть, уверовал в то, что одарен видениями и откровениями, и отчасти увлек своими идеями некоторых своих собратьев, например, о. Дабийона[907]. В Нанси в 1647 г. некоторые иезуиты восторгались знаменитой матерью Элизабет де Ранфень, основательницей Прибежища (Refuge). Это потребовало вмешательства настоятелей, и трое отцов (Рене де Тран, Шарль Сельер и Жан Аргомба) вынуждены были отправиться в Рим и отвечать перед «Священной канцелярией» за настоящий культ почитания еще живой основательницы. 10 сентября 1648 г. они были приговорены к различным наказаниям, а затем покинули Общество[908]. Такого рода обстоятельства могли только утвердить настоятелей в их осторожном отношении к любым необычным проявлениям в духовной жизни. Они объясняют также, почему излишне легкое отношение о. Сюрена к необычайным явлениям встретило в Бордо сопротивление со стороны даже лучших его друзей, таких как о. Бастид[909]. В то же время это лишь местные инциденты, которые, как кажется, не вызвали обширных вероучительных споров.

Тексты о. Поля Лежена и о. Николя дю Со, которые А. Бремон приводит как признаки антиквиетистской пропаганды иезуитов в середине XVII в., на самом деле не выходят за рамки того, что мы встречаем у многих других авторов, которые стремятся предостеречь своих читателей от духовных иллюзий, приводя некоторые примеры, встречающиеся в любом поколении[910]. Оживленный спор между о. Антуаном Сирмоном[911] и монсеньером Камю сам по себе представляет собой в очень широком смысле не что иное, как первую фазу борьбы, которая в конце века приведет к столкновению Боссюэ и Фенелона. Вопрос, обсуждавшийся в 1641 г., касался не только достоинства дел добродетели, совершаемых людьми, пребывающими в состоянии благодати, независимо от всякого действительного или возможного влияния любви, но и – побочно – обязанности время от времени творить дела добродетели. В этом последнем вопросе Сирмон, несомненно, ошибался. В первом, желая возразить Байусу, он отдалился от св. Фомы, но по крайней мере не выходил за рамки воззрений, свободно обсуждавшихся богословами. Что до подлинного вопроса чистой любви, он не затронул его прямо. Здесь также, вопреки развитию, которое получил этот спор благодаря Камю, а позднее Арно и Паскалю, речь идет лишь об отдельном случае, поскольку в единственном действительно ошибочном аспекте своей позиции Сирмон не нашел последователей среди своих собратьев[912].

Зато, когда в Италии вокруг Guia espiritual («Духовного руководства») Молиноса (Рим, 1675) разражается квиетистский спор в собственном смысле слова, иезуиты принимают в нем активное участие[913]. Публикация «Писем» Молиноса (1676), в которых он ответил на критику, уже прозвучавшую в адрес Guia, показывает, что беспокойство по поводу учения испанского доктора возникло сразу и было выражено, по меньшей мере, устно. Но лишь в 1678 г. в Модене вышла первая книга, которая, никого не называя по имени, между тем явно представляла собой нападение на учение Молиноса, а также Малваля в Pratique facile («Простой практике»), которая была переведена на итальянский язык в Риме в 1669 г. и в Венеции в 1675. Этой книгой было сочинение о. Готтардо Белуомо[914] Il Pregio e l’Ordine dell’orationi ordinarie e mistiche («Достоинство и порядок молитвы обычной и мистической»). В первой части уточняется общепринятое учение о размышлении и созерцании, обретенном и излиянном. Во второй части автор напоминает о принципах духовного руководства в молитве, о необходимости постепенного преуспеяния при обычном ходе вещей, об условиях законности желания излиянного созерцания, о том, что высочайшее созерцание не исключает ни использования творения для восхождения к Богу, ни тем более воспоминания о тайнах жизни Христовой.

Эта книга в сочетании с устной критикой других иезуитов обеспокоила Молиноса, который попытался прекратить это противостояние, обратившись непосредственно к генералу, о. Джованни Паоло Оливе. 16 февраля 1680 г. он обращается к нему с письмом, в котором заявляет о своей преданности Обществу, о своем почтении к Упражнениям и отрекается от любых заблуждений, связанных с созерцанием. Олива вежливо отвечает ему 28 февраля. Молинос, ободренный, вновь берется за перо и 29 февраля пишет новое письмо, на которое генерал вновь отвечает 2 марта. Он хвалит благие чувства, выраженные в обоих письмах, хотя и ссылается на то, что не читал Guia, чтобы сохранить доброжелательное молчание, и прежде всего подчеркивает, что возвышенное созерцание Бог обыкновенно дарует лишь душам, уже преуспевшим в деле самоумерщвления и в более простых формах молитвы[915]. Друзья Молиноса тем временем действовали в другом направлении, изобличая перед «Священной канцелярией» книгу Беллуомо. Письма Оливы рассказывают нам об этой первой попытке изобличения и о том, что книга осталась после него невредимой.

В тот момент, когда завершился этот обмен письмами, Олива узнал, что один из самых знаменитых проповедников Общества, о. Паоло Сеньери[916], уже известный всей Италии своими миссиями, тоже готовится принять участие в споре: он поддержал его, показав ему свои собственные письма к Молиносу, и летом 1680 г. во Флоренции вышла книга Concordia tra lafatica е la quiete nell'oratione («Согласие между усилием и покоем в молитве»). Сеньери также не называет своих противников по имени; но цитаты из них, которые он приводит, заимствованы из Guia Молиноса и из «Практики» Малаваля, и он не скрывает своего намерения добиться окончательного торжества истины над их заблуждениями. Его книга ясна, решительна, исполнена рвения о душах. Указав на истоки спора между духовными наставниками и рассмотрев противостоящие друг другу учения, он старается, прежде всего, уточнить сущность и условия подлинного созерцания.

Первый ответ на эту книгу дал ораторианец Пьер Маттео Петруччи, который вскоре будет назначен епископом Йези и к тому времени уже опубликовал несколько книг о мистике, очень близких по духу идеям Молиноса. Против Сеньери он написал Delia contemplazione mistica acquistata («О обретенном мистическом созерцании», Йези, 1681). Иезуит ответил ему в конце того же, 1681, года сочинением Lettera di risposta al Signer Ignazio Bartalini («Ответное письмо синьору Игнацио Барталини») о возражениях, выдвинутых защитником современных квиетистов. Если эту полемику не одобряли некоторые иезуиты, такие как Доменико Оттолини, то генерал Олива порекомендовал лишь с уважением говорить о Петруччи, ставшем епископом, и ни в чем не препятствовал действиям Сеньери, к которому относился с полным доверием. Впрочем, последний был не одинок: бок о бок с ним действовал старый и знаменитый Даниэло Бартоли, равно как и отцы Каприни, Аньели и даже Мартино де Эспарса, который был одним из официальных цензоров, одобривших Guia Молиноса[917].

Но последний и его друзья пользовались влиянием в Риме: уже в конце 1680 г. Concordia была изобличена перед «Священной канцелярией». Напрасно Каприни и Аньели старались ее отстоять. 28 ноября 1681 г. она была включена в «Индекс запрещенных книг», в то же самое время, что и Pregio Беллуомо, и на том же основании: как враждебная созерцанию[918]. В 1682 г. новым декретом было осуждено сочинение Lettera de risposta, в то же самое время, что и Clavis aurea («Золотой ключ») Алессандро Реджо, также направленный против Молиноса. Тем временем в 1682 г. в Венеции под псевдонимом Франческо Паче вышли еще два сочинения Сеньери, написанные, без сомнения, до этих двух осуждений, Fascetto di varii dubii («Собрание различных сомнений») и Isette principii su cui sifonda la nuova orazione di quiete («Семь принципов, на которых основана новая молитва покоя»). Если главные противники Молиноса оказались, таким образом, по крайней мере, внешне, обречены на молчание, то некоторые из них, в частности Каприни и Онорио Фабри, множили письма и сочинения против квиетизма[919].

Они были не одиноки: люди, столь значительные, как кардиналы Альбицци и Караччоло, убеждали Иннокентия XI решиться прекратить ту пропаганду, которой покровительствовал его секретарь Фаворити и племянники преемник последнего Казони. В обсуждениях и замыслах, которые сменяют друг друга в это время, иезуиты, которые не пользовались большой благосклонностью Иннокентия XI, не принимают никакого участия, по крайней мере очевидного[920]. Известно, что итогом расследования «Священной канцелярии» стал, к изумлению римской публики, арест Молиноса 18 июля 1685 г. С тех пор процесс медленно продолжался и 3 сентября 1687 г. приводит к осуждению доктора-квитетиста, его отречению и изданию буллы Caelestis pastor, наложившей запрет на 68 положений, от которых он вынужден был отречься. В свою очередь, Петруччи, ставший кардиналом в 1686 г., 17 декабря 1687 г. также вынужден будет отречься перед лицом кардинала Чибо от пятидесяти четырех квиетистских положений, извлеченных из его сочинений. В 1691 г. при Иннокентии XII Сеньери добился переиздания с несколькими формальными исправлениями своей книги Concordia, исчезнувшей из «Индекса запрещенных книг». Беллуомо в 1690 г. умер, и его сочинение Pregio так и не было исключено из «Индекса».

Иезуиты, принявшие столь важное участие в первых сражениях с квиетизмом Молиноса, сыграли значительно меньшую роль в создании обильной литературы, появившейся после его осуждения. Из десятка больших сочинений, представленных в библиографии о. Дюдона[921] и поясняющих и опровергающих осужденные положения, ни одно не принадлежит иезуиту. Единственный труд, насколько мне известно, который равен по важности трудам Арбиоля, Посадаса, Казимираде Марсалы, Калатаюдаили Терсаго, – это том IV Crisis theological («Богословского кризиса») Карло Антонио Каснеди[922], вышедший в Лиссабоне в 1719 г. Помимо Молиноса, автор этого сочинения спорит с несколькими псевдомистиками, осужденными в 1717 г. португальской инквизицией (автор был ее цензором) и учившими, в частности, пресуществлению их собственного тела в тело Христа. Не рассматривая в деталях заблуждения одних и других, Каснеди после довольно краткого исторического разъяснения посвящает свою вторую Disputatio изложению важнейших положений ложного мистического богословия, которому учит Молинос, особенно подробно останавливаясь на ступенях духовной жизни и на безгрешности и также стараясь уточнить смысл выражений, применяемых мистиками. Шесть последующих диспутов посвящены видениям в мистической жизни, особенно видениям евхаристическим, и различению ложных видений. Это сочинение резкое и страстное, но оно содержит сильную мысль и обширные знания. Отношение к обсуждаемым фактам недостаточно критично. Однако о некоторых из них автор говорит как очевидец, и эти рассказы весьма интересны. Наряду с этой книгой отметить почти нечего, помимо фрагментов общих трактатов ла Регеры и Скаралмелли, в которых рассматриваются заблуждения квиетистов, и довольно пространного комментария осужденных положений о бесовском насилии, который о. Педро Калатаюд дает в Doctrinas prdcticas, где обобщено его учение о пастырском служении[923].

Квиетистские споры продолжались во Франции после 1687 г. вокруг о. Лакомба и госпожи Гюйон и привели к великой распре между Боссюэ и Фенелоном на предмет чистой любви[924]. Но и здесь иезуиты не играли первостепенной роли. Представляется, что они не принимали непосредственного участия в деле Лакомба и госпожи Гюйон. К Фенелону же, не разделяя его идей, они были в целом скорее благосклонны. Этим объясняется сенсация, которую произвела сразу после публикации Maximes des Saints («Максим святых») проповедь о. Шарля де ла Рю[925], который 1 февраля 1697 г. перед лицом короля полчаса критиковал «сумасбродов и фанатиков, очернивших простые пути благочестия», притом, по словам Сен Симона, делал это «без всякой осторожности». Явно враждебно настроенный к Фенелону, проповедник еще вернется к квиетизму в своих панегириках св. Бернарду и св. Терезе (20 августа и 15 октября 1698 г.). По-видимому, Бурдалу[926], который резко осудил квиетизм в 1688 г. в своей проповеди о молитве, а в 1694 г. предостерег госпожу де Ментенон от Moyen court («Краткого способа») госпожи Гюйон, не выступал против Фенелона открыто, как утверждалось. Однако представляется, что он не одобрял тех, кто вступался за него. Среди последних было несколько иезуитов и в первых рядах – королевский духовник о. Франсуа де Лашез[927]. О. Жан Де, провинциал франко-бельгийской провинции[928], на чьей территории находился Камбре, опубликовал в 1698 г. в Льеже Lettre d'un ecclesiastique de Flandre («Письмо духовного лица из Фландрии»), чтобы опровергнуть обвинения епископа Мо. Когда дело было представлено Риму, действия о. Ростана Шаронье, доверенного лица кардинала де Буйона, вызвали гнев аббата Боссюэ, который в письме к своему дяде называет его «позором рода человеческого»[929]. Но главную роль сыграл в этом о. Джузеппе Альфаро, преподаватель Римской коллегии, который, высказав свое мнение (votum) консультанта, явно поддержал благоприятное истолкование положений Фенелона[930].

Именно потому, что некоторые представители Общества избрали такую позицию, обвинение иезуитов в «квиетизме» станет одним из излюбленных козырей янсенистов в XVIII в. Мы уже говорили о нападках на Гийоре. Он не был единственным. О. Франсуа Ламежона, преподавателя из Родеза, за его учение о милосердии неоднократно осуждали янсенистские кюре города[931]. Это обвинение, выдвинутое против Общества XVIII в., представляется тем более любопытным, что позднее именно об иезуитах будут говорить, что их антиквиетистская реакция привела их к ожесточенному антимистицизму. Но подробнее мы расскажем об этом позже.

Глава X. XVIII век

В нашем очерке исторического развития духовности Общества Иисуса XVIII в. следует рассмотреть отдельно. На то есть две причины: две проблемы, связанные с этой темой.

Как мы только что увидели, в конце XVII в. возник серьезный кризис, квиетистский кризис, который оказал значительное влияние на католическую духовность в целом. Почти все признают, что на осужденные в это время заблуждения большинство духовных кругов отреагировали настоящей волной антимистицизма, ограниченности и робости, бесцветной набожности, сухого аскетизма, последствия которых будут заявлять о себе вплоть до конца XIX в. Здесь не место обсуждать справедливость этого исторического взгляда вообще, но мы должны выяснить, в какой мере он справедлив по отношению к Обществу, предмету нашего исследования.

В конце XVIII в., в 1773 г., орден св. Игнатия, уже изгнанный из Португалии, Испании, Франции, Неаполя и Пармы, был упразднен посредством бреве «Dominus ac redemptor» Папы Климента XIV на основаниях, чрезвычайно болезненных для иезуитов того времени: «Вышеназванное Общество не может более приносить тех плодов и той великой пользы, ради которых оно было учреждено, одобрено столь многими нашими предшественниками и наделено многочисленными привилегиями. Более того, почти невозможно и даже невозможно вовсе, пока оно существует, утвердить в Церкви подлинный и долговечный мир». К сему присовокупляются «прочие важные причины, которые подсказывают нам и законы благоразумия, и соображения лучшего правления Вселенской Церковью, но которые мы храним в глубине своего сердца…»[932]. Нам не следует заниматься здесь вопросом о том, в каком состоянии пребывали в это время внешние апостольские дела Общества. Однако мы должны выяснить, в какой мере, с духовной точки зрения, оно пребывало в упадке, способном объяснить суровые слова Верховного Понтифика и меру, которой они служат обоснованием.

Духовные авторы

Частичный ответ на первый из этих двух вопросов могут нам дать, главным образом, иезуитские авторы XVIII в. Несомненно, мы не найдем у них такого богатого творческого изобилия, как в предшествующем веке. Куда более редки среди них авторы, которые берутся за хоть сколько-нибудь обширные публикации или развивают по-настоящему самобытные мысли. Однако такие есть и даже в области собственно мистической. Поэтому, как и антимистицизм XVIII в., не следует преувеличивать духовное бесплодие этого столетия. Когда же речь идет об Обществе, никогда нельзя забывать о том, что, в особенности начиная со второй трети этого века, оно непрестанно подвергалось жестоким и продолжительным атакам. Все служило поводом для шумных вероучительных судов, таких как дело Пишона, о котором мы только что говорили. Что бы ни делали, что бы ни говорили, что бы ни писали иезуиты, все придирчиво разбирается, искажается, беспощадно критикуется в Nouvelles ecclesiastiques и в других изданиях. Признаем, что подобные обстоятельства, сохранявшиеся десятилетиями, легко могут объяснить некоторую вероучительную робость, некоторое нежелание заниматься сложными проблемами высокой духовности.

В Италии в начале века наиболее видным духовным автором был Джованни Пьетро Пинамонти[933], который родился в 1632 г. в Пистойе, стал иезуитом в 1647 г., в 1664 г. посвятил себя миссионерскому труду, в котором он на протяжении 26 лет будет соратником Сеньери и который не оставит до своей смерти в 1703 г. в Орте, где он находился со своей последней миссией. Помимо двух уже отмеченных книг духовных упражнений, которые (главным образом вторая, Religiosa in solitudine, Болонья, 1695) непрестанно переиздаются до наших дней, он написал ряд построенных по единому плану небольших трудов, содержащих размышления на каждый день недели и восходящих, таким образом, к средневековым «седмицам», в том числе: La vera sapienza («Истинное знание», о страхе Божием, Венеция, 1683); Lo specchio che поп inganna («Зеркало, которое не обманывает», о познании самого себя, Флоренция, 1686); L'Inferno aperto («Отворенный ад», Болонья, 1688); позднее La Croce allegerita («Облегчение креста», Модена, 1699). Он написал также La Vocazione vittoriosa («Торжество призвания», Рим, 1694) о препятствиях на пути монашеского призвания и способах их преодоления; La via del cielo appianata («Ровный путь к Небесам») о трудностях спасения и святости. Наконец, возможно, лучший из его трудов II Direttore («Наставник»), опубликованный после его смерти во Флоренции в 1705 г. и достойный занять почетное место рядом с трудами Гийоре и Скарамелли о сообразовании духовного руководства с различными нуждами и характерами. Все эти разнообразные труды содержат основательное, прочное и ясное учение, лишены стремления к возвышенному умозрению, в высшей степени реалистичны и практичны, чем и объясняется их чрезвычайно широкое распространение. В главном своем труде о. Бенедетто Рогаччи[934] развивает мысль о том, что Бог для нас есть Uno necessario, единственно необходимое, в котором мы обретем все блага и с которым должно быть связано все в нашей жизни. В 1697 г. в Риме он публикует Introduzione all'uno necessario, cioe alia beata e celeste unita del viver puramente per Dio («Введение в единственно необходимое, то есть в блаженное и небесное единство жизни для одного лишь Бога»), где четко и основательно излагаются богословские принципы жизни, всецело посвященной Богу. В 1704, 1706 и 1707 гг., также в Риме, вышли три части, составляющие содержание этого труда, первая о познании Бога, вторая о почтении и любви к Богу, третья о совершенной любви к Богу, которая проявляется, прежде всего, в совершенном исполнении Его воли и в отречении от всего, что способно ослабить чистоту этой любви. Нужно отметить, что автор призывает, прежде всего, к деятельной покорности воле Божией. Когда (III, с. 5) он объясняет, что мы должны предпочитать волю Божию всякому своему личному преимуществу, он даже не поднимает знаменитого вопроса о благодатной беспристрастности, о котором спорили Фенелон и Боссюэ. У него речь идет просто о предпочтении всему прочему верного исполнения малейших желаний Бога. Когда он переиздал весь труд в пяти томах (Венеция, 1718), он присовокупил к нему Введение и добавил приложение чисто практического характера о жизни, всецело посвященной Богу. Будучи гуманистом, Рогаччи охотно черпает вдохновение в воспоминаниях о древности, но его сочинение остается одним из лучших трактатов XVIII в. благодаря наполняющему его благочестию и чувству божественного, а также благодаря его вероучительной надежности.

В это же время о. Джузеппе Антонио Патриньяни[935], в дополнение к своим историческим трудам и сочинениям о св. Иосифе и ангелах хранителях, о которых мы уже говорили, становится распространителем почитания детства Иисуса. Он начинает с того, что публикует в 1704 г. во Флоренции житие Маргариты Святой Евхаристии, знаменитой кармелитки из Бона. За ним следует в 1707 г. небольшая иллюстрированная книга о Святом детстве Иисуса, которая станет благодаря череде добавлений трактатом и полным руководством по этому почитанию в четырех томах (Венеция, 1722). Патриньяни также написал ряд собраний стихов, песен и молитв в честь Младенца Иисуса[936]. В 1752 г. в Мачерате умер великий миссионер Джованни Батиста Скарамелли, который родился в Риме в 1687 г. и поступил в новициат в 1706. За свою жизнь он опубликовал лишь жизнеописание монахини-францисканки преподобной Марии Крочифиссы Сателлико, умершей в 1745 г.[937] Но, как и Пинамонти, не оставляя своего труда в народных миссиях, он написал два больших труда, вышедших только после его смерти. Direttorio ascetico («Аскетическое руководство»), призванное научить наставников руководить душами, идущими «обычными путями благодати к христианскому совершенству», было одобрено в 1751 г. и напечатано в Венеции Симоне Окки в 1753. В публикации Direttorio mistico («Мистического руководства») дважды отказывали цензоры Общества, которые позволили только отдельно издать трактат шестой, «О различении духов»), который и в самом деле вышел у Окки в 1753 г. Что до пяти других трактатов, составлявших сочинение, Скарамелли продолжал их пересматривать и править до самой смерти. Они так и остались рукописными, но с них снимали копии. Окки, прельщенный успехом других трудов Скарамелли, достал одну и самовольно, как он заявляет в своем «Уведомлении читателю», напечатал ее в 1754 г.[938] Настоятели Общества опасались, что в трудных обстоятельствах, в которых находился в это время орден, недостаточно точные утверждения и не слишком удачные выражения приведут к изобличению книги перед Святым Престолом и даже к осуждению. На самом деле ничего не произошло. Книга, которая, впрочем, претерпела много исправлений со времен проверок 1746 г., была принята благосклонно, многократно переиздавалась и переводилась. Она становится даже на бо́льшую часть XIX в. классическим трудом по мистическому богословию, влияние которого заметно еще в вышедшем в 1903 г. руководстве о. А. Девина, пассиониста.

Это разделение на два разных «Руководства», аскетическое и мистическое, вызвало живую критику, и в нем пытались найти повод, чтобы обвинить Скарамелли в прискорбном распадении духовного богословия, которое прежде представляло собой органичное целое, а теперь будет произвольно расколото на два отсека, аскетический и мистический, различающиеся «обычным» и «необычным» характером, который он приписывает, также произвольно, разным духовным путям[939]. То, что широкое распространение и высокий авторитет двух «Руководств» Скарамелли способствовал популяризации этого спорного разделения среди духовных авторов, как кажется, отрицать нельзя. Но, если это разделение обладает большими недостатками для теоретической систематизации духовного учения, то следует признать, что с точки зрения чисто практической позиции, на которой стоял сам Скарамелли, оно не лишено преимуществ. В любом случае, оно принадлежало не ему: мы находим его в явном виде, вместе с эпитетами «обычный» и «необычный», сопровождающими слова «аскетический» и «мистический», веком раньше, в 1655 г. у польского францисканца Хризостома Добросельского[940]. Мы видим, что и в спорах о квиетизме термин «мистика» употребляется уже только для обозначения того, что касается излиянного созерцания, рассматриваемого противниками квиетизма, в частности, Боссюэ, как путь «необычный». Примечательно также, что, если Скарамелли рассматривает пути, о которых говорит его «Аскетическое руководство», как «пути обычные», то для обозначения путей «Мистического руководства» он использует термин «путь созерцательный», а не «Путь необычный», применяя, таким образом, слово, которое будет вновь употребляться и в наши времена для обозначения пути тех, кто обычно наслаждается таким излиянным созерцанием[941].

В области мистического учения Скарамелли никоим образом не является главой школы, которого порой пытались в нем видеть: как верно отметил Пулен[942], его описания и практические советы превосходны, однако его учению недостает точности и прочности. Его представление об обретенном созерцании (возможно, именно в этом вопросе он наиболее оригинален) лишено цельности. Когда он допускает возможность достигнуть высочайшей святости без помощи излиянного созерцания, он лишь повторяет то, что Бенедикт XIV писал несколькими годами раньше, руководствуясь мнением кардинала Лаурии[943], и что было тогда самым обычным учением, которое св. Альфонс де Лигуори будет отстаивать в своем Praxis confessariorum («Практике исповедников»)[944]. У Скарамелли ничего не остается от антимистицизма[945]. Он пишет, чтобы помочь духовным наставникам людей, призванных к созерцанию, руководствуясь именно своим опытом миссионера, который показал ему, что такие случаи встречаются чаще, чем можно было бы подумать, даже в простых сельских приходах. И даже настаивая на смирении, которое должно побуждать нас считать самих себя недостойными этих даров, он без всякого труда признает, что вполне допустимо желать их, как могущественных средств освящения.

«Аскетическое руководство» вызвало меньше споров. Как и Discernimiento degli spiriti («Различение духов»), оно примечательно, прежде всего, мудростью, благоразумием, решительностью, трезвым реализмом практических советов, которые даются в конце каждого теоретического рассуждения. В целом эта книга представляет собой один из самых примечательных трактатов о духовном руководстве.

Среди современников Скарамелли Либори Синискальки[946], помимо ораторских трудов и книги духовных упражнений, написанной на основе Упражнений св. Игнатия (Неаполь, 1740), опубликовал Il cuore tra le fiamme dello Spirito Santo («Сердце в пламени Святого Духа», Неаполь, 1731), многократно переиздававшееся руководство по почитанию Святого Духа. Также часто переиздававшийся с дополнениями Dies sacra («Святой день») о. Джованни Скотти[947], вышедший в Риме в 1724 г., выдержал до упразднения более двадцати переизданий: это «христианский день», состоящий из хорошо подобранных библейских текстов. О. Паскаль де Маттеи[948] стал распространителем почитания святых Общества: его книга о св. Алоизии Гонзаге и шести воскресеньях в его честь (Рим, 1745) стала классическим руководством по этому делу благочестия. Он написал также книги о св. Станиславе Костке (Рим, 1770) и о св. Игнатии (Рим, 1773). После его смерти вышло его сочинение о св. Франциске Ксаверии (Рим, 1786) и об ангелах хранителях (1783). О. Джузеппе М. Гравина[949] в двух томах своего Iesuita rite institutus piis Exercitationibus S. P. Ignatii («Иезуит, должным образом обученный благочестию при помощи Упражнений св. о. Игнатия», Палермо, 1756) приводит с довольно пространным комментарием долгое и интересное введение об изучении книги Упражнений и преподавании Упражнений св. Игнатия.

Среди цензоров, коим было поручено исследовать «Мистическое руководство» Скарамелли, наиболее благосклонным к публикации этого сочинения был о. Мануэль де ла Ригера. Он родился в 1668 г. в диоцезе Бургоса, вступил в Общество в 1682 г., долго преподавал философию и богословие, затем был вызван в Рим в качестве главного цензора и здесь умер в 1747 г. Незадолго до того, в 1740 и 1745 гг., он сам издал два больших ин-фолио: Praxis theologiae mysticae, opusculum selectum auctore P. Michaele Godinez – hispanicepremium editum, nunc vero latine redditum etplenis commentaries… IIIustratum («Практика мистического богословия… Мигеля Годинеса иллюстрированная полным комментарием»). Переводя на латынь «Практику» Годинеса, о которой мы говорили выше, он сопроводил эту книгу (как Баллерини в свое время поступит с Medulla Бузенбаума) огромным комментарием, поясняя ее то краткими scholia (примечаниями) к самому тесту, то пространными quaestiones (исследованиями) важнейших ее пунктов. Большое достоинство этого труда, вопреки серьезным недостаткам изложения, присущим такому методу композиции, составляет строгая и основательная богословская манера обсуждения различных проблем, точность и проницательность учения, обилие библейских, патриотических, богословских и мистических материалов. Institutiones theologiae mysticae («Наставления о мистическом богословии») бенедиктинца Доминика Шрамма, которые вышли в Аугсбурге в 1774 г. и с тех пор выдержали много переизданий и переводов, представляют собой, как автор честно признается в своем «Введении» (п. 3), лишь следующее лучшему порядку обобщение двух томов ла Регеры, у которого он заимствует учение и материалы. Действительно, труд ла Регеры, наряду с Cursus theologiae mystico-scholasticae («Курсом мистического и схоластического богословия») кармелита Иосифа Святого Духа[950], – лучшее и самое значительное обобщение мистики, унаследованное нами от XVIII столетия. Притом, как мне кажется, преимущество книги иезуита состоит в том, что он приводит более полные сведения обо всей католической духовной традиции в целом. Безусловно, не что иное, как невероятный объем этого труда и, прежде всего, зачастую неясный, путаный порядок quaestiones и scholia заставили предпочесть переизданию этого сочинения (которое так никогда и не вышло) простое обобщение Шрамма, по сей день классическое, но явно лишенное в своем подходе к рассматриваемым вопросам тонкости, проницательности и широты труда, его вдохновившего. Возьмем, например, страницы, где ла Регера говорит о стремлении к излиянному созерцанию, о призвании к такому созерцанию и о его необходимости для достижения святости[951]. Трудно, я полагаю, найти автора, у которого этот вопрос, столь спорный, был бы рассмотрен с большей точностью, осторожностью, тонкостью. Ла Регера всецело признает, что излиянное созерцание – не святость, но лишь могущественное средство углубления той любви, которая является святостью, и, следовательно, всемогущий Бог может не удовлетворить наших желаний, но при этом не лишить нас ни одной ступени святости. И все же он горячо поощряет стремление к такому созерцанию и усилия, направленные на подготовку к его приятию, если Богу будет угодно его даровать. Однако все это должно совершаться в смирении и благоразумии, в соответствии с очень мудрыми практическими правилами, которые он приводит. Как и Годинес, которого он комментирует, он пространно разъясняет старинное различение херувимского и серафического созерцания, интеллектуальных и аффективных форм этих даров созерцания. Он не был единственным испанским иезуитом того времени, который занимался вопросом мистики. В Лиме о. Педро де Медрано[952] публикует под названием Compendio de la vida spiritual perfecta («Компендиум совершенной духовной жизни») трехтомное испанское переложение мистического учения Альвареса де Паса. В Doctrinas prácticas, которые о. Педро де Калатаюд[953] имел обыкновение разъяснять священникам во время миссий, мы находим в третьей части наряду с несколькими аскетическими трактатами, как то трактат IV о стойкости и молитве, целый трактат (V), посвященный краткому изложению мистических вопросов, связанных с излиянным созерцанием и с видениями или с другими необычными дарами. Близкие к «Мистическому руководству» Скарамелли, эти страницы показывают нам, что миссионеров Общества в разгар XVIII в. отличало очень любопытное стремление подготовить священников тех приходов, где они проповедовали, к руководству душами даже на путях высокой духовности. Безусловно, в этом нет никакого антимистицизма.

Говоря о почитании Пресвятого Сердца Иисуса, мы уже встречали наряду с отцами Калатаюдом и Лойолой Агустина Кардавераса и Себастьяна Мендибуру. Эти двое написали по-баскски множество сочинений о благочестии. В Америке о. Игнасио Гарсиа[954] составил целый план публикаций, посвященных Упражнениям, из которых вышли по меньшей мере Desengano consejero («Честный советник») – о пути очищения (Лима, 1754) и Respiration del alma en afectos pios («Дыхание души благочестивыми чувствами») – о пути просвещения (1755). Он предусмотрел среди прочего книгу Contemplation seráfica sobre las perfecciones divinas («Серафическое созерцание божественных совершенств»). Также в Лиме о. Альфонсо Мессиа[955] написал руководство Devotion a las tres horas de la agoni'a de Cristo («Почитание трех часов борения Христа»), которое, выдержав множество переизданий и переводы на итальянский, французский и немецкий языки, много способствовало распространению этого почитания[956].

Представляется, что наиболее примечательным и самобытным из немецкоязычных иезуитских духовных авторов того времени был о. Йозеф Пергмаир[957], который родился в 1713 г., вступил в Общество в 1733 и умер в 1765 г. в Мюнхене, где двенадцать лет был духовным наставником визитанток, что, несомненно, повлияло на его учение. Действительно, последнее, оставаясь всецело игнатианским благодаря своему практическому реализму и всем своим великим принципам, позаимствованным из Упражнений, также содержит салезианские нотки. Их можно заметить в рассуждениях о любви к Богу, полном уповании на Бога (abandon), состояниях оставленности. Однако на этот, последний, пункт могло повлиять его слабое здоровье и духовные испытания, от которых он не был избавлен. При жизни он издал лишь одно краткое жизнеописание преподобного отца Филиппа Йенингена (Инголыптадт, 1763). Но после его смерти его наставления и сочинения были собраны, опубликованы в пяти томах и посвящены настоятельнице визитанток в Мюнхене Ф. Райзнером и И. Штейером (Аугсбург, 1778–1779). Они выдержали множество переизданий и переводов и в 1783 г. были объединены под заголовком Sammtliche ascetische Schriften («Собрание аскетических сочинений»). Том первый Grtindliche Erwagung ewiger Wahrheiten («Основные соображения о вечных истинах») представляет собой духовные упражнения, основанные на игнатиевых. Затем идет последнее из его опубликованных сочинений, Drei Schritte zur wahren und vollkommenen Liebe Gottes («Три шага к истинной и совершенной любви к Богу»). Первый шаг к совершенной любви к Богу заключается в уклонении от малейших прегрешений; второй в постоянной верности божественным побуждениям; третий – в полном уповании на Бога и всецелой покорности воле Божией. Две беседы завершают книгу, подчеркивая необходимость все больше стремиться к любви и упражняться в этой любви даже в состоянии мрака и оставленности. В Christliche Grundsatze («Христианских принципах»), т. 3, обсуждается ряд духовных вопросов: совершенство повседневных дел, чистота намерений, молитва, особенно в состоянии оставленности и мрака, любовь, смирение, самоумерщвление, духовная смерть и отрешенность от творения. Два других тома, Lesungen und Unterweisungen («Чтения и наставления»), а также Anmutungen und Tugendubungen («Требования и упражнения в добродетели»), носят в большей мере непосредственно практический характер и дополняют комментарий к Упражнениям. Особо отметим в т. 4 «Принципы души, всецело отдающейся водительству Божию», где перед лицом квиетистских преувеличений очень ясно указано подобающее отношение уповающей души ко греху.

О. Франц Ноймаир[958], напротив, был неутомимым писателем, который сам опубликовал более сотни книг и небольших сочинений разных жанров, но в первую очередь духовных. Среди этих последних трудов тот, который, как кажется, чаще других переводился и переиздавался и более других известен сегодня, был опубликован только после смерти Ноймаира о. Крауэром в Аугсбурге в 1781 г. Это его Idea theologiae asceticae («Идея аскетического богословия»), краткое изложение всего аскетического учения, по необходимости сухое и схематичное, но точное и основательное. Он составил духовные упражнения на тему благодати священнического призвания Gratia vocationis sacerdotalis (Мюнхен, 1745) и еще одни, на основе Упражнений Игнатия Via compendii ad perfectionem («Путь компендиума к совершенству», 1757–1759), а также Idea cultus Mariani sodalitatibus Deiparae consecrates proprii («Идея почитания Марии, подобающего конгрегациям, посвященным Богородице», 1747), пособие по марианскому благочестию для конгрегации. Ему же принадлежит Exterminium acediae («Искоренение уныния»), книга, вышедшая в Аугсбурге в 1755 г., и Curatio melancholiae («Врачевание грусти», Ингольштадт, 1757). Все эти сочинения, в которых встречаются иногда целые главы, перенесенные из одного в другое, написаны в одном и том же духе: несколько сухо, четко и ясно, практично, но всегда со стремлением связать эту практичность с богословскими принципами.

И все же самым значительным и в некотором смысле самым оригинальным из духовных изданий Ноймаира стал Theatrum asceticum («Аскетический театр», Ингольштадт, 1752 и 1754), где в два объемных тома объединены пьесы, которые каждый год, с 1737 по 1750, представлял театр Латинской конгрегации в Мюнхене. Впрочем, здесь Ноймаир только продолжил традицию. В 1717 г. вышел Theatrum solitudinis asceticae («Театр аскетического уединения»), куда о. Франц Ланг[959] включил драмы, представляющие размышления и созерцания четырех недель Упражнений св. Игнатия в виде ряда сцен, которые представляла все та же Мюнхенская конгрегация. В том же году вышел Theatrum affectuum humanorum («Театр чувств человеческих», пьесы о человеческих страстях) и Theatrum doloris et amoris («Театр скорбей и любви») о Страстях Христовых. Вслед за Лангом о. Георг Арнольд[960] представил в 1735–1737 гг. Meditationes sacrae («Святые размышления»), опубликованные после его смерти под тем же названием Theatrum asceticum (Мюнхен, 1761). За ним последовал Ноймаир, а за Ноймаиром в 1751–1757 гг. – Франц Ксавер Гаше[961] (Theatrum asceticum, Мюнхен, 1759) и Йозеф Пембле[962], который продолжил серию этих любопытных сценических «размышлений» в 1757–1766 гг. Наконец, о. Людвиг Зеккард[963] продолжал ее вплоть до 1776 г. а затем, до 1797 г., заботился о том, чтобы членам конгрегации раздавали xenia[964]. Известно, какое развитие получил школьный театр в коллегиях Общества, театр, который, вопреки своей заботе о нравоучении и назидании, не представляет для нас здесь непосредственного интереса. Напротив, пьесы мюнхенского «Аскетического театра» являют нам подлинный опыт духовного театра. Особенно же любопытна попытка о. Ланга последовательно инсценировать размышления «Духовных упражнений».

О. Алоиз Беллециус[965] является автором редко выходивших в эту эпоху общих трактатов о духовности, Virtutis solidae: impedimenta, subsidia, et incitamenta («Твердая добродетель: препятствия, поддержка, побуждение», Регенсбург, 1755). В рамках трех путей здесь говорится о препятствиях, которые необходимо устранять, о грехе, о вялости, о главном изъяне, о лености…; о средствах совершенствования, о выполнении повседневных дел, о молитве, о сосредоточении, о таинствах, о частичном испытании совести, о духовных упражнениях; о принципах, побуждающих нас к совершенству, то есть о трех христианских добродетелях, которые он дополняет рассуждениями о страхе Божием и о стойкости. Все это изложено ясно, четко и живо. Этим объясняется большой успех книги и ее переиздания на разных языках вплоть до XIX в. Мы уже упоминали комментарий данного автора к Упражнениям[966]: несмотря на его отвлеченную форму, обычную в те времена, этот комментарий один из тех, которые очень точно, как и обещает название, придерживаются текста и внутренней структуры книги св. Игнатия. Первое сочинение Беллециуса представляло собой книгу, написанную для членов конгрегации во Фрайбурге в Брайсгау, о приготовлении к смерти, Christianuspie moriens («Благочестивая смерть христианина», 1749)[967].

Особого упоминания заслуживает о. Петер Вальднер[968], который, помимо комментария к Упражнениям Dregfacher Weeg zur christlichen Vollkommenheit («Тройной путь к христианскому совершенству», Инголыптадт, 1731), написал особую книгу рассуждений о правилах для братьев-коадъюторов Общества, дабы помочь им в Упражнениях своими наставлениями об их особом образе жизни и примерами святости, взятыми из жизни тех, кто прожил ее до них с наибольшим совершенством. Книга называлась Besondere Considerationes und Erforschungen tiber die allgemeine Regelen Fratrum Coadiutorum Societatis Iesu («Особые рассуждения и изыскания на предмет общих правил для братьев-иезуитов», Инголыптадт, 1731). Со своей стороны, неутомимый антипротестантский полемист о. Иоганн Краус[969] не только боролся с квиетизмом Пуаре в брошюре, вышедшей в Праге в 1718 г. (Peter Poirets unheilamer Rath – «Нездравые советы Пьера Пуаре»), но и опубликовал серию мистических антологий: Flores gratiarum ex Insinuationibus Divinae pietatis B. V. gertrudis collecti («Цветы благодати, собранные на стезях божественного благочестия св. Гертруды», Прага, 1717); …Ex Actis В. Angelae е Fulginio («Цветы благодати, собранные в делах бл. Ангелы из Фолиньо»);…ex Revelationibus S. Birgittae («Цветы благодати, собранные в откровениях св. Бригитты», 1719); …ex Vita Ven. Henrici Susonis («… в жизни преподобного Генриха Сузо», 1720). Он написал, кроме того, Caelestinus inter sacras contemplations etpiae suspirantis animae desideria ad caelestem Hierusalem tendens («Целестин в своих святых размышлениях…», 1719)[970].

В Польше выходят, прежде всего, книги для духовных упражнений и руководства по христианской жизни. Среди первых Theses asceticae ad mentem S. Ignatii in sacris Exercitiis propositae («Аскетические положения для ума, предложенные в Упражнениях св. Игнатия», Люблин, 1756) о. Кентия Хоецкого[971] представляют собой любопытный пример весьма свободной манеры, в которой порой толковалась та мысль св. Игнатия, на которую автор ссылается в заглавии. В десятидневных упражнениях после четырех дней, посвященных первой неделе Духовных упражнений, пятый посвящен Рождеству и тайнам детства Иисуса; шестой – Царству, седьмой занят тремя размышлениями о состоянии Христова воина, восьмой посвящен совершенству наших дел и распятию, девятый – любви к Богу, десятый – небесному блаженству. О. Антоний Сверчиньский также опубликовал в Сандомире в 1727 г. духовные упражнения, основанные на Упражнениях св. Игнатия, Via caelestis sapientiae («Путь небесной премудрости»), а также книгу по-польски об упорядочивании жизни сообразно внушениям и воле Бога (Вильна, 1723) и Dies vitae religiosae (Краков, 1726) об освящении повседневных дел[972]. От о. Мартина Луговского[973] до нас дошли духовные упражнения по-польски (Львов, 1742), Monita spiritualia («Духовные увещевания»), извлеченные из ла Пуэнте, с комментариями (Варшава, 1723) и Via ad salutem aeternam («Путь к вечному спасению», Люблин, 1724).

В Англии в XVIII в., как и в XVII, мы почти не находим оригинальных сочинений о духовности: если гонения на католиков перестали здесь быть кровавыми, то в глазах закона они остаются униженными, что, само собой, мало благоприятствует развитию оригинальной духовной литературы. Вот почему появляются, прежде всего, переводы, например, многих сочинений Пинамонти. И все же можно отметить, наряду с уже упомянутыми произведениями о. Мамфорда, The Way of Happiness («Путь счастья»), опубликованный в Лондоне в 1726 г. о. Томасом Экклстоном[974].

В Нидерландах о. Карл Ван ден Абеле[975] печатает в Антверпене три тома, очень самобытных и образующих законченный трактат, очень содержательный, о почитании Пресвятой Троицы, каковое для него является фундаментальным делом благочестия для всякого христианина. Эти книги называются Introduction à I'amour égal des trios Personnes Divines («Введение в равную любовь к трем божественным Лицам», 1747), La T. S. Trinité les délices de l’esprit Chrétien («Пресвятая Троица, отрада христианского духа», 1748), La TS. Trinite les delices du coeur Chretien («Пресвятая Троица, отрада христианского сердца», 1749). Как объясняет он сам[976], первое сочинение должно вызвать у читателя мысль о трех Лицах и их равенстве в единосущии. Второе призывает разум к созерцанию об этой тайне, а третье показывает, что совершенная любовь к Богу должна быть обращена одновременно к трем Лицам. Отсюда совет преобразовывать наши чувства и все наши дела по образу Троицы, подобно тому, как мы их «обоживаем». Не исключая почитания каждого из трех Лиц, например, Святого Духа, он считает более совершенным обращать это почитание к трем Лицам сразу. Совершенно справедливо в своей второй книге он старается показать, что и самые простые души могут находить пищу в этой тайне, и рассеять предубеждение, будто размышлять о них могут только ученые богословы. Затем из-под пера о. Ван ден Абеле вышла долгая череда сочинений по-фламандски о католических делах благочестия и различных вопросах духовности, предназначенных в основном для членов конгрегации из Антверпена. В 1761 г. он объединяет их под заглавием Seventhien geestelyke Werkjes («Семнадцать духовных сочинений») в трех томах, которые в 1771 г. дополняет четвертым.

Большое произведение, наподобие тех, что писались в предшествующем веке, предпринял о. Лоран Гобар[977]. Оно называлось L'homme chretien forme sur le modele de Jesus-Christ («Христианин, воспитанный по образцу Иисуса Христа»). Первая книга, содержавшая два тома, вышла в Льеже в 1722 г.: она посвящена трем христианским добродетелям и добродетели благоразумия. К сожалению, произведение, которое должно было образовать большой трактат о духовности, осталось незавершенным. Небольшие сочинения, которые в это время закончили публиковать Коре, а также в Льеже, пользовались бо́льшим успехом.

Для Франции начала века наиболее показательно имя о. Клода Жюда. Он родился в Руане в 1661 г., стал послушником в 1677, был назначен проповедником и проповедовал столь успешно, что Бурдалу видел в нем своего возможного преемника. С 1704 по 1721 г. он служил наставником третьей пробации, затем был наставником послушников в Париже, где и умер в 1735 г.[978] Сам он не опубликовал ничего, но после его смерти в 1746 г. были опубликованы его Retraite («Реколлекции»), а в 1748 г. Reflexions («Размышления»). Наконец, в 1781 г. один из его бывших послушников Ленуар-Дюпар публикует в семи томах собрание его Oeuvres spirituelles («Духовных сочинений»), тщательно проверенных по рукописям. Это лучшее издание, которое впоследствии несколько раз воспроизводилось. Эти «Сочинения» включают тридцатидневные духовные упражнения (том I–II), десятидневные духовные упражнения для монашествующих женщин с многочисленными рассуждениями (III–IV), серию неболь – ших трактатов и бесед о самых разных вопросах духовной жизни (V–VII): частой исповеди, молитве, внутреннем законе любви, твердой добродетели, миссионерском духе, – наставления для молодых преподавателей, беседу об учении для апостольских тружеников и т. д. В связи с Жюдом очень интересно то, что он не одинок, что в силу своих обязанностей он представляет нам то, что можно рассматривать как обычное учение той эпохи, и в то же время в полной мере является преемником великих духовных авторов XVII в. Тем самым он показывает нам, что, если квиетистский кризис заставил уточнить некоторые моменты, то он не привнес никакого разрыва в обычное развитие предшествующей духовной традиции. Сам Жюд старательно предостерегает от квиетистских заблуждений, например, подчеркивает, как важно принимать решения в молитве, но, как ясно показал о. Дешлер, у него нет ни следа антимистицизма и, если бы потребовалось отнести его к определенной тенденции, то это был бы так называемый «мистический морализм» Сюрена, к которому он относится с нескрываемым энтузиазмом[979].

Современник Жюда о. Жан Круазе, апостол Пресвятого Сердца, заслуживает здесь нового упоминания сразу по нескольким причинам, прежде всего как распространитель благочестивого обычая ежемесячных реколлекции, или духовных упражнений месяца. Его труд Rétraite spirituelle pour un jour dde chaque mois («Духовные упражнения на день каждого месяца», Лион, 1694) выдержал бессчетное количество переизданий и переводов. В 1707 г. он дополнил его книгой Réflexions chrétiennes utiles en vue de la retraite du mois («Полезные христианские размышления к ежемесячному молитвенному уединению»). Он написал, кроме того, Exercices de piété pour tous les jours de l’année, contentant l’explication de mystère de la vie du saint, avec des réflexions sur l’épître et une méditation sur l’Évangile de la Messe, et quelques pratiques de piété propres à toutes sortes de personnes («Благочестивые упражнения на каждый день года, содержащие объяснение тайны жизни святого с размышлениями о Послании и о Евангелии Мессы и некоторыми благочестивыми делами, подобающими всякому человеку», Лион, 1712–1720, в двенадцати томах), пространный «христианский год», который издавался, по меньшей мере, шесть раз в XVIII в. и столько же в первой половине XIX в., не считая отрывков и сокращенных вариантов[980].

Наконец, его Heures et prieres chretiennes («Христианские часы и молитвы», Лион, 1725)[981] занимают свое место в ряду «христианских дней», которые публиковали тогда многие иезуиты, такие как о. Жан-Клод де Виль[982] и о. Робер Соже[983].

К той же провинции и к тому же поколению принадлежит о. Жан-Франсуа Милле, который родился в 1668 г., вступил в Общество в 1684 и умер в святости, ухаживая за больными чумой в Марселе в 1720 г. От него до нас дошло только небольшое собрание Fragments de quelques letters choisies («Отрывки избранных писем»), опубликованное впервые в Маастрихте в 1791 г.[984] Они интересны содержащимся в них учением о полной отдаче божественному произволению, учением, которое предвещает учение Коссада и примечательно тем, что появилось сразу после осуждения квиетизма.

О. Жан-Пьер Коссад (или де Коссад) действительно станет в XVIII в. самым видным представителем духовности полного упования на Бога (abandon), а в последующем веке, после публикации его работ о. Рамьером одним из самых влиятельных учителей этой духовности. При его жизни вышла только одна книга, которая принадлежит ему, хотя и была отредактирована о. Габриэлем Антуаном, Instructions spirituelles en forme de dialogues sur les divers etats d'oraison, suivant la doctrine de M. Bosuuet, eveque de Meaux («Духовные наставления в форме диалогов о различных состояниях молитвы сообразно учению Боссюэ, епископа Мо», Перпиньян, 1741). Цель книги совершенно ясна: замечая во многих духовных кругах своего времени подлинное недоверие и даже неприязнь ко всему мистическому вплоть до понимания самого этого слова в дурном смысле, замечая также, что у многих это неприятие мистического опирается на великий авторитет Боссюэ, победоносного врага квиетизма, Коссад желает показать, опираясь на знаменитое Instruction sur les etats d 'oraison («Наставление о состояниях молитвы») великого полемиста, что, если он и боролся неустанно с ложной мистикой квиетизма, то, напротив, всегда высоко ценил и решительно отстаивал подлинную и настоящую католическую мистику Отсюда два ряда диалогов. Шестнадцать первых с подготовительным диалогом, который служит введением, уточняют подлинную позицию Боссюэ в борьбе с квиетизмом. Во второй части, с отдельным введением и одиннадцатью диалогами, из сочинений епископа Мо извлекается серия наставлений о мистических молитвах, их природе, подготовке к их приятию, о руководстве, которое следует применять, в особенности в период испытаний, их сопровождающих[985].

Но не этой книгой, сколь бы примечательна она ни была, главным образом известен Коссад в наши дни. В 1861 г. о. Анри Рамьер опубликовал его трактат Abandon a la Providence divine envisage comme le moyen le plus facile de sanctification («Полная отдача промыслу Божию как самое легкое средство освящения»). В действительности этот трактат был составлен из отрывков писем, написанных Коссадом визитанткам Нанси. Рамьер переработал его, чтобы улучшить порядок расположения материала, разъяснил его посредством примечаний к трудным местам, и наконец издал, четко разделив на две части. Первая, о добродетели препоручения себя промыслу Божию, более дидактического характера, показывает, что дела этой добродетели приличествуют всякой благочестивой душе. Вторая, о состоянии такой отдачи, объединяет тексты, которые обращены к людям, коих Бог направил по этой особой стезе полной отдачи. Успех этого труда был велик. Тем временем Рамьер получил в свое распоряжение две рукописи, одна из которых содержала 104, а другая 24 письма Коссада. В пятом издании 1867 г. он присовокупил к трактату эти 128 писем и дополнил все это «Рассуждением», или заключением, в котором сам разъяснил основы и подлинную природу отдачи себя Богу, тем самым предупредив возражения, которые могло вызвать учение Коссада. Именно в этой форме труд этот с той поры непрестанно переиздавался и стал одним из важнейших «классических» произведений на эту тему. И все же не идет ли он слишком далеко по этому пути отдачи, и всегда ли надежны те указания, которые он дает? Несомненно, труд этот не мог полностью избежать нежелательных последствий, которые неизбежно влекла за собой сама попытка извлечь трактат, обращенный к широкому кругу читателей, из писем-указаний, каждое из которых касалось отдельного конкретного случая и предполагало целый ряд предварительно данных и неоднократно повторенных советов. Отсюда неизбежно следует, что некоторые указания Коссада могли быть неверно истолкованы и могли даже стать опасными, будучи изъяты из того контекста, внутри которого они были первоначально сформулированы. Между тем представляется, что истолкование, данное Рамьером этим наставлениям, не искажает их смысла и, напротив, верно отражает их дух, если рассматривать труд в целом. Это истолкование безупречно и богословски. И все же было бы весьма желательно получить полное издание этих писем, в котором было бы воссоздано их первичное состояние и контекст, насколько это возможно.

Какова бы ни была ценность и самобытность учения Коссада, он остался почти незамеченным духовной общественностью своего времени, поскольку его «Наставления» были переизданы лишь в наши дни. Напротив, в то время широко читались небольшие трактаты Мартена Паллю[986], который, пройдя путь проповедника, стал писать их уже в семидесятилетнем возрасте для большой парижской конгрегации, которой руководил: Solide et veritable devotion envers la Sainte Vierge («Глубокое и истинное почитание Пресвятой Девы», 1736); Amour de Dieu («Любовь к Богу», 1737); Imitation de N. S. Jesus-Christ («Подражание Иисусу Христу», 1738); Fins dernieres («Последние судьбы», 1739); Du salut («О спасении», 1740); Charite envers le prochain («Любовь к ближнему», 1742). Эти книги, выдержавшие множество переизданий в XVIII в., с тех пор почти не издавались. Действительно, они несут на себе яркий отпечаток своего времени: легкость и ясность, несколько отвлеченное изящество, учение, не содержащее ничего особенно оригинального, но, впрочем, надежное и разумное…

Те же времена представляют о. Жак Лалеман[987] и о. Анн-Жозеф де ла Невиль[988], которые в ответ на знаменитые Reflexions morales («Нравственные размышления») Кенеля опубликовали собственные книги. Первый – Réflexions morales avec des notes sur le Nouveau Testament en français («Нравственные размышления с примечаниями о Новом Завете по-французски», Париж, 1713), в четырех томах, в переизданиях расширенные до шести и двенадцати томов. Второй – Morale du Nouveau Testament partagée en réflexions pour tous les jours de l’année («Нравственность Нового Завета в размышлениях на каждый день года», Париж, 1722), в четырех томах. Лалеман уже опубликовал в Париже в 1708 г. Commentaire moral des Psaumes («Нравственный комментарий к псалмам»), который снискал не меньший успех. В 1740 г. он сделал перевод «Подражания Иисусу Христу», который наряду с переводом отца Гонелье стал одним из наиболее часто переиздаваемых во Франции. Со своей стороны о. де ла Невиль написал нравственные размышления о книге Товии Modele des families chretiennes («Образцы христианских семей», Париж, 1723) и о книге Иудифи (Париж, 1728) для наставления вдов[989].

Для наставления же духовных лиц о. Клод Жентиль[990] написал L'esprit sacerdoce de Jesus-Crist ou la vie et les vertus apostoliques de Notre Seigneur («Священнический дух Иисуса Христа, или Жизнь и апостольские добродетели Господа нашего») в двух томах (Лион, 1704), а о. Никола Бел он[991] Traitede la perfection de I'etat ecclesiastique («Трактат о совершенстве духовного звания», Лион, 1747)[992].

Такой быстрый обзор иезуитских духовных авторов XVIII в. оставляет впечатление меньшего пыла и изобилия, чем в предшествующем веке, никоим образом не явного антимистицизма. Без сомнения, «Наставления» Коссада предполагают существование некоторого антимистического течения или, по меньшей мере, недоверия к мистицизму; но ничто не позволяет нам заключить, что представители освещенных им тенденций были более многочисленны в Обществе, нежели за его пределами. Без сомнения также, отвержение римскими цензорами Direttorio mistico Скарамелли может быть не без некоторой вероятности частично отнесено на счет недостаточной осведомленности того или иного из этих цензоров в области мистики, особенно если знать, что наиболее сведущий из них, ла Регера, был также и наиболее благосклонным; однако очевидно, что главной причиной этой суровости был страх осложнений, которые мог вызвать труд, освещающий эти вопросы по-итальянски. Действительно, сам ла Регера, писавший по-латыни, не встретил никаких трудностей в связи со своей Praxis theologiae mysticae, первый том которой он смог даже посвятить Бенедикту XIV. Что до так называемого антимистицизма, поборником которого якобы был Скарамелли, то это, как мы видели, лишь плод воображения. Можно спорить о его позициях на предмет излиянного созерцания как необходимого условия святости или природы обретенного созерцания. Но человек, написавший это руководство, притом написавший его именно по-итальянски, дабы шире распространить, даже среди не столь образованных священников, принципы мистики, едва ли может быть сочтен антимистиком, так же, как и его современники Калатаюд и Пергмаир, трудившиеся в том же направлении. Но прежде всего, тому, кто ознакомится с главными духовными сочинениями, которые мы только что бегло перечислили, не встретится ни один хоть сколько-нибудь явный штрих, свидетельствующий о неприятии созерцания. Без сомнения, в большинстве этих сочинений, предназначенных для широкого круга читателей, о созерцании говорится довольно мало, и в этом мы видим сдержанность, которая была в то время всеобщей и, бесспорно, контрастировала с многочисленными книгами о созерцании, которые издавались в предшествующем веке. И все же нужно отметить, что подобный контраст, я думаю, куда менее ощутим у иезуитов, нежели у других, а именно потому, что уже в предшествующую эпоху, следуя примеру великого мистика, каким был их основатель, они с большой осторожностью освещали для широкого круга благочестивых читателей вопросы высокой мистики, довольствуясь тем, что кратко упоминали их при случае, не останавливаясь на них подробно и тем более не превращая их для всех без различия в стержень своего духовного учения. Впрочем, как мы увидим, в этом они только следовали, более или менее сознательно, общей направленности всей своей духовности.

Духовная жизнь иезуитов XVIII века

Что до второго вопроса, поставленного в начале этой главы, а именно, произошло ли в момент упразднения Общества заметное ослабление его духовной жизни и плодотворности его апостольства, то частичный ответ на него мы уже получили благодаря тому беглому обзору духовных авторов, который мы только что произвели. К сожалению, вполне возможно писать, и писать очень хорошо, о вопросах духовности, не будучи святым или даже истинно пылким монашествующим; однако, если говорить только о тех, кто жил непосредственно перед упразднением Общества и стал его свидетелем, то Кассад, Пергмаир, Калатаюд, Кардаверас, вся группа, сформировавшаяся вокруг Бернардо де Ойоса, и Скарамелли, несмотря на его трудный характер, несомненно, были людьми глубочайшей духовной жизни. Если присовокупить к ним тех, с которыми мы встретимся после упразднения и которые в то время только начинали свою монашескую жизнь: Пьньятели, Муццарелли, Клоривьера, Гру, Зайлера и других, – то нужно признать, что эти священники, которым было приуготовлено столь твердо хранить на себе отпечаток этих молодых лет, не производят такого впечатления, будто они провели эти годы в монашеском сообществе, пребывающем в состоянии упадка. И уж тем более в жизни этих иезуитов никоим образом не заметен (как в жизни стольких реформаторов ослабших монашеских орденов) резкий контраст между их собственным поведением и поведением их собратьев, среди которых они жили. Безусловно, они оказывали решающее влияние на свое окружение, какое всегда оказывают святые, но они никоим образом не пребывали с ним в конфликте.

К этим именам можно было бы прибавить множество других, память о которых в большей ли меньшей степени утонула в бурных событиях, связанных с упразднением: в другие времена были бы начаты расследования с целью канонизации, по меньшей мере, были бы написаны и широко распространены жития. Но в тревожные годы, которые предварили и подготовили окончательную катастрофу, было множество других забот, помимо сбора семейных воспоминаний. Между тем были и исключения, например, о. Жан-Пьер Кайрон, чей ученик и конфидент о. Жан Серан опубликовал его житие в 1767 г. в Авиньоне сразу после решения парламентов об изгнании французских иезуитов[993]. Фигура о. Кайрона особенно значительна, а именно потому, что благодаря своим чисто человеческим достоинствам он попросту остается одним из лучших настоятелей и наставников послушников Общества, выделяясь только своей святостью и дарами чудотворства, которыми Бог щедро наделил его. Фигура эта интересна также тем, что мы располагаем большим количеством документальных свидетельств о том, какую подготовку он давал молодым монашествующим в эпоху Регентства и при Людовике XV, перед упразднением Общества. В качестве важнейших идей этой подготовки указывались[994] «верховное владычество Божие» над нами и «скорбная любовь нашего Спасителя», которые он с мужественной твердостью и смиренной добротой внушал своим ученикам. Некоторые из них окажутся в числе блаженных мучеников в сентябре 1792 г.[995]

Другой признак неугасающего духовного пыла – неслабеющее стремление участвовать в миссиях в далекие страны к язычникам, а у многих иезуитов желание посвятить себя такой работе. В немецких провинциях XVIII в. был отмечен даже[996] рост числа просьб об участии в таких миссиях. Тот факт, что в этих регионах борьба с протестантизмом в это время тяготеет к формированию почти постоянных позиций, объясняет то, что высвободившаяся тем самым энергия направилась на миссии. Это стремление к росту ясно свидетельствует в пользу надежной духовной жизни, тем более что для немецких иезуитов отправиться куда-либо с миссией значит поехать в страну чисто языческую, как то Китай или испанские и португальские колонии и пойти на все жертвы, связанные с полной сменой окружения.

В последнем томе своей истории Общества в Германии о. Дур так обобщает выводы из главы, которую он посвящает домашней жизни иезуитов накануне упразднения: «Внутренняя история немецких иезуитов в эти последние годы продолжает развиваться тем же путем. Те же правила, те же обычаи остаются в силе; пути человеческие сохраняются, как и прежде, ubi homines humana; военное время и лишения порой приводят к плачевным последствиям, но предостережения из Рима всегда приходят вовремя»[997]. Это суждение, подтвержденное различными документами, выдержками из воспоминаний и писем, представляются, насколько можно судить, истинным для всего Общества в целом. Жизнеописания живших тогда людей[998], письма и прочие документы, которые можно встретить в различных изданиях, создают впечатление, что на фоне тревог, порождаемых непрестанными нападками и растущими угрозами, обычная жизнь Общества продолжается, и каждый на своем посту исполняет вверенную ему работу. И представляется даже, если рассматривать все провинции в целом, что лишь в самые последние годы началось заметное и очень объяснимое падение числа вступающих в новициат. В 1749 г., согласно общей статистике ордена, Общество насчитывает 22589 членов, в том числе 11293 священника, в то время как в 1710 г. в Обществе состояло 19998 человек, в том числе 9957 священников. Во многих провинциях эти призвания повергнутся суровому испытанию в 1758 и 1773 годах. Л. фон Пастор собрал в последнем томе своей «Истории Пап»[999] некоторые сведения о позиции иезуитов перед лицом изгнания из Португалии, Франции, Испании и Обеих Сицилии. Число покидавших Общество, которое он приводит, на первый взгляд кажется очень высоким и может создать впечатление значительного упадка монашеского духа. Между тем следует признать, что они по-прежнему далеки от настоящего разобщения, которое произойдет в слишком многих общинах во времена декретов Конституанты об упразднении монашеских орденов. Но главное, не следует забывать, что здесь речь идет в большинстве случаев о выходе из ордена по всем правилам, со всеми необходимыми разрешениями со стороны законных властей и что верность не пожелавших воспользоваться этой возможностью требовала необычайного мужества перед лицом того безвыходного положения, в которое поставили этих несчастных, слишком многочисленных, чтобы их можно было принять в другие дома или провинции, обреченных на ссылку, как в Испании, или лишенных всякой возможности продолжать нормальную церковную жизнь, как во Франции.

В Португалии из 789 монашествующих, числившихся в провинции на момент выхода декретов Помабала, 626 были изгнаны, многие перед этим пережили тюремное заключение. Если мы прибавим к ним тех, кто остался в тюрьмах Лиссабона, где многие умерли, число отказавшихся от своего призвания сведется к нескольким десяткам. В других местах, например, в Бразилии, эта доля была больше. В ассистенции в целом из 1698 человек, состоявших в ней в 1759 г., 1091 был сослан в Италию, 115 умерли в тюрьме или в море, некоторые остались работать на независимых миссионерских территориях Португалии, в Китае и т. д.

Во Франции, где упразднение осуществлялось поэтапно, посредством череды парламентских постановлений, точные цифры установить труднее. Положение здесь было тем более безвыходным, особенно для схоластиков и коадъюторов, что почти все попытки добиться массового приема за границей монашествующих, которые не могли больше жить во Франции, оставались напрасными. Ясно поэтому, что многие из них воспользовались данными провинциалам полномочиями освободить их от обетов, хотя большинство предпочло лишения и безвестность, чтобы остаться верными своему призванию. Например, провинция Лиона насчитывала в 1761 г. 701 монашествующего; в 1766 в ней числится 472 иезуита, из которых 46 еще схоластики и 105 коадъюторы. Заслуживает внимания тот факт, что среди блаженных мучеников, убиенных в Париже в 1792 г. за верность Церкви (общим числом 191 человек), двадцать лет спустя после упразднения Общества, самыми многочисленными из членов или бывших членов монашеских орденов и обществ оказались иезуиты (23 человека). За ними следовали члены конгрегации св. Сульпиция (14 человек). Без сомнения, множество обстоятельств, более или менее непредвиденных, привели под секиру палачей именно этих священников, а не других, но такую долю иезуитов в этой группе мучеников, выходцев из всех уголков Франции, трудно счесть лишенной значения.

В Испании вопрос призвания встал иначе: если не считать послушников и нескольких редких исключений, таких как братья Пиньятели, выбор не был предоставлен самим иезуитам. Они были насильно изгнаны с испанской территории. И только когда они нашли ненадежное прибежище на Корсике, а затем в некоторых итальянских городах, некоторые из них пали духом от своего бедственного положения и попросили о секуляризации. В провинции Арагона в 1773 г. через шесть лет после декрета об изгнании 1767 г. только 75 монашествующих покинули Общество. Больше таких случаев было в Андалусии и Толедо, где из 621 человека примерно 140 ушли после упразднения. Также в Королевстве Обеих Сицилии таких случаев было больше в Сицилии, чем в Неаполе.

Эти уходы все равно, конечно, слишком многочисленны и показывают, по меньшей мере иногда[1000], что Общество не было тогда свободно от множества слабостей. Но если мы сопоставим их с примерами героической верности, какие явили, например, узники Помбала и корсиканские изгнанники, нам придется заключить, что и в этом отношении средний уровень духовной жизни иезуитов был далек от очевидного упадка, который, кажется, подразумевало разъяснение бреве Dominus ac redemptor.

Последнее свидетельство, которое следует упомянуть в этой связи, – это позиция генерала Лоренцо Риччи и Конгрегации, избравшей его в 1758 г.

Последняя, слишком короткая и принявшая слишком мало постановлений, получила многочисленные предложения на предмет содействия ревностному соблюдению правил и стремления к совершенству в Обществе. Она ответила на них тем, что обновила декрет 22 предшествующей Конгрегации, посвященный тем же вопросам, и настоятельно потребовала от всех настоятелей бдительного внимания к самому точному соблюдению всех предписаний, связанных с духовной жизнью. И прибавила: пусть они часто напоминают своим монашествующим, что «прилежание в твердой добродетели и в совершенстве следует предпочитать всему, что Общество ставит его превыше всего и придает ему больше значения, нежели науке или же другим естественным дарам. Пусть они часто внушают им это, как и то, что благое состояние Общества всецело зависит от этой заботы о духовном. Ибо, если Бог дозволит Своим чудесным промыслом, чтобы мы претерпели испытание бедствиями, то Он не оставит тех, кто будет льнуть к Нему и хранить тесное единство между собою, и пока мы можем прибегать к Нему с сердцем чистым и искренним, у нас не будет недостатка ни в какой помощи. Пусть, наконец, они помнят о том, что совершенство монашеского ордена состоит не в обладании совершенными законами, но в том, чтобы следовать им в каждой частности нашей жизни. Посему пусть они знают, что честь и доброе имя Общества зависят от их бдительности, что их не омрачит никакая случайность, никакая беда, если, сообразно своим обязанностям, они позаботятся о том, чтобы все верно исполняли то, что им мудро приказано»[1001].

В том же духе выдержана серия волнующих писем, которые новый генерал писал своим монашествующим, по мере того как испытания накапливались, а опасности росли[1002]. 8 декабря 1759 г., сразу после выхода декретов Помбала, уничтоживших португальские провинции, он призывает монашествующих к молитве, дабы испросить сначала spiritum bonum, истинный божественный дух призвания, совершенную покорность божественной благодати. 30 ноября 1761 г., когда Францию, в свою очередь, тоже поражает буря, он вновь просит своих монашествующих хранить полное упование на Бога, находить в испытаниях пользу для очищения души, помнить о том, что они приближают ко Христу и тоже способствуют вящей славе Божией. 13 ноября 1763 г. он вновь подчеркивает необходимость молитвы и сообщения молитве вящей плодотворности посредством святой жизни, призывая, прежде всего, к смирению, к духу бедности и к совершенному послушанию, которого требовал св. Игнатий. 16 июня 1769 г., после изгнания испанских иезуитов, он вновь призывает к молитве, к ревностному очищению от малейших изъянов. Наконец, 21 февраля 1773 г., за шесть месяцев до подписания бреве «Dominus ac redemptor», в отсутствие всякой человеческой помощи, он жаждет видеть проявление милосердия Бога, призывающего тех, кого Он испытывает, полагаться только на Него. Он вновь призывает к молитве, но просит молить лишь о сохранении Общества, верного духу своего призвания: «Если не дай Боже, оно утратит свой дух, то неважно, что его упразднят, ибо оно станет бесполезно для цели, ради которой было создано». И завершает он горячим призывом сохранять во всей полноте этот дух любви, единства, послушания, терпения и евангельской простоты.

Таковы слова, каковыми, по произволению Божию, завершилась духовная история Общества в миг величайшего испытания полным самопожертвованием. Кордара и другие после него упрекали Риччи в чрезмерной пассивности перед лицом нападок, которым его орден служил мишенью, в недостатке решительности и умения применить для отражения этих нападок все доступные ему средства. Но несомненно, что вместо призывов прибегнуть к чисто человеческим приемам, законным, но бесспорно, бесполезным, мы предпочитаем слышать его многократные призывы к верности Богу, к святой жизни, к единству с Богом в молитве, то есть к вещам важнейшим, в эти последние часы ордена, стоящего на пороге смерти[1003].

Глава XI. После упразднения (1773–1814)

Между упразднением Общества в 1773 г. и его восстановлением во всей Церкви в 1814 г. духовная традиция св. Игнатия не умирала: она продолжала жить и передаваться благодаря группе иезуитов, чудесным образом сохранившейся в Белоруссии, а также через письменное и устное учение, духовные труды и апостольские дела бывших иезуитов. Остановимся кратко на каждом из этих каналов, прежде чем посмотрим, каким образом воссозданное Общество будет собирать после бреве Пия VII свое сохранившееся наследие.

Передача духовных традиций

Нам известно довольно мало подробностей духовной жизни иезуитов в России: историки этого периода занимаются, прежде всего, различными событиями и переговорами, которые мало-помалу закрепили каноническое положение этих монашествующих[1004].

Между тем, нам говорят[1005], что в основном не что иное, как труд второго генерального викария Полоцка о. Габриэля Ленкевича восстановило монашескую жизнь, дезорганизованную потрясениями и непостоянством, которые последовали за обнародованием бреве об упразднении. В момент избрания 1785 г. иезуиты России получили от епископа-коадъютора Могилева Бенеславского письменное подтверждение устного одобрения продолжения их монашеской жизни, которое дал ему Пий VI на аудиенции 12 марта 1783 г[1006]. Посему с этих пор они могли жить со спокойной совестью и с большей уверенностью работать над реорганизацией своей уставной жизни.

Что сразу поражает и ясно следует из имеющихся у нас сведений, так это решительное и трогательное желание этих иезуитов оставаться всецело верными всем духовным традициям Общества, непрестанно заботясь о том, чтобы передать их неповрежденными тем, кто, как они твердо надеялись, однажды будет иметь счастье увидеть возрождение ордена их отца св. Игнатия. Когда в 1782 г. на первой Конгрегации в Полоцке встает вопрос о том, как принимать бывших иезуитов, просящих о повторном вступлении в Общество в России, было решено обязать их в качестве необходимого условия совершать перед принесением обетов четырехнедельные Духовные упражнения. В 1785 г. эти Упражнения будут ограничены неделей для тех, кто уже принес обеты до 1773 г. Другие же будут выполнять месячные Духовные упражнения полностью и будут допускаться к обетам лишь год спустя после повторного вступления. В 1798 г. Конгрегация, избравшая о. Кареу, поставила вопрос о сохранении монашеского духа и общинной жизни. Однако она не издает никакого нового декрета; она довольствуется тем, что ссылается на декрет 22 XVIII Конгрегации (1755) и на декрет 27 XVI (1730, о жизни в общине). Первый из этих декретов напоминал настоятелям о необходимой бдительности к повседневным упражнениям в благочестии, ежегодным духовным упражнениям, борьбе с любовью к удовольствиям и праздностью, безразличии к разнообразным занятиям, ревностном отношении к третьей пробации, духовной заботе о молодых монашествующих и о братьях-коадъюторах[1007]. Письмо молодого Яна Ротана рассказывает нам о повседневном распорядке, которому следовал он сам и его товарищи по новициату в Динабурге в 1804 г.[1008] Это традиционный распорядок новициатов Общества и, за исключением нескольких деталей, тот, который мы находим и в инструкциях для Парижских новициатов, упомянутых выше[1009], в том числечтение Родригеса дважды в день. Из техже писем Ротана мы видим также, что по-прежнему применялось испытание паломничеством. Тридцатидневные же Упражнения будущий генерал совершил под руководством помощника наставника послушников о. Ансельма Эккарта, который после миссии в Америку провел восемнадцать лет в тюрьмах Помбала. Упражнения совершались с опорой на текст самого св. Игнатия и на книгу Птидидье, которые дополнялись дважды в день устными объяснениями[1010].

Те же письма Ротана подтверждают также отмечаемый всеми историками факт необычайного развития почитания Пресвятого Сердца у иезуитов России, которые видели в нем главную защиту и великую надежду для малого остатка Общества, столь чудесным образом сохранившегося[1011].

О ценности духовной подготовки, которая давалась таким образом в Белоруссии, мы можем судить по ее плодам, то есть по людям, которыми будет ей обязано возрождающееся Общество. В первых рядах стоит Ян Ротан, который вступил в Общество в Динабурге в 1804 г., был рукоположен во священники в Полоцке в 1812, принес обеты в Орше в 1819 г. и прошел все стадии этой подготовки. Вместе с ним пришли сюда и многие другие, которым была приуготовлена важная роль и плодотворное апостольство. Одни из них были старше, другие моложе, и многие прошли через общество Отцов веры, например, Розавен, Ришардо, Фессар, Жозеф Куанс, который умрет в святости в Лавале в 1833 г.; Алоиз Лёффлер, Антон Кольманн, Ан-дреас Пирлинг; Доменико Вентури, будущий миссионер в Греции, Жан Эпинетт и Фидель де Гривель, которые внесут свой вклад в учреждение американских провинций.

Между тем, к счастью, испытание упразднением оказалось не столь долгим, чтобы при восстановлении Общества, сначала частичном, затем, в 1814 г., полном, не сохранилось относительно большого числа иезуитов, прошедших подготовку еще в старом Обществе и способных передать его дух и традиции новому. Наряду с Луиджи Фортисом, который до 1773 г. десять лет прожил в провинции Венеции и стал первым генералом, избранным воссозданным Обществом (1820–1829), двумя главными проводниками этой духовной традиции стали блаженный Иосиф Пиньятелли и о. Пьер-Жозеф де Клоривьер.

Блаженный Пиньятелли[1012] родился в Сарагосе в 1737 г., вступил в новициат в Таррагоне в 1753, стал священником в декабре 1762 и, таким образом, смог в нормальных условиях пройти все ступени монашеской подготовки, прежде чем 3 апреля 1767 г. разразилась буря, которая изгнала его и его братьев из Испании. На протяжении следующих шести лет он будет играть роль видимого промысла Божия для испанских изгнанников, сначала на Корсике, потом в Ферраре, где 2 февраля 1771 г. он принесет торжественные обеты[1013]. Благоприятные условия для подобной роли создали ему хорошие связи его семьи, но куда важнее то, что его собственная святость, его неустанная самоотверженность вопреки шаткому здоровью позволяли ему обеспечивать материальное существование изгнанников и в то же время поддерживать в их среде все главные особенности монашеской жизни. Наибольшие усилия он прилагал к тому, чтобы вопреки обстоятельствам и ненадежному будущему молодые монашествующие могли продолжать образование и подготовку. Позднее в Колорно, в Неаполе и в Риме, одной из главных его забот будет воспитание в подлинных духовных традициях Общества тех новобранцев, которых привлекли в него первые шаги по его воссозданию. В сущности, в его жизни, наряду с великой любовью к ближним и духовной силой в непрестанных испытаниях, которые ему придется пройти до конца, более всего поражает твердость и благоразумие, с какими он, со времен открытия новициата в Колорно в герцогстве Парма в 1799 г., потом в Неаполе в 1803, и до своей смерти в 1811 г. в Риме старался воссоздать уставную жизнь с ее сутью и всеми деталями и развить в ней сосредоточенность на духовном. С первых же недель он берет за основание Упражнения св. Игнатия и сначала прививает шести первым послушникам новициата в Колорно любовь к ним, а потом обязывает их всех пройти их полностью[1014]. Для того чтобы воссоздать хотя бы с некоторыми подробностями духовное учение, которое он передал своим послушникам, мы располагаем только выдержками из его сочинений, сохранившимися в его жизнеописаниях, особенно в жизнеописании о. Марча. Между тем этих отрывков достаточно для того, чтобы полностью осветить чисто игнатианский характер этого учения, всецело ориентированного на служение любви ко Христу в послушании, любви, самоотречении, а также на доверительную и радостную близость с учителем[1015].

Хотя о. де Клоривьер[1016] сыграл в воссоздании Общества куда более неприметную, хотя и немаловажную, роль, мы располагаем многочисленными свидетельствами его духовного учения и его собственной духовной жизни. Он также успел полностью пройти подготовку и даже принести торжественные обеты за считанные дни до обнародования бреве об упразднении, 15 августа 1773 г., в Льеже. Поэтому он был способен передавать затем во всей полноте духовные традиции Общества на протяжении тех четырех лет, начиная с 1814 г., когда он был главой иезуитов Франции.

О. Марч свидетельствует[1017], что Пиньятелли не особенно любил писать. Клоривьер же, напротив, оставил очень значительное число сочинений, из которых лишь часть уже опубликована к настоящему времени. Самое известное и в некотором смысле самое примечательное из этих сочинений – Considerations sur la priere et I'oraison («Рассуждения о молитве»), написанные в 1778 г. для отшельников Мон-Валерьяна, в то время подопечных Клоривьера. Значение этого труда для нас сегодня тем больше, что из издания Notes intimes («Личных заметок») автора мы знаем, что в это время он уже всецело встал на стезю излиянного созерцания. Наряду с этим личным опытом главными источниками его учения послужили, вслед за Упражнениями, Лалеман, Сюрен, блаженный Клод де ла Коломбьер. Этим объясняется глубоко игнатианский характер этого учения с его заботой о том, чтобы не превращать молитву в самоцель, но видеть в ней средство освящения и служения Богу, с тем значением, которое придается здесь частичному испытанию совести и изменению жизни, которые понимаются, впрочем, без всякой узости. В то же время есть здесь и не менее акцентированная мистическая нота, которая объясняется тем, что, как сам он свидетельствует в другом месте[1018], еще до вступления в Общество он уже обрел первые дары излиянного созерцания, которыми Всевышний задал направление всей его духовной жизни. Все это дополняет его внимание к почитанию Марии и Пресвятого Сердца[1019].

Также Сердцу Иисуса и Сердцу Марии посвятит о. де Клоривьер два общества, которые учредит после нескольких попыток в начале 1791 г. Несмотря на препятствия, которые ставит Революция на пути всякой монашеской жизни, так или иначе проявляющей себя вовне, он учреждает вместе с блаженными Габриэлем Депре и Луи Ланье, которые примут мученичество в сентябре 1792 г., и несколькими другими священниками, Общество Сердца Иисуса, члены которого будут связывать себя с Богом тремя монашескими обетами, но жить без всяких внешних признаков, отличающих их от других представителей духовенства. Параллельно вокруг Аделаиды де Сисе формируется женское общество Дочерей Сердца Марии, связанных теми же обетами и посвящающих себя всевозможным делам милосердия, но никакими внешними признаками не выделяющих свое положение. Теперь о. де Клоривьер будет без остатка посвящать себя этим двум обществам вплоть до того времени, когда в 1809 г. будет принят под послушание генерала иезуитов России, а в 1814 г. станет первым настоятелем Франции в возрождающемся Обществе[1020].

Одной из причин, побудивших о. де Клоривьера основать свое Общество Сердца Иисуса, стала возможность подготовить тем самым почву для последующего воссоздания Общества Иисуса в день, установленный Божиим промыслом. Та же мысль, как известно, также вдохновила аббатов де Турнели и де Броя на основание Общества отцов Сердца Иисуса в 1794 г., а Пакканари – на учреждение Общества отцов веры в Риме в 1797 г. В 1799 г. эти общества объединились под названием Общество Веры Иисусовой и существовали до 1801 г., когда Общество Иисуса было официально восстановлено в России. Из-за уловок Пакканари, который не жаждал примыкать к Обществу Иисуса, но мечтал о создании нового общества, организация распалась. Одни ее члены возобновили монашескую жизнь в России, другие остались во Франции и в Италии, но сердцем были едины со своими собратьями в России и, объединившись вокруг Пиньятелли и Клоривьера, образовали ядро возрождающегося ордена в двух странах.

Помимо этих попыток подготовки к восстановлению Общества, другие бывшие иезуиты посвящали себя продолжению некоторых дел Общества, особенно миссий, например, греческой, и деятельности конгрегации Пресвятой Девы, например, большой мюнхенской Латинской конгрегации, которую, как мы видели, на протяжении двадцати лет после упразднения Общества поддерживал Людвиг Зеккард. Многие и многие другие продолжали дело проповеди и духовного руководства, например, блаженный Александр Ланфан, не оставлявший проповеднического труда вплоть до Революции, которая сделала его мучеником.

Духовные авторы

Наряду с устной и практической передачей духовных традиций Общества отдельное место следует отвести сочинениям, вышедшим после упразднения, благодаря которым эти традиции передавались и таким образом содействовали благу душ.

В Италии наиболее известным из этих духовных авторов был плодовитый апологет и полемист Альфонсо Муццарелли[1021]. Он прославился, прежде всего, своим Mese di Maria («Месяцем Марии»), который вышел в Ферраре в 1785 г., который переиздавался более ста раз и стал в Италии своего рода классической основой для майских проповедей. Всецело практический характер носят также его Anno Mariano («Год Марии», Фолиньо, 1791), его небольшой труд для школьников Il buon uso delle vacanze («Как с пользой употребить каникулы», Парма, 1798), Gli ultimi trenta giorni del Carnevale santificati dai diviti al Cuore addolorato de Maria («Последние тридцать дней Карнавала, освященные почитателями скорбящего Сердца Марии», Фолиньо, 1805), Il tesoro nascosto nel sacro Cuore di Maria («Сокровище, укрытое в святом Сердце Марии», Рим, 1806), а также две новенны Сердцу Иисуса и Сердцу Марии. Другие сочинения посвящены обновлению духа веры христиан в эту эпоху испытаний: Delle cause de' mali presenti e del timore de' mali future e suoi rimedii («О причинах нынешних зол, о страхе зол будущих и средствах их исцеления», Фолиньо, 1792); Riflessioni mile tribolazioni della Chiesa («Размышления об испытаниях Церкви», Джирдженти, 1806). Более умозрительный характер носят его небольшие труды Del motive formale specifico e primario dell'atto di carita perfetta («Об особом и главном формальном мотиве дела совершенной любви», Феррара, 1791)[1022] и Dissertazione intorno alle regole da osservarsi per parlare e scrivere con esattezza e con proprieta sulla divozione e sul culto dovuto al SSmo cuore Gesu Cristo («Рассуждения о правилах, которые следует соблюдать, чтобы точно и правильно говорить и писать о почитании Пресвятого Сердца Иисуса», Рим, 1806).

Выше мы видели, как великий ученый Заккариа защищал в 1773 г. почитание Пресвятого Сердца от нападок Блази. Два других прославленных филолога и археолога также решили наряду со своими учеными трудами написать сочинения в поддержку благочестия верующих и в особенности почитания святых Сердец Иисуса и Марии. В 1820 г. в Брешии Стефано Антонио Морчелли[1023] собрал в трех томах небольшие опубликованные им сочинения о крестном пути (1793), о причастии (1794), о посещениях Святых Даров (1815)… В Риме в 1809 г. и в Неаполе в 1824 были собраны воедино также сочинения Луиджи Антонио Ланци[1024] о почитании Пресвятого Сердца (Удине, 1803), Сердца Марии (Рим, 1807), Евхаристии и св. Иосифа.

На тему почитания Пресвятого Сердца отец Карло Борго[1025] опубликовал в Ферраре в 1796 г. Novena in apparecchiamento alla festa del Sacro Cuore ad uso delle persone religiose («Новенну подготовки к празднику Пресвятого Сердца для монашествующих»), которая будет непрестанно переводиться и переиздаваться и на протяжении всего XIX столетия, особенно в Италии, будет считаться классическим трудом. О. Джованни Батиста Джентилини[1026] написал диалог между приходским священником и верующим Divozione al Sacro Cuore dilucidata («Разъяснение почитания Пресвятому Сердцу»).

Когда в Парме появились первые призвания к вступлению в возрождающееся в Италии Общество, один из собратьев блаженного Пиньятелли, отец Антонио Джузеппе Регоно[1027], издал в этом городе очень научный, сжатый и точный, комментарий к приведенным в Упражнениях правилам совершения хорошего выбора: Regole secure per una soggia elezione («Надежные правила мудрого выбора»). В категории небольших практических руководств можно упомянуть многочисленные Avvertimenti («Увещевания»). Regolamenti («Правила») и Pensieri («Размышления») о. Джироламо Пики[1028], посвященные подготовке к смерти, советам для врачей, заботящихся о больных, утешению самих больных, и т. п., и в первую очередь, Preggi e vantaggi della Prima primaria Congregazione della S. S. Vergine («Достоинства и преимущества конгрегации Пресвятой Девы Prima primaria»), труд, который он посвятил членам конгрегации в 1777 г., а также книгу Sacerdote santificato («Освящение священника»), в которой в 1786 г., в Венеции, о. Карло Эммануэле Паллавичино[1029] собрал четыре ранее опубликованных письма о святости священников и которой также была суждена широкая и долговечная известность.

Испанские иезуиты, не просто разогнанные, но сурово изгнанные, могли публиковать свои сочинения только за рубежом, прежде всего в Италии, как делал, например, Хосе Чантре-и-Эррера[1030], который издал в 1792 г. в Болонье свой большой труд De caritate («О любви»), важнейшее и лучшее из многочисленных сочинений, порожденных полемикой с Больджени. Между тем, можно назвать Андреса Феррера[1031], который, вернувшись на родину, в Пальма-де-Мальорка, издает здесь в 1799 г. Medios para la verdadera felicidad del christiano («Пути к подлинному счастью христианина»), а в 1804 Tribulación aliviada у endulzada («Облегчение и смягчение скорби»).

В Германии самым знаменитым духовным автором из бывших иезуитов был, несомненно, Иоганн Михаэль Зайлер[1032]. До упразднения он провел в Обществе всего три года, но в своей автобиографии засвидетельствовал все, чем его духовная жизнь была обязана этому краткому пребыванию в ландсбергском доме[1033]. Как известно, он не только был неутомимым оратором, полемистом и педагогом, но и оставил важные духовные сочинения: Vollstandiges Leseund Betbuch («Полная книга для чтения и молитвенник», Мюнхен, 1783–1784), аннотированный перевод «Подражания Христу» (Мюнхен, 1794), и, прежде всего, Uebungen de Geistes zur Grtindung und Forderung eines heiligen Sinnes und Lebens («Упражнения духа для становления и развития святых помыслов и жизни», Мангейм, 1799). Эти упражнения верно следуют модели Упражнений св. Игнатия, который в этом первом издании, в начале введения, изображен творящим молитву в Манресе. Здесь мы находим весь привычный план Упражнений: начало и основание, размышление о трех грехах, размышление о Царе небесном, о трех степенях смирения и заключительное созерцание ради обретения любви Божией[1034].

В отрыве от Зайлера нельзя говорить ни о его бывшем учителе Бенедикте Штаттлере[1035], который оставался преподавателем в Ингольштадте вплоть до 1782 г. и написал множество трудов о благочестии, ни о его друге, которому он послужил биографом и отчасти издателем, Себастьяне Винкельгофере[1036]. Последний в своих проповедях широко обсуждает вопросы духовности. Он также составил молитвенник Anleitung zum himmlischen Vaterlande («Путеводитель к небесной отчизне»), вышедший в Мюнхене в 1827 г.

Как мы уже знаем, Людвиг Зеккард направлял и наставлял своими сочинениями большую мюнхенскую Латинскую конгрегацию вплоть до своей смерти в 1806 г. О. Андреас Биссинг[1037] продолжает поддерживать жизнь конгрегации в Гейдельберге, для которой он множит свои книги: Festa mariana («Праздники в честь Марии», 1778), Via veritatis etvitae («Путь истины и жизни», 1779–1785) и т. д.[1038] О. Иоганн Гилленбранд написал большую серию рассуждений о Евангелии, которые после его смерти вышли в 5 томах в Фульде в 1789–1794 гг[1039]. Себастьян Мутшелле[1040] написал несколько собраний кратких размышлений о жизни Христа. Но самым оригинальным и часто издаваемым его сочинением стала книга Kentniss und Liebe des Schopfers, aus der Betrachtung der Geschopfe («Как познавать и любить Творца, созерцая творение», Мюнхен, 1785)[1041].

В Швейцарии Жан Пинья[1042], уже написавший несколько книг о благочестии, напечатал в 1792 г. в Сьоне книгу Principia asceseos («Основы аскетизма»), предназначенную для подготовки семинаристов, труд, интересный стремлением преподнести систематическое аскетическое учение, дополняющее собой учение догматическое и нравственное. В первой части говорится о размышлении, об испытании совести и о духовном чтении. Во второй – о мессе и литургии часов; в третьей, главным образом, пастырской, – об апостольских трудах священника. План, как мы видим, довольно прост, но сам опыт заслуживает внимания. Завершает книгу программа экзамена, который следует пройти в присутствии епископа.

В Англии о. Александр Клинтон[1043] публикует в Лондоне в 1778 г. The spiritual guide («Духовное руководство»), где в форме катехизиса, то есть вопросов и ответов, излагает принципы совершенства «согласно лучшим авторам». В 1780 г. он посвятил епископу Челлонеру книгу Frequent Communion («О частом причащении»), где приводит доводы, взятые из Священного Писания и Предания. С 1781 по 1795 г. он служил капелланом сэра Томаса Уэльда в замке Лалворт. Именно он добился того, что в 1792 г. туда приехал о. Гру, чьи книги Morale tirée des Confessions de S. Augustin («Нравственные наставления, взятые из исповедей св. Августина») и Caracteres de la vrai dévotion («Черты подлинного благочестия») он еще раньше перевел на английский язык (Лондон, 1791). Затем он перевел рукопись Гру «Школа Христа», которая под названием The school of Christ вышла в Дублине в 1801 г. и в Лондоне в 1807, в то время как французский оригинал, École de Jésus-Christ, будет опубликован лишь в 1885 г.

Среди бывших французских иезуитов самым примечательным духовным автором был, бесспорно, о. Жан-Николя Гру[1044], который родился в Кале в 1731 г., стал послушником в 1746, был выдающимся гуманистом, издал в 1762 г. великолепный перевод «Государства» Платона, принимал участие в деле защиты Общества, принес последние обеты в Понт-а-Мусоне в 1765 г. и удалился в Париж, где около 1768 г. во время духовных упражнений, получив совет и поддержку от монахини-визитантки, избрал жизнь полного единения с Богом, плодом которого станут его духовные сочинения. В 1792 он находит прибежище в Англии, рядом со своим другом Клинтоном, у Томаса Уэльда, где и умирает в декабре 1803 г., успев несколькими месяцами раньше обновить свои обеты перед лицом о. Стоуна, которого назначил провинциалом о. Грубер.

Первым духовным сочинением, опубликованным Гру в Париже в 1786 г., стала книга Morale tiree des Confessions de S. Augustin («Мораль, извлеченная из исповеди св. Августина»), серия размышлений об отрывках из книг великого учителя, написанных уже тем трезвым, немного строгим, но твердым и ясным языком, который станет языком всех его книг, с исключительной тонкостью отражающим глубину и живую душу мысли святого. В 1788 г. выходят Caracteres de la vrai dévotion («Свойства подлинного благочестия»); в 1787 – Maximes spirituelles («Духовные максимы»), краткие мысли в стихах с довольно пространным пояснением к каждой. В 1789 или 1790 г. – Science pratique du Crucifix dans l’usage des sacraments de Pénitence et d'Eucharistie («Практическое познание распятия для покаяния и причащения», Париж, 1642). Переехав в Англию, он издал в 1786 г. в Лондоне Méditations en forme de retraite sur l’amour de Dieu («Размышления о любви к Богу в форме духовных упражнений») и небольшое сочинение Don de soi-тёте a Dieu («Дарование себя Богу»). Он пересмотрел и исправил эти размышления в ответ на полученные критические замечания[1045]. Все прочие его сочинения были изданы посмертно: он сам составляет их список в письме[1046], написанном за несколько недель до смерти о. Симпсону, которому он доверил свои рукописи. Здесь мы находим: два утраченных трактата Bonheur («Счастье») и Paix de l’âme («Душевный покой»); École de Jésus-Christ («Школа Иисуса Христа»), которую перевел о. Клинтон и которую издаст в 1885 г. в Лилле о. Ф. Дуайотт; Interieur de Jesus et de Marie («Внутренний мир Иисуса и Марии»), напечатанный в 1815 г. по первой редакции и в 1862 г. по окончательному тексту, подготовленному отцом Кадре; четыре книги «Духовных упражнений», посвященных тому, что значит быть христианином (изданных о. А. Ватриганом, Париж, 1911), о познании Иисуса Христа и любви к Нему (опубликованных тем же издателем, Париж, 1920), о даровании себя (еще не изданных); Le Chrétien sanctifié par l’oraison dominicale («Освящение христианина молитвой Господней»), изданное в 1858 г. в Париже отцом Кадре[1047]. Наконец, Гру оставил графине д´Адемар копию тетрадей, содержащих серию наставлений по различным вопросам духовности, которая была издана в 1833 и 1840 гг., потом, в 1847 г., в одном томе под названием Manuel des âmes interieures («Руководство для душ»), под которым книга издавалась с тех пор непрестанно.

Содержание учения Гру явно вдохновлено традицией Лалемана и Сюрена[1048] с его акцентом на чистоте любви и, возможно, некоторыми преувеличениями, если не в вероучении, то, по крайней мере, в выражениях. Влияние Берюля столь же явно сказалось в Intérieur de Jésus et de Marie, но с той разницей, что Гру куда больше подчеркивает мысль о подражании. «Иисус – единственный и совершенный образец для всех христиан», – говорит он в начале своего «Предисловия». У него есть глава 66 о «причинах единения с внутренним миром Иисуса», но за ней следуют две других (67–68) о «подражании внутреннему миру Иисуса». Ни в чем не преуменьшая важность действия благодати и необходимость покоряться этому действию, он в еще большей мере подчеркивает стремление к подражанию. Он также уделяет больше внимания деталям евангельских тайн и меньше – богословской спекуляции, в чем остается верен Игнатиевой линии[1049]. Если он относительно мало говорит о дарах излиянного созерцания, то куда больше внимания уделяет внутренним движениям благодати, например, когда речь идет о выборе духовного наставника[1050].

Не столь самобытного, как Гру, и, возможно, даже именно по этой причине, о. Бартелеми Бодрана[1051] читали куда шире в конце XVIII в. и в первой половине XIX: в эти времена его книги были у каждого. Опытный духовный наставник (он опубликовал свою первую книгу в возрасте 64 лет!), очень сведущий в духовной литературе, в литературе французских иезуитов, а также св. Франциска Сальского и Жана Юда, четко и ясно излагающий очень традиционное учение, он идеально удовлетворяет нужды благочестивых душ своего времени, даже тех, чьи устремления самые возвышенные. Им он преподносит учение Лалемана, внушая им глубокое почитание Иисуса Христа, обитающего в них посредством освящающей благодати. Наряду с его первой книгой L’âme religieuse élevée à Dieu par des réflexions et des sentiments («Душа монашествующая, вознесенная к Господу посредством размышлений и чувств», Лион, 1765), сочинением, которое сразу превратило его в одного из самых популярных духовных авторов, наряду с уже отмеченными сочинениями о Пресвятом Сердце, в которых он напрямую зависит от Галифе, можно отметить также: L’âme religieuse élevée a la perfection par les exercices de la vie intérieure («Душа монашествующего, вознесенная к совершенству посредством упражнений в духовной жизни», Лион, 1767); L’âme fidèle embrasée de l’esprit de Jésus-Christ («Душа верующего, объятая духом Иисуса Христа», 1771), L’âme contemplant les grandeur de Dieu («Душа, созерцающая величие Божие»); L’âme intérieure ou conduite spirituelle dans les voies de Dieu («Внутренняя душа, или Духовное руководство на стезях Божиих», 1776); L’âme sur le Calvaire («Душа на Голгофе», 1776), и т. д.

Как и Бодран, о. Гийом-Франсуа Бертье был обязан своим призванием духовного автора запрету Общества во Франции. Он родился в 1794 г., вступил в Общество в 1722 г., руководил Memoires de Trevaux с 1745 по 1762 г.; сначала нашел прибежище в Германии, затем вернулся в Бурж, где и умер в 1782 г.[1052] Его духовные сочинения были опубликованы только после его смерти, в большой мере его бывшим собратом о. де Кербефом, который издал его Les Psaumes traduits… avec des notes et des réflexions («Перевод псалмов… с примечаниями и размышлениями», 8 томов, Париж, 1785); Isa'ie… («Исаия…», 5 томов, 1788–89); Reflexions spirituelles («Духовные размышления», 5 томов, 1790), которые переиздавались затем, в 1811 г. и позже, под заголовком Oeuvres spirituelles («Духовные труды»). Среди небольших трудов, составляющих его «Сочинения», заслуживают упоминания Lettres sur les oeuvres de S. Jean de la Croix («Письма о сочинениях св. Иоанна Креста»), в которых Бертье выступает в защиту мистики. Впрочем, именно на этого святого учителя он в основном опирается и в других сочинениях: Considerations sur la mort mystique («Рассуждения о мистической смерти»), Retraitepourparvenir a I'union avec Dieu («Духовные упражнения для достижения единения с Богом»), стоит также отметить, что в его трактате La nature immolee par la grace («Природа, принесенная в жертву благодатью») очень значительное место отведено покорности воле Божией. Как видим, его учение более самобытно и проницательно, чем у Бодрана.

Более скромны сочинения бл. Николя-Мари Веррона[1053], одного из сентябрьских мучеников. Вместе с аббатом Жозефом Гризелем он ввел постоянное почитание Пресвятого Сердца Иисуса среди монахинь Сент-Ора и написал для них книгу Adoration perpetuelle du Sacre-Coeur… («Непрестанное почитание Пресвятого Сердца…», Париж, 1784), содержащую размышления, дополненные затем другими, которые он создавал вплоть до 1792 г., года своего мученичества. Проста и традиционна также небольшая практическая «сумма» духовности в двух томах под названием Tresor du chretien («Сокровище христианина»), написанная Франсуа Шампьоном де Понталье[1054] и вышедшая в Париже в 1778 г. У отцов Жана Кутюрье[1055] и Жозефа Рейра[1056] мы находим серию популярных духовных сочинений. О. Пьер Доре[1057] продолжает традицию неутомимых переводчиков, с которыми мы уже встречались. Его перевод Mois de Marie («Месяца Марии») Франческо Лаломии, вышедший в 1778 г. в Нанси, переиздавался почти столь же часто, как и подобное же сочинение Муццарелли.

Чтобы завершить обзор духовности Общества в период от его упразднения до воссоздания, нужно было бы упомянуть примеры святости, поданные теми бывшими иезуитами, которым, в отличие от Пиньятелли, Клоривьера и других, с которыми мы встретились, не выпало счастье возобновить свою монашескую жизнь[1058].

В первую очередь, мы видим двадцать три блаженных мученика, погибших в сентябре 1792 г. за верность послушанию Святому Престолу[1059]. Эта группа самим разнообразием людей, ее составляющих, выходцев из различных частей Франции, в миниатюре показывает нам, какова была церковная жизнь бывших монашествующих Общества: генеральные викарии, как Бонно, великие проповедники, как Ланфан и Легюэ[1060], приходские священники, такие как Лапорт и Дельфо, последний из которых был, кроме того, депутатом Учредительного собрания, капелланы, как Веррон, ученые, как Герен дю Роше. Во всех тех, о ком мы располагаем хоть сколько-нибудь подробными сведениями, поражает глубина и необыкновенная серьезность их священнической жизни, как и стремление продолжать полноценное служение, насколько это было возможно. Примеры верности этих блаженных следует дополнить примерами других жертв Французской революции, убитых в разных городах, например, в Авиньоне, или умерших на понтонах острова Мадам, а также их собратьев, погибших за свое призвание в тюрьмах Лиссабона.

Умирали в святости и другие бывшие иезуиты, например, апостол нищих Тулузы о. Жан Серан[1061] (каноническое расследование с целью его беатификации, едва начавшись, было прервано Революцией и никогда не возобновилось), а также великий катехизатор детей из Вены Игнац Паргаммер[1062] или бывшие миссионеры, изгнанные со своей апостольской нивы, такие как Мануэл Маркиш[1063], который был отозван из Мараньона в Италию и умер, окруженный почитанием, словно святой, в Селлано в 1806 г. В буре потрясений, сменявших в то время друг друга, потерялась тогда память о жизни этих святых, запечатленной порой в каком-нибудь скромном житии, написанном товарищем по изгнанию. Между тем, некоторым из этих бывших иезуитов суждено было войти в историю. Мы уже упоминали Зайлера. Нужно прибавить к нему и первого епископа Балтимора Джона Кэрролла и всех бывших иезуитов, которые вместе с ним способствовали формированию нарождающейся Церкви Соединенных Штатов[1064]. А лучшим завершением этой главы станет имя одного из двух прелатов, которые 20 февраля 1798 г. сопровождали Пия VI в изгнание, Джузеппе Маротти, также бывшего монашествующего Общества, который уже не покинет изгнанного Понтифика вплоть до его смерти в Балансе 29 августа 1799 г.[1065]

Глава XII. Новое Общество (1814–1940)

Когда 7 августа 1814 г. было обнародовано бреве Пия VII Sollicitudo omnium Ecclesiarum о воссоздании Общества Иисуса во всем мире, одной из самых важных и трудных задач, тут же вставших перед настоятелями, стало обеспечение – с учетом необходимых изменений, которых потребовали потрясения революционной и наполеоновской эпохи, – столь же необходимой преемственности между новым и старым Обществом во всем, что касалось духовной жизни новых монашествующих и духа, руководившего ими при освящении верующих.

В действительности сообщество примерно из шестисот человек, составлявших орден сразу после воссоздания, было далеко не однородным. Здесь были уцелевшие члены старого Общества, прошедшие более или менее полную подготовку до 1773 г. и обеспечивавшие связь новых иезуитов с подлинными традициями ордена св. Игнатия. Но они оказались отделенными от окружавших их новобранцев тем расстоянием, которое, даже в семье монашествующих, существует между двумя поколениями, отстоящими друг от друга почти на пятьдесят лет, и – в еще большей мере – средой, претерпевшей глубокие изменения с тех пор, как они сами проходили монашескую подготовку. Были молодые люди, такие как Ротан, вступившие в Общество в России и также почерпнувшие здесь дух Общества из хорошего источника, в среде, которая, вопреки порой специфическим внешним обстоятельствам, шла до конца в своей верности традициям ордена. Были и люди уже зрелые, выходцы из обществ Отцов Пресвятого Сердца и Отцов Веры, в которых они стремились воссоздать образ жизни и дух исчезнувшего ордена, искренне, отважно, но привнося в него некоторые особенности. Наконец, была относительно большая доля священников, уже подготовленных и опытных апостолов, которые попросили о допуске в Общество и сразу, как отметит в 1820 г. Генеральная Конгрегация, откликаясь на нужды новых дел, погрузились в апостольский труд после очень краткого, импровизированного новициата или же, по сути дела, вовсе без такового[1066].

К этой трудности быстро прибавятся многочисленные изгнания и рассеяния, которых не многие провинции избегнут в XIX в. и которые, не говоря уже о странствиях, на которые была обречена при Наполеоне небольшая группа людей, объединившихся вокруг бл. Пиньятелли, начнутся уже в 1820 г. для России и Испании, в 1828 для Франции.

Духовная жизнь: деятельность генералов

Человеком, ниспосланным Божиим промыслом, человеком, который сыграет в новом Обществе роль, подобную роли Аквавивы в Обществе старом, станет Ян Ротан. Между тем, нужно признать, что, как труд Аквавивы был только венцом дел, совершенных первыми поколениями иезуитов, так и дело Ротана подготовят и сделают возможным усилия двух его предшественников, которые старались добиться полноты подготовки и монашеской жизни в возрождающемся ордене.

С 1814 по 1820 г. генералом был Тадеуш Бжозовский, которому царь помешал покинуть Россию и который был вынужден править Обществом издалека при помощи викария, проживавшего в Риме[1067]: это период импровизированных и временных решений, когда дела Общества множатся, когда бывшие иезуиты видят, как в орден прибывает все больше новобранцев, когда некоторые люди уже выходят на первый план, когда монашествующие, прошедшие подготовку в России и в новициатах Пиньятелли, уже образуют надежный каркас, когда всеобщая глубокая любовь к Обществу, страстное желание хранить верность его духу и традициям возмещают множество его недостатков.

В 1820 г., после серьезного, но краткого потрясения при откры тии Генеральной конгрегации[1068], избрание о. Луиджи Фортиса[1069] и его ассистентов, решение объявить всецело действительными декреты, правила и постановления старого Общества[1070] и тем самым пресечь все попытки преобразования положили конец остаткам временных решений, закрепили связь со старой традицией и тем самым позволили возобновить нормальную жизнь. То же решительное желание воссоздать во всей полноте присущую Обществу форму монашеской жизни и ее подлинный дух одновременно ярко и трогательно ска зались в решениях этой Конгрегации: о бедности жизни в общине (декрет 7), о необходимости срочного переиздания Института (де крет 9), о приеме послушников и монашеской подготовке (декрет 12), об изучении института (декрет 15), о применении публичных дел покаяния в трапезной (декрет 16), о правилах скромности (декрет 17)… Несмотря на преклонный возраст (он был избран в семьдесят два года), о. Фортис мужественно взялся за выполнение программы, намеченной избравшей его Конгрегацией. Лично подавая пример совершенного исполнения всех постановлений, он мягко и вместе с тем строго прививал его другим. Можно сказать, что, когда он умер 27 января 1829 г., духовная традиция была уже основательно восстановлена, а духовная связь различных элементов, образующих восстановленное Общество, утверждена.

9 июля того же года XXI Конгрегация избрала его преемником одного из самых младших его членов, о. Яна Ротана, который родил ся в Амстердаме в 1785 г., поступил в новициат в Дунабурге в 1804, завершив обучение, преподавал в России, затем, после изгнания, в Швейцарии, где также руководил миссиями. Он служил ректором коллегии в Турине, потом несколько месяцев вице-провинциалом Италии, а затем был поставлен во главе Общества, которым будет править вплоть до своей смерти 8 мая 1853 г.[1071]

О духовной жизни самого Ротана мы осведомлены довольно хорошо благодаря его многочисленным духовным заметкам, которые позволяют нам проследить ее со времени его вступления в новициат и до его смерти. Главное место здесь занимает, наряду с глубоким духом молитвы, который подчеркивали все свидетели и биографы, неустанная преданность поиску святости путем совершенного исполнения всех предписаний Института и должностных обязанностей, а также Упражнениям св. Игнатия как источнику молитвенной жизни, путеводителю в упорной борьбе с самим собой, образцу всей его духовной жизни. У нас есть заметки обо всех ежегодных духовных упражнениях, пройденных им в годы правления, начиная с 1829 и заканчивая 1852 – кануном его смерти[1072]. В них мы всегда находим план и даже материал «Духовных упражнений». Три дня всегда посвящены «Началу и основанию» и первой неделе, еще три – второй и по одному дню – третьей и четвертой. Темы почти всегда одни и те же. Как правило, мы находим здесь заметку о советах, данных ему духовным наставником, которому он давал отчет совести, решение преданно совершать испытание совести в покое, бороться со своим нетерпением, уделять молитве больше времени, чем предписано. В этих заметках нет ни следа того, что могло бы навести на мысль о дарах излиянного созерцания, но лишь глубокое, даже поразительное, смирение, полное самоотречение, постоянное единение с Богом, Которого он находит во всем, покорность благодати, которая не изменяла ему даже в самые трудные времена. Нет ничего более для него характерного, чем легкость, с какой он с раннего детства и до смерти все умел видеть с точки зрения божественного, с неколебимым упованием на Бога. Перед нами возвышенная святость, которая идет самыми обычными стезями, но при этом ярко освещает всю его жизнь.

Первоочередной заботой Ротана-генерала стало продолжение организаторского труда и подготовки, которым положил начало Фортис. Особенно решительно он добивается того, чтобы два полных года новициата и третья пробация проходили в нормальных условиях, которые бы обеспечивали их полную эффективность. Он также возобновляет обычай посланий, адресованных всему Обществу, чтобы направлять и укреплять его духовную жизнь, и ни один генерал до него не применял столь широко это средство поддержки единения среди своих монашествующих в духе их подлинного призвания[1073]. Уже в 1830 г. он пишет о той любви, какую иезуиты должны питать к Обществу. Он решительно отвергает любовь, жаждущую лишь численного роста ордена без подобающей заботы об основательной подготовке новобранцев, любовь всецело человеческую, которая видит в нем могучую и блистательную организацию, кичась его достижениями и похвалами и завидуя успехам и славе других. И, напротив, он проповедует глубоко божественную любовь, основанную, по словам св. Игнатия[1074], на взаимном обмене подлинными благами, на том, что монашествующие получают от ордена: цели, средствах, преданности Святому Престолу, духовных и апостольских традициях, – и на даре, который они приносят со своей стороны, всецело посвящая себя служению общему делу, а через него – славе Божией. В сохранившихся наставлениях Ротана не многие идеи подчеркиваются также настойчиво, как тот глубоко смиренный характер, какой должна сохранять преданность иезуитов своей монашеской семье, смирение, пример которого он подавал всегда первым в своих отношениях с другими орденами: известно, сколь самоотверженно он содействовал о. Лакордеру и дому Геранже в деле монашеского возрождения.

В 1883 г. он пишет важнейшее письмо о стремлении учредить миссии в далеких странах, особенно среди неверных, об обновлении того миссионерского духа, который был неотъемлемой частью их наследия и, как мы видели, важнейшей характерной чертой духовной жизни Общества. В этом письме он намечает полную программу миссионерских дел, показывая, что поле деятельности открыто, пробуждая святые желания и апостольские устремления, призывая глав провинций к щедрости в этих делах, напоминая о необходимости соответствующей подготовки и качествах, прежде всего духовных, необходимых для такого миссионерского служения среди язычников. При Фортисе некоторые отцы были посланы в Северную Америку и на острова Эгейского моря, но связь с великими миссиями к народам неверных не была еще восстановлена. Поэтому обязанность вновь широко раскрыть это поле деятельности опять же легла на Ротана[1075]: в 1831 г. в Сирии, 1834 – в Калькутте, 1837 – в Мадурае, 1841 – в Нанкине, 1844 – на Бурбоне и Мадагаскаре, 1848 – в Австралии, 1852 – в Кайенне. Параллельно Общество утверждается в Америке: в 1836 г. – в Аргентине, затем в Бразилии, в Чили, в Колумбии и на севере, среди индейцев Скалистых гор, благодаря знаменитому о. Де Смету.

Столь же важной, как и в области миссий, была деятельность Ротана, связанная с Упражнениями св. Игнатия и с духовными упражнениями вообще. Мы видели, какое место он уделял упражнениям в своей собственной духовной жизни. 27 декабря 1834 г. он написал всему Обществу письмо «об изучении и применении Упражнений», значение которого для истории иезуитской духовности трудно переоценить. С самого начала задаваясь вопросом о причинах большей или меньшей плодотворности духовных упражнений, которые выполняют или проводят члены Общества, он подчеркивает, что зачастую упражнения приносят меньше плода из-за недостаточно верного следования самой книге св. Игнатия, ее тексту и подлинной мысли, и слишком легкой ее подмены суррогатами, зачастую не имеющими с ней ничего общего, кроме названия. Таким образом, основанием должно служить изучение книги, ее точного текста, ее важнейших указаний, ее глубинного духа, изучение, впрочем, не чисто умозрительное и теоретическое, но всецело ориентированное на практику, на полное использование возможностей, содержащихся в наставлениях святого, особенно в том, что касается самоотречения, подлинного ядра Упражнений[1076].

Дабы поощрить и поддержать изучение этой книги, Ротан опубликовал в 1835 г. новый латинский перевод Игнатиева текста, стараясь как можно точнее следовать испанскому оригиналу, и сопроводил его обильными примечаниями, явно призванными, прежде всего, уточнить подлинный смысл этого текста и как можно точнее определить суть мысли автора. В 1838 г., в 1847 г. и последний раз в 1852 г. он пересматривал свой перевод и примечания[1077]. В действительности на практике этот новый перевод почти полностью вытеснил «вульгату» о. де Фре, более изящную, но также заметно более вольную. «Вульгата» сохраняет за собой то преимущество, что именно ее текст был утвержден Павлом III, но тот, кто хочет во всех тонкостях познать мысль святого, как она запечатлена в оригинале Упражнений, но не может познакомиться с испанским текстом, с полным основанием может предпочесть версию Ротана.

Прежде всего, не подлежит сомнению, что в манере преподавания упражнений иезуиты XIX столетия в целом куда точнее следовали плану и тексту св. Игнатия, чем большинство их предшественников XVII и XVIII вв.: чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить наиболее распространенные книги духовных упражнений обеих эпох. Можно даже задаться вопросом о том, не привел ли некоторых этот импульс, заданный Ротаном, к некоторому буквализму, заходившему иногда так далеко, что преподавание Упражнения сводилось к простому разбавлению текста Игнатия. Тем более что, как мы видели, сам он на протяжении всех двадцати четырех лет своего правления совершал все ежегодные упражнения, строго следуя этому оригинальному тексту, и духовные упражнения, которые он давал схоластикам Вале в октябре 1848 г., также представляют собой исключительно разбор текста (explication de texte)[1078]. Когда же речь идет о ежегодных духовных упражнениях, как в данном случае, не может ли подобное бесконечное повторение одного и того же стать скучным и бесплодным?

Позже мы рассмотрим то особое место, которое отводится Упражнениям в духовности Общества. Здесь же, если взять лишь частный случай Ротана, представляется очевидным, что сам он никогда не разочаровывался в подобном повторении и не ощущал его бесполезности, но благодать всегда позволяла ему находить обильную пищу для своей души в этих бесконечных возвращениях к одним и тем же истинам, впрочем, очень хорошо отвечающих тому, сколь значительное место отводится в самих Упражнениях повторениям и возвращениям к уже совершенным размышлениям и созерцаниям. В этом, впрочем, нет ничего необычного, поскольку существует много примеров святых и духовных людей, месяцами и годами живших несколькими очень простыми мыслями, позволявшими им проникать в самое сердце духовной жизни, – и кто мог бы сомневаться, что мысли Начала и основания, размышления о Царе небесном и многие другие именно такого порядка? Что до духовных упражнений в Вале, то легко понять, что, получив столь благоприятную возможность, генерал счел важным изложить все свои мысли на предмет точного смысла различных частей Упражнений. Таким образом, как кажется, это не позволяет сделать никаких выводов, по крайней мере окончательных, по поводу его личного мнения о том, как следует преподавать Упражнения группе людей, обыкновенно совершающих их ежегодно. Тех же, кто пытался ему подражать, не вникнув достаточно глубоко в мысль св. Игнатия, это стремление к верности тексту, возможно, не раз приводило к узкому буквализму. Нужно слишком плохо знать людей, чтобы не допускать этого априори или апостериори. Но подобные перегибы и искажения не умаляют величайшей заслуги Ротана, вернувшего иезуитов к этому истоку их духовности и позволившего им пить воду прямо из источника. Не раз упрекали в узости и другое знаменитое сочинение о. Ротана, его De ratione meditandi («О способе размышления»)[1079], – и, бесспорно, тому, кто станет читать это сочинение вслед за подобными же трудами Бартоломео Риччи, Ариасаили Крассе, изящными введениями ла Пуэнте или Энева к их собраниям размышлений, будет трудно не ощутить его сухости и сложности. В сущности, перед нами сочинение для молодежи, которое автор написал в России, когда был преподавателем юниоров и в то же время их духовным наставником (1812–1816), а затем преподавал своим ученикам в Бриге в Швейцарии (1821–1823) и которое было литографировано около 1836 г. в Риме. Первое издание было выпущено в Риме в 1847 г. и вышло, с отдельной нумерацией страниц, в качестве приложения к изданию Упражнений того же года. По содержанию это De ratione meditandi представляет собой развернутый вариант краткой Formula meditandi («Формулы размышлений»)[1080], которую обыкновенно выдавали послушникам России, дабы помочь им в начале пути. Это снабженная рядом практических советов схема размышлений и возможных переживаний, которая предоставлялась начинающим, дабы помочь им совершить первые шаги, найти что-то в предмете размышления. Вместе с тем она призывала их не теряться в деталях, уделять внимание переживаниям и решениям, «без которых размышление уже было бы не мысленной молитвой, но чистым умозрением и простым исследованием»[1081], или, как скажет Ротан схоластикам Лувена в начале духовных упражнений 1849 г., «превращать размышление в молитву, обращая к Богу вздохи, краткие молитвенные воззвания и т. д.»[1082]. Поэтому было бы серьезной ошибкой искать в этом небольшом труде всю мысль Ротана о молитве. И тем более не следует видеть в нем официальное и целостное отражение присущего Обществу понимания способов молитвы своего основателя. Сколь бы велики ни были подлинные заслуги этого сочинения и польза, которую оно принесло и может принести в будущем, оно остается простым практическим руководством для начинающих, и не в нем следует искать лучшее и глубочайшее отражение учения самого Ротана[1083].

Впрочем, следует признать, что, если такой человек молитвы, каким был Ротан, в своих письмах, написанных к юбилею Общества в 1840 г. или по случаю многочисленных испытаний, которым оно подверглось в период его правления, настаивает не столько на молитве, сколько на самоотречении, смирении и духовной радости среди страданий, неколебимом уповании на любовь Сердца Иисусова, то, без сомнения, он считал, как твердил св. Игнатий и как сам он знал по собственному опыту, что душе воистину смиренной и самоумерщвленной легко достигнуть единения с Богом и находить Его во всем.

О. Петер Бекс[1084], который сменил в 1853 г. о. Ротана, также написал много посланий своим монашествующим за тридцать лет своего долгого правления. Если он не оставил в сфере духовной жизни новых указаний или побуждений, подобных тем, какие дал его предшественник в связи с миссиями или Упражнениями, то продолжал трудиться в том же направлении с присущей ему кроткой твердостью, стараясь обеспечить подготовку молодых монашествующих, всецело отвечающую программе, оставленной св. Игнатием, и поддерживать упорядоченность духовной жизни вопреки рассеяниям, которые по-прежнему следовали одно за другим. В 1853 г., после потрясений 1848 г., Генеральная конгрегация настояла на возобновлении упорядоченной жизни в общинах, насколько это возможно[1085]. В 1871 г. Бекс предостерег от двух опасностей: лени перед лицом невозможности продолжать обычные дела служения в привычной обстановке и слишком большой вольности жизни в рассеянии. В этих испытаниях, в которых он непрестанно проповедовал мужество и упование, он нашел благоприятную возможность полностью завершить восстановление нормальной монашеской подготовки: закрытие домов и коллегий освободило множество схоластиков и молодых отцов. В этом он увидел возможность дать им в лучших условиях не только образование, но и третью пробацию, которая, судя по декрету Конгрегации 1853 г., в это время все еще совершалась очень слабо, для проформы[1086]. Так было, например, в 1881 г. в Германии и во Франции. Пусть этот вынужденный досуг используется также для того, чтобы посвящать больше времени молитве. В 1856 г., после своего избрания и по случаю трехсотлетия со дня смерти св. Игнатия, о. Бекс подчеркнул важность верности духу святого основателя, отраженному в Конституциях, в первую очередь, в полном отказе от духа мира, в смиренном самоотречении ради подражания примеру Христа нищего и презренного. Позднее, в 1875 г. он возвращается к другому аспекту этого духа, к рвению о душах, рвению глубокому, отважному и в то же время упорядоченному в смысле избрания апостольской нивы и средств творить благо[1087].

О. Антоний Мария Андерледи[1088], викарий, а затем преемник Бекса, пользовался, главным образом, теми возможностями, которые давали ему торжества в честь некоторых святых Общества, чтобы напоминать в своих письмах об основополагающих принципах монашеского духа и важнейших пунктах дисциплины. В 1887 г. по случаю беатификации Эдмунда Кемпиона он подчеркнул, что его мученичество и рвение учат тому, что монашеская жизнь, в особенности же мужественное жертвование земными привязанностями и родственными связями, есть бескровное мученичество, что при избрании апостольского служения иезуиты должны руководствоваться лишь одной целью, славой Божией, полностью отрекаясь от себя и своих предпочтений. В 1890 г. по случаю канонизации Алонсо Родригеса он призывает к смирению, к любви к самым скромным делам, к единению с Богом, важнейшее условие которого – умерщвление страстей, а главный путь для иезуита – Упражнения. Св. Иоанн Берхманс служит в его письмах примером совершенного соблюдения правил жизни в общине. Св. Петр Клавер – образцом неустанного, самоотверженного, самозабвенного рвения, послушным и вершащим великие дела при полном подчинении правилам. В 1892 г. по случаю трехсотлетия Алоизия Гонзаги генерал напоминает о презрении к миру и его правилам[1089].

Эту решительную борьбу за сохранение монашеского духа и упорядоченной монашеской жизни во всей их целостности вопреки нашей современной цивилизации и ее опасностям продолжил о. Луис Мартин[1090], в особенности в своем замечательном письме от 4 октября 1896 г. «о некоторых опасностях, которых следует избегать в наши времена». В первую очередь речь идет о двух: о легкомыслии, влекущем за собой поверхностность в учении, рассеянность в духовной жизни и подмену глубокого размышления и истинно серьезной духовной жизни легким чтением и простыми занятиями; и разнузданной любви к свободе и независимости, ведущей к утрате глубокого чувства послушания и смирения, недостатку смирения, который становится еще опаснее, когда принимает форму неправильно понятой любви к Обществу, побуждая нас искать его славы как цели[1091].

О. Франциск Ксаверий Вернц[1092], будучи специалистом канонического права, предпочитал точные указания пространным письмам с духовными наставлениями. Среди многочисленных разосланных им указаний следует, прежде всего, отметить письмо 1910 г. о третьей пробации, в котором он дополнил и адаптировал распоряжение Аквавивы на ту же тему, а также письмо 1910 г. о том, как совершать ежедневные получасовые размышления, предписанные настоятелям, и о новых правилах для конгрегации Пресвятой Девы и Благой кончины, изданных в 1907 и 1910 г.[1093]

В эту эпоху генеральные конгрегации почти не издавали декретов, утверждающих новые тенденции, непосредственно затрагивающие духовную жизнь. Как и предшествующие, они ограничились призывами к полному выполнению уже существующих предписаний на эту тему. Между тем следует отметить декрет 1883 г., в котором отклонялась просьба об изменении 34 правила для ректоров, запрещающего им позволять схоластикам приступать к причастию чаще раза в неделю. Тогда в самом разгаре была кампания поборников частого причащения, и Конгрегация предпочитала дождаться указаний Святого Престола, которые и в самом деле поступили вместе с декретом Пия X, после чего Конгрегация 1906 г. всецело подчинила их духу разнообразные правила[1094]. Опять же в 1883 г. декретом 46 была официально утверждена миссия распространения почитания Пресвятого Сердца Иисуса, переданная Обществу Маргаритой-Марией Алакок, которая была причислена к лику блаженных в 1864 г.[1095] В 1892 г. декрет 20 о поддержании истинного монашеского духа обращает внимание на ошибки, допускаемые в беседах, на соблюдение монашеского затвора, на необходимость особой заботы о духовной жизни молодых монашествующих и братьев-коадъюторов…[1096] С конгрегациями 1915 и 1923 гг. мы подходим к подготовке и осуществлению работы по кодификации законодательных текстов Общества и их адаптации к новому кодексу канонического права, работы, завершившейся в 1924 г. публикацией официального Epitome Instituti («Краткого изложения института»)[1097], в котором кодифицированные тексты были объединены с предписаниями общего права монашествующих и постановлениями, регулирующими практику тех и других, а в 1932 г. дополнены изданием пересмотренного и исправленного текста различных правил, как общих, так и применимых к частным занятиям или ситуациям. Ни кодификация, ни распоряжения и правила не привнесли в области духовной жизни каких-либо значимых изменений в прежние положения. Они лишь подтвердили их, особенно те, что связаны с благочестивыми делами и ежедневным часом молитвы, а также с отчетом совести, который был особо одобрен Святым Престолом со всеми отступлениями от общих предписаний права, какие он мог в себе содержать. Но если эти тексты не несут в себе ничего нового, то их преимущество в том, что в них в сжатой и конкретной форме представлены практические принципы, определяющие духовную жизнь иезуитов и внутренний дух, которым они должны руководствоваться в различных своих занятиях и делах служения; в частности, различные правила содержат в себе множество исключительно ценных с этой точи зрения указаний.

Плоды: некоторые указания

Каков же был отклик на эти непрестанные старания настоятелей Общества в XIX в. установить, сохранить и развить этот внутренний дух и упорядоченность? Ответить на этот вопрос так же трудно, как и при обсуждении предшествующих периодов, и даже еще труднее. Поскольку речь идет о временах, столь близких к современности, и расстояние, необходимое для верной оценки фактов, отсутствует, очень нелегко дать сколько-нибудь точный ответ на вопрос об уровне и тенденциях духовной жизни иезуитов в целом после воссоздания Общества. Здесь можно только подчеркнуть некоторые несомненные факты, назвать имена некоторых людей, которые подают нам характерный, по крайней мере, показательный пример того, что иезуиты считали самым лучшим в Обществе, лучше всего отвечающим его глубинным устремлениям в сфере духовной жизни.

Первый факт, который бросается в глаза при исследовании этого периода, это постоянный и быстрый численный рост воссозданного ордена: если в 1814 г. он насчитывал 600 членов, делившихся на старых и новых, то ко времени смерти Ротана, в 1853 г., в нем состояло уже более 5000 человек. Когда в 1883 г. Бекс передал бразды правления Андерледи, в Обществе было 11000 членов и 23 провинции. В 1892 г., когда этот генерал умер, число провинций не изменилось, но общее число иезуитов превысило 13000. В 1906 г. о. Мартин составил после себя 15000 монашествующих, которых в 1915 г. было уже 17000, а в 1936 – более 25 тысяч[1098]. Разумеется, эта голая статистика требует истолкования, чтобы служить серьезным указанием на духовную жизнеспособность ордена: число – еще не все и может даже (множество исторических примеров служат тому доказательством) представлять большую опасность для пыла монашеской семьи. Уже св. Игнатий настоятельно предостерегал от соблазна принимать в Общество turba, ничего не стоящую толпу, плохо подготовленную и неприспособленную[1099]. Кроме того, численный рост был в значительной мере производной роста географического, поскольку учреждались целые новые провинции, например, в Америке, там, где пятьюдесятью-шестьюдесятью годами раньше трудились лишь несколько иезуитов. Наконец, если общее развитие Общества представляется действительно непрерывным, то в отдельных деталях жизни различных провинций наблюдаются заметные колебания, и многие из них переживали и переживают до сих пор более или менее явный кризис набора. Однако, поскольку здесь речь идет главным образом о массе, о целом, представляется трудным не прийти к выводу о том, что подобное развитие вопреки изгнаниям и рассеяниям, еще недавно поразившим многие из наиболее прочно утвердившихся провинций, говорит о большой жизненной силе и воистину примечательном уровне монашеской жизни.

Тем более (и это второй факт), что локальное развитие, выражавшееся в новых начинаниях, отвечало не только внутренней потребности расширить орден, дабы чем-то занять избыток новобранцев, но и на призывы, столь же постоянные, сколь и настойчивые, поступающие извне: со времен воссоздания Общества одна из главных забот настоятелей всегда состояла в том, как, никого не обижая, отказываться от некоторых дел, о которых их просили подопечные, дабы, согласившись на них, не подвергнуть опасности формацию и монашескую жизнь своих подопечных. Такое количество просьб, поступавших из различных католических кругов, из каждой страны понемногу, также едва ли говорит о вялости монашеской жизни: некоторое время люди могут питать иллюзии относительно ценности тех апостолов, которых они призывают к сотрудничеству, но они не могут заблуждаться бесконечно.

Третий факт: распространение миссионерского духа и плодотворного участия в апостольском труде в странах неверных. В этом отношении Общество, несомненно, лишь участвует в общем движении Церкви, которое началось в середине XIX в. и усилилось под влиянием последних Пап, особенно Пия XI, но участвует широко. И, если общее число его членов не перестает расти, то в то же время можно заметить, что в этом растущем числе доля монашествующих, участвующих в миссиях, также непрестанно увеличивается. Если говорить лишь о последних годах, когда статистика с большей точностью выделяет миссии к неверным в собственном смысле слова, мы видим, что доля иезуитов, участвующих в этих миссиях, составлявшая в 1919 г. 10 % от общего числа их участников, достигает 11,4 % в 1925 г.; 11,9 % в 1929; 12,7 % в 1934 и 14,8 % в 1940. В то время как общее число в эти двадцать лет выросло в полтора раза, число иезуитов-миссионеров за то же время увеличилось более чем вдвое[1100]. И не менее многочисленны, чем прежде, монашествующие, которые хотя и заявляли, притом настойчиво, о стремлении участвовать в миссиях, в силу послушания продолжали нести духовное служение в Европе и Америке.

Четвертый факт: место, которое занимало в жизни иезуитов XIX в. служение исповеди и духовного руководства. Мы говорим, разумеется, не о мифическом иезуите, модном духовном наставнике для благочестивых щеголих, объекте поверхностных насмешек, бессмертный пример которых оставил нам Паскаль. Я намерен говорить о безвестном и трудном апостольстве, о бесконечных часах, которые иезуиты проводили в исповедальне, выслушивая в основном бедняков, людей, по своему положению обыкновенно очень скромных, но ищущих более глубокой христианской жизни. Без сомнения, это служение занимало на протяжении всего XIX в. и позднее значительное место, наряду с другими, более заметными, в жизни большого числа иезуитов, иногда очень известных, и даже поглотило почти всю жизнь немалого числа других, совершенно неизвестных, проводивших бо́льшую часть своих дней в исповедальне, в церквях Общества или же в церквях приходских, выслушивая иногда более 30000 исповедей в год. Для того же, кто обладает некоторым опытом подобного служения, нет сомнения, что такого рода самопожертвование, беспрерывно длящееся годами, подобное влияние на души требуют очень напряженной духовной жизни, необыкновенного самоотречения.

Автобиографии и биографии

Некоторые иезуиты оставил и духовные дневники и личные записки, изданные после их смерти, которые позволяют нам еще глубже проникнуть в их душу. Разумеется, такими документами нужно пользоваться с большой осторожностью. Некоторые из них подтверждаются очень ревностной внешней жизнью, свидетельствующей о том, что эти заметки – не просто слабые опыты и пустые слова. Мы уже встречались с духовными сочинениями о. Ротана, недавно изданными в его Opera spiritualia. О. Пьер Оливен[1101], убитый в Париже в 1871 г. повстанцами Коммуны, оставил Journalde ses retraites annueles («Дневник своих ежегодных духовных упражнений»), опубликованный о. Клером вскоре после его смерти (Париж, 1872; 2 тома), заметки, каждая страница которых являет нам величие этой души, богатой и сильной в борьбе с собой, в полной покорности Богу. Они интересны и тем, что, как и Ротан, Оливен всегда совершал свои упражнения, следуя плану Упражнений св. Игнатия, от «Начала и основания» до «Созерцания ради обретения любви Божией», регулярно возвращаясь к ним каждый год; и между тем издателю удалось, не совершая насилия над текстами, дать упражнениям каждого года особое название, отражающее их тональность, особый оттенок. Перед нами примечательный пример адаптации, которой легко поддается этот план Упражнений. Были изданы также записки о больших, тридцатидневных духовных упражнениях и Journal spirituel («Духовный дневник») о. Амбруаза Матиньона[1102], который был соратником, а впоследствии преемником о. Оливена на посту настоятеля парижского дома. Духовные упражнения, совершённые под руководством о. Фуйо, равно как и «Дневник», куда менее оригинальны и ярки, чем заметки о. Оливена, поскольку о. Матиньон, выдающийся духовный наставник, не обладал сильным и самобытным характером о. Оливена. Между тем в сочетании с заметками о духовных упражнениях, которые он давал другим, эти признания весьма интересны как пример внутренних помыслов иезуита очень ревностного, но близкого, скорее, обычному пути.

Напротив, очень самобытен Memorial («Записки») о. Жана Лионнара[1103], которого мы встречаем среди духовных авторов: этот созерцатель, наделенный, как кажется, необыкновенными дарами, во многом отразит свой личный опыт в Apostolat de la souffrance («Апостольстве страдания»). Еще одной страдающей душой, познавшей суровые божественные испытания, пылко предававшейся созерцанию в гуще каждодневного самоотверженного труда, более уравновешенной, чем Лионнар, в своей полной покорности божественному произволению, был о. Алексис Анрион[1104], оживающий на страницах своего «Дневника», который позволяет нам проследить его восхождение с 1902 г. до его смерти в 1919 г. Здесь мы можем всецело проникнуть во внутренний мир молодого иезуита, который, прожив жизнь, лишенную внешнего блеска, являет в своих записках необычайное богатство духовной жизненной силы. Этот внутренний мир интересно сопоставить с другим, также очень богатым, но совершенно иным – с внутренним миром человека, который был самым влиятельным его наставником, о. Жермена Фоша[1105], постепенно дополнявшего и перерабатывавшего свою Programme de vie («Программу жизни»), ныне опубликованную, которая позволяет нам проследить глубинное действие благодати в этой великодушной и пылкой натуре.

О. Вильгельм Эбершвайлер[1106], каки о. Фош, всю жизнь посвящал себя делу духовного руководства, в особенности молодыми иезуитами. Жизнеописание этого созерцателя содержит множество выдержек из его заметок, которые и составляют главную ценность этой внешне единой биографии. Таким образом можно воссоздать весь путь этой души, от мужественной аскетической подготовки первых лет до излиянных даров, которыми этот человек был в изобилии наделен с 1870 г., своего третьего года пробации.

В 1882–1886 г. в Лондоне вышли четырехтомные Memoir of Lie and Death of Father Augustus Henry Law («Воспоминания о жизни и смерти отца Огастуса Генри Ло»). Отец Ло[1107], который родился в 1833 г., был сыном англиканского пастора, бывшего офицера, который, вдохновленный примером Маннинга, обратился в 1851 г. в католицизм. Сын, также офицер, в свою очередь обратился в 1852 г., а два года спустя поступил в новициат иезуитов. Он стал одним из основателей миссии на Замбези, где и умер в 1880 г. Его духовные заметки опубликовал его отец, одновременно с перепиской, которую они вели между собой. Письма здесь чередуются с отрывками из дневника. Особенно трогательна последняя часть дневника (III, р. 154–196), позволяющая нам вместе с ним пережить последние месяцы его трудной миссионерской жизни вплоть до кануна того дня, когда он умер, изнуренный лишениями и страданиями.

Отец Джон Моррис, также переживший обращение, родился в Индии в 1826 г., принял католичество в 1846, стал священником в 1849, служил секретарем Уайзмана, затем Маннинга, поступил в новициат в 1867 г. и умер на кафедре в Уимблдоне в 1893 г. Его Journals kept during times of retreat («Дневники духовных упражнений»), опубликованные о. Дж. X. Полленом (Лондон, 1894), позволяют нам проследить его духовную жизнь начиная с духовных упражнений, которые он выполнял в новициате 1867 г., и заканчивая теми, которые он совершил в 1893 г., за несколько месяцев до своей внезапной смерти. Хотя он вступил в Общество в сорокалетнем возрасте, будучи уже священником, почерпнувшим большой опыт в близком общении с двумя архиепископами, при которых он служил секретарем и был их другом, он тем не менее очень точно придерживается Упражнений без тени буквализма, но верно следуя их главной сути[1108].

Многочисленные духовные заметки, оставленные о. Уильямом Дойлом[1109], были включены в его жизнеописание и не без основания, поскольку только сопоставление этой внутренней жизни, столь необычайной, с его трудовыми днями, исполненными героического апостольского самопожертвования, может позволить нам судить об истинной ценности этих заметок и видеть в них нечто, всецело отличное от иллюзий и игр воображения; впрочем, несмотря на это, записи эти выявляют некоторые проблемы, которые едва ли поддаются четкому и удовлетворительному решению, в частности проблему его бесчисленных молитвенных устремлений (aspirations).

Рядом с этими автобиографическими документами и с тем, чем их можно было бы дополнить[1110], следует поместить биографии или простые записки иезуитов, которые выходили в большом количестве после воссоздания ордена в 1814 г., причем некоторые из них лишены большой ценности и не помогают нам проникнуть в подлинную духовную жизнь их героев, другие же, напротив, дают вполне конкретное и точное представление о ней. Не может быть даже речи о том, чтобы приводить здесь более или менее полный список этих биографий и заметок: достаточно будет назвать лишь некоторые из них, которые, говоря о людях совершенно разного склада, о разных ситуациях и странах, в достаточной мере позволяют нам ощутить, какой была духовная жизнь лучших представителей Общества XIX и начала XX вв. Лучших, поскольку ясно, что есть души, обладающие святостью, сколь глубокой, столь и тайной, о чьем жизнеописании никто и не помышлял, однако те, о которых писали, особенно те, которые будут здесь названы, в целом представляют собой цвет этого ордена и, несомненно, возвышаются над средними его представителями. Между тем, если было бы ошибкой судить по этим избранным обо всех иезуитах, их пример, по крайней мере, указывает нам направление и основные особенности духовной жизни ордена, отражая его подлинный дух и идеалы. Жизнь о. Луиджи Солари[1111] во многом напоминает жизнь Бернардо де Ойоса: служа, как и он, апостолом почитания Пресвятого Сердца, он, как и Ойос, умер вскоре после рукоположения во священство. Его тоже сравнивали с Алоизием Гонзагой, которого он брал за образец. О. Паоло Капеллони [1112], напротив, стал в 1814 г., в возрасте тридцати восьми лет, одним из первых послушников Сант-Андреа аль Квиринале. Он и прежде сотрудничал в Джезу с бывшими иезуитами, а с 1821 г. до своей смерти в 1857 г. был апостолом Неаполя, как св. Франциск де Джеронимо, чьи начинания он возобновил. О. Федерико Мария Торньелли[1113] посвятил свой миссионерский труд в основном Сардинии, в то время как его современник о. Луиджи Риказоли[1114], главным образом, отдавал свои силы труду во Флоренции. Риму посвятили лучшие свои начинания о. Тито Факкини[1115], неутомимый миссионер и руководитель оратории Каравита, и о. Уго Мольца[1116], ректор Римской коллегии, наставник третьей пробации, который занимался, главным образом, руководством своими собратьями и духовным наставничеством. В следующем поколении тем же обязанностям настоятеля и духовного наставника молодых иезуитов посвятил всю свою жизнь о. Риккардо Фридл[1117], образец святого и мудрого руководителя, с необычайной добротой побуждавшего принимать строгости монашеской жизни, не стремясь уменьшить их из слабости. Его традицию продолжат его преемники во Флоренции, о. Аугусто Спинетти[1118] и о. Джоаккино Альберти[1119]. О. Фердинандо Розати[1120], который вступил в Общество уже священником, трудился в нем всего несколько лет, служа преподавателем и духовным наставником и проходя суровое испытание болезнью. Тоже короткой и необычайно отважной была монашеская жизнь Пьетро Рокка[1121], поступившего в новициат в возрасте двадцати шести лет после блестящей учебы в университете, и умершего по прошествии нескольких лет на скромной службе в сельском приходе.

«Утешитель Сердца Иисусова», о. Махин Хинеста[1122], наставник послушников и настоятель в провинции Арагона, был, прежде всего, учителем духовной жизни, как и о. Хуан Гранеро[1123], также настоятель, провинциал и визитатор. О. Франсиско де Паула Тарин[1124] возобновляет самые выдающиеся подвиги великих миссионеров: будучи болен туберкулезом, он становится апостолом других туберкулезных больных и вместе с тем ведет жизнь, полную ужасающей, ошеломляющей суровости, в которой мы соприкасаемся с божественным на каждом шагу. Другими великими апостолами были о. Хосе Мач, о котором мы будем говорить ниже, а также о. Хуан Конде[1125] и о. Тибурсио Арнаис[1126]. Последний, вступив в Общество священником, был также неутомимым катехизатором. О. Хосе-Мария Рубио[1127] был духовным наставником, но в то же время, главным образом, великим распространителем почитания Пресвятого Сердца и Евхаристии в форме «Почетного караула» и нового начинания под названием «Марии». Ниже мы встретимся с Луисом Игнасио Фитером, чья деятельность отождествляется с руководством марианской конгрегацией в Барселоне. О. Карлос Феррис учредил прямо в Испании лепрозорий Фонтильес, который по-прежнему остается одной из жемчужин Арагона. Прекрасную жизнь иезуита-художника прожил о. Викториано Сальмон[1128], талантливый скульптор и в тоже время святой монашествующий. Краткую жизнь, чье благородство увековечено во множестве записей и писем, прожил схоластик Хоакин де Дальмасес[1129]. О. Иларио Фернандес[1130] родился и был рукоположен во священники в Испании, но переехал в Чили, где нес плодотворное апостольское служение, вступил в Общество в возрасте пятидесяти четырех лет, еще около десяти лет трудился в Аргентине и умер в Кордове в 1912 г. Подобное же апостольское служение на Филиппинах более сорока лет нес о. Педро Торра[1131].

О. Ашиль Гиде[1132] опубликовал в 1854–1864 гг. серию жизнеописаний и заметок о многих первых французских иезуитах после воссоздания Общества, очень ценных благодаря содержащимся в них многочисленным конкретным деталям внутренней жизни Общества в это время. Прекрасным представителем иезуитов следующего поколения был Ксавье де Равиньян[1133], очень живо изображенный в книге о. де Понлевуа[1134] во всем своем великодушии, спокойном мужестве в час суровых духовных испытаний, во всем поразительном духовном влиянии своей личности. Другой характерный образ иезуита являет нам о. Альберик де Фореста[1135], основатель апостольских школ, чье величие души и рвение сказались в избранном им пути подготовки новобранцев для всех миссионерских сообществ без различия, каковы бы они ни были, пути, которого не всегда позволяло придерживаться дальнейшее развитие этого начинания. Говоря о временах, более близких к нашим собственным, наряду с уже упомянутыми жизнеописаниями о. Ленуара и о. де Гранмезона, можно назвать среди множества других также жизнеописание Феликса Вольпетта[1136], апостола рабочих Сент-Этьена, а также о. Анри Оффруа[1137], выдающегося юриста, жившего благородной и глубокой духовной жизнью, схоластика Жана Шарля[1138], человека, обладавшего уже исключительной духовной зрелостью в недолгие годы своей монашеской жизни.

Более известны и, вероятно, будут однажды причислены клику святых (их процессы были начаты в Риме в 1924 и 1934 гг.) два наставника третьей пробации о. Поль Гиньяк и о. Адольф Пети. Первый[1139], монашествующий, чья поразительная суровость к самому себе умерялась только глубокой благодатной христианской любовью, человек, воплощавший собой полное самоотречение ради служения Христу, очень живо отражен в биографии, с любовью написанной его учеником и преемником, очень, между тем, на него не похожим, Артюром Кальве, который также опубликовал его избранные письма с духовными наставлениями, из которых видно, как эта глубокая духовность сообразуется с самыми разными душами, куда больше, возможно, чем можно было бы заранее предположить.

Совершенно иным был о. Пети[1140]. «Сеятель радости», душа, чистая в своей природной утонченности, «святой» о. Пети обладал в Бельгии куда более широким внешним влиянием как руководитель и основатель многочисленных начинаний и, прежде всего, организатор закрытых духовных упражнений для мирян. Хотя он всегда улыбался, влияние его было не менее глубоким, в особенности на монашествующих и священников, которых он учил великодушному упованию и доверию, исполненному веры.

Апостол студентов Лувена о. Дезире Либер[1141] предстает в биографии о. Виктора Ван Трихта, возможно, непохожим на «классического святого», но живущим только ради душ, душ студентов, а также молодых монашествующих, среди которых он умрет от бессилия в пути, ведя их в святилище Богоматери Монтегю, столь дорогое сердцу св. Иоанна Берхманса.

Недавняя биография о. де Вруа[1142] повествует о прекрасной жизни, посвященной апостольскому труду в коллегиях и героически окончившейся в страданиях, а жизнеописания отцов Вольффа[1143] и Ван де Керкхове[1144] рассказывают нам о трудах двух великих миссионеров в Голландии и Фландрии в первые годы нового Общества.

В нашем распоряжении есть два жизнеописания духовных наставников, о. Адольфа фон Досса[1145] и о. Морица Мешлера[1146]; более короткой, полной испытаний, была жизнь Георга фон Вальдбурга-Цайля[1147] и Августа Пфайфера[1148]. Более необычной была жизнь Бернарда фон Штольберга[1149], бывшего офицера, ставшего священником, потом иезуитом и миссионером в Швеции. Очень близкой к нам, не только по времени, но также и по очень острому ощущению злободневных потребностей души была жизнь о. Петера Липперта, которого мы находим среди духовных авторов[1150].

О. Мартиндейл нарисовал очень выразительные и живые образы многих своих собратьев: о. Ричарда Гаррольда[1151], о котором он публикует интересные личные заметки; о. Чарльза Доминика Плейтера[1152] и его деятельность в Оксфорде в некатолической среде; о. Бернарда Вогана[1153], авторитетного лектора, выступавшего перед самыми просвещенными и выдающимися слушателями, апостола бедняков из пригородов Лондона. Многочисленные отрывки из личных бумаг Джеймса А. Куллена позволяют нам заглянуть в духовную жизнь этого ирландского священника, который вступил в Общество в сорокалетнем возрасте после плодотворного служения и трудился там не менее плодотворно еще много лет[1154].

Из числа иезуитов, которые, приехав из Европы, содействовали основанию провинций в США, назовем лотарингца Жозефа Феликса Барбелена[1155] и голландца Арнольда Дамена[1156]. К следующему поколению принадлежит неутомимый апостол о. Уильям Пардоу[1157]. Жизнеописания о. Ричарда Тайерни[1158], публициста и главного редактора журнала «Америка», о. Уолтера Драма[1159], преподавателя из Вудстока, интересное многочисленными выдержками из писем и заметок, которые в нем приводятся; о. Э. Маккормика, также содержащее множество писем к его сестре, монахине[1160]; молодого схоластика Френсиса Куллинана[1161] рассказывают нам о жизни этих американских провинций, уже полностью сформировавшихся.

Биографы о. Мигеля Про[1162] рассказывают не только о его героическом апостольстве, увенчавшемся столь же героической смертью, но также о его глубокой духовной жизни, источнике этого героизма. Также в Латинской Америке были созданы жития о. Бартоломеу Таддеи[1163], распространявшего в Бразилии почитание Пресвятого Сердца, и о. Луиса Гамеро[1164], посвятившего бо́льшую часть своей долгой жизни подготовке своих собратьев в Колумбии и руководству ими.

Среди самых характерных жизнеописаний миссионеров следует в первую очередь назвать биографию легендарного апостола индейцев Северной Америки о. Петера Де Смета[1165], «великой Черной Одежды», и о. Максимилиана Рылло[1166], поляка, который поступил в новициат в Риме, стал миссионером в Сирии и Африке, где и умер в Хартуме в 1848 г. В Индии трудились двое основателей миссии в Чхота-Нагпуре: о. Константен Льевен и о. Сильвен Грожан[1167]. О Мадурае написаны две книги о. Сюо о монсеньере Кано и о. Дельпеше[1168]. О Китае повествуется в жизнеописаниях монсеньера Лангилья и о. Тонне[1169]; о Замбези – в биографии о. Шомберга Керра, бывшего офицера морского флота, который оживает на страницах своих многочисленных писем[1170]; о Мадагаскаре – в житии о. Бертье, убиенного за веру, и о. Бейзима, который умер от проказы, служа прокаженным[1171]; о Конго – в жизнеописании о. Ивана де Пьерпона[1172], а также в захватывающей биографии схоластика Генри Бека, который едва достиг миссии и умер на обратном пути, на который вынудила его болезнь[1173].

Мы завершим этот перечень, весьма неполный, несмотря на его длину, несколькими жизнеописаниями братьев-коадъюторов, которые позволяют составить представление о том, каковы были после воссоздания Общества смиренные последователи св. Алонсо Родригеса: так, в Риме вышло жизнеописание брата Манчини, в Испании – братьев Гарате и Алехальдре, в Германии – брата Штелера[1174]. Барт де Саделер нес миссионерское служение на Замбези, а затем в Конго.

Апостольские дела: Упражнения

Если мы сравним обычаи духовной жизни нынешних ревностных христиан и христиан XVII или XVIII в., то нам сразу бросятся в глаза два главных отличия: обычай регулярно выполнять духовные упражнения и частое или ежедневное причащение, к которым можно прибавить также очень важное место, отводимое апостольской молитве.

После обзора духовной жизни иезуитов воссозданного Общества мы можем приступить к исследованию их внешнего духовного влияния, изучив вопрос их роли в развитии католического благочестия в XIX в.

Обычай регулярного выполнения духовных упражнений ежегодно или же каждые два или три года не нов: мы видели, что его придерживался св. Карл Борромей; он стал обязательным для иезуитов в 1608 г.; многие упражняющиеся, которых принимали дома закрытых духовных упражнений а Бретани и в других местах, имели привычку время от времени выполнять упражнения; многочисленные книги духовных упражнений, опубликованные иезуитами и неиезуитами в XVII–XVIII вв., свидетельствуют о распространенности этого обычая. Новым же в XIX в. было его повсеместное распространение не только в монашеских орденах, но и среди немонашествующих священников и набожных мирян. Для монашествующих и священников обязанность совершать упражнения, уже вписанная во многие Конституции и уставы, станет с приятием Кодекса канонического права 1917 г. общим законом Церкви.

До упразднения иезуиты сыграли большую роль в движении, приведшем к этому повсеместному распространению духовных упражнений. Как только их орден был восстановлен, они стали выдающимися руководителями духовных упражнений для монашествующих и священников, и, прежде всего, именно в этой форме будет осуществляться их освящающая деятельность в этой среде. Таково было, например, великое апостольство о. Пьера Шеньона[1175], который провел более трехсот духовных упражнений для священников и чьи печатные труды – лишь продолжение тех наставлений, которые он давал священникам во время упражнений. Позднее такое же служение будет нести о. Пьер Бувье[1176], который будет, прежде всего, руководителем духовных упражнений для священников. Решающее влияние на способ проведения этих регулярных духовных упражнений для монашествующих и священников оказал о. Ротан, побуждая руководителей точнее следовать в главном Упражнениям св. Игнатия.

Что касается духовных упражнений для мирян, то на протяжении всего XIX в. мы встречаемся с различными опытами закрытых коллективных духовных упражнений. В Риме уже в 1825 г. открывается дом духовных упражнений Сан-Эузебио[1177]. В коллегиях Швейцарии сразу вводится обычай ежегодных духовных упражнений для учеников[1178]. В Амьенео. Гиде трудился до самой своей смерти в 1866 г. над организацией духовных упражнений для бывших учеников Коллегии Промысла Божия, которые состоялись уже в следующем году[1179].

И все же только позже движение распространяется настолько, что принимает форму постоянного установления, которое мало-помалу станет повсеместным во всех провинциях. В Бельгии, в Дронгене, Адольф Пти начиная с 1866 г. стал каждый год давать коллективные упражнения группе мирян, которая быстро росла. В 1877 г. он примет уже 150 человек, в 1884 двести и тогда начнет открывать другие дома упражнений: в Фэ, в Льеже и т. д[1180].

Во Франции духовные упражнения проводились в Ати под Парижем и в Кламаре на вилле Манреса, которая в 1877 г. приняла первые группы священников и мирян[1181]. Однако здесь главным организатором, распространителем и даже «теоретиком» закрытых упражнений был о. Анри Ватриган. В 1882 г. он учредит в Шато-Блане под Валансьеном свой первый дом духовных упражнений для мирян и до самой смерти не перестанет поддерживать основание подобных домов во Франции, в Бельгии, в Голландии, в Канаде[1182]. В Австрии дом в Тизисе под Фельдкирхом открывается в 1896 г.; в Голландии в 1908 в Венло. В Канаде это движение начинается в 1909 г., а в 1914 открывается вилла св. Мартина[1183]. В США главным распространителем закрытых духовных упражнений становится о. Теренс Шили[1184]. Как мы видели, в Италии в 1825 г. открылся дом Сан-Эусебио. В Испании Лойола принимала в специально отведенной для этого части дома многочисленные группы упражняющихся уже в середине XIX в[1185]. В особенности начиная с 1900 г. дома, предназначенные для этого апостольства, множились непрестанно. В 1921 г., по статистике, Общество в целом располагало 86 такими домами. В настоящее время их значительно больше сотни, что много превосходит число таких домов в старом Обществе[1186].

Отличительной особенностью деятельности о. Ватригана в поддержку духовных упражнений было убеждение, что простого опыта мало для того, чтобы успех этого труда был долговечным, а плод полноценным. По примеру о. Ротана он непрестанно требовал глубокого и всестороннего изучения книги св. Игнатия и различных факторов, от которых зависит плодотворность упражнений. Именно с целью организации такого теоретического изучения Упражнений св. Игнатия в частности и духовных упражнений вообще он собирает и развивает в Ангиене (Бельгия) свою «Библиотеку Упражнений», а в 1906 г. начинает публикацию своей Collection de la Bibliotheque des Exercices, серии выпусков, посвященных разными авторами такому теоретическому и практическому изучению Упражнений[1187]. С тех пор, в особенности со времени публикации в Мадриде в 1919 г. критического издания Упражнений, эта деятельность активно продолжалась на встречах, например в Инсбруке и Версале[1188], в журналах, таких как Manresa, основанная в 1925 г. испанскими иезуитами[1189], в различных сериях и публикациях.

Подобную же заботу о научном изучении Упражнений находим мы и в некоторых сочинениях, которые были написаны о них после Ротана. Например, в книге Хайме Нонеля[1190] Ejercicios, studio sobre el texto («Упражнения: исследование текста», Манреса, 1916), а также в других книгах об упражнениях и в латинских переводах Ла Пальмы и Феррузолы. Вслед за ним о. Игнасио Касановас[1191] издает в Барселоне, в основанном им Foment de pietat обширную библиотеку Упражнений в одиннадцати томах (1930–1936), содержащую наряду с исследованием, посвященным автору упражнений, восемь томов введений и комментариев, за которыми следуют два тома духовных посланий святого, разъясняющих его аскетическое учение. Также уточнению смысла и цели упражнений посвящена книга о. Луи Петерса[1192] Vers I'union divine par les Exercices de S. Ignace («К единению с Богом через Упражнения св. Игнатия»), где автор старается подчеркнуть мистический аспект учения святого.

К той же категории книг, призванных скорее способствовать изучению Упражнений, чем дать готовые размышления или указания, нужно отнести также четырехтомный труд Антуана Дени[1193] Commentarii in Exercitia spiritualia («Комментарий к Духовным упражнениям», Мехелен, 1891); Manuel des Exercices de S. Ignace («Руководство к упражнениям св. Игнатия», Пуатье, 1894), написанное о. Виктором Мерсье[1194], чтобы собрать и представить в удобной форме основные высказывания комментаторов о каждом отрывке книги св. Игнатия. О. Петер Фогт[1195] собрал в трех томах богатое собрание текстов отцов Церкви, разъясняющих различные части Упражнений, и мы уже упоминали Concordance de limitation de J. С. et des Exercices («Согласование “Подражания Христу” и “Упражнений”») о. В. Мерсье (Париж, 1885). К трудам того же рода относятся два тома о. Жан-Батиста Ле Маршана[1196] о «Начале и основании» и о великих истинах Первой недели Упражнений; Manual de los Ejercicios («Руководство к Упражнениям»), труд, опубликованный в Сарагосе о. Хайме Гутьерресом в 1904 г.; большой, трехтомный комментарий Морица Мешлера, опубликованный после его смерти о. В. Зирпом[1197].

Куда больше книг, по форме, главным образом, практических, содержат размышления и указания к восьмидневным, а порой и тридцатидневным духовным упражнениям. Помимо тех, которые уже упоминались или будут упомянуты позже, можно указать здесь те из них, которые были наиболее распространены и пользовались наибольшим влиянием: в Италии Mese di exercizi («Месяц упражнений») о. Джузеппе Марии Манфредини[1198], секретаря и биографа о. Ротана, и упражнения Чикколини[1199], Виджителло[1200], Буччерони[1201]; в Испании наряду с Ascetica ignatiana («Игнатианским аскетизмом») о. Руиса Амадо[1202], Упражнения о. Рамона Гарсии[1203]; во Франции упражнения Женнессо, Буалева, Лонге (Longhaye)[1204], а также те, что составляют тома II и III Ecrites spirituels («Духовных сочинений») о. де Гранмезона; в Бельгии и Голландии книги отцов Ван де Керкхове[1205], Вербеке, де Вруа[1206]; в Англии книги Дигнама, Клера[1207], Рикэби, Воэна[1208]; в Америке – Веннингера, Коппенса, Гэбриэла[1209]; в странах немецкого языка – Якобса, Лёффлера, фон Гуммелауэра, Гуртера, Брутерса и др[1210].

К этим публикациям об Упражнениях следовало бы прибавить литературу листовок, брошюр, листков, газетных и журнальных статей, часто анонимных, призванных поддерживать практику Упражнений и облегчать руководство ими: о. Плейтер в Англии, о. Крикелион[1211] в Бельгии, о. Шили в Америке, не говоря уже о ныне живущих, наряду с о. Ватриганом были в числе самых неутомимых тружеников этого апостольства, плоды которого еще и сегодня активно распространяются. Их распространению в очень большой мере способствовала в наши дни энциклика Пия XI[1212] Mens Nostra, и среди многочисленных их проявлений мы особо отметим увеличение числа тридцати– и десятидневных упражнений, а также упражнений специализированных, предназначенных для строго определенных категорий упражняющихся и все чаще объединяющих их на основании профессии.

Частое причащение. Апостольство молитвы. Почитание Пресвятого Сердца Иисуса

Мы видели, какова была до упразднения деятельность Общества в поддержку частого причащения: она была очень активной, очень широкой и очень плодотворной, в том, что касалось еженедельного и ежемесячного причащения, и более сдержанной, когда речь шла о том, чтобы позволить даже самым набожным людям причащаться каждый или почти каждый день. В XIX в., как мы уже говорили, Генеральная конгрегация 1883 г., в согласии, впрочем, со всем католическим духовенством, сохраняет ту же позицию. Но этот вопрос захватил в то время преподавателей нравственного богословия, которые спорили о нем все более ожесточенно; книги же о благочестии в целом ограничиваются тем, что фиксируют их решения.

В то же время в Обществе, как и вне его, есть более пылкие, более смелые люди, которые не боятся делать на основании принципов, общепринятых со времен Тридентского собора, логические выводы, перед которыми, однако, чаще всего отступают, когда речь заходит о ежедневном причащении: таким образом, они готовят почву для будущих решений Пия X. В первую очередь, нужно упомянуть о. Леонара Кро[1213], который, как только его назначили в 1864 г. духовным наставником учеников коллегии в Бордо, разворачивает кампанию в поддержку ежедневного причащения, в которой, в силу своего характера, будет порой доходить до крайностей (с точки зрения формы), но при этом всего лишь опередит постановление 1905 г. В этом ему с первых же шагов помогают богословские статьи, которые о. Анри Монтрузье[1214] опубликовал на тему частого причащения детей. Он же издает в 1870 г. Confessionnal et la Sainte Table («Исповедальня и алтарь»), а в 1875 г. в Тулузе Confessuer de l’enfance («Детский духовник»), где главы 10 и 16 посвящены тому же вопросу. Книгу было предложено включить в «Индекс запрещенных книг», который не осудил ее, но лишь потребовал исправления некоторых деталей, которое и было сделано в издании 1877 г. Но прежде всего о. Кро, неутомимый исследователь, обладавший неистощимой эрудицией, не переставал собирать в пользу учения, которое было ему дорого, тексты и документы, и собрал на эту тему обширные материалы, которыми широко пользовались те, кто отстаивал то же дело и в Обществе, и за его пределами, например, о. Ламбер[1215].

О. Жюль Летело[1216] вступил в полемику только в последней фазе споров о ежедневном причащении, но с пылом, который сыграл свою роль в принятии решения, отраженного в декрете Sacra Tridentina synodus. Прежде всего, посредством своей проповеди, сочинений, особенно своего журнала Action eucharistique, он распространял учение Святого Престола.

В этом ему в большой мере помогали, как прежде отцу Кро, многочисленные журналы, которые издавало Apostolat de la priere («Апостольство молитвы»). В сущности, во второй половине XIX в. евхаристическая деятельность Общества, как и его деятельность по распространению почитания Пресвятого Сердца, все больше и больше опирались на «Апостольство молитвы» и связанные с ним дела служения. Это сообщество апостольской молитвы, чье сотрудничество с Церковью посредством добрых дел во имя спасения душ станет одной из основных идей современной католической духовной жизни, было основано в самой скромной форме в 1844 г. в схоластикате в Валь-пре-ле-Пюи отцом Франсуа Ксавье Готреле[1217] среди иезуитов, которым он служил духовным наставником. Именно он в маленькой брошюре, вышедшей в Ле-Пюи в 1846 г., развил основополагающую идею этого движения, идею, которую о. А. Рамьер раскроет шире и ярче в своей книге Apostolat de la prière («Апостольство молитвы», 1861).

Это единение всех верующих с целью общей апостольской молитвы, как кажется, действительно стало одним из самых характерных вкладов возрожденного Общества в духовную жизнь Церкви. Идея апостольской молитвы, конечно, была не нова. Возьмем один только пример: св. Тереза непрестанно прививала ее своим дочерям. Мы нашли бы красноречивые призывы в этом смысле, опыты создания организаций с определенной апостольской целью в сочинениях иезуитских духовных авторов или миссионеров начиная с первых поколений (например, у Поссевена). Новой была, насколько можно об этом судить, мысль о включении в эту молитву множества верующих и о сосредоточении их просьб на определенной цели, о том, чтобы таким образом организовывать целые «молитвенные кампании» на благо душ вообще и о той или иной насущной духовной потребности в частности. В действительности здесь в зародыше содержались многие идеи, которые ныне наиболее сильно и глубоко вдохновляют христиан, как то причастность мирян к апостольским заботам духовенства, глубокое чувство социального характера Церкви и всего дела спасения, единство душ в мистическом теле Христа.

О. Готреле утвердил принцип и посеял семя; но именно о. А. Рамьер[1218] с его неугасимым пылом, опиравшимся на твердые богословские знания, вырастил это древо своими личными действиями и сочинениями. В «Апостольстве молитвы» (Apostolat de la prière) он переработал книгу Готреле. Он будет непрестанно пересматривать свою собственную книгу вплоть до издания 1888 г., вышедшего сразу после его смерти. Все аспекты этого апостольства были освещены им в бесчисленных статьях Messager du Coeur de Jésus («Посланца Сердца Иисуса»), основанного в 1861 г., которым он руководил до самого конца, в значительной мере служа также его редактором. Лучшие его статьи, которые были собраны в единый том после его смерти, составили прекрасную книгу Le Coeur de Jésus et la divinization du chrétien («Сердце Иисуса и обожение христианина», Тулуза, 1891), приуготовив пути трудам, которые с тех пор очень часто возвращались к теме обожения верующих посредством их включения в мистическое Тело Христово.

Именно о. Рамьер превратил Апостольство молитвы в «Лигу Сердца Иисусова», соединив апостольскую молитву христиан с молитвой Сердца Иисуса, Священника, который «всегда жив, чтобы ходатайствовать за них» (Евр 7, 25). Верно, что это единение порой могло заслонять собой столь прекрасную исконную идею и создавать впечатление, будто главная цель организации – практика и распространение почитания Пресвятого Сердца, а апостольская молитва – лишь форма этого великого дела благочестия, одна среди множества других. Но с другой стороны несомненно, что представлять апостольскую молитву подобным образом, подчеркивая ее глубочайшую подлинную суть, а именно участие членов в молитве Главы, проистекающей из Его Сердца, пылающего любовью к братьям, означало помещать ее в самую сердцевину всего Божьего замысла спасения.

Мы не будем подробно останавливаться здесь ни на внешнем развитии Апостольства молитвы, ни на различных движениях и делах, которые были порождены им более или менее непосредственно, как то посвящение семей в Пресвятое Сердце Иисуса, или детский евхаристический крестовый поход, организованный уже о. Рамьером, который, будучи недавно возобновлен, получил такое широкое распространение[1219]. Между тем следует подчеркнуть, что многочисленные Messagers du Sacre-Coeur, которые издавались на всех языках и во всех странах, в основном иезуитами, на деле почти все являются журналами о духовности. Они не ограничиваются тем, что служат связующим звеном между участниками Апостольства молитвы и сообщают им молитвенные намерения руководства организации, но присовокупляют к этому духовное учение, ориентированное на их паству и часто тщательно изложенное, благодаря чему служат очень действенными орудиями освящения[1220].

В XIX в. иезуиты работали над распространением почитания Пресвятого Сердца и Пресвятой Евхаристии не только в форме Апостольства молитвы. О. Дебросс также учреждает в 1829 г. в Паре-ле-Мониале «Святой час». О. Бооне вместе с графиней Меус учреждает в 1848 «Общество непрерывного поклонения Телу Христову и помощи бедным церквам»; мы видели, какую роль сыграл в Испании о. Рубио в основании общества «Марий»[1221].

Марианские конгрегации и прочее

Прежняя деятельность марианских конгрегации активно возобновилась после воссоздания Общества. Известно даже, что именно она, по крайней мере отчасти, была предметом кампании, которая велась против французских иезуитов во время Реставрации, поскольку «Конгрегации» были одним из главных жупелов, которые вызвали общественные волнения, приведшие к ордонансам 1828 г. Уже в 1801 г. бывший иезуит о. Жан-Батист Дельпюи основал в Париже мужскую Конгрегацию, которая, будучи расформирована Наполеоном в 1809 г., возобновила свои встречи в 1814 г. под руководством о. Пьера Ронсена. В 1802 г. о. Пьер Роже основал в Лионе несколько конгрегации, из коих, по крайней мере одна, мужская, по-прежнему очень активна[1222].

В 1824 г. в Риме Лев XII, поручив Обществу руководство Римской коллегией, также вновь поручил ему возглавить Prima Primaria, центр которой располагался там же. С тех пор к этой конгрегации примыкали всё новые сообщества. Мы не будем заниматься здесь теми конгрегациями, которые связаны с Обществом лишь через Prima Primaria, но те конгрегации, которыми руководили непосредственно иезуиты, мы можем разделить на группы, которые по-разному развивались в разных странах[1223]. Мы вновь встречаемся повсюду с конгрегациями при коллегиях с разной степенью строгости допуска: в одни принимают почти всех желающих, дабы дать им возможность пользоваться духовными благами конгрегации, в других от кандидатов требуют благочестия, труда, образцового поведения, благодаря чему члены конгрегации представляют собой цвет коллегий. Наконец, в третьих конгрегациях, открытых для очень широкого круга верующих, учреждались особые группы, ristretto, как они назывались в Риме, объединяющие тех, кто призван стать апостолами и «закваской» для других. Но повсюду главной целью остается углубление пыла этих христиан посредством почитания Пресвятой Девы. Неодинаковым было также то место, которое отводилось в этих конгрегациях опыту апостольства, а также благотворительным делам и социальной работе, посещению больных, наставлению в вере, молодежным сообществам, учебным кружкам… Большие мужские конгрегации, какие существовали в старом Обществе, были воссозданы в основном в Германии, в Австрии, в Испании, где они сплотили значительное число христиан и оказывали глубокое влияние на католическую жизнь в Кельне, Вене, Барселоне. Жизнеописания, например, о. фон Досса и о. Фитера[1224], показывают, чего были способны достигнуть руководители конгрегации. Присоединения женских сообществ к Prima Primaria практически не происходило до упразднения Общества, поскольку подобное присоединение было разрешено лишь в 1751 г. при Бенедикте XIX. С другой стороны, после 1824 г. они стали очень многочисленны, хотя развивались главным образом в рамках приходов и без прямого влияния иезуитов. И все же иезуиты руководили некоторыми процветающими конгрегациями замужних дам, служанок и работающих женщин.

Конгрегации для духовенства, которые прежде были столь многочисленны, едва сохранились, если не считать некоторых недавних опытов в странах немецкого языка. В других местах они практически не существовали – разве что в форме конгрегации при некоторых высших семинариях. На практике на их место пришли различные сообщества священников, такие как Апостольский Союз, Лига поклонения Святым Дарам для священников (The Priest-Adorers) и Священники св. Франциска Сальского. Говоря о такого рода явлениях, мы должны обратить внимание читателя на Лигу святости священников, учрежденную в 1901 г. Августом Фейерштейном[1225]. Это молитвенное единение священников ради обретения постоянства в благодати и подобающей их призванию святости.

Мы уже видели, как Общество, посредством всевозможных духовных упражнений для священников, способствовало этому важнейшему делу освящения священников. Общество также широко трудилось в высших семинариях и других учреждениях для подготовки духовенства. Это достигалось разными способами. Иногда иезуиты полностью брали на себя заботу о семинариях, не только в миссиях, но и в некоторых местных и центральных семинариях Италии, Испании и Мексики[1226], и в национальных коллегиях Рима, таких как Германская коллегия, Pio Latino Americano, Бразильская коллегия, и в диоцезальных семинариях. Иногда иезуиты становились духовными наставниками в семинариях под руководством других, как это было в Германии, в Австрии, в Риме и почти везде.

Примером самобытной и плодотворной формы участия в этом деле служит деятельность о. Жозефа Дельбреля[1227]. В 1901 г. он учредил Le Recrutement sacerdotal для расширения кампании, которую он начал несколькими годами раньше, издав в Париже в 1897 г. свою книгу Des vocations sacerdotales et religieuses dans les colleges ecclesiastiques («Призвания к священству и монашеству в церковных коллегиях»). Здесь он исследовал причины, по которым такие призвания относительно редки в католических средних школах среди молодых людей чуть более высокого социального положения. От этой темы он перешел к более общим проблемам призвания к священству в целом, а именно к вопросу о том, что благоприятствует его появлению и развитию и что очень часто препятствует его созреванию. С 1901 г. он всецело посвятил себя делу набора и подготовки духовенства, а его журнал стал главным печатным органом этого дела служения во Франции. Перед смертью он имел счастье увидеть, как в Париже и Марселе собрался первый конгресс священников, посвятивших себя этой работе. С тех пор движение распространилось и в другие страны: в Италию, Америку и т. д. Но именно он положил ему начало своей деятельностью, проповедью и многочисленными сочинениями о призвании и подготовке к священству: Le recrutement du clerge («Набор священников»), труд, опубликованный в Реймсе в 1911 г.; Estofidelis («Будь верен»), сочинение, вышедшее в Париже в 1913 г.; Jesus educateurdes apdtres («Иисус, воспитатель Апостолов»), которая появилась в Париже в 1916 г.; Priez le Maitre de la moisson («Молитесь Господу жатвы»), труд, опубликованный в Тулузе в 1924 г., и другие.

Мы не намерены перечислять все формы апостольской деятельности, к которым обращалось Общество со времени своего воссоздания. Тем не менее следует подчеркнуть ту особенно важную роль, которую иезуиты сыграли в учреждении многочисленных конгрегации в XIX в. Такое же внимание следует уделить и тому влиянию, какое оказывала духовность Общества на духовность этих организаций. Некоторые из них ввели в употребление иезуитские Summarium Constitutionum («Основные установления»), в большей или меньшей мере адаптированный к их особым целям. Так, Жозеф Варен[1228] был наставником св. Мадлен-Софи Бара при основании Общества Пресвятого Сердца и блаженной Жюли Бильяр при учреждении общества сестер Богородицы. Позднее о. Поль Жинак будет помогать матери Марии Иисуса (Эмили д'Угворст) при основании общества монахинь Марии Искупительницы. Именно иезуиты с 1885 по 1899 г. направляли первые шаги Конгрегации африканских миссий Вероны, где Самуэль Асперти служил первым наставником послушников. Подобную же роль иезуиты играли поначалу также в Обществе Африканских миссий (Белых отцов) кардинала Лавижери, в частности, о. Франсуа Террас[1229].

Духовные авторы

Общая черта первых пятидесяти лет Общества, с 1540 по 1590, и первых пятидесяти или шестидесяти лет после его воссоздания заключалась в том, что за это время иезуиты создали очень немного духовных трудов, имеющих какое-нибудь значение. Примерно до 1860 или 1870 г. мы наблюдаем большое число переизданий или даже изданий духовных книг старого Общества: такие люди, как отцы Джузеппе Боэро и Антуан Кадре делают подобные издания своей специальностью. Мы видим, что публикуется также значительное число небольших книг всецело практического характера: оригинальных сочинений или новых изданий, молитвенников, директорий для конгрегации, месяцев Марии, новенн, руководств по различным делам благочестия. Но сколько-нибудь масштабные оригинальные сочинения остаются редкостью. Впрочем, в этом нет ничего удивительного и даже ничего свойственного только Обществу: подобное положение дел можно было наблюдать в то время во всей Церкви. Тогда, после бурь Революции и наполеоновской эпохи, все силы отдавались восстановлению церковной жизни. Невысокий уровень церковной науки в католических странах, где эта наука не рисковала развиваться внутри систем, заслуживавших осуждения со стороны Церкви; насущные нужды практического характера, с которыми зачастую приходится сталкиваться при все еще очень ограниченном количестве священников и монашествующих; ненадежность внешних условий общественной жизни как в Европе, так и в Америке – именно этими обстоятельствами объясняется относительная бесплодность этой эпохи в сфере духовной литературы в куда большей мере, чем недостатком духовной или даже мистической жизненной энергии. Напротив, этот период изобиловал прекрасными людьми, одаренными богатой и глубокой духовной жизнью, которых Церковь одного за другим причисляет к лику святых, людьми глубокой молитвы и плодотворного апостольства. Но повсюду недостает свободного времени и досуга, необходимых для создания больших духовных трактатов или, по меньшей мере, книг, основательных по содержанию, какие, мы увидим это ниже, мало-помалу станут появляться во второй половине XIX и в начале XX в. Что касается Общества, мы уже встречались в этой главе с некоторыми духовными авторами, в частности, с комментаторами Упражнений св. Игнатия; наряду с ними нужно вспомнить и других.

В Италии в эту эпоху почти не появляется сколько-нибудь масштабных трудов. Среди самых заметных книги о. Джеминиано Мизлеи, вдохновленные, прежде всего, Священным Писанием и Отцами Церкви. Помимо различных книг о Евангелии, для размышлений и для духовных упражнений, он опубликовал несколько книг о св. Павле: Grandezze di Gesu Cristo tratte dalle lettere di S. Paolo («Величие Иисуса Христа в посланиях св. Павла», Рим, 1856); Gesù Cristo ed il cristiano («Иисус Христос и христианин», Рим, 1859); Lettere di S. Paolo spiegate a conforto ed istruzione dei Cristiani («Послания св. Павла, разъясненные в утешение и назидание христианину», 2 тома, Рим, 1866); его же La Madre di Dio descritta dai SS. Padri e Dottori («Матерь Божия в описании Отцов и учителей», Рим, 1862). Глубоко богословский характер носят две книги, который о Роджерио Фредди, непрестанно вдохновляясь св. Фомой Аквинским, посвятил Иисусу – Воплощенному Слову (Gesù Verbo incarnate, Рим, 1888) и Иисусу в Евхаристии (Gesu neil'Eucaristia, Рим, 1898)[1230].

О. Джузеппе Байма опубликовал в Риме в 1851 г. небольшой трактат, краткий, но очень обстоятельный, De studio religiosae perfectionis excitando, augendo, conservando («О пробуждении, умножении и сохранении рвения к монашескому совершенству»), который многократно переиздавался, а в 1853 г. был переведен о. Оливеном на французский язык, после чего много раз издавался по-французски[1231]. Позднее Квинтино Сани[1232] написал Catechismo ascetico dell'anima che attende alla perfezione cristiana e religiosa («Аскетический катехизис души, стремящейся к христианскому и монашескому совершенству», Милан, 1921).

Особенно плодовитый в сфере сочинений о благочестии, как и в других жанрах, о. Секондо Франко писал среди прочего о воспитании детей в благочестии: Ai padri ed ale madri difamiglia («Отцам и матерям семейства», Рим, 1853); Arte di giungere presto alla perfeczione, ossia la rettitudine d'intenzione («Искусство быстро достигать совершенства, или Чистота намерений», Рим, 1853). Также он написал несколько сочинений о Пресвятом Сердце: Delia divozione al Sacro Cuore di Gesù («О почитании Пресвятого Сердца Иисуса», Рим, 1854; в значительно расширенной форме, Модена, 1882); Manuale dei di voti del S. Cuore di Gesù («Руководство для почитающих Пресвятое Сердце Иисуса», Флоренция, 1856)[1233].

О. Камилло Мелла (1828–1843 †1894) известен, прежде всего, своим переводом трудов св. Терезы, который оставался до недавнего времени самым употребительным в Италии. Сам он написал Manuele della giovinetta («Руководство для молодой девушки»), Модена, 1874. Это также руководства по популярному благочестию, которые писали отцы, которых мы уже упоминали как авторов комментариев к Упражнениям: Луиджи Пинчелли, La donna cattolica («Католическая женщина», Модена, 1863); Il vero cattolico («Настоящий христианин», Модена, 1874), и Дженнарио Буччерони, Filoteo, Рим, 1951, и, главным образом, Massime eterne di S. Alfonso («Вечные максимы св. Альфонса»), которые он сам пересмотрел и расширил и семьсотпятидесятитысячный экземпляр которых вышел в Риме в 1930 г.

В Испании самым значительным трудом о духовности был, как кажется, большой трактат о. Херонимо Сейсдедоса[1234] Proncipios fundamentals de la mistica («Основные принципы мистики») в пяти томах (Мадрид, 1913–1919). Помимо вступительных замечаний том I посвящен защите существования обретенного созерцания. В томе II исследуется глубинная природа излиянного созерцания, в основание которой он кладет умопостижимые излиянные образы (especes intelligibles infuses) и излиянную любовь. В томе III описываются ступени этого созерцания. В томе IV автор переходит от описательной мистики кучению о мистике, исследуя место излиянного созерцания в божественном замысле и приходя к заключению, что, если такое созерцание не строго необходимо для совершенства, то тем не менее оно является нормальным путем, который Бог предусмотрел в Своем первоначальном замысле освящения. Последний том посвящен видениям и откровениям. Две заслуги о. Сейсдедоса заключаются, во-первых, в опоре на традицию, которой он следует так широко, как только возможно, а во-вторых, в точности слов и мыслей, которой не всегда отличаются сочинения, посвященные этим вопросам. Его труд, вопреки изобилию разысканий и цитат, не является вполне состоятельным историческим исследованием духовной традиции. Тем не менее он остается одним из лучших свидетельств возобновления мистических исследований в начале XX в.

Также очень значительным и очень важным для изучения духовности Общества является большой Commentario alas Constituciones de la Compania de Jesús («Комментарий к Конституциям»), опубликованный о. Хосе Мануэлем Айкардо[1235]. Исходя из того, что важнейшим условием подлинного благополучия и плодотворности монашеского ордена является преданное стремление сохранить во всей чистоте дух основателя, он решил воспользоваться сокровищами, собранными в Monumenta Historica Societatis Iesu и извлечь из них комментарий, показывающий, каким образом св. Игнатий и первые его общники и ученики понимали на практике предписания и указания Конституций. Посему сочинение это представляет собой, главным образом, последовательность текстов, позаимствованных из этих ранних документов, удобно сгруппированных и кратко разъясненных, поскольку сам автор хотел по возможности отойти на второй план, чтобы предоставить слово непосредственным свидетелям традиции, которую он стремился собрать воедино. Прежде всего, первые тома книги, посвященные предписаниям, связанным с духовной подготовкой и духовной жизнью иезуитов, образуют, несмотря на некоторую свою перегруженность, в целом самую лучшую имеющуюся у нас картину того, что представляла собой духовность первых поколений Общества.

Также для самих иезуитов, а точнее для братьев-коадъюторов Феликс Кумплидо[1236] написал книгу Coadjutor perfecto («Совершенный брат-коадъютор», Мадрид, 1872), основательное небольшое руководство, посвященное совершенству в физическом труде.

О. Хосе Мач[1237] издавал, главным образом, руководства по благочестию и практическому аскетизму, которые были широко распространены в Испании и за ее пределами: для верующих Norma de vida cristiana («Правило христианской жизни», Барселона, 1853); Ancora а de salvación о devocionario («Якорь спасения, или молитвенник», Барселона, 1854), которые выдержали более пятидесяти изданий еще при жизни автора; для священников Tesoro del sacerdote («Сокровище священника», Барселона, 1863), которое постоянно пересматривалось и расширялось, служа руководством по священнической и пастырской духовности, а после смерти автора многократно переиздавалось Хуаном Баутистой Феррересом, и Mana del sacerdote, colección de oraciones, examenes, meditaciones у suaves industrias… para santificación del eclesiástico («Родник священника», Барселона, 1863).

О. Ремихио Вилариньо[1238] также пользовался огромным влиянием вследствие необычайно широкого распространения своих духовных сочинений, которые, впрочем, почти все представляли собой брошюры или статьи в Mensajero del Sagrado Corazon, выходившего в Бильбао, которым он руководил на протяжении долгих лет. Эти сочинения отличаются живостью и непосредственностью. Они легко читаются, и каждое из них внушает четкую и ясную мысль. Из них было составлено несколько собраний: Caminos de vida, Lecturas para Ejercicios («Пути жизни: чтения для духовных упражнений», Бильбао, 1925–1926), собрание, включающее 56 брошюр; Elcaballero cristiano. Devocionario («Христианский рыцарь. Молитвенник», Бильбао, 1920); Cartas de otro mundo («Письма из мира иного», Бильбао, 1925); и целая серия Devocionarios («Молитвенников») для монашествующих, схоластиков и братьев коадъюторов, для солдат…

Для португальцев Индии о. Антонио Перейра[1239] писал различные книги о благочестии; в частности, он составил небольшой литургический год в пяти томах О anno liturgico das Festas, historica, dogmatica e asceticamente esposto (Гоа, 1864).

Во Франции мы находим относительно богатую литературу, неравную по ценности. Например, о. Жак Милле[1240] публикует несколько книг с очень красивыми названиями: La science du salut enseignee par Jesus-Christ souffrant («Наука спасения, преподанная Христом страдающим», Париж, 1864); L'Homme surnaturel («Божественный человек», Париж, 1867). Самое известное из этих сочинений Jesus vivant dans lepretre («Иисус, обитающий в священнике», Планси, 1854), принадлежит не ему, но неизвестному преподавателю высшей семинарии: он лишь переработал его для публикации. Но содержание не так богато, как то, что обещает название. Тем не менее, книга эта представляет собой основательный и воодушевляющий трактат. Столь же воодушевляющим был и другой трактат, который многократно переводился и переиздавался, La voie de la paix interieure («Путь внутреннего мира», Париж, 1885) о. Эдуара де Леана (Lehen)[1241], который незадолго до того переиздал в Ванне в 1850 г. под заголовком Instructions sur les scrupules («Наставления об угрызениях совести») несколько старых сочинений на ту же тему. L'ange conducteur des ames scrupuleuses ou qui ont peur de Dieu («Ангел-водитель душ совестливых или богобоязненных», Лилль, 1898, в двух изданиях, для священников и для верующих) о. Поля Дюбуа[1242] представляет собой очень хороший маленький трактат, полный наблюдений и мудрых практических советов, как и другая его книга La direction («Руководство»), опубликованная после его смерти (Лилль, 1901). Позднее этот вопрос угрызений совести и связи психопатологии с духовной жизнью и руководством очень широко осветил о. Антонен Эймье[1243] в четырех томах своего Gouvernement de soi-meme («Управление собой») и более кратко О. Робер де Синети[1244] в труде, опубликованном после его смерти Psychopathologie et direction («Психопатология и духовное руководство», Париж, 1934).

О почитании Пресвятого Сердца и Пресвятой Девы три преподавателя богословия написали труды, равно заметные основательностью и точностью содержащегося в них учения. О. Пьер Жанжако[1245] опубликовал в Париже в 1868 г. свои Simples explications sur la cooperation de la T. S. Vierge a I'oeuvre de la Rédemption («Простые объяснения содействия Пресвятой Девы делу искупления»), одно из лучших сочинений на эту деликатную тему. О. Жан-Батист Террьен[1246] наряду с книгой Devotion аи Sacre – Coeur («Почитание Пресвятого Сердца», Париж, 1893), издал четырехтомный труд La Mere de Dieu et la Mere des hommes («Матерь Божия и Матерь человеческая», Париж, 1900–1902), представляющий собой настоящий компендиум почитания Пресвятой Девы. Его двухтомное сочинение La grace et la gloire («Благодать и слава», Париж, 1897) также представляет собой настоящий духовный труд, поскольку богословское учение изложено здесь так, чтобы служить пищей для души. La Devotion аи Sacre – Coeur, Doctrine et histoire («Почитание Пресвятого Сердца: учение и история», Париж, 1906) о. Жан-Висента Бенвеля[1247] – один из лучших общих трудов об этом почитании, труд, который автор непрестанно пересматривал и совершенствовал до самой смерти. В 1918 г. он дополнил его книгой Le Saint Coeur de Marie («Пресвятое сердце Марии»).

О. Жан Лионнар[1248] был человеком почитания Сердца Иисуса Умирающего и молитвы за умирающих, каждый день предстающих перед Богом. Он посвятил этому почитанию Сердца Иисуса Умирающего небольшое сочинение (Devotion аи Coeur agonisant), вышедшее в Авиньоне в 1850 г., и возвращался к этой теме в разных формах: Intercession perpetuelle аи Coeur agonisant de Jésus… («Вечная молитва Сердцу Иисуса Умирающего», Париж, 1867); Les souffrances continuelles du Coeur agonisant de Jesus et du Coeur compatissant de Marie («Непрестанное страдание Сердца Иисуса Умирающего и сострадающего сердца Марии», Париж, 1868). Но самое известное и глубокое его сочинение – это Apostolat de la souffrance («Апостольство страдания», Париж, 1866), достойное дополнение к Apostolat de la priere («Апостольству молитвы») о. Рамьера[1249]. О. Эмиль Лаборд опубликовал два тома Devotion a la T.S. Trinite («Почитание Пресвятой Троицы», Париж, 1922). О благой кончине о. Алексис Лефевр написал несколько сочинений: La science de bien mourir («Наука благой смерти», Париж, 1864); Consolation («Утешение», Париж, 1865)[1250]. О. Жак Брюкер в первую очередь стремился в своих французских и немецких трудах популяризировать духовные наставления св. Франциска Сальского: Parterre mystique de S. Frangois de Sales («Мистический цветник св. Франциска Сальского», Лилль, 1881); Le Chretien d'apres S. François de Sales («Христианин по св. Франциску Сальскому», Париж, 1884 и поел.). Он написал также La doctrine spirituelle de l'Imitation de Jesus Christ («Подражание Иисусу Христу», Лилль, 1880), следуя примеру о. Георга Хезера, чью книгу Monotessaron evangelicum («Червероевангелие», Турне, 1889) он переиздал и дополнил[1251].

Среди книг размышлений можно назвать как самые распространенные сочинения отцов Жюстена Этшеверри, Альфреда де Гейера, Проспера Бодо, Пьера Сюо, который черпал материалы во всем Новом Завете, а не только в Евангелиях, как другие. Особого упоминания заслуживают Meditations doctrinales et pratiques tirees de S. Jean («Вероучительные и практические размышления, почерпнутые из св. Иоанна) о. Альфреда Айхера (Лилль, 1882)[1252].

В начале XX в. мы встречаем две очень важные работы о молитве и мистике. Огюст Пулен[1253] опубликовал в Париже в 1901 г. первое издание своей книги Des graces d'oraison («Дары молитвы»), которую он постоянно пересматривал и расширял вплоть до девятого издания – последнего, опубликованного им самим в 1914 г. Несмотря на свой подзаголовок Traitede theologie mystique («Трактат о мистическом богословии»), он отрицал, что пишет труд богослова или, по крайней мере, спекулятивного богослова. Он стремился описать так точно, как только возможно, явление мистической жизни и излиянного созерцания, а также дать духовным наставникам те советы, которые более всего отвечают случаям такого рода, встречающимся у них на пути. В этом смысле даже сегодня, после развития исследований в области мистики, которому он очень плодотворно содействовал, его книга сохраняет большую ценность благодаря обилию собранной в ней информации (но, надо отметить, порой с недостаточно критической оценкой источников), а также его постоянному стремлению к точности. В этом стремлении узнается преподаватель точных наук. Некоторые теоретические объяснения, которые Пулен разделял (хотя приводил их мимоходом и не настаивал на них), многими сегодня отвергнуты. Но учение, которого он придерживался твердо (хотя и не без некоторых уточнений), учение о том, что дары излиянной молитвы не являются обязательным условием возвышенной святости, по-прежнему остается предметом оживленных дискуссий; богатые, точные и очень мудрые советы, содержащиеся в его книге, остаются очень ценными для всех. Совершенно иной характер носит более поздний труд о. Рене де Моминьи[1254] Pratique d'oraison mentale («Практика мысленной молитвы», включающий два тома, о молитве обычной (ordinaire) и о молитве исключительной (extraordinaire), которые вышли в Париже в 1905 г. и также непрестанно пересматривались вплоть до смерти автора (I, одиннадцатое издание, 1916; II, девятое издание, 1911). Будучи более широким, чем у Пулена, труд Моминьи охватывает всю сферу мысленной молитвы, и если в книге, как указывает само ее название, сохраняется очень четкое различение молитвы, к которой может стремиться и прийти каждый, и молитвы, которой можно желать, но которой лишь Бог может по Своему выбору кого-либо одарить, то тем не менее о. де Моминьи говорит столь же ясно о глубоком единстве молитвенной жизни и настаивает на существовании переходных форм между двумя этими сферами, молитвы аффективной (affective), молитвы простосердечной (de simplicite). Как и для св. Игнатия, для него главное – это близость к Богу, близость, которая побуждает нас находить Его во всем, но к которой можно прийти самыми разными путями. Великая ценность этой книги заключается в том, что она представляет собой труд созерцателя, наделенного исключительными дарами, и выдающегося духовного руководителя, у которого долгий опыт работы с людьми и очень твердое, хотя и не столь очевидное, знание духовной традиции сочетается с редкостной тонкостью и самобытностью мысли.

Ученик о. де Моминьи, как любил подчеркивать последний, о. Леоне де Гранмезон[1255] сам публиковал по вопросам духовности лишь простые журнальные статьи. Но после его смерти его лувенские лекции были собраны в единый том под названием Religion personnel («Личная религия», Париж, 1927), а в Париже в 1933–1935 г. были изданы три тома Écrits spirituels («Духовных сочинений»), где точно воспроизводились оставленные им замечания из наставлений, духовных упражнений и трехдневных реколлекций. Эти простые наброски остаются очень интересными благодаря тонкости, конкретности, глубине и проницательности, с какой духовность, безоговорочно и глубоко традиционная, сообразуется здесь с духовными ситуациями и нуждами современных людей, духовно очень возвышенных и очень требовательных в отношении духовной пищи. Я думаю, существует мало сочинений, в которых так хорошо было бы отражено, какой может быть игнатианская духовность, верная самой себе и в то же время очень лично и глубоко пережитая.

В Бельгии и Голландии одним из самых плодовитых и признанных духовных авторов был о. Юдохус Хиллегер[1256]. Одно из первых его сочинений, De Deugd voor alle staaten («Добродетель для всех положений», Гент, 1855) и на французском языке La vertu pour tous les etats (Брюссель, 1856) представляет собой обстоятельную программу духовной жизни, основанную на борьбе с беспорядочными страстями ради достижения покорности воле Божией. За ним последовала De Deugd de ouders («Добродетель родителей», Гент, 1856); De kunst van welt te sterven («Искусство благой кончины», Гент, 1857). Помимо ряда небольших оригинальных трактатов и жизнеописаний святых, он перелагал на фламандский язык труды Дрекселя, Пинамонти, Беллециуса. Для священников он написал Fidelis minister Christi («Верный служитель Христов», Гент, 1865), сочинение, которое было расширено в последующих изданиях; наконец, он же основал Bode van het heilig Hart, фламандского «Посланника Сердца Иисусова», в Генте в 1870 г.

О. Жан-Батист Бооне[1257] также опубликовал, в основном на французском языке, пространную серию небольших сочинений о благочестии, которые частично были объединены в два, затем в три тома Opuscules (Турне, 1852–1854); в частности: Instruction sur la confession de devotion («Наставление о благочестивой исповеди», Брюссель, 1850; Instruction sur la Communion frequente («Наставление о частом причащении», 1852); Manuel de l’Adoration perpétuelle («Руководство no непрерывному поклонению Телу Христову», 1854) для основанного им сообщества, Ехатеп ad usum cleri («Испытание совести для духовенства», 1861); Apostolat de Jésus-Christ et des fidèles («Апостольство Иисуса Христа и верующих», 1862 и посл.).

О. Проспер Вандерспертен[1258] сам писал лишь исторические и агиографические труды. Но в 1875 г., при поддержке епископов Бельгии, основал свою Petite Bibliotheque chretienne («Малую христианскую библиотеку»), призванную дать благочестивым людям хороший материал для духовного чтения в форме ежемесячных выпусков. Продолженное после его смерти отцом Кикенсом, затем отцом Дютреме, это издание выходило вплоть до 1914 г., когда из-за войны оно прекратилось, чтобы так и не возобновиться впоследствии. В целом выбор сочинений, которые таким образом переиздавались, а порой адаптировались (здесь очень мало сочинений, не выходивших прежде), был очень удачным, и за сорок лет своего существования эта «Библиотека» превратилась в собрание духовных сочинений, почерпнутых из разных духовных школ, которое едва ли имело аналог в те времена.

Почитанию Пресвятого Сердца посвящены сочинения о. Туссена Дюфо: Beautés de l’âme contemplée dans le Coeur de Jésus («Красота души, созерцаемая в Сердце Иисуса», Гент, 1863); Magnificences de la grace contemplées dans le Coeur de Jésus («Величие благодати, созерцаемое в Сердце Иисуса», Брюссель, 1865); Trésor de Sacré-Coeur («Сокровище Пресвятого Сердца», Брюссель, 1870–1872), восьмитомное собрание текстов из Священного Писания, Отцов Церкви, богословов, аскетов, образующее обширную антологию. Еще один апостол Пресвятого Сердца Родольфус Пирик известен, прежде всего, своим сочинением о муках спасителя De lijdende Jesus (2 тома, Буале-Дюк, 1885)[1259].

Среди сочинений о духовности, которые о. Артур Вермерс[1260] присовокупил к своим многочисленным сочинениям о нравственности и пастырских трудах, одно из главных – Pratique et doctrine de la devotion au Sacre-Coeur («Почитание Пресвятого Сердца Иисуса: практика и учение», Турне, 1906). В 1934 г. он выпустил седьмое издание этой книги, согласованное с энцикликой Пия XI Miserentissimus. В 1905 г. в Брюгге вышли его Meditations sur la Sainte Vierge («Размышления о Пресвятой Деве»), которые тоже многократно переводились и переиздавались. Его Quaestiones de virtitudibus religionis et pietatis («Вопросы добродетелей веры и благочестия», Брюгге, 1912) широко освещают всё, что касается мысленной молитвы, особенно мистических даров. Его простая брошюра Priere de pretre («Молитва священника») заслуживает упоминания по причине полноты содержащегося в ней учения. В 1914 г. он написал книгу размышлений для монашествующих Общества о правилах «Основных установлений». С этим, последним, трудом можно сопоставить сочинение Огюста Кемана[1261] Commentarium in regulas Societatis Iesu («Комментарий к правилам Общества Иисуса», Рим, 1938), поскольку эти два сочинения очень хорошо дополняют друг друга.

К своим многочисленным историческим публикациям болландист Шарль де Смедт добавил основательный двухтомный духовный труд, одновременно теоретический и практический, мудрый и воодушевляющий, под названием Notre vie surnaturelle («Наша благодатная жизнь», Брюссель, 1910–1922). Преждевременная смерть помешала о. Эмилю Мершу самостоятельно опубликовать вероучительный труд о мистическом Теле, который он готовил, однако о духовности много сказано уже в большом историческом исследовании Le Corps Mystique («Мистическое Тело») в двух томах (Лувен, 1933) и в книге Morale et corps mystique («Мораль и мистическое Тело», Париж, 1937)[1262]. В Англии о. Генри Колридж[1263] публикует уже в 1869 г. небольшую книгу о предметах размышления о Евангелии под названием Vita vitae nostrae. Позже он пишет под тем же названием Life of our life («Жизнь жизни нашей») серию очерков о жизни Иисуса Христа, опубликованных в 22 томах в 1874–1892 г. Это пространное сочинение, благочестивое и глубокое, но туманное. О. Питер Голлуэй[1264], помимо своей деятельности организатора и руководителя духовных упражнений, известен, главным образом, тремя томами своих Watches of Passion («Стражи страстей Христовых», Лондон, 1984), размышлений о различных часах страстей, заключающих в себе содержание его духовных упражнений. О. Ричард Кларк[1265] также написал многочисленные сочинения о жизни Иисуса Христа и различных ее периодах: детстве, скрытой жизни, жизни после Воскресения; о почитании Пресвятого Сердца, драгоценной Крови. Хотя о. Герберт Терстон[1266] не писал духовных сочинений в собственном смысле слова, о нем следует упомянуть здесь по причине его важных трудов как об истории дел благочестия и молитв, так и о необычных явлениях мистической жизни. Он, кроме того, оказал великую услугу католическому благочестию, переиздав Lives of the Saints («Жития Святых») Олбана Батлера (Лондон, 1926–1938) в двенадцати томах, которые он скорректировал в свете последних исторических работ в сотрудничестве с Д. Этуотером.

Духовными в более точном смысле слова были деятельность и влияние монсеньера Олбана Гудиера[1267]: вернувшись в Англию после отказа от должности архиепископа Бомбейского, он написал серию сочинений об Иисусе Христе и о духовной жизни, которые получили очень широкое распространение: The Public Life of Our Lord («Общественное служение Иисуса Христа», Лондон, 1930); Jesus Christ model of manhood («Иисус Христос – образец мужества», Лондон, 1927); The Inner Life of the Catholic («Духовная жизнь католика», Лондон, 1933); The Life that is Light («Жизнь, которая есть свет», 3 тома, 1935), и т. д. С вероучительной точки зрения самая важная его книга – это Introduction to the Study of Ascetical end Mystical Theology («Введение в изучение аскетического и мистического богословия», Лондон, 1938), которая явилась продолжением его бесед с иезуитами-схоластиками из Хейтропа и содержит общий обзор всего духовного учения и его исторического развития: вся ученость оставлена в стороне, но за порой умышленно простой формой повсюду чувствуются очень глубокие и твердые знания автора, служащие основой для очень оригинального и тонкого, основательного и примирительного изложения материала.

В Америке Петер Арнаудт[1268], бельгиец, поступивший в новициат Флориссанта, написал книгу, которой предстояло очень широко распространиться на разных языках, De imitatione Sacratissimi Cordis Iesu («О подражании Пресвятому Сердцу Иисуса»), вышедшую в Эйнзидельне в 1863 г. и по-английски в Цинциннати в 1865. В 1867 г. о. Хиллегер перевел ее на фламандский язык. Об Иисусе Христе о. Антони Маас опубликует позднее книгу Life of Christ («Жизнь Христа», Сент-Луис, 1891), за которыми последовали два тома Christ in type and prophecy (1893–96), труда одновременно духовного и экзегетического. Много раз издавались книги Флорентайна Будро God our Father («Бог, наш Отец», Лондон, 1878) и Happiness of Heaven («Небесное блаженство», Балтимор, 1871). First lessons in the Science of the Saints («Первые уроки науки святых», Сент-Луис, 1902) о. Рудольфа Дж. Мейера представляют собой, строго говоря, незаконченный трактат по аскетическому богословию, но, как подсказывает заголовок, серию содержательных очерков о борьбе со страстями и изъянами, об изменении характера, завершающуюся последним уроком, открывающим перспективы новой жизни, жизни благодатной, преуспеяние в которой подготовлено уже приложенными усилиями[1269].

В странах немецкого языка о. Йозеф Дегарбе известен, прежде всего, своим знаменитым катехизисом. Но кроме того в 1849 г. в Регенсбурге он опубликовал Ехатеп ad usum cleri («Испытание совести для духовенства»), призванный помогать священникам в духовных упражнениях, и довольно большую книгу о совершенной любви и раскаянии Die velkommene Liebe Gottes in ihrem Gegensatze zur unvollkommene Reue («Совершенная любовь к Богу в сопоставлении с несовершенной и их связь с совершенным и несовершенным раскаянием», Регенсбург, 1856). Его Ехатеп в 1874 г. пересмотрел и расширил о. Йозеф Шнайдер[1270]. Сам Шнайдер написал Manuale sacerdotum («Руководство для священников», Кельн, 1862 о. Йозеф Фрай, 1815–1833 †1896, Smv. IX, 372, А. Морель, 1803–1820 †1874, Ф. Берингер, 1838–1879 †1909, Рим.), которое после его смерти модернизировал о. А. Лемкуль и шестнадцатое издание которого вышло а 1905 г. В 1868 г. он дополнил его Manuale clericorum («Руководством для духовенства»), которое также многократно переиздавалось. В 1860 г. он издал в Падерборне под заголовком Die Ablässe, ihr Wessen und ihr Gebrauch («Индульгенции, их сущность и применение») перевод французской книги о. Антонена Мореля Le Chrétien éclairé sur la nature et l’usage des Indulgences («Христианин, осведомленный относительно природы и использования индульгенций», Лион, 1856). Именно эта книга, которая многократно переиздавалась, как и книга Мореля, переработанная и расширенная после смерти автора, стала классическим и очень известным трудом о. Франца Берингера. К тому же поколению принадлежит о. Мельхиор Хаусгерр[1271], который под псевдонимом Иероним фон Зеедорф написал небольшую интересную книгу Die wahre und falsche Ascese («Подлинный и ложный аскетизм», Майнц, 1874). Напомнив о том, в чем заключается истинное понятие аскетизма и его истинное отношение к христианской любви, а также об историческом развитии христианской аскезы, он указывает различные формы ложной духовности и формы борьбы с ними. Он написал также Die gaheiligte Handarbeit («Освященный труд», Майнц, 1873), где приводятся примеры братьев-коадъюторов Общества, и несколько сочинений о Пресвятом Сердце, в частности Die Herrlichkeiten des göttlichen Herzen Jesu («Величие божественного Сердца Иисуса», Эйнзидельн, 1884). Одной из основополагающих работ о почитании Пресвятого Сердца по-прежнему остается De rationibus festi SS. Cordis Jesu («Об основаниях праздника Пресвятого Сердца Иисуса») Николауса Ниллеса[1272] (Инсбрук, 1867), труд, который он расширял в последующих изданиях вплоть до пятого (1885) и дополнил исследованием о почитании Пресвятого сердца Марии, истинный богословский компендиум этого двойного почитания, в котором многое почерпнули для себя писатели последующих поколений. Вслед за ним Герман Нике[1273] также рассматривал богословский аспект этого почитания в своем труде Cultus SS. Cordis Iesu sacerdotibuspraecipe et theologiae studiosis propositus («Почитание Пресвятого Сердца Иисуса, разъясненное специально для священников и семинаристов», Фрайбург, 1891), третье, переработанное издание труда, впервые вышедшего в 1885 г.

Более популярный характер носит труд предыдущего поколения Herz Jesu, Büchlein von der Liebe («Сердце Иисуса, книга любви», Линц, 1836) о. Иоганна Непомука фон Штегера[1274], одного из самых плодовитых духовных авторов нового Общества, который дополнил его трудами о рвении (Xaveri Büchlein, «Книжка о Ксаверии», Линц, 1838) и о целомудрии (Aloysi Büchlein, «Книжка об Алоизии», Грац, 1842). Ему принадлежит также Das Kindlein Jesu («Младенец Иисус», Грац 1839); Die Liebe Gottes zur Uebung des innerlichen Gebetes («Любовь к Богу в практике внутренней молитвы», Аугсбург, 1843); Die himmelskrone, das hochste Ziel der christlichen Hoffnung («Небесный венец, высшая цель христианской надежды», Регенсбург, 1847 и посл.).

О. Гаспар Вазер[1275] писал, главным образом, для детей и молодежи. Среди прочего он написал Der treue Wegweiser… für christliche Jtinglige («Истинный путеводитель… для христианской молодежи», Эйнзидельн, 1852). Это побудило его поддержать почитание младенцу Иисусу в книге Die heilige Kindheit oder das götliche Jesuskind zur Nachahmung und Verehrung dargestellt («Святое детство, или Младенец Иисус, представленный для подражания и почитания», Эйнзидельн, 1853). Бо́льшую известность в качестве апостола молодежи получил о. Адольф фон Досс[1276], который сочинил для молодых христиан Gedanken und Rathschlage («Мысли и советы») в двух томах (Мюнстер, 1861), двадцать девятое издание которых вышло в 1924 г. О. Франц Гаттлер множил популярные труды о духовности в духе Олбана Штольца: Wanderbuch fur die Reise in die Ewigkeit («Путеводитель в вечность») в двух томах (Дюссельдорф, 1883); Christlicher Wegweiser von der Wiege bis zum Grabe («Христианский путеводитель от колыбели до могилы», Штраубинг, 1903); Katholischer Kindergarten («Католический детский сад», Фрибург, 1884), собрание благочестивых историй для детей, переведенное на несколько языков. Франциск Ксаверий Венингер, с которым мы уже встречались в связи с Упражнениями, написал несколько небольших духовных сочинений в поддержку почитания святых и подражания святым. О. Максимилиан Губер написал общий теоретический и практический трактат о подражании святым Die Nachahmung der Heiligen in Theorie und Praxis («Подражание святым в теории и на практике», Фрибург, 1912)[1277].

О. Георг Патисс издал в Регенсбурге в 1861 г. полный и довольно пространный трактат о послушании Der Gehorsam («Послушание»); известный преподаватель этики Виктор Катрейн также написал трактат, менее развернутый, но прекрасный, о смирении Christliche Demut («Христианское смирение», Фрибург, 1919), а также исследование о простительном грехе и исповеди из благочестия Die lassliche Stinde («Простительный грех», Фрибург, 1926). Его коллега, преподаватель философии, о. Тилльманн Пеш написал Christliche Lebensphilosophie («Христианская философия жизни», Фрибург, 1895), труд очень проникновенный в своей краткости и простоте. Другой преподаватель о. Герман Кладдер[1278] использовал всю свою огромную экзегетическую эрудицию, чтобы написать семь томов размышлений о Евангелии In der Schule Evangeliums («В школе Евангелия», Фрибург, 1914 слл.).

Один из наиболее известных немецкоязычных духовных авторов последних лет – Мориц Мешлер[1279]. В 1881 г. он дебютировал основательным трудом о Святом Духе Die Gabe des hi. Pfingstfestes («Дар Пятидесятницы»). В 1890 г. последовала его Leben Jesu in Betrachtungen («Жизнь Иисуса в размышлениях»), которую он дополнит в 1905 г. двумя томами Aus dem Kirchenjahr («Из литургического года»), размышлениями о праздниках литургического года. Более краток его очерк об облике Иисуса Der gottliche Heiland («Божественный Спаситель», Фрибург, 1906). Его Drei Grunlehren des geistlichen Lebens («Три основания духовной жизни», Фрибург, 1909), книга о молитве, победе над собой и любви к божественному Спасителю, хорошо отражает центральные пункты всего его духовного учения. После его смерти были объединены под заголовком Asceze und Mystik («Аскетизм и мистика», Фрибургг, 1917) некоторые из его многочисленных журнальных статей, посвященных вопросам более умозрительного характера, особенно о связи мистики с аскетизмом, в частности, игнатианским. Его сочинения отличает не столько оригинальность мысли, сколько неизменно четкое изображение традиционной духовности Общества и умение показать ее богатство.

Подобным же достоинством определяется важное место большого руководства по аскетическому богословию о. Отто Циммерманна[1280] Lehrbuch der Aszetik («Учебник аскетизма», Фрибург, 1930; новое, переработанное, издание, 1932). Этот труд – плод долгого наставничества, которым он занимался в качестве духовного отца в высших семинариях: возможно, здесь мало или, по крайней мере, недостаточно представлен богословский синтез, но содержащиеся здесь сведения, почерпнутые из католической духовной традиции, необычайно богаты и, в сущности, представляют собой настоящий компендиум этой традиции, широкий, строго упорядоченный, надежный в своих выводах, разумный и практичный в своих советах.

О. Отто Кохаус[1281] был, прежде всего, великим лектором. Но многие его лекции и сочинения относятся к области духовности; отметим, в частности, Im Gefolge Jesu («Следуя за Иисусом», Варендорф, 1915); Aus den Klostermauern, Erwägungen für Ordensleute undnach Vollkommenheit strebende Seelen («Из-за стен монастыря: Размышления для монашествующих и душ, стремящихся к совершенству», Лейпциг, 1918); Freudige Frömmigkeit («Радостное благочестие», Лейпциг, 1928); Die Frömmigkeit Jesu Christi («Благочестие Иисуса Христа», 1929). Особого упоминания заслуживает его книга Paulus, ein Buch für Priester («Павел: книга для священников», Лейпциг, 1918). Очень значительным было также влияние сочинений Петера Липперта. В 1912 г. в Кемптене он опубликовал небольшую книгу Zur Psychologie des Jesuitenordens («О психологии ордена иезуитов»); непосредственно духовному обогащению и просвещению людей, особенно принадлежащих к кругам образованным, посвящены его собрание посланий «людям, творящим добро» Von Seele zu Seele («Душе от души», Фрибург, 1924) и его серия книг Der Menschensohn («Сын Человеческий», Регенсбург, 1927); Die Kirche Christi («Церковь Христова», Фрибургг, 1931); Vom Gesetz und von der Liebe («О законе и о любви», Мюнхен, 1932); Von Wundern und Geheimnissen («О чудесах и тайнах», Мюнхен, 1933); Der Mensh Job redet mit Gott («Человек Иов разговаривает с Богом», Мюнхен, 1934).

Говоря об отцах Липперте и Кохаусе, умерших в 1936 и 1938 гг., мы уже вплотную приближаемся к нынешним поколениям и ныне живущим духовным авторам, которых нам показалось лучшим оставить за пределами этого беглого обзора.

Было бы, без сомнения, соблазнительно набросать здесь картину нынешнего состояния игнатианской духовности, чье четырехвековое прошлое мы только что проследили. Некоторые факты легко заметить даже с первого взгляда, прежде всего, обилие всевозможных духовных изданий, напоминающих, по крайней мере числом, самые плодотворные моменты XVII в. Как и тогда, можно отметить то же стремление учесть потребности и вкусы современников, которое мы наблюдали у иезуитов прошлого: эти публикации, в сущности, вдохновлены в большой мере тем лучшим, что есть в больших духовных течениях современности: сильной потребностью в более глубокой и личной духовной жизни, интересом к мистическому аспекту духовной жизни, к литургии, к некоторым учениям, например, о включении в Тело Христово, стремлением к искуплению (reparation), к служению душам… Очень примечательно, как в Обществе, так и за его пределами, развитие богословских научных исследований по вопросам духовности. Оно выразилось в учреждении постоянных учебных курсов соответствующего содержания, в росте числа журналов, посвященных такого рода разысканиям, и других инструментов подобной деятельности[1282].

И все же представляется, что мы все еще сами слишком близко находимся к этим идейным движениям, слишком погружены в них, чтобы пытаться подвести им некий итог, подобный тому, какой мы подводили движениям прошлого, тем более учитывая нынешние[1283] резкие перемены во внешней обстановке, в которой разворачивается наша духовная деятельность. Чтобы понять, какое влияние эти потрясения, возможно, оказывают на нашу деятельность, достаточно вспомнить период Французской революции и наполеоновских войн.

Вот почему мы завершим наше историческое исследование быстрым обзором некоторых наиболее общих аспектов духовности Общества Иисуса.

Третья часть. Некоторые общие аспекты

Глава XIII. Духовные упражнения

Мы рассмотрели индивидуальную духовность св. Игнатия как точку отсчета и первоисточник духовности Общества Иисуса, проследили затем историческое ее развитие вплоть до настоящего времени, и теперь, чтобы завершить настоящий труд, нам остается только выделить основные особенности этой духовности.

Поскольку же чаще всего иезуиты и не иезуиты, почитатели и противники просто-напросто отождествляют духовность Общества и духовность «Духовных упражнений», нам нужно, прежде всего, исследовать точный смысл этого тождества, а также его границы, то есть то, в какой мере Упражнения содержат или не содержат в себе всю духовную традицию сынов св. Игнатия.

Место «Духовных упражнений»

В первую очередь, следует обратить внимание на ряд фактов. Во-первых, несомненно, на протяжении всей истории Общества полный курс Упражнений считался основой иезуитской формации. Так обстояло дело для первых товарищей св. Игнатия и, по крайней мере, для наиболее видных из их преемников: Поланко отметил это уже в преамбуле к своему проекту «Директории к Упражнениям»[1284]. Несомненно и то, что вскоре после этого, еще при жизни святого и в первые годы после его смерти, опросы Надаля в ходе визитаций[1285] свидетельствуют о довольно значительной неупорядоченности в способах совершения Упражнений: среди монашествующих, рассказавших ему о своей жизни, некоторые, проведя в монашестве много лет, никогда их не делали, другие совершали только первую неделю. Однако внимательное чтение этих документов производит совершенно отчетливое впечатление, что такое упущение считается как самими этими монашествующими, так и их настоятелями в высшей степени нежелательным с точки зрения монашеской подготовки и вызвано, прежде всего, трудностью и даже невозможностью совершения Упражнений в тех обстоятельствах, в каких развивалось нарождающееся Общество. Выше мы видели, что на протяжении всего этого периода внутренней организации, длившегося вплоть до Аквавивы, одна из главных забот настоятелей состояла в том, чтобы достигнуть полного исполнения программы формации, предусмотренной Конституциями для молодых иезуитов и включающей в себя полный месяц Упражнений. После Аквавивы, как только была полностью завершена организация третьего года пробации по окончании учебы, два полных курса Упражнений в период новициата и во время третьей пробации становятся общим правилом, исключения из которого никогда уже не будут многочисленными.

В период восстановления Общества блаженный Иосиф Пиньятелли открывает в 1799 г. новициат в Колорно, полученный от Святого Престола через герцога Пармского. Едва приняв первых кандидатов, он начинает внушать им стремление к Упражнениям и в самом деле вскоре дает их первой группе послушников[1286]. Также и во Франции, будучи назначен в 1814 г. настоятелем иезуитов, намеренных здесь объединиться, отец де Клоривьер, едва получив первый контингент новобранцев, торопится уже 3 января 1815 г. начать тридцатидневные Упражнения с большей частью своих новых сыновей, с «более чем тридцатью священниками», среди которых много бывших Отцов Веры (Peres de la Foi) «и почти такое же количество схоластиков и братьев-коадъюторов»[1287]. Как только прошел вышеупомянутый трудный период и при о. Ротане завершилась реорганизация нормальной подготовки молодых монашествующих, двойной курс тридцатидневных Упражнений стал выполняться регулярно. Так остается и поныне. Мы наблюдаем, что даже тогда, когда исключительные обстоятельства вынуждают настоятелей сокращать и даже вовсе отменять для некоторых иезуитов третий год пробации, они почти всегда заботятся о том, чтобы, по меньшей мере, тридцатидневные Упражнения были совершены полностью. Другое наблюдение. Декрет VI Конгрегации 1608 г. узаконил обычай ежегодных восьмидневных Упражнений, которые молодые монашествующие до рукоположения во священство совершали под руководством опытного отца, дававшего им материал для размышлений и созерцаний. С тех пор эти Упражнения стали в действительности одним из главных средств духовной подготовки. Таким образом молодые монашествующие получали подготовку в рамках Упражнений, что могло соблюдаться строже или мягче, но в любом случае освежало в памяти основные темы книги св. Игнатия. В сущности, уже в 1616 г. VII Конгрегация, обновляя декрет 1608 г. и настаивая на том, что упражнения должны совершаться в полном сосредоточении, уточняет, что необходимо «сохранять соотношение и метод, которые обыкновенно соблюдаются, когда Упражнения совершаются целиком». И в своей кодификации 1923 г. XXVII Конгрегация сохранит ту же формулировку, добавив лишь ссылку на главу «Директории», где объясняется, как давать Упражнения монашествующим Общества[1288]. Вне всякого сомнения, это регулярное возвращение, на протяжении всей формации, а также после нее, к тексту Упражнений, к их основным рассуждениям, к принципам, развернутым в их советах и правилах, в конце концов оставит очень заметный след в духовной жизни иезуита. В ней будут иметь большое значение сверхъестественные истины, которые образуют костяк Упражнений и становятся, тем самым, одновременно основополагающей нормой и движущей силой этой духовной жизни.

Кроме того, именно к этому призывают настоятели Общества в своих многочисленных наставлениях, связанных с Упражнениями. Когда преамбула официальной «Директории» 1599 г. пытается донести до читателя ценность, пользу и необходимость Упражнений, в первую очередь приводится следующий довод: Бог внушил св. Игнатию как основателю внешнюю форму жизни и внутренний дух, подобающие Обществу. «Точно так же, учитывая, что молитва и общение с Богом столь важны, что соблюдение монашеских правил и духовное преуспеяние в большой мере зависят от них, нам было важно также получить от нашего основателя метод молитвы и указания относительно молитвы, дабы все мы могли им следовать и всегда иметь их перед глазами»[1289]. В своем письме от 27 декабря 1834 г.[1290] отец Ротан еще отчетливее говорит об «усердии в учебе и ревностном обращении к “Духовным упражнениям” как важнейшем средстве развить и сохранить в возрождающемся Обществе тот особый дух, который в прежние века позволил ему так много совершить для Церкви. Действительно, в Упражнениях иезуиты могут найти «очень простые и действенные методы молитвы», благодаря которым смогут, как и в прежние времена, очень плодотворно посвящать молитве целые часы. Кроме того, здесь они найдут «изложенными в восхитительном порядке основные наставления в духовной жизни» и, наконец, множество мыслей и взглядов, способных воспламенять души: особую форму молитвы, принципы духовного поведения и основные движущие силы духовной жизни – все главные элементы духовности.

Совсем недавно, в 1838 г., XXVIII Генеральная конгрегация, призывая нас жить напряженной духовной жизнью, провозгласила, что эта духовная жизнь должна «быть всецело вдохновлена и проникнута духом Упражнений св. Игнатия». В другом месте Конгрегация заметила, что «именно в Упражнениях св. Игнатий дает нам свое духовное учение»[1291]. Немногим ранее преподобный отец Ледоховский назвал Упражнения «корнем духа», присущего Обществу, корнем, из которого «Общество родилось и произросло», которому оно обязано всем тем, что оно есть, и от крепости которого будет зависеть крепость всего древа[1292].

В целом такое заключение, как мне кажется, почти[1293] не оспаривалось ни в Обществе, ни за его пределами. Но разногласия возникают тогда, когда встает вопрос, в каком именно смысле следует понимать этот основной принцип. И разногласия эти являются лишь следствием описанных выше разночтений в понимании особой цели Упражнений, указанной самим св. Игнатием.

Мы только что в этом убедились: для «Директории» Упражнения – это, прежде всего, иезуитская школа молитвы. Ту же их роль в первую очередь выделяет о. Ротан. Подобная идея легла также в основу появившихся при Меркуриане критических отзывов, направленных против Кордесеса и Бальтасара Альвареса и их уроков молитвы. Основной упрек в адрес их форм молитвы состоял в том, что они отклоняются от методов, предложенных в Упражнениях. Тем самым, будь они даже превосходны сами по себе, они не подходят монашествующим Общества. Также и те, кто сейчас видит особое и основное назначение Упражнений в осуществлении совершенного единения с Богом, естественным образом видят в них особый путь, которым иезуиты должны приходить к такому единению, цели всякой духовности.

Сам св. Игнатий в десятом примечании между прочим сблизил Упражнения второй недели с «путем просвещения», а первой – с «путем очищения». Идея была подхвачена и развита в анонимной Директории, которая обнаруживает в четырех неделях Упражнений классическое деление на три пути, соотнося четвертую неделю с «путем единения или совершенствования»[1294]. Эти взгляды, несомненно, под влиянием Хиля Гонсалеса, находившего их справедливыми[1295], перекочевали в «Директорию» 1591 г. и в окончательный текст 1599 г.[1296] В заключении всей этой «Директории» была предпринята попытка показать, что Упражнения представляют собой введение к практике этих трех классических путей и, тем самым, содержат в себе всю структуру классических учений о духовной жизни. Здесь мы видим отправную точку той концепции, которую в дальнейшем позаимствуют многие иезуитские авторы, которые стремятся найти в рамках Упражнений полное описание трех путей и, тем самым, более или менее явно представляют книгу св. Игнатия как основополагающий и всеобъемлющий документ духовности Общества.

Другие комментаторы того же текста, напротив, будут поражены теми пропусками, которые будут замечать в нем, сопоставляя его с любым другим планом всестороннего духовного наставления. Их будет удивлять также цель, столь точная и столь своеобразная, ясно изложенная уже в названии и первом примечании, и столь значительное место, отведенное выбору. Вследствие чего они будут настаивать на том, что этот текст является никак не систематическим изложением духовного учения, но простым практическим руководством к Упражнениям, совершаемым с целью выбора жизненного положения или плана изменений в рамках уже избранного положения. Также, какую бы ценность ни приписывали они Упражнениям, каково бы ни было богатство содержащихся здесь духовных принципов, эти авторы считают, что не имеет смысла искать в них всю духовность иезуитов в целом. Они признают в них корень, и корень исключительно мощный и глубокий, но не все древо, питаемое этим корнем; ветви древа простираются гораздо дальше[1297].

В сущности, представляется, что следовало бы взять кое-что из обеих точек зрения, избегая всего крайнего и категоричного, что в них содержится.

Действительно, если мы изучим книгу Упражнений как историки, чтобы определить, каков их изначальный смысл, с какой целью они первоначально писались, каково их исконное предназначение, объясняющее всю их композицию, то верна вторая точка зрения. Это метод, позволяющий найти и принять волю Божию относительно выбора жизненного положения либо изменения и упорядочивания жизни в соответствии с этой волей в рамках уже избранного положения. Все содержание Упражнений составляет опыт самого автора, пережито́й в Лойоле, Монтсеррате и Манресе при переходе от служения царю земному к служению Господу Богу нашему. В Упражнениях этот опыт переведен на язык общих формул, подходящих и для других людей, желающих столь же великодушно совершить подобный же переход. Но Упражнения никоим образом не претендуют на то, чтобы дать полное руководство ко всей духовной жизни в целом.

Однако очень быстро и даже еще при жизни св. Игнатия эти формулы обнаружили такое богатство и широту, которые нельзя было объяснить лишь частной целью, вдохновившей их появление на свет. Самой книгой было предусмотрено ее частичное использование для тех, кто хочет просто «получить наставление о своих обязанностях и достичь душевного умиротворения», кто не способен к возвышенному служению Богу, каковое является целью полного курса Упражнений, но может прийти к истинной и твердой христианской жизни[1298]. Что до молодых иезуитов, основатель, как мы видели, считает, что полный курс Упражнений должен научить их творить молитву и посвятить их в жизнь в близости с Богом[1299]. Таким образом, речь уже идет не только о подготовке, совершении и утверждении благого выбора, но и о подлинном введении в духовную жизнь, о том, чтобы всецело развернуть дело освящения на различных уровнях со всеми его важнейшими составляющими: очищением, изменением жизни (reforme) и единением с Богом.

Значение этой второй роли возрастет; в большинстве случаев она даже будет занимать первое место. Эти изменения произойдут в ходе развития Упражнений в двух направлениях и станут свершившимся фактом в начале XVII в. С одной стороны Упражнения, которые некогда делались для того, чтобы задать направление всей жизни упражняющегося или вернуть ее к Богу после охлаждения или кризиса, теперь также применяются периодически как обычное и постоянное средство внутреннего обновления и преуспеяния. С другой стороны, наряду с индивидуальными упражнениями под наблюдением специального руководителя, приспосабливающего ход Упражнений к особой ситуации и нуждам души, распространится коллективное исполнение Упражнений. В этих случаях люди будут совместно получать советы руководителя и материалы для размышлений и встречаться с ним индивидуально только для выслушивания советов, представляющих собой духовное руководство как таковое. Благодаря этому регулярному возвращению к главным духовным темам Упражнений, их повторению и все более глубокому постижению их смысла и ценности совокупность духовных принципов и тайн – главная сила, руководившая Игнатием при вступлении на путь святости и в преуспеянии на этом пути – начинает руководить также и всей духовной жизнью его сыновей, а также, в большой мере, наставляемых ими людей. И в то же время общие наставления, даваемые в ходе совместных Упражнений, естественным образом приведут к тому, что иезуиты включат все свои духовные наставления в рамки Упражнений, гибких и удобных, ведущих от очищения к единению и приложимых к самым разным уровням духовности. Главные идеи всякой всеобъемлющей духовной системы сами собой связывались для иезуитов либо с какими-нибудь разработками книги Упражнений, либо с простыми случайными их замечаниями, порой с отдельными словами, которые, благодаря длительным и глубоким размышлениям, приносили их душам обильный плод.

Чем обязана Упражнениям духовность иезуитов

Впрочем, присмотревшись чуть пристальнее, мы увидим, что именно широкое применение Упражнений дало духовности иезуитов самые характерные ее черты.

Прежде всего, именно здесь берут свое начало те великие благодатные мотивы, посредством которых иезуитская духовность ободряет души, и те великие принципы, которыми она направляет их труд освящения.

«Началу и основанию» она обязана тем значением, какое придается в ней понятию цели, высшей и единственной; идее, которая составит первый принцип «Духовного учения» Лалемана. Большой упор в ней будет делаться на «единственной необходимости», если пользоваться словами заглавия, избранного для своей книги Рогаччи[1300]: на вечном спасении, исполнении воли Божией, покорности Его верховному владычеству, возвышенном и совершенном служении – в зависимости от духовного уровня тех людей, к которым мы обращаемся. Будет подчеркиваться разница между целью и простым средством, между главным и второстепенным[1301]. Будет внушаться необходимость перед всяким важным выбором вспоминать о единственной цели всякого творения, не переворачивать порядок вещей, прежде избирая средство, чтобы затем смотреть, как можно применить его для достижения цели. Будут беспрестанно звучать напоминания о мужественном безразличии ко всему, что не является этой целью, единственно достойной пленять сердце христианина.

Размышления первой недели о грехе и наказании породят обширнейшую литературу рассуждений о последних судьбах человека и о подготовке к смерти (с этой литературой мы уже встречались). Реалистический, позитивный подход, основанный на фактах, которые обнаруживает размышление о трех грехах в первом упражнении, сохраняется и позже в рассуждениях на эту тему: меньше отвлеченных соображений, больше конкретных наблюдений, практических заключений…

В размышлении «О Царе небесном» мы находим самый центр духовности Общества: вдохновенную, нежную и сильную любовь ко Христу, Слову, ставшему Человеком и соделавшемуся тем самым нашим Братом и Вождем. Следствие этой любви – страстное и обдуманное желание вершить Ему вослед служение, и служение возвышенное, а значит, желание подражать Ему, посвятить себя Ему, следуя по Его стопам, быть бедным и униженным вместе со Христом бедным и униженным. Ведь нищета и бесчестье – та доля, которую Он добровольно избрал для Своей земной жизни. Еще одно следствие этой любви – желание отказаться от собственного суждения и воли, потому что это самая глубокая форма самоотречения, которого Он от нас требует. Эти мысли образуют самое постоянное и твердое содержание сочинений и наставлений иезуитов о любви ко Христу и являются самой сутью размышления «О Царе небесном» и его дополнений: размышления «О трех знаменах» и «О трех степенях смирения». Несомненно, именно здесь духовные авторы Общества черпали особый оттенок своей преданности Господу: они охотно будут уснащать эти мысли элементами, позаимствованными в других местах и способными их подкрепить, но именно эти мысли всегда будут служить важнейшим основанием их духовной позиции по отношению ко Христу.

Также из Упражнений придет к ним и евангельская форма созерцания тайн жизни Иисуса: в своей совокупности они сохраняют тесную связь с самим богодухновенным текстом, с его конкретными деталями, его простыми и общедоступными выражениями. Заглавие двенадцати томов отца Б. Жиродо, изданных в 1773–1774 гг. аббатом Дюкеном, «Евангелие в размышлениях», могло бы послужить названием большей части собраний размышлений о жизни Христовой, которые в очень большом количестве опубликовали иезуиты. Размышление «О трех мужах» и рассыпанные по всему тексту Упражнений замечания, призванные обеспечивать реалистическую проверку истинных склонностей упражняющегося, несомненно, возымели свое влияние. Именно благодаря им столь значительное место отводится в духовности Общества заботе о достижении реальных результатов, недоверию к иллюзиям, порожденным воображением и чувствами, как и к более или менее осознанному себялюбивому самообману для отвода глаз и во избежание слишком прямых ударов и слишком решительных жертв.

С принципами и советами касательно выбора связана отчетливая склонность к обдуманному действию, плоду зрелого размышления, и некоторое недоверие к стихийным порывам, едва подвергшимся беглому контролю разума и веры. С этой точки зрения типичны названия книг о. Дж. Аньелли, посвященных как раз Упражнениям: Arte di elegere Vottimo… di stabilire I'elezione dell'ottimo… di platicare I'elezione stabilita dell'ottimo («Искусство избирать наилучшее… утверждаться в выборе наилучшего… воплощать выбор наилучшего»)[1302].

Обретение Бога во всем, как призывает «Созерцание ради обретения любви Божией», близость к Господу, присутствующему, действующему и отражающемуся во всех творениях, предпочтение служения из любви действенной, а не порывов любви эмоциональной, как призывает предварительное замечание к тому же созерцанию – в числе самых постоянных особенностей духовной жизни иезуитов. Эти же черты более всего хотел видеть в иезуитах св. Игнатий. Из того же текста будет взята и знаменитая молитва: «Возьми, Господи, и прими всю мою свободу, мою память, мой разум и всю мою волю – все, что имею и чем обладаю; Ты даровал мне все сие – Тебе, Господи, их возвращаю; все Твое, распоряжайся им по Твоей воле; даруй мне любовь Твою и благодать, сих будет мне достаточно». Вместе с Anima Christi, старинной молитвой, которая была очень дорога св. Игнатию, и приношением Христу из размышления «О Царе небесном» эта молитва станет одной из трех формул, в которых найдут свое выражение глубочайшие установки основателя и его сыновей.

Из Упражнений же придет к ним и черта, характерная, как мы отметили выше[1303], для их отца: сочетание рыцарского восхищения Христом и твердого и реалистического рассудка. В «Начале и основании» мы видим полное выражение доведенной до конца благодатной логики со всеми ее следствиями. В размышлении же «О Царе небесном» находим порыв страстной любви к несравненному вождю. Такое сочетание содержит в себе и третья степень смирения. Как ясно сказано в Упражнениях, она включает в себя вторую, то есть простую готовность действовать по ясной логике «Начала и основания», но превосходит ее и разрешает все сомнения любовью ко Христу бедному и униженному там, где наш разум, просвещенный верой, не может различить, какое решение ведет к вящей славе Божией. Также и при совершении выбора третье время, спокойное и беспристрастное исследование доводов за и против, дополняет и довершает, а при необходимости подвергает проверке время второе, выбор согласно указаниям внутренних движений благодати: разум никогда не утрачивает своих прав, хотя и оставляет первое место за инстинктивным чувством божественного, за побуждениями Святого Духа. Явно именно здесь лучшие духовные учители Общества почерпнули эту двусторонность, столь заметную в духовном дневнике блаженного Клода де ла Коломбьера, во всей жизни блаженного Пиньятелли и многих других, – это замечательное сочетание сыновнего упования на действие Божие, нежной и доверительной любви ко Христу, вдохновенной щедрости в жертвах и в самых трудных делах служения – и в то же время мудрого благоразумия, здравого реализма в отношении к человеческим слабостям, твердой практичности в управлении людьми и в руководстве душами.

Тем же Упражнениям иезуиты обязаны тем, какое место отводится в их внутренней жизни испытаниям совести, общим и частичным, и прежде всего, устной молитве, а также общей направленностью этих испытаний и молитвы. Вскоре мы вернемся к этим двум пунктам. Здесь же достаточно будет заметить, что в Упражнениях ни эти испытания, ни эти размышления или созерцания никогда не выступают как самоцель, но всегда как средство, которое подготавливает душу, освобождает ее от беспорядочных страстей, полностью отдает ее действию благодатного света и таким образом делает ее способной находить, принимать и наилучшим образом исполнять волю Божию. Именно такова основная роль, которая отводится в иезуитской традиции молитве.

Тем самым мы возвращаемся к тому, что является, как мне кажется, самым глубоким плодом влияния Упражнений на духовность Общества, общей ее устремленности к служению Богу, к исполнению воли Божией. В этом же, как мы видели[1304], состоит важнейшая особенность личной духовности св. Игнатия, но не в меньшей мере и всей духовности Общества. Несмотря на разнообразие тенденций, возникающих, как мы только что вспомнили, среди самих иезуитов при истолковании Упражнений, два факта остаются несомненными. Во-первых, книга носит название «Духовные упражнения, дабы человек смог победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения». Кроме того, в первом примечании объясняется, что упорядочить свою жизнь значит расположить ее «для поиска и обретения воли Божией относительно устройства своей жизни и для спасения своей души». В «Начале и основании» уточняется, что единственной целью жизни, упорядоченной таким образом, является хвала Божия и служение Богу. Далее, размышление «О Царе небесном», другой полюс Упражнений, представляет собой, по сути, созерцание возвышенного служения Христу, служения со Христом. Если же теперь, отвлекаясь от элементов, неизбежно присутствующих во всякой духовности, таких как центральное место Христа, мы попытаемся вывести из великого многообразия жизненных путей и духовных сочинений иезуитов некую общую мысль, общую тенденцию, мне кажется, что мы неминуемо будем поражены тем значением, каким все они наделяют заботу о служении Богу, этой устремленностью к служению еще более, чем к единению. Сколь бы высоко ни ставили они последнее во всех его формах, они в то же время готовы пожертвовать всем, кроме важнейшего единения посредством благодати, веры и любви, ради лучшего служения их Божественному Повелителю.

Отсюда становится ясна глубочайшая причина особого места Упражнений в духовности Общества. В начале я упоминал о том, что истинный и глубочайший источник разнообразия католических духовностей – многообразие духовного опыта, лежащего в основе каждой из них[1305]. Книгой духовного опыта св. Игнатия являются, прежде всего, Упражнения, как справедливо утверждают снова и снова. Несомненно, они отражают его опыт обращения, но также – и в еще большей мере – его опыт вступления на путь высокой святости. Они содержат также его опыт воспитания душ, отраженный в замечаниях, которыми дополнялись первые манресские страницы, пока текст не обрел свой окончательный вид. Нельзя сказать, что весь опыт Игнатия содержится на этих немногочисленных страницах. В сущности, часть этого духовного опыта, как он предстает нам в признаниях святого и в его дневнике, полностью принадлежит к разряду излиянных милостей, распределение которых всецело во власти Бога и неподвластны нашим усилиям, даже подкрепленным самыми могущественными дарами. Но здесь мы находим те элементы его опыта, которые подлежат передаче, которым можно научить, которые могут применяться и другими людьми на пути к святости. Мы находим здесь то, что может их просветить, направить, поддержать на разных ступенях их восхождения к Богу, и, прежде всего, сориентировать в поиске воли Божией о них. Таким образом, именно в Упражнениях можно найти истинную точку отсчета, истинный источник направления и развития всей этой духовности, родившейся из опыта св. Игнатия. Поэтому именно к ним необходимо всегда возвращаться для того, чтобы обновить связь с источником плодотворности этой духовности.

Видоизменения и обогащение

Значит ли это, что в этой маленькой книге содержится все? Мы видели, что в ней не содержится даже вся личная духовность святого. Тем более, стало быть, не содержится в ней и вся духовность созданного им ордена.

Действительно, материал самого текста с самого начала стал поподняться многочисленными элементами живой традиции его истолкования, его практического применения и адаптации. Эти пополнения были тем более важны, чем короче, чем сжатее был этот текст, состоявший скорее из кратких указаний, чем из пространных рассуждений.

Говоря об истории этой традиции, следует осветить два наиболее важных момента: публикацию «Директории» при Аквавиве и деятельность Ротана по изучению и практике Упражнений в новом Обществе. И тот и другой из двух генералов главным образом ставили перед собой цель добиться большей верности духу и замыслу св. Игнатия в применении написанной им книги, но в то же время оба внесли величайший вклад в развитие этой традиции использования Упражнений. Первый, как мы видели, сжато передал в своей «Директории» весь опыт первых поколений как раз тогда, когда сам ввел два новшества: регулярное и совместное выполнение Упражнений. Некоторые главы «Директории», в особенности глава X, «О способе преподавания Упражнений нашим», открывают путь знаменательным видоизменениям первоначального замысла.

Роль Ротана состояла непосредственно в том, чтобы вернуться к возможно более строгому и точному изучению текста и к мысли св. Игнатия. Не подлежит сомнению, что, сопоставляя сочинения об Упражнениях, возникшие в XVII и особенно в XVIII в., с теми, которые сменили их в середине века XIX, мы не можем не поразиться тому, насколько свободнее в первых трактуются темы, представленные в Игнатиевой книге, – порой настолько, что в них не остается почти ничего от ясной структуры, живой связи, объединяющей между собой все части оригинала. Серия трудов, которой положили начало перевод и примечания самого Ротана, была продолжена, и предмет до сих пор еще далеко себя не исчерпал. Но во многих отношениях подлинные черты замысла основателя различаются гораздо яснее и отчетливее, чем прежде. Это позволяет вносить в них некоторые полезные видоизменения, при этом ничуть не разрывая их прямой связи с мыслью основателя и сохраняя полную верность его указаниям.

Это примирение широких видоизменений с полной верностью Игнатиеву наследию, в сущности, ставит перед нами не один трудный вопрос, в частности, в связи с регулярным исполнением Упражнений. Держаться текста Упражнений и при этом объяснять его в живом и индивидуальном стиле легко, когда речь идет о тридцатидневных Упражнениях, о периоде всегда исключительном в жизни всякого человека. Это гораздо сложнее сделать, когда упражняющиеся привыкли сосредоточиваться на основных положениях Упражнений ежегодно. Несомненно, это ежегодное возвращение к одним и тем же основным истинам, которые, тем самым, постигаются и усваиваются все глубже, полностью отвечает замыслу, который обозначил сам св. Игнатий. Ведь основатель отводил столь значительное место повторению и воспроизведению. Легко объяснить, как столь духовный человек, как Ротан, мог до конца жизни находить в таких Упражнениях пищу для души. Но он совершал их в одиночестве, а когда ему случалось давать Упражнения группе молодых иезуитов, последние имели счастье слышать пояснения к этому тексту от человека, обладающего столь исключительным авторитетом. Но несомненно, когда Упражнения выполняются сообща, целой группой людей, давно с ними знакомых, и проводятся руководителями, обладающими чаще всего не такой выдающейся индивидуальностью, как Ротан, то такое повторение не облегчает задачу. Даже если говорящий глубоко обдумал и осмыслил свой текст, он будет неизбежно повторяться и повторять то, что о том же тексте говорили до него другие. Это, бесспорно, грозит скучным однообразием. В своей личной духовной жизни мы склонны в целом все больше и больше жить определенным числом мыслей, глубоко прочувствованных и осмысленных под действием благодати, мыслей, к которым мы возвращаемся без утомления. Но это действие благодати не обязательно одинаково во всех душах и даже в душах всех людей, вдохновленных одной духовной традицией. Следовательно, то, что представляется богатой пищей нам, может оказаться скучной жвачкой для слушателей.

Из этой трудности проистекает вопрос: как могут Упражнения обогащаться элементами из других источников – из догматического богословия, из литургии, из смежных духовных течений, – которые отвечают особым склонностям каждого поколения? Вопрос этот не нов: если мы пристальнее рассмотрим духовные упражнения XVII и XVIII вв. с их поразительными вольностями, мы скоро заметим, что, в сущности, нечто подобное стремились сделать и иезуиты того времени. Они вводили в рамки Упражнений рассуждения, отвечающие вкусам их слушателей, хотя и не всегда делали это удачно. Ротан задал направление истинному решению этого вопроса, которое мало-помалу осуществляется. Решение это, как кажется, заключается во все более полном и ясном осознании глубинной мысли св. Игнатия, ядра Упражнений, того, что сообщает им долговечную и всеобщую ценность. Это ядро не зависит от деталей, интересных, ценных во многих отношениях, но, несомненно, второстепенных, которые, следовательно, могут опускаться, ничуть не умаляя силу Упражнений в целом. Не зависит оно и от многочисленных идей и обычаев, которые можно включать в этот костяк как элементы разнообразия или даже злободневности, но которые не могут преобладать над основной структурой Упражнений или менять ее организацию[1306].

Такое развитие духовности Упражнений путем адаптации и более или менее новых путей применения, а также путем обогащения их основного содержания является не единственным, какое мы можем отметить. В духовности иезуитов мы можем указать не один элемент, который, несмотря на свою важность, не имеет прямого отношения к Упражнениям и лишь в самом широком смысле может быть связан с какой-нибудь мыслью или выражением их текста. Так, например, особое место послушания в жизни монашествующих Общества – несомненно, следствие самоотречения, к которому столь настоятельно призывают Упражнения. Это также результат подражания послушанию Христову, созерцаемому во время второй недели, и логическое следствие духовности служения, каковой является и духовность Упражнений. А между тем тот факт, что иезуита, по Игнатию, отличает скорее послушание, чем бедность или телесное самоумерщвление, не обязательно продиктован Упражнениями. То же можно сказать и об отказе от хора и от литургических торжеств: мы только что видели, что в книге св. Игнатия недвусмысленно подчеркивалась важность мысленной молитвы и испытаний совести, что вследствие сего отказ от богослужений в хоре хорошо гармонирует с этими указаниями. Но отсюда вовсе не следует, что он был неизбежным их следствием. Самые разные причины привели основателя Общества к такому отказу вместе со всеми его следствиями для духовной жизни монашествующих, и нередко мы видим даже, как монашествующие, давшие обет совершать богослужения в хоре, во многом черпают свою пищу в духовности Упражнений, ни в малейшей мере не чувствуя, что она отвращает их от их собственной формы монашеской жизни.

То же касается и такого элемента, как почитание Святейшего Сердца, занимающего в духовной жизни сегодняшних иезуитов очень важное место. Можно отметить начало и проследить этапы развития этого почитания: откровения в Паре-ле-Мониале, миссию, порученную блаженному де Коломбьеру и его собратьям, и сменившее ее в XVIII и XIX вв. апостольское служение по распространению этого почитания. Это не означало введения элемента, чужеродного или не имеющего истинных связей с тем духовным целым, которое он собой увенчал: на самом деле, среди предшественников движения, рожденного в Паре-ле-Мониале, было много иезуитов, но, более того, и в самих Упражнениях все располагало к всестороннему участию в этом движении. И тем не менее движение это представляло собой новый и мощный фактор духовной жизни для последующих поколений.

Тем самым, если Упражнения ни в коей мере не являются систематическим изложением духовности Общества, если они не остались для него застывшей, неспособной к развитию формулой, то из нескольких приведенных примеров видно, что для этой духовности они являются не просто сокрытым ростком, из которого произрастет великое древо, но представляют собой уже сформировавшееся дерево со своим особым характером, которому остается лишь простирать свои ветви и умножать плоды. К этому дереву можно прививать и новые ветви, взятые от других деревьев, но ветви эти нельзя выбирать наудачу; это будут, как при всякой удачной прививке, побеги, уже имеющие сходства с деревом, которое они призваны обогатить.

Таким образом, совершенно правы те, кто видит в Упражнениях саму душу Общества Иисуса, принцип, задающий ей направление и сохраняющий ее единство, чем бы ни обогащалась она в ходе своего развития.

Глава XIV. Мысленная молитва

Без значительной роли, отводимой молитве, не может быть подлинной духовной жизни. Одним из характерных аспектов всякой католической духовности будут, тем самым, присущее ей понимание особого места молитвы, вознесения души к Богу, и основные ее формы. Как понимают иезуиты эту важнейшую роль молитвы? Как осуществляют они на практике это необходимое единение души с Богом?

Значение мысленной молитвы у иезуитов

Основополагающий принцип, согласно которому в жизни иезуитов первенство принадлежит молитвенной и созерцательной стороне, всему, что теснее связывает их с Богом, провозглашается и выдерживается с предельной твердостью и постоянством начиная с Конституций основателя и заканчивая самыми последними актами Конгрегации и отцов генералов. Из Конституций достаточно будет вспомнить два классических отрывка. Это перечисление качеств, которыми должен обладать человек, избираемый на должность генерала. Здесь сказано: «Прежде всего, он должен обладать возможно более тесной связью с Господом Богом нашим как в молитве, так и во всех своих делах; тем самым, он получит от Него, источника всякого блага, в большем изобилии участие в Его дарах и милостях для всего Общества и великую ценность и действенность всех средств, которое будет применять Общество с целью помощи душам»[1307]. Несколько дальше – в начале X части – исследуется вопрос о том, как сохранять и развивать Общество. X часть начинается с принципа, согласно которому для достижения такой цели «средства, которые связывают орудие с Богом и готовят его к тому, чтобы им могла хорошо управлять десница Божия, куда более действенны, чем те, которые готовят это орудие к воздействию на людей». Такими духовными средствами являются «прежде всего, любовь, чистое намерение служить Богу, близость к Нему в делах благочестия, беспристрастное рвение души к Его славе… Из этих внутренних даров должна проистекать действенность внешних средств достижения поставленной перед нами цели»[1308]. Мы уже указывали в декретах Конгрегации, в постановлениях и посланиях генералов некоторые из тех бесчисленных отрывков, где без устали повторяется то же учение и рассматриваются все соответствующие меры постоянного поддержания и обновления этого внутреннего духа[1309]. Ряд этот продолжает совсем близкое к нашему времени письмо преподобного отца Ледоховского от 2 июля 1934 г. «О способе благого исполнения повседневных упражнений в благочестии», также открывающееся принципом, согласно которому «подлинное процветание Общества зависит от усердия в делах духовных и ими должно измеряться».

Если мы зададимся вопросом, каковы для иезуитов основные средства обретения этого духа молитвы и постоянной близости к Богу, мы легко заметим, что упор делается одновременно на применении умственной молитвы и на самоотречении, ведущем к умерщвлению беспорядочных страстей. Св. Игнатий, как мы видели выше, придавал первостепенное значение второму из этих средств, ибо, по его мнению, находить Бога всегда и во всем помогает не столько длительность, сколько глубина молитвы, плод сего великодушного самоотречения: «Самоумерщвленной душе и четверти часа достаточно, чтобы соединиться с Богом». Другими словами, Игнатий тоже считает, что тесное единение с Богом подлинно и непосредственно достигается молитвой, но достижение сего единства куда меньше зависит от длительности материального времени, уделяемого этой молитве, чем от расположения, в котором она совершается, от степени свободы по отношению к творениям и к земным страстям при приближении души к своему Творцу[1310]. В следующей главе мы исследуем эту важнейшую роль внутреннего самоумерщвления в духовности Общества. Но важно уже теперь подчеркнуть, как тесно оно связано для иезуита с единением с Богом, которого он ищет в молитве.

Если соблюдается это условие самоотречения, то главным путем к сему единению с Богом является мысленная молитва. Призвание иезуита требует особого образа жизни. Этот образ жизни подразумевает отказ от других путей, которые могли бы так же хорошо, если не лучше, привести его к близости с Богом: от молитвы в хоре с ее великолепием и силой, от монастырских условий с их изоляцией от мира, от их правил и обычаев, столь властно возносящих душу к Богу. Жизнь иезуита посвящена в основном апостольскому служению и свободна от всяческих пут, дабы иезуит мог быть всегда и везде готов к любому делу. В такой жизни только мысленная молитва, сжатая и глубокая, может служить ему действенным и постоянным средством, позволяющим достигнуть главного в этом необходимом единении с Богом. Практически в жизни иезуита, как она сложилась в своем окончательном виде, обязательной мерой мысленной молитвы является час молитвы утром и два испытания совести, по четверти часа каждое, в полдень и вечером. Не считая очень краткого промежутка времени, посвященного собственно испытанию, это время почти полностью занято настоящей молитвой, что, впрочем, соответствует указаниям Упражнений о том, как совершать испытания совести.

Такое избранное место молитвы в духовной жизни станет одной из черт, по поводу которых в духовной традиции Общества будет всегда сохраняться полное единодушие. Это касается не только духовной жизни самих иезуитов, но и всей их освящающей деятельности вне Общества, в самых разных кругах. В сущности, эта деятельность будет лишь частью общего движения в католическом благочестии, возникшего явно еще до того, как Игнатий отвел молитве главенствующее место в своих «Духовных упражнениях», задав особое направление духовности своих последователей. В XV в. учители Devotio moderna от Геерта Гроота до Яна Момбера становятся распространителями повседневной практики молитвы, методов размышления. И монастырские реформы, которые проводились в то время в значительной мере под влиянием этого течения, во многом опирались на обновленную практику мысленной молитвы, как позднее реформы начала XVII в. Эта практика, в свою очередь, послужила источником новой жизни для молитвы в хоре. В Испании и в Италии в начале XVI в. практика мысленной молитвы была всеобщим увлечением, и мы видели, что сам Игнатий был вынужден решительно противостоять чрезмерной увлеченности долгими молитвами.

Таким образом, не иезуиты ввели обычай каждый день посвящать определенное время мысленной молитве. На самом деле в этом отношении они лишь усвоили обычай, снискавший к тому времени всеобщее одобрение и очень хорошо отвечавший их образу жизни. Также и в Упражнениях они приводили людей к Богу в том числе и посредством молитвы. А по окончании Упражнений одно из главных напутствий, которое иезуиты давали упражнявшимся, заключалось в ежедневной практике мысленной молитвы. «Пусть каждый день, – читаем мы в рекомендациях, данных Джону Хельяру, – один час будет посвящен созерцанию, то есть полчаса молитве и полчаса созерцанию… В конце всегда совершать беседу»[1311]. Отсюда огромная масса трактатов о молитве и сборников размышлений, о которых говорилось выше: все они были призваны помогать людям в практике повседневной молитвы.

Таким образом, если и было бы неточностью приписывать иезуитам инициативу подобной практики, то не подлежит сомнению, что они внесли большой вклад в поддержку и развитие движения, уже привлекшего к себе многих людей[1312]. Нам нет необходимости останавливаться здесь на законности подобной деятельности, потому что Церковь уже решила этот вопрос, вновь и вновь настоятельно призывая верующих к повседневной молитве. Но представляется несомненным, что среди мотивов подобной позиции иезуитов решающая роль принадлежит их широкому опыту руководства душами в самых разных кругах. Они убедились в том, что для людей, занятых бо́льшую часть дня всепоглощающей деятельностью, как умственной, так и материальной, практически невозможно сохранить подлинное единение с Богом, если они не отводят ежедневно некоторое время глубокому и интенсивному сосредоточению, возобновлению тесной связи со сверхъестественным. Потому иезуиты и настаивали на необходимости молитвы.

Дело не в том, что они не знают или недооценивают замены этой молитвы, каковыми могут быть чувства (affections), устремления (aspirations) и краткие молитвенные воззвания, возвращение в присутствие Божие, возобновления интенций и т. д. Большинство авторов, писавших о молитве, начиная с Ариаса, ла Пуэнте, Альвареса де Паса, пространно говорят о них; Родригес, после трактата о молитве, посвящает два следующих трактата упражнению на пребывание в присутствии Божием и в покорности воле Божией. Однако ясно видно, что для этих авторов такие упражнения дополняют мысленную молитву в собственном смысле слова, продлевают ее действие на остаток дня, иногда даже ее заменяют, но не могут, не считая исключительных случаев, повседневно замещать ее, занимая ее место. Только посредством такой молитвы с опорой на нее все эти дела могут совершаться со всей присущей им плодотворностью.

Формы мысленной молитвы

Касаясь формы, которую должна принимать мысленная молитва иезуитов, мы обнаруживаем, что с самого начала был четко утвержден принцип, за который крепко держался Меркуриан на всем протяжении споров, возникших в Испании вокруг Кордесеса и Бальтасара. Согласно этому принципу молитва сынов Общества должна быть такой, какой учат Упражнения. Мы видели, что среди причин отождествления духовности Общества и духовности Упражнений на первом месте стоит то обстоятельство, что именно Упражнения определили усвоенный Обществом способ молитвы. Как понимать это утверждение?

Отметим, прежде всего, большое разнообразие форм мысленной молитвы, которым учит книга св. Игнатия. Вслед за отцом Бру[1313] мы можем назвать по порядку следующие: метод трех способностей души (память, разум, воля), описанный в связи с размышлением о трех грехах в начале первой недели; упрощающая практика повторений уже сделанных упражнений; созерцание евангельских тайн при помощи воображения и чувств, почти полностью занимающее, вместе со своим приложением к тайнам скорбным и славным, последние три недели; приложение чувств; три образа совершения молитвы, помещенные вслед за четвертой неделей; метод общего испытания совести, который тоже является полноценным методом молитвы. По моему мнению, можно прибавить сюда даже Созерцание ради обретения любви, которое является не столько особым упражнением, совершаемым один раз мимоходом, сколько настоящей формой молитвы, сопровождающей самые разные благодеяния и дары Божий.

Таким образом, ошибкой, столь же серьезной, сколь и распространенной, является восприятие метода трех способностей души как особого и единственного образца всякой молитвы, отвечающей принципам игнатиевых Упражнений. Ведь его место в упражнениях ограничено: можно свести к нему и несколько размышлений за пределами первой недели, например, размышление «О трех мужах», но самое значительное место занимает в них созерцание тайн. Кроме того, не следует забывать, что время Упражнений – совершенно особое. Это время подлинной духовной тренировки, напряженного труда, должным образом подготавливающего душу к совершению благого выбора. Таким образом, повседневная молитва в обычной жизни не обязательно будет тождественна формам молитвы в период Упражнений и не обязательно будет ограничиваться ими. В повседневной жизни им может отводиться не такое место, как в это особое время. Мы видим, что даже сам св. Игнатий[1314] подчеркивает: следует обучать, прежде всего, людей простых, этим трем образам совершения молитвы, призывать их часто обращаться к ним в дальнейшем. И в то же время он не отводит тем же трем образам совершения молитвы никакого определенного места в курсе самих Упражнений.

Таким образом, как мне кажется, утверждение это следует понимать в том смысле, что упражнения, с их разнообразными формами мысленной молитвы, прежде всего являются школой, где иезуит должен подготовиться к практике такой молитвы. Следовательно, предполагается, что эта молитва навсегда сохранит для него какой-то отпечаток этой школы, который будет сказываться на всем дальнейшем его преуспеянии в духовной жизни. Но было бы очевидным преувеличением делать отсюда вывод, что его молитва никогда не сможет облечься ни в какие формы, кроме тех, которым явным образом учит книга св. Игнатия. В знаменитом письме, рассмотренном выше, Аквавива подразумевал нечто откровенно противоположное, заявляя, что созерцательная молитва, в самом строгом смысле этого слова, ни в чем не противоречит призванию иезуита. А ведь о таком созерцании в Упражнениях нет и речи. И в самом деле мы наблюдаем, что не только излиянное созерцание, практикуемое теми, кто одарен им от Бога, но и различные формы обретенного (aquise) созерцания и простосердечной (oraison de simplicite) или аффективной (oraison affective) молитвы часто применялись иезуитами, всецело верными духу своего призвания. В трактате, который о. Бартоломео Риччи написал под наблюдением Аквавивы для послушников Сант-Андреа аль Квиринале, мы встречали форму молитвы, которой обучались эти послушники и явное упоминание которой мы напрасно искали бы в Упражнениях, молитвы, всецело проходящей в форме беседы, доверительного разговора с Господом нашим и Девой Марией. Зато общей чертой, связанной с Упражнениями и, как кажется, очень ясно различимой как в общей практике молитвы, так и во всей совокупности наставлений о молитве, является неизменная связь этой молитвы с изменением жизни, с уподоблением души своему образцу, Иисусу Христу. Если мы возьмем, например, «Трактат о духовной жизни» о. Андрэ Байоля, один из иезуитских трудов, в которых тенденция к созерцательности представлена особенно ярко, то заметим, что в двух первых его беседах о формах молитвы, которые он отличает от излиянного созерцания беседы третьей, он отводит очень большое, и даже господствующее место среди плодов этой молитвы любви к бедности и презрению, всем средствам, сообразующим душу с чувствованиями Господа нашего. Довольно редки, как мне кажется, сколько-нибудь достойные внимания иезуитские авторы, которые бы не подчеркивали этого тесного единства и взаимной обусловленности молитвы и самоотречения, каковым учит пример Христа.

Нужно ли также считать общей чертой, проистекающей из Упражнений, очень хорошо заметное у многих стремление представить молитву не целью, но средством – средством, позволяющим лучше служить Богу, лучше предрасполагающим душу к исполнению Его воли во всем? Трудно утверждать, что это стремление объединяет абсолютно всех иезуитов, писавших о молитве. У только что упомянутого Байоля, например, нет и следа такого стремления: его книга о внутренней жизни решительно сконцентрирована на идее единения с Богом – цели, достигаемой в молитве. Верно, что эта книга, посвященная в 1649 г. королеве-регентше Анне Австрийской, обращена не к собратьям автора, но ко всем христианам вообще. Напротив, в своих указаниях иезуитам третьего года пробации, придавая большое значение созерцательному единению с Богом, Лалеман все же ясно обозначает место молитвы как средства для достижения цели Института. Цель эта «такова же, что и цель Сына Божия на земле»: искать славы Божией посредством освящения душ[1315]. Тогда, быть может, следовало бы различать, как понимали иезуиты место молитвы в своем собственном призвании и как они представляли его верующим в целом. Что касается их самих, то они, как кажется, в самом общем смысле слова придерживались линии, указанной св. Игнатием: сосредоточивали свою духовную жизнь на идее служения Богу и, следовательно, видели в молитве, прежде всего, средство, в некотором смысле самое могущественное, для достижения совершенства в этом служении. Когда же, с другой стороны, они пишут о молитве благочестивых людей вообще, они нередко сосредоточиваются на идее единения с Богом. При этом они следуют тому способу изложения доктрины, который встречали во множестве прекрасных трактатов, пользующихся благосклонностью у верующих.

Другим следом влияния Упражнений на молитву иезуитов является гибкость ее рамок и ее восприимчивость к побуждениям благодати. Многим, я знаю, такое заявление покажется вызывающим; тем, кто знаком с практикой Упражнений, оно предстанет бесспорной истиной. При огромном своем разнообразии различные методы молитвы, предложенные св. Игнатием, обладают одной общей чертой: чрезвычайной простотой самых общих установок, в рамках которых может найтись место всем истинам, которые даст нам вкусить благодать, всем чувствам, какие она в нас пробудит. Не считая нескольких упражнений, тесно связанных с ходом курса Упражнений в целом, святой лишь в самых общих чертах указывает, какой плод мы должны из них извлекать, и очень редко предписывает нам какие-то определенные действия. Он всегда возвращается к своему принципу: не вынуждать нас заботиться о выполнении заранее намеченной программы, если благодать уже помогла нам найти где-то пищу, которой ищет наша душа. Эту традицию унаследовали и лучшие из иезуитских учителей молитвы. Перечитаем, например, советы ла Пуэнте, Крассе, Сиворе и – ближе к нашему времени – отца де Гранмезона, и мы увидим в них всех стремление предупредить те трудности, которые кроют в себе для многих людей слишком жесткие или рассудочные методы молитвы, найдем в них самые гибкие и наименее формальные способы единения с Богом.

Верно, что другие – например, Скарамелли в своем Direttorio ascetico[1316] или Ротан в своем Ratione meditandi – представляют мысленную молитву лишь строго в форме размышления с применением трех способностей души. Таким образом, невозможно отрицать, что у некоторых наблюдалась склонность рассматривать форму размышления как типовую форму обыкновенной мысленной молитвы. Свой вклад в укрепление этой тенденции могло внести и то, как составлено большинство собраний размышлений, которые в таком множестве публиковали иезуиты. Несомненно, чаще всего эти собрания строятся на основе упомянутого метода: воспоминание предмета, рассуждения, чувства и решение. Верно, что это было почти неизбежно: прочие Игнатиевы методы и вообще все другие гибкие формы молитвы в меньшей мере подходят для составления долгих серий размышлений. Несомненно, «Размышления о жизни Христовой», приписываемые св. Бонавентуре, показывают, что простая и любящая душа может извлечь из метода образного созерцания для себя и даже для других. А среди иезуитов Альварес де Пас включил в свой труд Inquisitione pacis пространную серию размышлений и созерцаний в форме длительных бесед. И все же метод трех способностей души, менее индивидуальный, легче приложим к предметам молитвы, предлагаемым другим. Это верно до такой степени, что фактически ему следуют в большинстве своем и те собрания размышлений, которые были составлены вне Общества. Таким образом, у иезуитов, как и у других, следует различать внешнюю форму молитвы в книгах, призванных подсказывать предмет молитвы другим, и реальную ее практику в тех случаях, когда она совершается под наблюдением и руководством человека, обладающего некоторым опытом.

Продолжительность молитвы

Здесь перед нами встает много вопросов, связанных с учением иезуитов о мысленной молитве.

Это, прежде всего, вопрос, уже затронутый несколько раз, но заслуживающий более пристального рассмотрения, вопрос верности мысли св. Игнатия. Мы упоминали о том, как он сопротивлялся попыткам настоять, чтобы его учащимся отводилось больше времени на молитву, и в особенности на молитву мысленную. В действительности час молитвы, который он выделял им в дополнение к мессе, включал в себя наряду с двумя испытаниями совести чтение краткой службы Богородицы «и другие молитвы в соответствии с благочестием каждого, для заполнения часа, если он еще не истек»[1317]. Дальнейшие разъяснения оставляют настоятелю большую свободу распоряжаться этим часом наилучшим образом согласно потребностям каждого и предусматривают возможность заменять службы Богородицы «размышлениями и прочими духовными упражнениями». Но здесь нет никаких точных предписаний относительно мысленной молитвы, аналогичных тем, какие даются относительно испытания совести. В другом месте мы уже рассматривали вопрос о том, как согласуется с такими установками введенная позднее Борджей и его преемниками обязательная для всех практика ежедневного часового размышления. Здесь перед нами встает более широкий вопрос. Общее учение иезуитских авторов отводит мысленной молитве важнейшее место в духовной жизни. Как это сообразуется с духом св. Игнатия, явленном нам в свете этих установок, которых святой так твердо придерживается вопреки всем настойчивым требованиям Надаля и прочих самых верных своих учеников?

Нужно различать три разных вопроса, которые при такой постановке проблемы сливаются в один: вопрос пользы мысленной молитвы во время «Духовных упражнений», вопрос ее пользы и необходимости в повседневной жизни и, наконец, вопрос длительной молитвы. На первый вопрос ответ очевиден: во время Упражнений св. Игнатий отводит очень значительное место (четыре или пять часов в день, не считая испытаний совести) мысленной молитве, которая, в целом, является для него важнейшим средством воздействия – или, точнее, средством, способствующим воздействию благодати – на душу упражняющегося. Что касается вопроса длительной молитвы вне этого, особого, времени Упражнений, то и здесь мысль святого не менее ясна. Нельзя ни навязывать, ни даже разрешать такую молитву учащимся Общества, которым нужно время и силы на исполнение своей основной обязанности: учиться во имя апостольства. Помимо этого случая длительные молитвы – постольку, поскольку они совместимы с требованиями апостольской жизни и проходят под наблюдением духовника – никоим образом не исключаются для монашествующих, уже прошедших формацию. Тем более не исключаются они для простых верующих с теми оговорками, что на первом месте должны стоять обязанности, проистекающие из их жизненного положения, а материальная длительность молитвы не должна становиться для них мерой совершенства.

Остается более общий вопрос о необходимости повседневной молитвы и о том, сколько времени надлежит посвящать ей всем людям, заботящимся о совершенстве своей души. Предписания, которые касаются учащихся Общества, не могут рассматриваться как частное приложение истинного для всех случаев принципа. Скорее, это вывод, сделанный Игнатием на основании его собственного студенческого опыта. Самое большое, в этом предписании можно видеть реакцию на чрезмерное увлечение долгими молитвами – распространенное тогда явление в Испании и Италии. Четкую формулировку общего принципа можно найти в уже цитированном совете Хельяру: каждый день посвящать час созерцанию. Именно этим принципом были вдохновлены советы, которые давали людям ближайшие последователи святого, такие, как Фавр, Канизий, Надаль. Таким образом, иезуиты в полном соответствии с традицией, воспринятой от основателя, всегда отводили этой практике повседневной мысленной молитвы важнейшую роль в освящении душ.

Мысленная молитва и литургия

Но тогда встает другой вопрос: если мысленной молитве, неизбежно индивидуальной, придается такое большое значение, не может ли это неотвратимо повлечь за собой обесценивание общей литургической молитвы, которая все-таки является собственно молитвой Церкви? Не вызовет ли это нежелательный расцвет индивидуализма в католической духовности, который будет противоречить ее общественному характеру, отвечающему воле Христа? В этом мы узнаем упреки, которые столь часто предъявлялись Обществу и вновь зазвучали с неистовой силой несколько лет тому назад[1318]. Его упрекали в том, что оно, как ничто другое, способствовало внедрению в Церковь антилитургической и антисоциальной духовности. Разумеется, здесь не место обсуждать обширную панораму истории католического благочестия, которой чаще всего подтверждают справедливость подобных упреков. Достаточно будет заметить, что определить с какой-либо точностью истинную долю различных форм молитвы в духовной жизни общей массы ревностных верующих в ту или иную эпоху, в пору Высокого Средневековья, например, или в XV в. – задача трудная, и для ее решения мало несколько раз прозондировать почву здесь и там или указать несколько сколь угодно достоверных фактов. Впрочем, если какой-то факт и бесспорен, так это только что упомянутый: повседневные размышления были широко распространены еще до основания Общества.

Таким образом, если мы сосредоточимся только на иезуитах, то останется еще несколько фактов и вопросов, нуждающихся в разграничении. Фактом, можно сказать, основополагающим, является решение, принятое св. Игнатием и освященное одобрением Павла III: решение отказаться ради вящей свободы апостольского труда от хорового совершения богослужений. Это решение было принято вопреки тому, что сам святой лично находил в великих торжествах и литургическом пении великое утешение и призывал восхвалять их в «Правилах верного чувства в Церкви»[1319]. Таким образом, он ничуть не меньше ценит публичную молитву Церкви и питает к ней ничуть не меньшую склонность. Он попросту следует своим обычным принципам решительного благодатного реализма, подчиняя применение всех средств, даже самых красивых и привлекательных, их пользе для достижения строго определенной цели, к которой устремлена деятельность его ордена. Ту пищу и поддержку для своей духовной жизни, которую его сыновья не находят в торжествах хоровой литургии, они должны находить в служении мессы и индивидуальном совершении богослужений, оживляемом мысленной молитвой и духовным самоумерщвлением, которое дает им постоянную близость к Богу даже в гуще дел.

Иезуиты будут настолько не склонны противопоставлять мысленную молитву и литургию, что одними из первых, насколько мне известно, станут включать практику повседневной молитвы в литургический круг и литургические формулы. Сочинения, призванные помочь в этой повседневной молитве, до них представляли собой предметы для размышлений и созерцаний, изложенных в более или менее систематическом порядке, в форме «седмиц», дающих один или несколько предметов на каждый день недели, или, наконец, в порядке исторической последовательности тайн жизни Христа. Насколько я знаю, в размышлениях, составленных для монашествующих, особенно молодых, чтобы помочь им в повседневной молитве, Франциск Борджа первым полностью взял за основу литургический круг. В качестве материала он брал евангельские перикопы на каждый день из дневных служб или из частных и общих служб святым. При этом он предлагал испрашивать ту же благодать, что и во вступительной молитве дня, которая становилась, тем самым, последней из Игнатиевых прелюдий. Он также нередко черпал вдохновение для своихрассуждений и бесед в литургических чтениях утрени. В другом месте мы уже говорили, что этот труд был опубликован лишь много позже. Но картузианец Капилья, бывший иезуит и друг Борджи, очень вероятно, вдохновленный последним, напечатал в 1572–1580 гг. первое собрание размышлений о воскресных и праздничных евангельских чтениях. За ним в 1594 г. последовал Надаль, и с тех пор литургическая основа применялась все шире и шире как в Обществе, так и за его пределами.

Параллельно этим «книгам размышлений» множатся молитвенники и книги под названием «Христианский год». Уже в самых первых таких собраниях, например, у Канизия, литургия, в частности, литургический круг, занимает значительное место. Заметки или, по меньшей мере, краткие указания, касающиеся различных праздников, евангельских чтений, разъяснений мессы и обрядов таинств соседствуют здесь с молитвами и индивидуальными делами благочестия. Затем, с Сюффраном, Круазе и прочими, приходят настоящие энциклопедии христианской жизни в рамках литургического года с пространными медитативными комментариями к евангельскому чтению каждого дня, а также иногда к посланиям Апостолов и к другим частям мессы, тесно увязывающие практику повседневной молитвы с участием в общих богослужениях Церкви.

Здесь, в этом тесном сцеплении индивидуальной духовной жизни и жизни литургической, мне видится важнейшая черта духовности иезуитов с точки зрения единства христианского народа с официальной молитвой Церкви. Знаменитый комментарий св. Роберта Беллармина к псалмам был призван, прежде всего, путем размышлений способствовать более благоговейному и плодотворному совершению богослужений[1320].

Но не сыграли ли иезуиты свою роль, по крайней мере, в искажении тенденций католического благочестия, распространяя в своих церквях и объединениях верующих упражнения и обряды, которые можно было бы назвать паралитургическими, и тем самым лишая души вкуса и чувствительности к настоящим литургическим обрядам, к их богатой и красивой простоте? Нельзя ли упрекнуть их в том, что в своих коллегиях и в особенности братствах они в ущерб мессам и богослужениям множили число торжеств, отличающихся пышностью и великолепием и сопровождавшихся музыкой, лишенной глубокого религиозного чувства, присущего настоящему григорианскому хоралу?

Совершенно бесспорно, что не иезуиты были предвестниками и инициаторами литургического обновления, совершающегося в Церкви в последнее столетие, но кто может удивляться этому? У каждого свое призвание: поскольку у них не было ни богослужений в хоре, ни монастырских торжественных месс, то вполне нормально, что их реже занимали заботы, связанные с литургическими вопросами и безупречным исполнением обрядов, совершение которых не входило в их призвание[1321]. Впрочем, не следует забывать, что ту часть литургии, которая наиболее важна для жизни иезуитов как священников – индивидуальные богослужения и ежедневную тихую мессу – иезуиты совершали и совершают с почтением и совершенством, в которых не уступают своим собратьям-священникам. Но истинный ответ на этот упрек видится мне, прежде всего, в другом. Выше нам приходилось уже замечать, что в своих духовных сочинениях авторы Общества широко сообразовывались с предпочтениями своих современников и тем обрекали свои сочинения на то, что они быстро устаревали и уже не отвечали запросам других поколений. Подобное же замечание само собой напрашивается и здесь: в деле общей молитвы и публичных богослужений иезуиты также широко сообразовывались с привычками и вкусами своих современников. Это не та сфера, в которой они могут играть роль обновителей форм христианского благочестия. Можно сожалеть о том, что, при всем своем влиянии и широте поля их деятельности в XVII и XVIII вв. они не положили начало литургическому обновлению, чьими плодами мы наслаждались бы сегодня. Но мне не кажется, что их можно всерьез в этом упрекать. Прежде всего, можем ли мы быть уверены, что обновление, столь счастливо свершившееся после, было осуществимо тогда? Но главное, что их особое призвание, как мы уже подчеркнули, не требовало от них свершений в этой области. Поэтому они вполне законно позволили другим, в чьей жизни литургия занимала соответствующее место, проявить в этой сфере своевременную инициативу.

Излиянное созерцание

Нам осталось осветить последний вопрос, изучить последний упрек. Речь идет о позиции Общества в отношении излиянной созерцательной молитвы, одним словом, о его «антимистицизме».

Упрек этот не нов, поскольку в 1640 г., в столетнюю годовщину основания ордена, Максимилиан ван дер Зандт (Sandaeus) ощутил потребность опубликовать Iubilum sacculare[1322], где радовался заслугам своих собратьев за эти сто лет в области мистического богословия, желая ответить тем, кто считал дары излиянного созерцания несовместимыми с образом жизни нового ордена.

На вопрос, поставленный подобным образом, ответ прост. Он совпадает с ответом Зандта: не только сам Игнатий был, как мы видели, мистиком, одаренным самыми исключительными милостями, не только Ксаверий, Фавр, Борджа, Алоизий Гонзага, Станислав Костка[1323], Альфонсо Родригес, если говорить лишь о случаях очевидных, были ведь мы путем излиянного созерцания, но во все эпохи, во всех местах среди иезуитов встречаются созерцатели, непрестанно идущие тем же путем. Это Бальтасар Альварес, Луис де ла Пуэнте, Лалеман и ближе к нашему времени Клоривьер, Эбершвайлер, Моминьи, миссионер отец Анри д'Аррас[1324].

Но не в этом заключается истинная трудность. Она состоит скорее в том, чтобы узнать, не было ли в Обществе систематической тенденции уводить монашествующих от излиянной молитвы и даже от таких молитв, путем которых промысел Божий обычно ведет человека к излиянному созерцанию, когда желает его туда привести. Имеются в виду обретенное (aquise) созерцание, молитвапростосердечная (de simplicite) и молитва аффективная (affective). Кроме того, не влияла ли эта позиция, принятая в отношении членов ордена, на духовное руководство всеми другими людьми, уменьшая в них не только стремление, но даже почтение к возвышенной молитве и всякое ее разумение, отодвигая всякую излиянную молитву в область экстраординарного, того, чего следует скорее опасаться, чем желать?

Вспомним для начала, что в сделанном чуть выше кратком обозрении духовных авторов Общества число тех, кто высказывался ех professo об излиянном созерцании, далеко не мало, что такие авторы встречаются во все эпохи, даже в XVIII и XIX вв. Вспомним, наконец, что многие из этих авторов во многих отношениях были и остаются в числе классиков предмета: такие имена, как Альварес де Пас, Лалеман, ла Регера (через резюме Шрамма), Скарамелли, Пулен и другие всегда, даже сегодня, очень часто встречаются в трактатах по католической мистике, чьи авторы стараются не ограничиваться односторонними сведениями. Что касается, в частности, Пулена, было бы несправедливо преуменьшать ту значительную роль, которую сыграл его трактат «Дары молитвы» в нынешнем возрождении исследований в области мистики. Если же к этим авторам присовокупить куда большее число тех, кто время от времени извлекает плоды величайшей святости из излиянного созерцания, то невозможно приписывать Обществу в целом антимистическую позицию.

Для вящей точности нужно было бы различать среди иезуитов разные течения: течения излиянного созерцания и течения более обычных форм молитвы упрощенного и созерцательного характера.

Некоторые из них, как прежде, так и сегодня, откровенно придерживаются того взгляда, что нет возвышенной святости без излиянного созерцания. Следовательно, считают они, стремление к святости подразумевает и стремление к излиянному созерцанию. Излиянное созерцание они представляют как цель духовной жизни, к которой она должна стремиться и которой, как правило, достигает, если душа действительно верна побуждениям благодати. Не останавливаясь на тех, кто, подобно св. Роберту Беллармину[1325], считает созерцание нормальной целью (terme normal) молитвенной жизни, но не уточняет в достаточной мере, о каком созерцании идет речь, скажем, что Лалеман, Байоль, Сюрен говорят об этом с предельной ясностью. Ближе к нашему времени отцы де ла Тайль и Петере горячо отстаивали то же мнение, к которому склонялись, говоря о «внутренней необходимости», отец Сейсдедос, а вслед за ним отец Тарраго[1326]. Тем более широко поощряют эти авторы упрощенные (simpifiees) формы обычной молитвы.

На противоположном полюсе – другие иезуиты, не менее откровенно считающие путь излиянного созерцания путем необычным и исключительным, уводящим душу за пределы общего пути святости, даже самой возвышенной. Безусловно, они не отрицают могучего освящающего действия этого необычного пути. Они относятся к нему с большим почтением, но, будучи очень чувствительны к опасностям, которые встречаются на этом пути, скорее склонны его опасаться и не позволять душам идти этим путем, разве что Бог, так сказать, их к тому принуждает. Таким образом, вопросы, связанные с этим излиянным созерцанием, будут для них областью особой, предметом для специалистов. Для общей же массы верующих обычной формой молитвы будет молитва рассудочная (discursive). Молитва аффективная (affective) и молитва простосердечная (de simplicite) – это уже молитвы особые, которые можно поощрять лишь с оговорками и которые уже требуют особой благодати Божией. Всякий, хоть немного длительный, отдых во время молитвы легко вызывает, вопреки рекомендациям св. Игнатия в Упражнениях, страх опасной лености и праздности. Более или менее явные примеры этой тенденции можно различить уже в некоторых критических замечаниях, нацеленных против Бальтасара Альвареса и Кордеса. Мы встречаем их также в некоторых выступлениях такого человека, в остальном очень заслуженного, как А. Ватриган. Но главным образом она встречается во многих случаях практического руководства. Таким образом, если обвинение в аскетизме, брошенное А. Бремоном иезуитам в целом, ложно, как мы увидим вскорости, то невозможно отрицать, что некоторые иезуиты отчасти действительно подавали повод для такой критики. Я говорю «отчасти», потому что настоящей карикатуры на приверженца аскетизма, набросанной блестящим писателем, я, признаюсь, никогда в Обществе не встречал, но что касается иезуитов, не приемлющих почти ничего, кроме рассудочного (discursive) размышления, и испытывающих недоверие ко всякой молитве, хоть немного упрощенной и облегченной, то такие примеры, несомненно, существуют[1327].

Однако также, как и движение за универсализацию призвания к излиянному созерцанию, это узко медитативное движение, как мне кажется, не отражает, даже отдаленно, позицию большинства иезуитских учителей духовности. Их позицию, как кажется, достаточно хорошо обобщают три пункта, где о. Бру сжато изложил мысль и практику самого св. Игнатия: «1. Глубокое почтение к “святейшим дарам” Божиим, которое, однако, не превращает мистические состояния в необходимое условие совершенства. 2. Большая осторожность в разговорах о них. 3. Страх иллюзий»[1328].

Родригес[1329] объясняет своим послушникам, что излиянное созерцание, «молитву весьма особенную и необычную», как он ее называет, нельзя преподать или освоить, но подобает пассивно принимать от Бога. Но в тех же самых главах он неистощим на похвалы в адрес достоинств этой молитвы, которую он преподносит как предвкушение ублажающего созерцания небес. Естественным образом Альварес де Пас и прочие созерцатели в большей мере подчеркивали плоды излиянной молитвы. Тем не менее большинство из них очень отчетливо говорят, что можно прийти к святости и не идя этой дорогой. Так, ла Пуэнте[1330], задаваясь вопросом о том, почему столь многие души не получают от Бога даров совершенного созерцания, уверенно заявляет, что чаще всего это происходит по их вине, но тут же добавляет: для многих причина заключается в их темпераменте, мало приспособленном для созерцательного покоя, или в соизволениях промысла Божия, дающего разным частям мистического тела разные призвания.

Наряду с Суаресом[1331] эти авторы тщательно различают духовные блага, которые составляют святость и совершенство (освящающую благодать, любовь вместе с сопровождающими ее добродетелями и дарами) и духовные блага «как бы акцидентальные». Эти вторые блага в большой мере способствуют обретению и возрастанию первых, но в отличие от них не могут отождествляться со святостью, поскольку могут существовать и без нее. Таково состояние совершенства и состояние монашества, высокая степень созерцания, видения и откровения, божественные наслаждения и утешения. Посему, всецело поощряя смиренную жажду излиянного созерцания, они заявят вместе с ла Регерой[1332], что истинный переход от обычной молитвы к такому созерцанию предполагает особое призвание Бога, так же, как и вступление в орден.

Также в общем и в целом иезуиты с более или менее подчеркнутой осторожностью будут говорить об этих высоких степенях молитвы. Как и св. Игнатий в своих Упражнениях, они будут делать всё, чтобы расположить душу к восхождению на эти высоты, если их призовет туда благодать. Избавление от всех беспорядочных привязанностей, смиренное самоотречение, привычка к сосредоточению, вниманию к божественным внушениям, практика форм молитвы, требующих большего покоя, более длительное пребывание в молитве, в которой глубже ощущается благодать, – прекрасные способы расположения души к приятию сего дара Божия, если он даруется. Но о самом этом даре говорится мало: когда душа готова, все зависит от Бога. Этим наставникам представляется, что упорное стремление человека к вещам, которые, возможно, никогда не произойдут или произойдут много позже, чревато невниманием к ясным требованиям настоящего, к важным делам, возможным уже теперь, но менее привлекательным в своей скромности.

Эта осторожность объясняется также страхом перед иллюзиями, весьма возможными в этой сфере. Несомненно, что каким бы мистиком ни был св. Игнатий, и как раз потому, что он был выдающимся мистиком, он всерьез опасался иллюзий молитвенной жизни. Без сомнения, в этом сказался результат его собственного опыта, начиная с его благочестивых слушательниц из Алькалы с их увлечениями и заканчивая происшествиями в годы учебы и апостольства в Италии и в Риме. Ему приходилось обращаться с предостережениями на этот счет к таким святым в остальном людям, как Овьедо или даже Борджа. Можно сказать, что этот страх иллюзий стал традиционным для чад святого. Ясно было, что некоторые из них будут его утрировать, как и произошло в действительности. Следует ли в этой связи просто-напросто осудить этот страх? Он также куда меньше проистекает из априорных представлений о духовной жизни, чем из заключений, порожденных долгим опытом духовной работы с людьми… Обе крайности: и чрезмерная робость перед лицом менее общих и избитых путей, и чрезмерная готовность с легкостью бросать души на эти пути имеют свои серьезные недостатки. Бог в Своем всемогуществе может препятствовать как одним, так и другим, бросая, кого хочет, несмотря на всю его робость, на самые необычные пути, храня Своим внутренним водительством тех, кто был неосторожно подвергнут всевозможным опасностям и иллюзиям. Со своей стороны, иезуиты в целом, как кажется, всегда считали, что их осторожность ни в чем не может воспрепятствовать действию благодати, а их осмотрительность более чем оправдана частотой иллюзий в материях высокой молитвы, которые они могли наблюдать своими глазами.

Эта осторожность, более откровенная в отношении пути излиянного созерцания, уже не рапространяется (если не брать во внимание уже упомянутую крайнюю тенденцию) на формы молитвы, в большей или меньшей степени аффективной (affectives) и упрощенной (simplifiees), которые располагаются в промежутке между строго рассудочным (discursive) размышлением и излиянным созерцанием в собственном смысле слова. Все учители молитвы в Обществе и даже те, кто, подобно Родригесу, Скарамелли и Ротану, довольствуются тем, что развивают в своих наставлениях метод трех способностей души, настаивают на том, чтобы все больше места уделялось чувствам и другим актам воли. Они представляют их как самое главное в молитве, как нить, которой игла разума и рассуждений лишь прокладывает путь. Кроме того, большинство из них, как мы видели, предлагает наряду с этим методом размышлений формы созерцания при помощи образов и чувств, приложение чувств, молитвы, основанные на текстах, вкушаемых слово за словом, или же молитвы в форме непрерывной беседы, упражнения на пребывание в присутствии Божием, очень простые молитвы, практически сливающиеся с обретенным (aquise) созерцанием. В лучших из этих трактатов о молитве очень явственно заметна забота о сообразовании молитвы с возможностями и потребностями каждого, с действием благодати, по-разному влияющим на разные души. Впрочем, это лишь частное проявление уже описанной нами общей тенденции непрестанно сообразовывать общие принципы с призванием, положением и состоянием, с конкретными обстоятельствами, в которых совершается дело освящения христиан.

Это также только верность указаниям Упражнений, касающимся повторений, возвращений и прочих способов стремления ко все большему упрощению молитвы. Эти средства шаг за шагом подводят душу к тем нескольким мыслям, на которых она подолгу задерживается и в которых, при помощи благодати Божией, обретает свою главную пищу. Другими словами, они постепенно ведут ее к истинному созерцанию.

Таким образом, можно повторить здесь замечание, уже звучавшее в связи с литургией: иезуиты, в отличие от кармелитов, не были призваны самим своим призванием стать в Церкви учителями излиянного созерцания и сосредоточивать на нем всю свою духовность. Но они были учреждены великим мистиком, сами щедро одарены даром излиянного созерцания, и призваны в силу своего особого призвания руководить множеством душ, обретших те же самые дары. Поэтому они ни в коей мере не остались в стороне от великого течения католической мистической традиции и тем более не проявили враждебности по отношению к этому течению. Остается общее замечание относительно осторожности и осмотрительности в этих вещах, порой преувеличенной, но в целом, как представляется, никоим образом не превышающей законные пределы того гармоничного многообразия способов практического руководства душами, которая умножает как благо Церкви, так и ее красоту.

Глава XV. Преобразование жизни и аскетический труд

По словам Манара, святой Игнатий был «очень усерден в испытании совести, даже частичном, и заботливо сравнивал испытание с испытанием, время со временем, неделю с неделей, настолько он был внимателен к своему духовному преуспеянию»[1333]. Выше же мы видели, сколь значительное место занимали эти частые испытания совести в его духовной жизни[1334]. Этой черте основателя соответствует в традиции Общества очень большое значение исправления изъянов и «снискания твердой и совершенной добродетели», другими словами, дела преобразования жизни и уподобления божественному образцу, Иисусу Христу. Таким образом, в этом заключается одна из главных особенностей духовности иезуитов, особенность, которую мы постараемся уточнить в настоящей главе.

Это тем более необходимо, что некоторые пытались видеть в этом аскетическом труде основополагающую черту всей духовности Общества. Она якобы, если не единственно, то главным образом, представляет собой аскетизм и морализм, переводящий в плоскость христианства аскетизм и морализм древней философии. «Крестив» их таким образом, она якобы отдает им предпочтение перед освящением души посредством христианской тайны, посредством тайны нашего претворения в единое Тело Христово, которая была истинным средоточием всей духовной жизни для первых веков Церкви и должна оставаться таковым для нас.

Духовная брань

Каково же, таким образом, точное место, отводимое иезуитами в их духовном учении и практике сему делу преобразования жизни?

В этом вопросе, больше, возможно, чем в каком-либо другом, существуют заметные различия между разными людьми и даже между разными кругами. Этот отпечаток аскетизма куда сильнее у некоторых учителей духовности, куда более распространен и ярче выражен в определенных регионах. Между тем можно отметить определенное количество точных фактов всеобщего значения и наметить, по меньшей мере, один ответ на вопросы, которые сами собой напрашиваются в связи с этими фактами.

Прежде всего, это совершенно четкая цель Упражнений, отраженная в самом их названии: «Духовные упражнения, дабы человек смог победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения»[1335]. Такой целью является изменение жизни, обусловленное победой над самим собой, предполагающее, таким образом, аскетический труд и аскетическую борьбу. В самом деле, сразу после «Начала и основания», еще до начала любых упражнений в мысленной молитве в точном смысле слова, в начале первой недели детально изложен метод частичного испытания совести на предмет «определенного греха или несовершенства, от которых [упражняющийся] желает избавиться». Метод включает три времени (утром, после обеда и вечером), ряд добавлений и пример, демонстрирующий способ учета собственных нарушений[1336]. Затем следуют советы, относящиеся к общему испытанию совести и к исповеди, и только после этого начинаются размышления первого дня о грехе. Можно вполне законно полагать, что такой порядок не является чисто случайным, но служит дополнением к указанию заглавия относительно необходимости победы над собой. Впрочем, хотя далее речь пойдет об ответе на призыв Христа и о стремлении отличиться в служении Христу, избранные воины выделяются тем, что «не только всецело предадут себя на труд, но «выступая против своей чувственности и плотской любви к себе и миру»[1337], пожертвуют собой ради подражания Христу в своей нищете и унижении. Во всей оставшейся части Упражнений Христос остается в центре мыслей и чувств, но в качестве Вождя, Которого, без сомнения, подобает горячо любить, но Которому также нужно следовать и подражать. В кульминационной точке книги под характерным названием «третья степень смирения»[1338] определяется расположение духа, самым совершенным образом способствующее служению Богу. Здесь говорится о том, что оно состоит в воле выбирать, везде, где вящая слава Божия не требует противоположного, нищету и унижения ради уподобления Христу нищему и униженному. В Упражнениях в целом все подчинено действию благодати, молитва непрестанна, а в самом выборе, венчающем все рассуждения, последнее слово остается за упорно испрашиваемым божественным утверждением, которого упражняющийся настойчиво просит. Но между тем, усилия души, готовящей себя к тому, чтобы ощутить побуждения благодати и следовать им, повсюду и без конца направляются многочисленными вступлениями, точными советами, ясно, иногда детально изложенными методами.

Подготовка, которую давал Игнатий своим ближайшим последователям, также несет на себе отпечаток того сурового аскетизма, которому он продолжал подвергать себя и тогда, когда в изобилии обретал самые возвышенные дары мистической жизни. В этой подготовке в первую очередь бросается в глаза безжалостная борьба с себялюбием, с привязанностью к удовольствиям, к собственному суждению и воле, борьба беспощадная, осуществляемая посредством испытаний и порицаний. Эту борьбу вели не только начинающие, но и самые верные из общников, люди, которые пользовались наибольшим доверием и уважением святого. Уединение послушников нарушается «искусами», которые дают им возможность показать себя, вступить в борьбу со своей гордостью, со своей чувственностью. В некоторых текстах «Общего экзамена» и Конституций речь идет об определении особого духа Общества. В этих текстах, приведенных выше и ставших правилами 11 и 12 «Суммария Конституций», в которых вся традиция последующих поколений единодушно признавала наиболее характерное выражение духа Общества, в первую очередь также говорится о полном самоотречении.

И в самом деле, Общество никогда не будет отклоняться от намеченного таким образом курса. Снискание прочной добродетели, борьба с самим собой станут темами, к которым снова и снова будут возвращаться в своих посланиях генералы. Повседневным испытаниям совести, особенно частичному испытанию, главному средству исправления изъянов и снискания добродетелей, также всегда будет отводиться значительное место. Когда распространится применение регулярных Упражнений и трехдневных подготовок к обновлению обетов, изменение жизни по-прежнему останется одной из их основных целей.

Эта мужественная и непрестанная борьба с самим собой будет, в сущности, одной из самых ярких особенностей святых и служителей Божиих, наилучшим образом воплотивших идеал иезуита. Обратимся ли мы к Алоизию Гонзаге или к Иоанну Берхмансу, Франциску Бордже или Клоду ла Коломбьеру и, ближе к нашему времени, к о. Оливену, о. Жинаку, Тарину или о. Фридлу, мы всегда найдем, несомненно, в очень разных формах, одну и ту же победу над сильными страстями.

В духовной литературе Общества, во всем бесконечном ее многообразии, преобладают не великие высоко теоретические труды или труды по синтезу доктрины, но, наряду со множеством всевозможных практических руководств, книги, призванные научить снисканию добродетелей и изменению жизни по примеру Христа. Эти книги не всегда будут самыми знаменитыми, не всегда будут пользоваться наибольшим восхищением мыслителей и знатоков, но именно они получат самое широкое распространение. Именно они, таким образом, обобщают и отражают основное влияние иезуитов на души людей.

Очень знаменательно, что в бесчисленных сочинениях о Господе нашем, о Его страстях, о Его пресвятом Сердце главенствующей мыслью является мысль о подражании. Иезуиты далеки от пренебрежения тайной нашего претворения в единое Тело Христово и Его жизни в нас и писали очень хорошие труды, призванные научить верующих этой тайне и размышлению о ней. Но не на этом делают они основной упор: для них Иисус – прежде всего Вождь и Образец, Которого подобает любить, Которому должно следовать и подражать. Пример Его земной жизни представляет собой конкретный образец идеала «истинной жизни», о котором авторы-иезуиты непрестанно напоминают своим читателям, дабы он направлял и воодушевлял их в усилиях по изменению собственной жизни.

Другая достойная упоминания черта этих программ борьбы с изъянами и снискания добродетели состоит в том, что в них речь идет, прежде всего, о прямой борьбе, прямом усилии. Труд изменения и уподобления Христу может осуществляться двумя способами, либо путем прямого и непосредственного стремления к искомой цели, снисканию, например, радости (douceur) или смирения, либо опосредованно, путем развития в душе таких чувствований, которые естественно, логически должны взращивать в ней те же, самые необходимые, добродетели. Если мы любим Бога искренне и глубоко, мы не можем не избегать того, что Ему неугодно, и не предаваться тому, чего Он желает. Если в нас господствует любовь ко Христу, мы непроизвольно усвоим Его мысли и склонности, мы будем судить и действовать по Его примеру. Мы знаем сравнение, которое любил св. Франциск Сальский, сравнение милосердной любви с «царицей пчел», ибо, влетая в душу, она увлекает вслед за собой весь свой народ, то есть весь рой других добродетелей, над которыми царствует[1339].

Иезуиты, несомненно, были знакомы с этой опосредованной борьбой с изъянами и неупорядоченными страстями и никогда не намеревались превращать снискание нравственных добродетелей в самоцель. Как и все католические богословы, они учат главенству и царскому величию любви, ее владычеству над нравственными добродетелями, которых надлежит искать не с себялюбивой целью украшения души, личного совершенства, преследуемого ради него самого, но с целью освобождения души от пут, мешающих любви Божией свободно развиваться в ней. Однако, как правило, иезуиты не довольствуются максимой: «Ата et fac quod vis»[1340]. Они настаивают на практической необходимости частных добродетелей и побуждают к прямому усилию, направленному на их обретение. Частичное испытание совести, живо ими поощряемое, является образцом такого прямого и методичного труда, направленного на изменение жизни. И в этом они лишь следуют примеру своего отца, св. Игнатия. Мы уже говорили о том, какое место отвел последний частичному испытанию совести в Упражнениях. Нигде в своих указаниях и духовных советах он не довольствуется опосредованной борьбой с изъянами. Внушая нам любовь ко Христу, вдохновенное отношение к Нему, он всегда ясно говорит о практических следствиях этой любви, о том, что она побуждает нас принимать вслед за ним унижения и нищету, бороться со своим себялюбием и чувственностью.

Таким образом, если и верно, что аскетизм, применение методов нравственного изменения и совершенствования, прямой труд, направленный на искоренение недостатков и взращивание добродетели занимает очень значительное место в духовности иезуитов, то мы уже видим более или менее ясно, что о главенстве аскетизма у иезуитов можно говорить лишь в одном-единственном смысле.

Главенство аскетизма?

Его, несомненно, не следует понимать в том полупелагианском смысле, что в деле освящения почин принадлежит нам, а единственная роль благодати в том, чтобы поддерживать и увенчивать наши усилия, порожденные нашей же доброй волей. Сколь бы настоятельно ни говорили иезуиты о необходимости этих личных усилий, о том, как важно предпринимать их, не ожидая ощутимых побуждений благодати, они никогда не забывают, что на самом деле именно благодать всегда тайно внушает нам мысль и желание предпринять эти усилия, пусть даже ее действие полностью ускользает от нашего сознания, и оно постигает только напряжение нашей собственной воли.

Также неверен и упрек, будто иезуиты (или, по меньшей мере, течение, к которому принадлежало большинство из них) склонны топить «молитвенные дела в делах аскетических», в особенности превращать мысленную молитву в упражнение в борьбе с собой, в палестру для обретения нравственных добродетелей. Верно, что часто они призывают, в особенности начинающих, завершать свои размышления конкретными заключениями и решениями, хотя в этом они лишь подражают св. Франциску Сальскому, который, не менее настойчиво, чем они, призывает Филотею не довольствоваться общими ощущениями и весь день воплощать в конкретных делах то, о чем она размышляла утром[1341]. Верно также, что в своих сборниках размышлений иезуиты, наряду с делами милосердия, отводят значительное место делам других добродетелей и весьма настоятельно призывают не только к любви и упованию, но и к смирению и самоотречению, к терпению в испытаниях и т. д. Тем не менее, даже когда нас таким образом призывают осуществлять в молитве дела различных нравственных добродетелей, подобное упражнение остается подлинной молитвой, ибо совершается как молитва: предваряется просьбой о божественной помощи, основывается на ожидании этих добродетелей скорее от благодати, чем от собственных усилий молящегося, сочетает в себе частые обращения к Богу, беседы, благодарения.

Но прежде всего, было бы полным заблуждением полагать, что для иезуитов аскетизм составляет цель, а мысленная молитва – подчиненное ей средство. Исправление изъянов, снискание добродетелей остаются средствами, как и сама молитва остается, как мы видели, средством, помогающим всецело подчинить душу власти божественной любви и тем самым сделать ее всецело послушной всякой божественной воле ради служения Богу и славе Божией, единственной цели всего остального. Молитва является средством, позволяющим пропитать душу благодатным духом, соединить ее с ее Творцом и Господином, всецело подчинить ее действию благодати. Аскетический труд является средством, помогающим устранить препятствия, стоящие на пути милосердной любви, освободить душу и смягчить ее, чтобы ничто в ней не противилось действию Бога и чтобы она была готова великодушно откликаться на любые изъявления Его воли. Эти два средства, молитва и аскетический труд, будут тесно переплетены друг с другом, будут взаимно друг другу помогать и непрестанно проникать друг в друга, ибо преобразование неупорядоченных страстей облегчит молитву, а молитва, в свою очередь, поддержит борьбу человека с самим собой. Но, если бы встал вопрос о главенстве одного из этих двух взаимосвязанных средств, иезуиты, как и вся традиция, отдали бы предпочтение молитве, прекрасно зная, что только благодать Божия, обретенная посредством молитвы, может обеспечить и сохранить в нас добрую волю.

Таким образом, только в одном смысле можно сказать, что они отдают предпочтение аскетическому труду: с него, по их мнению, следует начинать. Другими словами, они не считают, что в целом можно с самого начала отдавать первое место опосредованному преобразованию жизни, атаковать изъяны и беспорядочность только рикошетом, попросту развивая наклонности своей природы, которые сами собой заставят их исчезнуть. Бесспорно, не один из них писал, как и многие духовные авторы других школ, о простых путях единения, о кратких дорогах к любви Божией. Разумеется, они не стараются сделать пути этой любви трудными сверх необходимости, однако они не отступают и перед энергичной тактикой, которая начинается с сурового, утомительного, неблагодарного труда исправления и изменения. Этот труд призван расчистить душе путь и во всю ширь раскрыть ей врата, ведущие к полноте любви. В этом они, в сущности, только следуют примеру Христа, Который указал последовательность действий для души, жаждущей совершенства: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Или: «Пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[1342].

Подражание Христу

Следование Христу, подражание Христу остается основополагающим принципом, вдохновляющим весь аскетизм Общества. Добродетели, которые нужно обретать и воплощать на деле, – не абстрактные добродетели, которые философы выводят из составных частей человеческой природы или просто из своего психологического опыта. Пример и простое, живое выражение этих добродетелей дал нам Христос. Он являл их в Своих делах, когда жил среди нас; Он учил им в беседах, в Своих известных притчах, содержащихся в богодухновенных текстах Евангелий.

И в этом иезуиты только следуют примеру своего основателя: мы напрасно искали бы в Упражнениях размышление о природе смирения или терпения, о частях этих добродетелей или об их мотивах. Вместо того мы призваны созерцать терпеливого и смиренного Христа и подражать Ему. Нигде не говорится об отвлеченных доводах в пользу любви к бедности и страданию, но лишь о бедности и страдании со Христом нищим и страдающим, из любви к Нему.

Верно, что нам встретилось некоторое число иезуитских сочинений, содержащих рассуждения о добродетелях, их подобающем предмете, их взаимном подчинении, подобные рассуждениям св. Фомы в IIa – IIae. В них мы снова встречаемся с классической схемой четырех основных добродетелей, которые, вместе с различными своими частями, объединяются в три богословские добродетели. Но, даже когда перед нами, таким образом, отправная точка более отвлеченного порядка, за редким исключением евангельские события и слова придают этим указаниям конкретность и освещают их светом Христовым. Как бы то ни было, большинство авторов предпочитает посвящать свое внимание добродетелям, наиболее ярко проявившимся в жизни Господа нашего, не отводя много места умозрительным схемам. Так, Родригес будет пространно говорить о тех добродетелях, в которых молодые монашествующие, его читатели, должны в первую очередь подражать своему божественному Образцу, никоим образом не беря во внимание классическое деление. Россиньоли не вовсе оставляет в стороне это деление и четыре основных добродетели, которые находит у отцов, своих вдохновителей, но все же начинает с целой книги о самоотречении и будет выбирать из числа тех добродетелей, которые относятся к четырем основным. Таким образом, не что иное, как пример Христа, составляет главное основание иезуитских трактатов о добродетелях и определяет их практическое приложение.

Морализм?

Отсюда видно, что следует думать о морализме, в котором их часто упрекали. Это расплывчатое и удобное слово поддается множеству истолкований. Оно может обозначать учения древних философов, Эпиктета или Марка Аврелия, всецело посвятивших себя своему личному нравственному совершенствованию и сделавших его средоточием и целью всей своей духовной жизни. Они рассчитывали достичь его благодаря своей собственной доброй воле, своей любви к истине и благу. Но ни один иезуит, насколько я знаю, никогда не делал своей конечной целью нравственную правоту и не думал, что может достигнуть этой правоты иначе, как обретя от Бога посредством молитвы те дары, которые необходимы для излечения немощей его разума и воли. Для иезуитов, как и для всех католиков, единственной целью всего является слава Божия, которую должно снискать посредством блаженного видения Его Существа. Таким образом, все усилия, направленные на нравственное совершенствование в этой жизни, в конечном счете направлены на достижение большей полноты этого видения. Жизнь и освящение ради Бога и Богом, не ради себя и не собой – вот двойная бездна, отделяющая духовность иезуитов, как и всякую христианскую духовность, от любой, пусть даже самой возвышенной, духовности древних философов.

В католической духовной жизни морализм может означать также тенденцию отводить значительное место прямому культивированию нравственных добродетелей наряду с добродетелями богословскими. При этом в большей или меньшей степени вдохновение черпается в древней философской морали. Здесь также совершенно ясно, что ни одному католику не придет в голову ставить какую-либо нравственную добродетель выше любви, веры и надежды, главнейшего основания всякой благодатной духовной жизни, или переносить в неизменном виде в свое наставническое служение нравственные советы языческих мудрецов. Последние необходимо подвергать основательным разъяснениям, чтобы они могли вписаться в христианский контекст[1343]. Но, как мы только что видели, в разных типах духовности место труда, непосредственно направленного на развитие в себе этих нравственных добродетелей, таких как религиозность, терпение, благоразумие, смирение, послушание, чистота, самоумерщвление и т. д., может быть очень неодинаковым. И в этом смысле, если иезуиты в целом мало предаются отвлеченной теории добродетелей, их определениям и классификациям, то на практике они часто делают упор на необходимости усердного их снискания, особенно некоторых из них. И если в советах, которые они дают по этому поводу, в средствах, которые они предлагают применять для обретения добродетелей, они не раз прибегают к заимствованиям из моральных учений философов классической древности, то было бы удивительно, если бы столь ревностные гуманисты, какими они были в большинстве своем, поступали иначе. Отцы Церкви, в особенности св. Григорий Великий, также многим обязаны тем же сочинениям о нравственности. В Средние века, если говорить только о величайшем из богословов XIII столетия, св. Фоме, в вопросах своей «Суммы теологии», посвященных нравственной добродетели, последний часто почти шаг за шагом следует рассуждениям Макробия и его предшественников. В XVI и XVII вв. все духовные школы в большей или меньшей степени обращаются к этому источнику, и, честно говоря, не создается впечатления, что иезуиты были в этом более неумеренны, чем другие. В этом, как и в остальном, они принадлежат своей эпохе, только и всего.

Морализм может, наконец, означать, что в духовной жизни личному труду освящения посредством добрых дел отводится преобладающее место по сравнению с освящением, совершаемым в душах посредством христианских тайн, мессы, таинств, богослужений суточного круга. Мы снова встречаемся здесь с затронутым выше вопросом об отношении иезуитов к литургии и с общеисторическими представлениями об искажениях, которым морализм в таком его понимании якобы подверг на очень ранних стадиях аутентичное христианское благочестие первых веков, всецело подчиненное тайне нашего претворения в единое Тело Христово и ее ритуальным выражениям. Не останавливаясь слишком подробно на пространных обсуждениях этих проблем, рассмотрим здесь лишь вопрос о том, не пожертвовало ли Общество освящением души посредством таинств и других дел католического культа, прежде всего мессы, слишком большой озабоченности нравственным совершенством.

Прежде всего, ясно видно, что иезуиты по-настоящему не пожертвовали ни одной, ни другой из этих двух форм освящения. Если они были пылкими приверженцами борьбы с собой и частичного испытания совести, то не менее ревностно внедряли они везде, где только возможно, и частую исповедь, и причастие, и ежедневное присутствие на исповеди.

Если понимать этот упрек в морализме в том смысле, что иезуиты придавали большее значение и приписывали большую действенность освящению посредством искупительных благодатных дел, а не освящению посредством прямого воздействия Христа в таинствах, opus operantis, а не opus operatum, то, должен признаться, я не вижу истинного смысла в подобной постановке вопроса. Ведь речь не о том, что главная роль в нашем освящении должна приписываться Христу: благие дела, которыми увенчиваются наши аскетические усилия, предваряются Его благодатью и являются заслугами постольку, поскольку совершаются членами тела Христова в единстве со Христом. Но если речь идет о том, каким путем в наибольшей мере осуществляется приращение освящающей благодати в нашей душе, ибо в этом и состоит весь вопрос, то у нас нет сколько-нибудь четкого и прочного основания подвергать сравнению роль opus operatum и opus operantis в этом приращении повседневной благодати (grace habituelle) внутри нас. Оба плодотворно содействуют и должны содействовать ему в нормальной католической духовной жизни. Но о том, каким путем осуществляется главным образом в этой нормальной духовной жизни католика возрастание жизни Бога в нем, мы ничего не знаем, и ничто в откровении не дает нам сведений на эту тему. Посему мы не видим, на что может опираться упрек в том, что некто не учитывает относительную важность этих двух факторов развития нашей благодатной жизни. Бесспорно только то, что ни одним, ни другим нельзя жертвовать; ни один, ни другой нельзя считать вторичным и вспомогательным. И никогда иезуитам не приходило в голову считать вспомогательной роль мессы и таинств в нашем освящении, равно как и роль заслуг, обретаемых посредством личных усилий.

Таким образом, их морализм – это морализм всякой завершенной католической духовности с особым упором, как мы видели, на прямом исправлении изъянов и снискании добродетелей. Основополагающую причину этого особого его оттенка, как и вообще того значения, которое иезуиты придают аскетизму, как кажется, следует искать в реалистическом и позитивном характере их духовного руководства.

Для них, как и для их отца, это упорное требование прямого преобразующего усилия является приложением принципа, упомянутого в начале Созерцания ради обретения любви. Этот принцип состоит в том, что любовь проверяется скорее делами, нежели словами, и укрепляется и умножается скорее деятельной самоотдачей, чем просто чувствами. Эти опытные духовные руководители хорошо знают, что любовный союз нашей воли с Богом есть главная составляющая и истинная мера нашей святости. Но они знают также и то, что наше чувство любви может оставаться весьма нелогичным и, будучи даже искренним и глубоким, не вести к логическим последствиям в нашем практическом поведении; нет ничего более свойственного человеку, чем подобная нелогичность, как слишком часто показывает опыт. Отсюда эти настоятельные требования перейти от нее к борьбе с врагами этой божественной любви в нашей душе и пядь за пядью ее отвоевывать.

По той же самой причине эти духовные руководители будут озабочены не столько составлением теоретически безупречных, гармоничных и красивых планов, изяществом и даже приятностью их воплощения, сколько достижением успеха в вещах воистину решающих. Так же, как их основатель, они не сторонники простоты в духовном руководстве. Бог весть, как часто модных иезуитских духовных наставников изображали подкладывающими подушечки под руки и колени своих именитых кающихся, особенно женщин, чтобы восхождение на небеса ничего им не стоило! Верно, что тех же иезуитов также упрекали в духовном руководстве, всецело лишенном салезианской мягкости, не расширяющем души, но подвергающем их настоящей пытке жесткими требованиями: методами, испытаниями совести, иссушающей борьбой с самими собой. Быть может, истину можно найти где-то между этими двумя противоположными упреками. Иезуиты понимают, что на суровой дороге к святости души нуждаются в ободрении, расширении, поощрении красивыми, притягательными мыслями, способными вызывать воодушевление. Но в то же время они отдают себе отчет в том, что на самом деле, если так много добрых и набожных христиан мало преуспевает в служении Богу, то очень часто это происходит оттого, что они не ведут с должной решимостью эту утомительную борьбу со своими глубинными недостатками, которые скорее прикрываются, чем искореняются и, быть может, вопреки весьма высоким дарам благодати, по-прежнему парализуют стремление их любви к подлинным вершинам. Они знают, что и другие причины могут, без сомнения, играть роль в этих остановках духовного роста, ошибки или узость руководства, замыкание в себе, робость и недостаток великодушия, слишком земное представление о духовных явлениях… Но они остаются убежденными, что наиболее распространенная и истинная причина все же в отсутствии или недостаточном великодушии этого сурового труда освобождения души. Эту мысль, как мы видели, св. Игнатий выразил в начале своих Упражнений: чтобы найти и принять волю Божию, чтобы всецело свершить служение, каковое является нашей целью, нужно неизбежно выполнить сперва одно условие – побудить самого себя. Здесь, в этом убеждении, рожденном опытом, заключается как для учителя, так и для учеников, глубинная причина неоспоримой важности аскетизма в их духовности.

Глава XVI. Учение и практика

Насколько я знаю, иезуитов никогда не упрекали в том, что они учат духовности всецело априорной и чисто теоретической, покоящейся на абстракциях и не учитывающей повседневных явлений духовной жизни. «Духовность практическая, не теряющаяся в пустых умозрениях, но заботящаяся прежде всего о средствах достижения прочных и ощутимых результатов», – охотно признает один. «Духовность методов и рецептов», – прибавит другой, когда будет к ней дурно расположен. «Таким образом, духовность Общества, – заключит третий с большей или меньшей ясностью, – прекрасно подходит душам средним, которые довольствуются тем, что с послушным усердием движутся обычными дорогами христианской жизни. Но ее недостаточно душам исключительным: она не может вознести их к вершинам, открыть им широкие горизонты духовной жизни. Только сильное и глубокое учение, достигающее самой сердцевины богословской истины, может просветить эти души и уверенно, по-настоящему увести их за пределы избитых троп, которыми следует основная масса христиан, но иезуиты, по крайней мере, в большинстве своем, такого высококлассного учения не предложат».

Что думать о таком понимании духовного учения Общества Иисуса? Я нарочно не говорю «игнатиева», так как не думаю, чтобы кому-то из тех, кто хотя бы немного знаком с игнатианской духовностью, могло хоть на миг прийти в голову причислить св. Игнатия к учителям банальной духовности. Таким образом, вопрос в том, в какой мере сыны и последователи святого смогли сохранить в своей духовности величие и плодотворность, достойные высочайших форм святости, и в частности, достаточно сильную вероучительную закваску, без которой, в сущности, невозможно вести души к великим вершинам.

Не умозрительная духовность

Но прежде всего важно четко различать в вопросе духовности такие понятия, как умозрительный (спекулятивный) и вероучительный. Ни одно серьезное духовное учение не может, по правде говоря, обойтись без какого-либо вероучительного элемента. И все же духовное руководство может сводить к минимуму явленные в откровении истины, догматы и богословские заключения, на которые оно опирается, не углубляясь в них, не вникая в них глубоко и лично. Напротив того, оно может отводить значительное место непосредственно практическим рекомендациям относительно дел различных добродетелей, методам, приемам, делам благочестия: здесь мы встретимся с тем, что можно назвать чистым духовным эмпиризмом. Духовность может, напротив, интенсивно и глубоко питаться великими истинами откровения, содержащимися в Писании и догматической традиции Церкви, как и определенными богословскими выводами. И те и другие требуют глубокого размышления, вкушения, постижения и, тем самым, оживляют различные дела благочестия и освещают наш опыт. Такая духовность будет уже воистину вероучительной. Но можно пойти и дальше и в большой мере питать духовную жизнь красивыми умозрительными взглядами, которыми отцы Церкви и великие богословы старались осуществить синтез богооткровенных доктрин, объяснить их сокровенный смысл и кажущиеся противоречия, явить перспективы дальнейшего развития этих доктрин. Это расширит духовный кругозор людей, согреет и воодушевит их сердца, уведет их за пределы банальности и избитости и вознесет к вершинам духовной жизни: вот какие плоды ожидаются от истинно умозрительной духовности.

Невозможно отрицать, что среди духовных сочинений иезуитов есть, и во множестве, такие, которые делают упор почти исключительно на чисто практическом и эмпирическом духовном учении. Впрочем, в этом нет ничего специфического для Общества: в большем или меньшем количестве подобные сочинения встречаются во всех школах и всех кругах. Важны же в данном случае наиболее значительные сочинения, в которых четко формулируется учение того или иного ордена, на которые опирается его руководство душами, которые воистину составляют ту пищу, которой этот орден питает духовную жизнь своих членов и учеников. С этой точки зрения духовность Общества, как кажется, нужно расценивать как глубоко вероучительную и в очень малой мере умозрительную.

Умозрительности в ней мало: в целом ее привлекают в первую очередь не высочайшие и сокровеннейшие догматы, тайны, на которые богословская теория стремится пролить некоторый свет при помощи своих постижений, анализов, сопоставлений с метафизическими концепциями, но скорее более доступные для нас истины, основные элементы тайн, как их являет нам Писание и собственно догматическая традиция в своей простой и конкретной форме. Именно здесь иезуиты будут в первую очередь искать пищу для души: это ясно видно, например, из их сочинений о Пресвятой Троице[1344]. Несомненно, у отдельных иезуитов будут свои богословские мнения, свои системы. Иногда можно будет увидеть довольно четкие параллели между тенденциями, породившими эти системы, и тенденциями, вдохновившими духовное руководство тех же самых иезуитов, но подлинной взаимозависимости между ними наблюдаться не будет. Найдется множество иезуитов, не обнаруживающих ощутимых различий в своем духовном наставлении, но очень несхожих в области умозрительной, в тех самых вопросах, которые, как представляется априори, должны были бы оказать значительное воздействие на учение о духовной жизни, например, в вопросе о спецификации благодатных дел по их формальному объекту. Они могут быть глубоко убеждены, что правы в своих доводах против оппонентов в этой умозрительной области, но в основном они испытали бы глубокое отвращение к обоснованию своей духовности отдельными теориями, пусть даже теми, которые сами решительно отстаивают. Они сохраняют острое чувство различия этих двух областей. С одной стороны, есть область твердой веры, утвержденной авторитетом Церкви. Ею они живут сами и учат жить других людей. С другой стороны, есть область высокого и прекрасного умозрения, притягательного, возвышающего, которое они могут с искренним увлечением исследовать. Но несмотря ни на что они все же видят в нем слишком много элементов людского познания, слишком много непрочного, неполного и временного, чтобы превращать его в постоянную и основную пищу для души.

Слишком вероучительная духовность

Итак, духовность мало умозрительная, но зато глубоко вероучительная. Основание ее всегда следует искать не в ощущениях, даже самых чистых и пылких, не в личном опыте, даже самом возвышенном и глубоко продуманном, но в догматах, в достоверном учении Церкви. Мы видели, какую роль сыграли в возникновении Упражнений Игнатия и его острый и проницательный взгляд на собственный опыт обращения, и чувство вдохновенной любви к Божественному Царю. Но формулируя духовное учение для руководства другими в поиске воли Божией, он обратится ради обоснования этого учения к великим истинам откровения. С полным правом можно было бы также подчеркнуть значительное место, которое занимают в Упражнениях данные Писания. Первое из упражнений первой недели в собственном смысле слова с этой точки зрения типично: чтобы внушить упражняющемуся стыд и страх греха, прежде всего приводятся не абстрактные соображения, но факты из Библии, из откровения – о грехе ангелов, о грехе Адама, об аде, который можно заслужить одним-единственным смертным грехом. Также и любовь ко Христу он черпает прежде всего в Евангелии. Во вступительном размышлении «О Царе небесном» с его притчей и особой формой Игнатий постарается в первом же вступлении перенести нас в евангельские обстоятельства жизни Иисуса. Подобное наблюдение можно было бы сделать и выше по поводу «Духовного дневника» святого и точности его богословской картины. Над всем господствует Троица, перед которой за нас ходатайствуют и к которой нас ведут «Посредники»: Иисус, Мария и святые; Месса является средоточием всей нашей духовной жизни здесь, на земле… Никаких умозрений, но необычайный упор на важнейших элементах вероучения как такового. Эту особенность игнатианская духовность сохранит на протяжении всей истории своего развития, в особенности же поклонение Христу В этой духовности оно навсегда останется поклонением, прежде всего, евангельским. Оно будет питаться глубоким размышлением о тайнах и наставлениях богодухновенного текста и много меньше будет заимствовать из богословских умозрительных рассуждений о божественной ипостаси Слова и Его двух природах. Наряду с христологическим догматом особенно большое место будут занимать в иезуитской духовности догматы о нашей зависимости от нашей сверхъестественной цели, вместе со всеми другими эсхатологическими догматами. Все эти догматы будут подчинены и освещены непрестанной мыслью о славе Божией – цели всего творения. Согласно советам «Правил верного чувства в Церкви», внимание благочестивых душ будет мало привлекаться к тайнам предопределения, согласования всемогущества благодати и свободной воли человека. Напротив, упор будет делаться на позитивных и бесспорных сторонах догмата о Божием Промысле, на действенности молитвы и ее условиях, на плодах таинств. Предметами размышлений и чувств христиан, например, у ла Пуэнте и Альвареса де Паса, довольно часто будут выступать Троица и ее атрибуты, но лишь самые основополагающие и простые элементы этих догматов.

Результатом будет крепкое и устойчивое, блестящее и ярчайшее целое. Источник влияния на души, их воодушевления будет видеться иезуитам не столько в великолепных богословских разъяснениях, сколько в глубоком, личном проникновении в основные положения вероучения. Это проникновение мало-помалу будет совершаться под действием благодати. Душа будет испрашивать его в молитве и поддерживать щедрым своим содействием. Такое проникновение поможет душе «вкусить и ощутить» эти истины – не обязательно чувственно, но посредством усвоения, постижения этих догматов, которое укоренит их в самой глубине души и превратит их в могущественный сок, питающий собою всю жизнь.

Практическая духовность?

Теперь мы с легкостью сможем понять, в каком смысле можно сказать, что эта духовность – скорее вероучительная и практическая, чем умозрительная.

Прежде всего, это можно сказать в том смысле, что она всецело устремлена к одной цели: к исполнению воли Божией. Созерцание истины, безграничной божественной правды есть цель, которая во всей полноте осуществится на родине. В земном же изгнании оно остается подчиненным примату любви, его следует искать, главным образом, как средства достижения того служения любви, которое мы должны совершать в нынешней жизни. Об этом подчинении созерцания действию существует характерный текст такого выдающегося созерцателя, как бл. Пьер Фавр. Этот текст сто́ит здесь процитировать, несмотря на его длину и шероховатую форму простых личных заметок. Ведь он великолепно выражает то, что представляется главной мыслью иезуитов на этот счет. «Поскольку в тот же день (4 октября 1542 г., в день св. Франциска), – говорит блаженный в своем “Мемориале”[1345], – я совершал некоторые размышления о способе благой молитвы и о некоторых способах исполнения благих дел, а также о том, как благие желания в молитве приуготовляют путь благим делам и, напротив, как благие дела приуготовляют путь благим желаниям, я заметил тогда же и ясно понял, что тот, кто в духе ищет Бога в благих делах, потом лучше обретает Его в молитве, чем тот, кто этих дел не совершает. Я хочу сказать, что часто мы ищем Бога прежде всего в молитве, чтобы затем обрести его в делах. Таким образом, кто ищет и находит дух Христов в благих делах, преуспевает куда увереннее, чем тот, кто занимается одной только молитвой: можно сказать, что овладевающий Христом в благих делах подобен тому, кто овладевает Им в самом деле; овладевающий же Им в молитве подобен тому, кто овладевает Им посредством чувств. Таким образом, ты должен постараться сломить себя и подвергнуть самоумерщвлению, собраться и подготовить себя к тому, чтобы обретать всякое благо в благих делах. Тогда ты будешь часто ощущать, что именно в этом состоит наилучшая подготовка к мысленной молитве. Таким образом, пусть твоя жизнь так уподобится Марфе и Магдалине, чтобы опираться на молитву и благие дела, и пусть сочетает в себе жизнь деятельную и созерцательную. Тогда, если ты будешь заниматься одной из этих двух вещей не ради нее самой, как это часто бывает, но ради другой, то есть совершать молитву как средство лучшего действия или, напротив, совершать благие дела ради молитвы, иначе говоря, будешь верить, что должен совершать одно ради другого, то в целом тебе лучше все свои молитвы устремить к цели стяжания добрых дел, чем наоборот… Тем самым, следовало бы чаще устремлять наши молитвы к этой цели, чем делать противоположное, то есть устремлять все наши благие дела к цели молитвы. Это я говорю в целом и имея в виду цель этой жизни, которая является смешанной[1346]; ибо, если мы рассмотрим особые и частные случаи, то непременно окажется, что часто мы молимся для того, чтобы совершить какое-то благое дело, и напротив, делаем многое, дабы достигнуть цели некоторой молитвы…». Молитвы, созерцания, устремленные к служению Богу, к свершению благих дел должны быть, таким образом, по Фавру, главенствующей тенденцией в жизни иезуита, но в то же время никоим образом не единственной.

Это практическая духовность также и в том смысле, что, крепко опираясь на догматические учения, она не пренебрегает обращением к человеческим средствам, подсказанным опытом, к методам и приемам, поддерживающим добрую волю души и облегчающим ей плодотворное исполнение воли Божией. Это происходит потому, что эти духовные люди хотят достижений. Для них имеет значение полное исполнение божественных намерений во всех их аспектах, внутренних и даже внешних, и потому они не будут пренебрегать ничем, что может тому способствовать. Они рассуждают, как те великие художники, которые всецело ставили на первое место внутреннее вдохновение, индивидуальное видение вещей, но считали себя ущербными, если не владели достаточно глубоко своим ремеслом живописца, скульптора или музыканта, техникой, рецептами своего искусства, и ничто не считали излишним в стремлении совершеннее передать свой внутренний идеал, точнее выразить его в материале, всегда неблагодарном и неподатливом, прекрасно зная, что им никогда не удастся сделать это так хорошо, чтобы достигнуть полного удовлетворения[1347].

Так же и иезуиты, которым приходится воплощать свой идеал духовного служения среди людей, обремененных такой материальной атмосферой сегодняшней жизни. Они считают, что у них нет права пренебрегать никакими средствами, никакой техникой или рецептами, сколь угодно скромными, если они могут немного смягчить этот материал и сделать его более податливым для воплощения их идеала. В этом, а не в каком-то духовном бессилии или узости, нужно искать глубинную причину того, сколь значительное место отводит сам св. Игнатий, а вслед за ним и его сыновья порой мелким и весьма материальным приемам. Для них это «тонкости ремесла», изучением и применением которых не гнушались ни Леонардо да Винчи, ни Микеланджело.

Предлагаемый идеал

Но мы скажем: где же в нынешний духовности иезуитов этот идеал, идеал настолько высокий, что никакими средствами нельзя достигнуть его полностью? Не состоит ли правда в том, что перед нами, напротив, цели мудрые, разумные, соразмерные средним человеческим силам, но в то же время банальные и не способные воодушевить? Как увлечь души без великих перспектив умозрительной католической мысли? Какие указать им вершины? Как дать им достаточно могущественные движущие силы? Какой подлинный идеал, какой истинный источник внутреннего движения им предложить? Желая дать людям духовную программу, доступную большему числу душ, не предлагают ли им иезуиты идеал обесцененный? Это последний вопрос, который нам остается кратко здесь рассмотреть. Вершины, к которым иезуиты стремятся направить самоотверженные души, на покорение которых стараются вдохновить своих последователей, подсказаны им основателем. Они всегда искали их в Упражнениях и Конституциях и почти единодушно видели их в третьей степени смирения, а также в принципах полного самоотречения ради любви вослед за Христом, отраженном в отрывке Конституций, ставшем правилами 11 и 12 «Суммария Конституций»[1348]. Безразличие ко всему, кроме служения Богу, следующее из «Начала и основания», приношение Sume Domine et suscipe из «Созерцания ради обретения любви» и близость к Богу, побуждающая находить Его во всем и также являющаяся плодом этого созерцания, – вот важнейшие составляющие этой духовности, которые в то же время в конечном счете не столько сами представляют собой четкий идеал, сколько укрепляют идеал самоотречения ради любви и содействуют его воплощению.

Как же тогда понимать этот идеал Третьей степени смирения и правил 11 и 12? Как может он представлять собой подлинную вершину духовной жизни?

Для иезуита, как для всякого истинного христианина, нищета, смирение, самоотречение во всех его видах никоим образом не могут быть целью, искомой ради нее самой, равно как и простым средством смягчения своего характера, обретения полной власти над собой, возвышения над обстоятельствами жизни и обретения духовной независимости, одним словом, нравственного совершенствования на манер Эпиктета. Всякая подлинная форма христианского самоотречения является формой любви, любви к Богу, любви ко Христу. Таким образом, поскольку любовь – самое высокое, что есть в благодатной жизни, весь вопрос состоит в том, каким образом эти формы любви составляют – и составляют ли – истинную ее (charite) вершину.

Ослепительней сверкает, несомненно, та вершина любви (charite), которая достигается на последних этапах любви объединяющей, на высших ступенях излиянного созерцания, где обитание и действие Бога в душе становится привычным переживанием и ощущается даже в гуще самых всепоглощающих дел, где всемогущее действие благодати в душе приближает ее к любви блаженной (I'amour beatifique), оставляя между ней и Возлюбленным только легкую завесу, позволяющую добиваться вящих заслуг и тем самым углублять еще более это божественное единение.

Но Спаситель Иисус сказал: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». И вершиной Своей земной жизни, пределом, крайностью Своей любви к нам Он избрал не славные Свои явления на Фаворе и не Вознесение, но позорную смерть на Голгофе. Именно в глубоком чувстве этой истины первые христиане черпали свою столь твердую уверенность в том, что высшая вершина, какой может достигнуть их жизнь, само совершенство христианского вероисповедания – это мученичество, совершенная жертва собственной жизнью ради Христа[1349]. Утверждая вопреки еретикам католическую доктрину о первенстве любви над гнозисом, св. Ириней[1350] тут же прибавляет, что именно от непонимания этой доктрины и неверия в нее у этих еретиков нет мучеников, ибо они не понимают величия мученичества и презирают его как раз оттого, что для них не любовь является вершиной духовной жизни.

Когда, с установлением мира в Церкви, мученичество перестало входить в число обыденных перспектив для основной массы христиан, они принялись искать иное доказательство любви, достаточно высокое, чтобы заменить мученичество как высший предел духовного восхождения. Известно, что в этом была исходная точка всего учения о бескровном мученичестве аскезы и монашеской жизни[1351]. В ходе развития сего учения возник и идеал самоотречения ради Христа, указанный св. Игнатием.

Он образует вершину любви, потому что в духе мученичества велит принять из любви ко Христу то, что наряду со смертью является самым трудным для нашей человеческой природы, нищету и унижение, которым люди порой предпочитают саму смерть. И жертвы эти приносятся прежде всего потому, что первым их принес Христос. Так и мученики радостно шли на смерть, потому что первым за них умер Христос. Игнатий Антиохийский, идя на пытку, неустанно молился о том, чтобы ничто не лишило его счастья «обрести Христа». «Вот теперь, – говорил он, – я становлюсь Его учеником», – и призывал огонь, крест, клыки диких зверей, просил, чтобы ему переломали все кости и разорвали на части все его тело, «лишь бы только мне обрести Христа»[1352]. Игнатий же Лойола, идя в Рим, столь же неустанно молился Деве Марии, чтобы Она «поместила его рядом с Христом». И рядом со Христом, несущим Свой крест, Бог Отец поместит его в Ла Сторте, дабы он был Его слугой. Когда он будет передавать тот же идеал своим сыновьям, то выразит его так: «Облачаться в то же самое одеяние и платье, что и Господь наш, поскольку Он носил их ради нашего большего духовного преуспеяния». Это самоотречение, доходящее до любви к бедности и бесчестию, также является вершиной любви, потому что высвобождает в душе любовь. Это самая полная победа, какая только возможна на земле, над последними укрытиями, сокровеннейшими пристанищами себялюбия. Она позволяет водам этой любви заполнить все, залить своей тяжестью всю нашу жизнь. Это вершина любви, наконец, потому, что такое самоотречение всецело направлено на служение Богу в душах наших братьев: эти силы высвобождаются, чтобы во всю мощь разыграться в душе, не просто ради отдохновения любви, но для того, чтобы беспрепятственно побуждать душу к распространению Царства Христова в мире, к преданности Церкви и ее Вождю и к служению в любом месте, любым способом, любой ценой.

Теперь, когда мы определили, каким образом Третья степень смирения и правила полного самоотречения могут воистину представлять собой вершину любви, нетрудно найти ту движущую силу, которая сможет своей вдохновляющей мощью мало-помалу возвысить душу до этой вершины. Эту движущую силу следует искать не в чем ином, как в любви ко Христу, в той пылкой любви, которая выбросила самого Игнатия за пределы Cam familiale семьи Лойол и которую он будет пробуждать в своих последователях размышлением «О Царе небесном». В этом размышлении он будет заставлять их заново пережить то, что пережил сам под действием благодати. Он будет заставлять их неустанно просить о такой любви при созерцании каждой из евангельских тайн: просить о том, чтобы ближе узнать Христа, дабы больше возлюбить Его и вернее подражать Ему. В этом для иезуитов, как и для их отца, состоит великая сила: в глубокой любви к Иисусу, их вождю, единственному Посреднику, через Которого они смогут вступить в самое лоно Троицы. Из этой любви родится ненасытная жажда служить, отдавать, жертвовать собой ради Него, нежная и неутомимая преданность душам, которые Он возлюбил и искупил.

Излишне подчеркивать: божественная любовь столь прекрасна, что может завоевать сердце христианина и увлечь его к вершинам многими способами. Невозможно сомневаться, что такая преданность, самозабвение и самоотречение, такая готовность следовать Христу и служить Ему в Его собратьях, как служил им Он Сам – воистину одна из великих вершин любви. Очевидно, что в этом кроется сила, достаточно мощная, чтобы пробудить любое великодушие. Таким образом, совершенно ясно, что духовность, исповедующую такой идеал, невозможно считать банальной, сколь бы скромными средствами ни достигала она этого идеала: методы, испытания совести, приемы всецело преображаются, когда погружаются в атмосферу любви.

Четвертая часть. Заключение

Глава XVII. С Иисусом Христом, чтобы служить

Если, дойдя до конца этих страниц, столь несовершенных и неполных, посвященных духовности Общества Иисуса, мы попытаемся сделать из них вывод, мы вновь вернемся к мысли, так много раз уже звучавшей.

Обращение св. Игнатия было, в сущности, открытием величайшего и притягательнейшего из всех вождей, Господа нашего Иисуса Христа, отказом от всякого служения царю земному ради безраздельной и страстной преданности служению единственному Царю царей и Господу господ. Первоначально идеал этого служения заключался в том, чтобы жить в Иерусалиме, дабы служить Иисусу там, где Он Сам служил, трудился, страдал за нас, дабы крепче связать себя с Ним, теснее примкнуть к Его нищете и унижениям. Но перспектива отбытия в Иерусалим становилась все более отдаленной, и осенью 1537 г. Игнатий отправился в Рим, чтобы там, когда придет время, осуществить вторую часть монмартрских обетов. Видение же в Ла Сторте уже бесповоротно закрепило в его сознании второй идеал, который придет на смену первому: служить Христу в лице Его наместника, сначала в Риме, затем везде, где скажет Папа, который станет, тем самым, настоящим вождем маленького объединения реформированных священников и Общества, которое из него родится.

Игнатий высказывал Деве Марии пламенное желание, чтобы она попросила «поместить его рядом с Иисусом». Излиянные дары, щедро расточаемые его душе, непрестанно будили в нем жажду служить, вдохновлявшую всю его жизнь. Это желание и эта жажда также представляют собою, как мне кажется, два самых глубинных, самых общих, самых постоянных и главных элемента духовности его сыновей. Эту черту можно выразить так: пребывать с Иисусом, чтобы служить Ему. А значит следовать Ему и Его примеру; служить Ему и Его Матери; служить с Ним и в Нем Пресвятой Троице; служить искупленным Им душам под внимательным руководством Его видимого представителя здесь, на земле.

На протяжении всего становления этой духовности различие характеров и обретенных даров влекло за собой разнообразие образов жизни и способов наставления. Но над всем этим разнообразием всегда царила преданность Иисусу, Богочеловеку, тесно связывающая воедино все эти духовные проявления. Несомненно, эта любовь ко Христу – ко Христу-Человеку, явленному нам в Евангелиях, в тайнах и наставлениях Его земной жизни, – ни в коей мере не носит исключительного характера и свойственна не только иезуитской духовности. Нежная и пламенная преданность нашему Господу, присущая св. Бернарду, св. Франциску Ассизскому и их сыновьям, была ей сродни. И под воздействием благодати Божией она всегда была основным земным источником преданности иезуитов. Здесь мы пытаемся не противопоставить одну духовность другой, но выделить то, что представляется наиболее глубинным и существенным в духовности иезуитов, если рассматривать ее саму по себе. И с этой точки зрения не подлежит сомнению, что для сыновей, как и для отца, средоточием духовной жизни воистину является преданность Христу. Если бы тому потребовалось подтверждение, то мы могли бы найти его в почитании Святейшего сердца Иисусова. То место, которое оно заняло в духовной жизни и апостольстве Общества сразу после откровений в Паре-ле-Мониале, лишний раз могло бы подтвердить и подчеркнуть, что вся духовность Общества сосредоточена на Христе.

С Иисусом, чтобы служить. Любовь ко Христу принимает в душах многочисленные формы. Это любовь возлюбленной, соединяющейся со своим Возлюбленным в тишине молитвы, любовь учителя, являющего величие Воплощенного Слова, любовь художника и поэта, которые идут по свету, воспевая прекраснейшего и милейшего из сынов человеческих, любовь жертвы, продолжающей своими страданиями жертвоприношение Главы в терновом венце, для Которой она – член, любовь священника, приносящего себя Христу, дабы per ipsum, cum ipso, in ipso[1353] поклониться Отцу. Среди всех этих форм любви, которые можно дополнить и другими, в преданности иезуитов Христу главенствует любовь служителя. Иезуит должен быть служителем, без остатка преданным труду и усердию во имя личности, дела и интересов Господина, покорным Его распоряжениям и замыслам, служащим Ему, где Он пожелает, как пожелает и сколько пожелает. В этом глубокий смысл четвертого обета Общества, обета, который, собственно говоря, не налагает на иезуитов никаких дополнительных обязательств, но передает весь орден целиком, с его телом и членами, в полное и абсолютное распоряжение наместника Иисуса для всякого служения, каким бы оно ни было.

В этом также одна из важнейших причин подчеркнутого самоотречения иезуитов. Самоотречение является особой добродетелью служителя, который, по определению, существует не для себя, но для господина. Это добродетель безраздельного и безусловного служения. Таким образом, самоотречение – великая добродетель иезуита, и воплощается она, прежде всего, в послушании, наиболее полном проявлении самоотречения. Послушание иезуита должно обладать всеми свойствами, превращающими его в отличительную черту совершенного служителя. Оно должно быть лишено полной пассивности, низменной корысти, низкой лести; должно быть разумным, деятельным, исполненным любви, достойным и мужественным, основанным на самом глубоком и сердечном приятии всех мыслей вождя и его намерений, не боящимся ни страданий, ни жертв, ни ответственности, которые могут быть сопряжены с вверенным служителю делом.

Одна черта этого служения, также унаследованная от св. Игнатия, явственно отличает всех иезуитов, в особенности самых типичных их представителей. Это сочетание пылкой любви ко Христу, вдохновенной преданности Ему со здравым суждением твердого и практичного разума, сочетание духа размышления «О Царе небесном» с духом «Начала и основания». Совершенно ясно, что мы без труда найдем у духовных авторов Общества, даже самых популярных, самые разные точки зрения на этот предмет. Сюрен считает, что первенство принадлежит чувству и страсти, у ле Годье первое место занимает разум, а у Шоррера и вовсе выступает, так сказать, в чистом виде. Но если мы попытаемся вывести некий общий знаменатель, истинный, прежде всего, для самых характерных и самых влиятельных иезуитских духовных авторов, то мы найдем именно эти два элемента, явно и прочно взаимосвязанных: глубокую любовь ко Христу и ко всему, что с Ним связано: к Его Матери, Его Церкви, Его наместнику, человеческим душам – любовь скорее верную, чем неистовую, но великодушную и пылкую – и в то же время твердый и отчетливый взгляд на цели и средства, очень реалистичное чувство своих возможностей, чувство взаимосвязи между всяким средством и поставленной целью.

Эта твердость суждения будет учить иезуитов, как уже было сказано, сосредоточивать свои усилия на главном, не теряться во второстепенном, не отвлекаться на забавы. Иезуиты не будут бояться ни тактических расчетов, ни технических и методических ограничений, если будут видеть их пользу для окончательной цели. Они не будут позволять себе обольщаться видимым или поверхностным успехом, но всегда будут стремиться найти твердую почву для истинного освящения, для истинного возрастания в освящающей благодати, цели всего земного.

Поэтому, без сомнения, в большинстве своем эти авторы в чем-то менее блистательны, менее волнующи, менее артистичны и поэтичны, в некотором роде подобны той мебели в доме, которая предназначена скорее для практического применения, чем для украшения. Но по той же причине духовность иезуитов замечательно приспособлена – или может быть приспособлена – к разным формам апостольской жизни и жизни миссионерской и даже к тем ситуациям, когда апостолам и миссионерам приходится смело бросаться в самую гущу событий или отправляться на самые отдаленные аванпосты. Эта духовность, вопреки самым косным предрассудкам, остается крайне гибкой, способной сообразовываться с самыми разными ситуациями. Есть искушение сказать, что это духовность неприхотливая и прочная, как те автомобили, которые способны пройти везде и могут ездить бесконечно без мытья и тщательного ухода. По той же причине эту духовность способны усвоить самые разные, не похожие друг на друга души. Ее основные и важнейшие элементы доступны даже душам простым и необразованным, но способны питать и самые утонченные и глубокие души. В ней нет ничего от духовного аристократизма, недоступного массам, требующего изысканных условий и предназначенного только для интеллектуальной и художественной элиты.

Значит ли это, что данное духовное учение обладает только достоинствами, что оно не подвержено, как всякое человеческое достижение, особым опасностям, проистекающим из возможных его искажений и преувеличений? Конечно, нет: и оно обладает многими сторонами, особенно подверженными подобным опасностям.

И, прежде всего, легко обмануться в отношении того, что сообщает этой духовности ее широту и, тем самым, ее сузить: остановиться на методах, на самых внешних ее средствах, на самой рассудочной ее стороне и не вникать в глубину ее души, оживляющей все эти ее стороны. Многие из тех, кто писал и говорил о духовном руководстве иезуитов извне, совершали эту ошибку, вследствие чего выступали с несправедливой критикой. По меньшей мере, несправедливой в целом. Ведь иногда, что неизбежно, та же ошибка совершалась и внутри Общества, и сами иезуиты выказывали узкое понимание воспринятой ими традиции.

То же касается и упрека в аскетизме. Думается, я показал, сколь незаслуженно такой упрек адресуется иезуитам в целом, в особенности тем, которые обладают способностью и властью руководить духовной жизнью своих собратьев. Однако же необходимо признать, что некоторые руководители и отдельные авторы, несомненно, подавали повод для подобного упрека, всецело отдаваясь заботе об активном применении средств в ущерб живому и плодотворному видению цели. Тем самым они чрезмерно преуменьшали роль движений благодати и покорности им в Упражнениях, столь значительную в самом тексте и в его истинно традиционных истолкованиях.

Столь похвальное стремление к полной верности наставлениям о молитве и способам ее совершения, содержащимся в тех же Упражнениях, подчас понималось преувеличенно и неверно. Оно заставляло некоторых забывать, что сама книга предусмотрительно оставляет место более простым, созерцательным формам молитвы. Порой оно внушало им своего рода инстинктивное, но совершенно неуместное недоверие ко всякой излиянной молитве в собственном смысле слова. Во всем этом также нет ничего удивительного.

Случалось, что тот или иной руководитель, ревностно проповедуя непрестанное самоотречение во всем, упускал из виду мудрую оговорку св. Игнатия «насколько возможно» и переходил рамки благоразумия, зажимая души в тиски, заставляя их терять необходимый им мир и свободу. Все это хоть и достойно сожаления, но вполне понятно: всегда и везде будут люди, не способные на подобающую тонкость и осторожность в обращении с сильными средствами и реактивами.

Но эти примеры и те, которые без труда можно было бы к ним прибавить, просто подтверждают тот бесспорный факт, что не бывает сильной и глубокой духовности, сколь угодно мудрой и уравновешенной, которая не приводит к настоящим и серьезным опасностям, когда ее не принимают во всей полноте или преувеличивают те или иные ее аспекты. И я думаю, можно смело утверждать, что в игнатианской духовности вероятность серьезных и опасных преувеличений не особенно велика. В частности, людям, отдавшим себя апостольской жизни, посвятившим себя служению душам, духовность эта, как представляется, указывает особо надежный и плодотворный путь.

До какой степени путь этот оригинален и нов? Легко выделить и отметить то оригинальное, что привнесли во внешние формы католической монашеской жизни Уложения и Конституции св. Игнатия. Иезуиты полностью воплотили в себе новый для XVI в. тип уставных клириков – не иноков, не каноников, но в то же время в полном смысле слова монашествующих, создали сильно централизованное и структурированное сообщество, в то же время гибкое в своей повседневной жизни, как и в своих дальних экспедициях, сообщество монашествующих, не имевшее себе примеров. Но все это касается скорее условий общинной жизни. Что же до духовной жизни как таковой, я только что упомянул, что место, которое отводится в этой духовности Христу, Христу созерцаемому и любимому в евангельских тайнах, было явлением не новым. Повышенное внимание к идее служения также имело прецеденты, в частности, в бенедиктинском уставе, всецело проникнутом мыслью о служении Богу (не выходящем, правда, за рамки монастыря), служении трудом и восхвалением. Св. Игнатий, напротив, очень быстро переходит к замыслам апостольского служения. Что касается смирения, полного отречения, совершенного послушания, то здесь он обращается к весьма традиционному учению, однако же привносит в него новый элемент – четвертый обет, тесно связующий это послушание с властью Верховного Первосвященника и явным образом распространяющий его на все, чего может потребовать помощь душам в любой части света.

В действительности, когда мы уже много лет знакомы с духовностью Общества, мы ясно чувствуем при соприкосновении с различными другими типами духовности, что у нее действительно есть особый вид, особенное лицо, которое непросто спутать с лицом какой-нибудь другой духовности, предшествовавшей ей ко благу стольких душ. Но когда необходимо бывает уточнить то, что мы таким образом смутно угадываем, провести сравнения, подчеркнуть конкретные различия, мы начинаем колебаться. Нам очень трудно с уверенностью утверждать, что мы полностью постигли во всей глубине все многочисленные нюансы духовной жизни, хоть в чем-то отличной от нашей собственной. Мы сами так часто страдаем, видя в книгах, в остальном замечательных и искренне благожелательных, столь дурное изложение того, что сами знаем по опыту о своей собственной духовности. Поэтому в конечном счете мы предпочитаем опустить эти столь тонкие сравнения, которые так трудно провести объективно и которые, следовательно, так редко бывают истинно полезными и благотворными.

Я попытался как можно лучше сказать здесь о том, чем представляется мне духовность Общества Иисуса: пусть те, кто живет иной духовностью, сами ощутят, в чем их собственная духовная жизнь походит или не походит на ту общую картину духовной жизни иезуитов, которая представлена в этом труде. Однако пусть читатель не забывает, насколько эта картина несовершенна и неполна в сравнении с той действительностью, которую она призвана отразить.

Относительно просто было бы проследить влияние той же игнатианской духовности на учение духовных учителей и на жизнь ревностных душ. Прежде всего, можно найти ряд заимствований из Конституций и Суммария, который воспроизводит их основные духовные указания: не говоря уже о семьях монашествующих, чьи основатели и основательницы приняли этот Суммарий в качестве устава либо в неизмененном виде, либо приспособив его при помощи более или менее значительных изменений к особым условиям своего апостольства, многие другие в своих собственных, более оригинальных, трудах прибегали к значительным заимствованиям из этих документов. Так, недавно Ж. Риго[1354] выделил в духовных наставлениях св. Жан-Батиста де ла Салля и его последователей несколько отрывков, явно вдохновленных Игнатиевым Институтом, и он, я думаю, мог бы продолжить список таких отрывков. Прежде всего, в XIX в. в условиях необычайного расцвета новых обществ и конгрегации, который продолжается до наших дней, подобные заимствования до бесконечности множили те конгрегации (а таких было большинство), которые посвящали себя различным формам католического апостольства. В чем, впрочем, нет ничего удивительного, поскольку и законодательство, и духовность Общества самым явным образом формировались с целью такого апостольства. Более тонкой и сложной была бы задача распознать зависимость неиезуитских духовных авторов от авторов Общества. Прежде всего, нужно было бы разграничить два типа зависимости: одни авторы, усваивая духовность Общества, часто преподносили ее очень индивидуальным образом, но сохраняли основные ее черты; другие, обладая явно иной духовностью, открыто вдохновлялись теми или иными особенностями духовности св. Игнатия и его последователей. Мне кажется, что в качестве примера первого типа зависимости можно было бы упомянуть богатое собрание пасхальных и священнических духовных упражнений монсеньера д'Юльста или богатую серию духовных сочинений каноника Боденома[1355]. Напротив, ко второму типу следовало бы отнести Vie interieure simplifiee о. Ж. Тиссо и Manual dell'esercitatore Антонио Росмини[1356]. К этим явным и массовым заимствованиям нужно было бы добавить либо случайные или более или менее бессознательные влияния, либо настоящие заимствования, однако неявные или более или менее завуалированные[1357]. Ясно, что здесь я не пытаюсь даже наметить такую задачу: это означало бы добавить к этому тому еще один такой же.

В конце этого исследования перед нами встает еще один, последний, вопрос: на протяжении четырех веков духовность иезуитов претерпела заметное развитие и не раз подвергалась влиянию соседствовавших с ней духовных движений. Да и сегодня она не изолирована от могучих духовных течений, влекущих души к духовности, которая питается активной литургической жизнью, вдохновляется догматами о мистическом теле Христовом, о жизни Пресвятой Троицы в нас, тяготеет к единению с Богом в созерцании. Мы видели, что и в прежние времена духовное учение иезуитов стремилось к полной гармонии с современностью и к верности своей эпохе, в большой мере сообразуясь со вкусами и образом мыслей своего времени. Соприкасаясь со всеми этими идейными движениями, со всеми этими благочестивыми течениями, развиваясь в тесном контакте с ними, не утратила ли иезуитская духовность свои первоначальные особенности? Осталась ли по-настоящему верна своему особому образу?

В заключение этого исследования мне представляется возможным со всей искренностью ответить: да, в общем и в целом и в самых авторитетных своих проявлениях она действительно осталась верна тому направлению, которое наметил её основатель посредством своей собственной духовной жизни и духовной подготовки своих ближайших последователей. Св. Игнатий признал бы всецело своими лучших сынов нынешнего Общества и даже тех из них, которые, насколько возможно, были людьми своего времени, но старались сочетать верность эпохе с заботливым и преданным стремлением не утрачивать суть воспринятой ими традиции.

Дополнение американского редактора

Ниже приводится дополнение американского редактора, содержащее справочные материалы, которые могут оказаться полезными многим читателям этой книги.

Терминология мысленной молитвы (oraison mentale)

Время от времени сама природа обсуждаемого вопроса вынуждала отца де Гибера использовать на страницах этой книги общеизвестные слова в специальном значении, которое они получают в трактатах о мысленной молитве. В первую очередь, это касается страниц 38–39 и 52–67, где автор исследует характер излиянного созерцания, дарованного Богом св. Игнатию, применяя к нему те многочисленные термины и определения, которые богословы используют для описания явлений, сопровождающих порой подобное созерцание. Среди читателей – в особенности среди послушников и других молодых монашествующих – могут быть люди, не знакомые с этой терминологией или, по меньшей мере, знакомые с ней нетвердо. Им может помочь этот краткий обзор важнейших терминов и их значения. Более зрелые читатели могут пропустить этот раздел.

Рассудочная (discursive), аффективная (affective) и созерцательная (contemplative) мысленная молитва

Суть общепринятого сегодня употребления этих терминов можно кратко выразить следующим образом. Молитва вообще есть вознесение мыслей и чувств к Богу с целью поклонения, благодарения, примирения или прошения о духовных и земных милостях. Если говорить обобщенно, устная (vocale) молитва – это молитва, в которой внутренние действия разума и воли находят свое выражение в словах, часто в установленной формуле, такой как молитва Господня. Мысленная же (mentale) молитва – это такая молитва, в которой все эти внутренние действия совершаются и возносятся к Богу, не получая внешнего выражения. Основные формы мысленной молитвы называются рассудочной, аффективной и созерцательной молитвой. РАССУДОЧНАЯ МЫСЛЕННАЯ МОЛИТВА (иначе называемая размышлением) отличается многочисленными действиями, среди которых могут быть рассуждения, чувства, решения и общение с Богом. Такая молитва особенно пригодна для «начинающих» (incipientes), которые находятся на «пути очищения» или на соответствующей стадии возрастания в духовной жизни. Такие люди еще нуждаются в обретении твердых убеждений и побуждений. В этой форме мысленной молитвы рассудочные действия играют заметную, зачастую главную роль, хотя, если бы они не дополнялись эмоциональным (affectionate) общением с Богом, они бы стали скорее исследованием, чем молитвой. Естественным образом, чем глубже человек познает основополагающие истины, побуждающие его жить духовной жизнью, тем меньше он ощущает потребность в многочисленных рассудочных действиях.

АФФЕКТИВНАЯ МЫСЛЕННАЯ МОЛИТВА – это молитва, исполненная благочестивых чувств или действий любви. Именно они играют здесь главную роль. Эта молитва подходит, в первую очередь, тем, кого называют «преуспевающими» (proficientes) и кто находится на «пути просвещения» или на соответствующей стадии возрастания в духовной жизни. Их основополагающие убеждения уже устоялись, и теперь они ревностно стремятся преуспеть в делах христианских добродетелей, прежде всего путем подражания Христу.

СОЗЕРЦАТЕЛЬНАЯ МЫСЛЕННАЯ МОЛИТВА – это спокойное, исполненное любви созерцание Бога либо некоторого духовного предмета или истины, в котором разум и воля находят покой и удовлетворение. Многочисленные действия любви, присущие аффективной молитве, здесь упрощаются, превращаясь в единый долгий взгляд. Такая молитва также называется молитвой «сосредоточения» (recollection), «простого взгляда» (simple regard) или «обретенным (aquise) созерцанием». Такая «упрощенная» молитва подходит, в первую очередь, тем, кто уже значительно преуспел в духовной жизни, «совершенным» (perfecti), пребывающим на «пути единения» или на соответствующей стадии духовного роста. Они живут в тесном единении с Богом в любви, и любовь к Нему движет всеми их действиями. При ОБРЕТЕННОМ (AQUISE) СОЗЕРЦАНИИ «упрощенное» разумное или аффективное действие является итогом усилий человека и действия благодати. Человек может брать на себя определенную инициативу и, при помощи благодати Божией, неизменно присутствующей в праведнике, сосредоточивать свой взгляд, например, на благости Бога, а не на Его всемогуществе, на проповеди Христа, а не на Его целительстве, или на удивительной доброте Марии в Кане Галилейской, а не на апостольском рвении св. Павла.

При ИЗЛИЯННОМ (INFUSE) СОЗЕРЦАНИИ (также называемом мистической молитвой) исполненное любви взирание на Бога или на некоторый святой предмет является даром, который Бог изливает в душу посредством особого действия благодати. Человек не может при помощи собственных усилий вызвать в себе это особое действие благодати. Он может лишь апофатически предрасполагать себя к нему, устраняя препятствия на его пути или готовясь покорно принять этот дар, если Бог его ниспошлет. Бог дает и отнимает этот дар по собственному усмотрению, на долгий либо на короткий срок. Таким образом, инициатива здесь принадлежит Богу, и дар этот нельзя обрести посредством совместного действия свободной воли и благодати, всегда присутствующей в праведнике. Он всегда является незаслуженным даром Божиим. Бог также наделяет его различными формами и особенностями в разных людях или в одном человеке в разное время. Сегодня многие богословы считают, что излиянное созерцание наступает при обычном развитии благодатной жизни, а именно, если человек преданно содействует тем благодатным дарам, которые получает при обретенной (aquise) молитве, то Бог непременно ниспошлет ему и дар излиянного созерцания. С этим мнением, однако, спорят другие богословы, которые считают, что это еще не доказано, что это интересная, однако весьма умозрительная гипотеза.

Здесь, однако, необходимо слово предостережения. Сжато представленные, краткие описательные определения основных форм мысленной молитвы (как те, что даны выше) могут создать у нас чрезмерно упрощенные представления о них, если мы не предохраним себя от этой опасности. Почти все эти термины применялись в разных смыслах или, по меньшей мере, с разными смысловыми оттенками различными авторами и в разные периоды истории. Равным образом и предметы, обозначаемые этими терминами, получали иные обозначения в рамках других терминологий, и вся эта сфера полна разногласий, недоразумений и споров.

Кроме того, сегодня между разными формами мысленной молитвы обыкновенно не проводится четких разграничений, как можно было бы опрометчиво предположить. Напротив, зачастую одни формы частично пересекаются или смешиваются с другими. Подходящим примером может здесь служить «созерцание» людей, слов и действий, которому учит св. Игнатий в «Духовных упражнениях» (101–117). Это «созерцание», или воображаемое видение, может быть формой мысленной молитвы, и именно так, вполне уместно и справедливо, определяют его некоторые авторы[1358]. Однако также оно может быть преимущественно рассудочным созерцанием. Так определяют его другие авторы, тоже вполне справедливо[1359]. Кроме того, в реальной жизни практически никто не проходит последовательно и неуклонно все эти формы мысленной молитвы и все классические стадии возрастания в духовной жизни, то есть «пути» очищения, просвещения и единения. Обыкновенно духовный путь состоит из множества движений вперед и назад. Поэтому всякий раз, принимаясь за нового автора, читатель должен постараться понять, что данный конкретный автор вкладывал в эти термины. Те, кто желает ознакомиться с этой проблемой подробнее, найдут пространное ее изложение в книге де Гибера Theology of the Spiritual Life («Богословие духовной жизни»)[1360]. Де Гибер прекрасно проникает в суть исторических и вероучительных сложностей, связанных с этими терминами и их меняющимися смысловыми оттенками.

Необычные мистические явления. Виде́ния

Излиянное созерцание иногда сопровождается необычными мистическими явлениями, такими как экстаз, видения, откровения, левитация, стигматы и т. п. Здесь мы кратко рассмотрим только виде́ния, что, возможно, поможет читателю лучше понять анализ видений св. Игнатия, предложенный де Гибером.

Бог может общаться с отдельными людьми или открывать им истины разными способами, например, при помощи видений, которые человек может видеть, или божественных голосов, которые он может слышать, или божественных прикосновений, которые он может ощущать. Такие видения и голоса подразделяются на основании познавательных способностей человека: чувств, воображения и разума.

При ТЕЛЕСНОМ, или ОСЯЗАЕМОМ, ВИДЕНИИ, иначе называемом «явлением», мистик при помощи глаз видит реальный или мнимый объект, который по природе своей для человека невидим. Например, Бернардетта таким образом созерцала Богоматерь в Лурде. Бог или, в некоторых случаях, ангел может явить этот объект (например, тело Марии) в видимой форме или просто повлиять на сетчатую оболочку глаза мистика. Подобным же образом, при телесных, или осязаемых, голосах Бог или ангел порождают звуковые волны, которые мистик слышит, либо просто воздействуют на его слуховые нервы.

При ВООБРАЖАЕМОМ ВИДЕНИИ Бог или ангел воздействуют на воображение, или «образные способности» мистика и таким образом мистик видит объект, в действительности отсутствующий. При помощи вызываемых таким образом воображаемых картин Бог или ангел пробуждают в мистике желанные мысли. Например, ангел явился Иосифу во сне (Мф 2, 13); Господь воззвал к Самуилу (1 Цар 3,4); подобным же образом Христос явился св. Терезе (автобиография, гл. 28). Божественное действие непосредственно влияет на внутреннее чувство (воображение) и заново вызывает или сочетает между собой ранее виденные образы либо порождает новые. 3) При РАЗУМНОМ видении Бог воздействует на разум мистика не при помощи внешних или внутренних чувств, а напрямую, например, общаясь с мистиком таким образом, чтобы он смог лучше постигнуть некоторую истину Бог может это делать, (а) пробуждая прежде обретенные мистиком мысли либо видоизменяя их или по-новому их сочетая, а также (б) внушая мистику новые мысли. Мысли вызывают в сознании мистика сопутствующие образы, но здесь уже эти образы пробуждаются мыслями, а не служат средством их пробуждения. Примерами могут служить здесь видения Троицы[1361] и святого Человечества Христа[1362], пережитые св. Терезой. Разумные видения – высшая форма видений – обладают несравненной красотой и не могут быть адекватно описаны обычными словами, выражающими образы и цвета этой жизни.

В этих необычных явлениях, которые иногда сопровождают излиянное созерцание, мистики переживали Бога таким образом, что, по их собственным словам, человеческим языком это описать невозможно. И все-таки они пытались описать свой опыт ради окружающих или ради самих себя. В результате их описания всегда неудовлетворительны. Поэтому и богословы всегда заметно расходились в своих объяснениях и гипотезах, которые они изобретали, стараясь объяснить эти описанные мистиками переживания. В этой жизни вопрос излиянного созерцания, вероятно, навсегда останется несколько темным или спорным[1363].

Библиография

Основная библиография

Aicardo, Jose Manuel, S. J. Comentario a las Constituciones de la Compania de Jesus. 6 vols. Madrid, 1919–1932

Albers, Petrus, S. J. Liber saecularis Historiae Societatis Jesu ab anno 1814 ad annum 1914. Rome, 1914

Astrdin, Antonio, S. J. Historia de la Compania de Jesus en la Asistencia de Espafia. 7 vols. Madrid, 1902–1925

Bremond, Henri. Historie litteraire dusentiment religieux enFrance depuis la fin des guerres de religion juqua a nos jours. Index alphabetique et analytique par Charles Grolleau. 12 vols. Paris, 1924–1936

Brucker, Joseph, S. J. La Compagnie de Jesus. Esquisse de son Institut et de son histoire (1521–1773). Paris, 1919

Braunsberger, Otto, S. J. Beati Petri Canisii, Societatis Jesu epistuoae et acta / Collegit et adnotationibus illustravit O. Braunsberger. 8 vols., Freiburg, 1896–1923

Burnichon, Joseph, S. J. La Compagnie de Jesus en France. Histoire d'un siecle, 1814–1914. 4 vols. Paris, 1914–1922

Collection de la Bibliotheque des Esercices de saint Ignace. Etudes et documents, n. 1-100. Enghien, 1906–1929

Codina, Arturo, S. J. Los origenes de los Ejercicios espirituales de San Ignacio de Loyola. Estudo historico. Barcelona, 1925

Dictionnaire de Spiritualité. Ascétiqueet mystique. Doctrine et histoire. Paris, 1932 ss.

Dictionnaire de théologie catholique. 15 vols. Paris, 1903–1947

Dudon, Paul, S. J. Pour la communion frequente et quotidienne. Le premier livre d'un jesuite sur la question (1557). 2nd ed. Paris, 1910

Saint Ignace de Loyola. Paris, 1934

Le quietist espagnol Michel Molinos (1628–1696). Paris, 1921

Duhr, Bernard, S. J. Geschichte der Jesuiten in den Landern deutscher Zunge. 6 vols. Freiburg, Munich, Regensburg, Mainz, 1921–1928

Epistolae Praepositorum Generalium ad Patres et Fratres Societatis Iesu, 3 vols. I–II vols., Gandavi, 1847; III vol., Bruxelles, 1883

Epitome Instituti Societatis Jesu additis praecipuis praescriptis ex iure connumi Regularium. Editio minor secunda, recognita. Roma, 1931

Fontes narrativi de Sancto Ignatio de Loyola et de Societatis Iesu initiis / Edd. D. Fernandez Zapico, S. J., С de Dalmases, S. J., P. Leturia, S. J. 3 vols. Rome, 1943–1960

Fouqueray, Henri, S. J. Historie de la Compagnie de Jesus en France, des origines a la suppression (1528–1762). 5 vols. Paris, 1910–1925

Frias, Tesmes, S. J. Historia de la Compania de Jesus en su Asistencia moderna de Espafia. 2 vols. Madrid, 1923, 1944

Guibert, Joseph de, S. J. Documenta ecclesiastica christianae perfectionis studium spectantia. Rome, 1931

Theologia Spiritualis ascetica et mystica. Quaestiones selectae in praelectionum usum. 2nd ed., revised. Rome, 1939

Lecons de Theologie spirituelle, vol. I. Toulouse, 1946

Guilhermy, Elesban de, S. J., Terrien, Jacques, S. J. Menologe de la Compagnie de Jesus. 14 vols. Paris, 1867–1904

Hamon, A., S. J. Histoire de la devotion au Sacre-Coeur. I: Vie de Ste. Marguerite Marie. II: L'aube de la devotion. III: Parayle-Monial. IV: Luttes indecises. V: Royal triomphe. 5 vols. Paris, 1923–1940

Institutum Societatis Jesu. I: Bullarium et Compendium Privilegiorum. II: Examen et Constitutiones, Decreta et canones Congregationum generalium… III:

Regulae, Ratio studiorum, Ordinationes… 3 vols. Florentiae, 1892–1893

Koch, Ludwig, S. J. Jesuiten-Lexicon. Die Gesellschaft Jesu einst und jetzt. Paderborn, 1934

Leturia, Pedro de, S. J. El gentilhombre Inigo Lopez de Loyola en su patria у en su siglo. Estudio historico. Montevideo, 1938

La hora matutina de meditation en la Compania naciente. ARSI, III (1934), p. 47–86

De Oratione matutina in Societate Jesu documenta selecta. ARSI, III (1934), p. 87–108

Otto, Joseph Albert, S. J. Griindung der neuen Jesuitenmission durch General P. Johann Philipp Roothaan. Freiburg, 1939

Pirri, Pietro, S. J. P. Jiovanni Roothaan, XXI Generate della Compagnia de Gesu. Isola del Liri, 1931

Poncelet, Alfred, S. J . Histoire de la Compagnie de Jesus dans des anciens Pays-Bas. Premiere partie: histoire generale. Deuxieme partie: les oeuvres. 2 vols. Bruxelles, 1927

Pettier, Aloys, S. J . Essai de theologie mystique comparee. Le Pere Louis Lalemant et les grands spirituels de son temps. 3 vols. Paris, 1927–1929

Pourrat, P. La spiritualite chretienne. I: Des origines de l'Eglise au Moyen Age. II: Le Moyen Age. III: Les temps moderns. 1. De la Tenaissance au Jansenisne. LV: Les temps moderns. 2. Du Jansenisme a nos jours. 4 vols. Paris, 1927–1931

Riviere, Ernest M., S. J. Corrections et additions a la Bibliotheque de la Compagnie de Jesus. Supplement au “De Backer-Sommervogel”, 5 fascicles. Toulouse, 1911-1930

Sommervogel, Carlos, S. J. Bibliotheque de la Compagnie de Jesus. Premiere partie, Bibliographie par les PP. Aygustin et Aolys de Backer. Nouvelle edition. Index par Bliard. 10 vols. Brussels, 1890–1909.

Suau, Pierre, S. J. Histoire de saint Francois de Borgia, troisieme generale de la Conpagniede Jesus (1510–1572). Paris, 1910

Tacchi Venturi, Pietro, S. J. Storia della Compagnia di Gesu in Italia. I: La vita religiosa in Italia durante la prima eta della Compagnia. [Testo] e Documenti. 2nd ed. revised. II: Dalla nascita del Fondatore alia solenne approbazione (1491–1540). 2 vols. Rome, 1922, 1930

Uriarte, Jose Eugenio de, S. J. Catalogo razonado de obras anonimas у seudonimas de autores de la Compania de Jesus pertenecientes a la antigua Asistencia espafiola. Con un apendice de otras de los mismos, degnas de especial estudio bibliograflco. (28 sept. 1540–16 aug. 1773). 5 vols. Madrid, 1904–1916

Uriarte, Jose Eugenio de, у Lacina, Mariano, S. J. Biblioteca de escritores de la Compania desde sus origenes hasta el afio de 1773. 2 vols. Madrid, 1825,1930

Дополнения французского редактора

Abad, Camillo M., S. J. Ascetas у misticos espafioles del siglo de oro anteriores у contemporaneos al V. P. Luis de la Puente S. J. Miscelania ComIIIas, 10 (1948), p. 27–127

Dagens, Jean. Berulle et les origines de la restauration catholique (1575–1611). Paris (Desclee De Brouwer), 1952 Bibliographie chronologique de la litterature de la spiritualite et de ses sources (1501–1610). Paris (Desclee De Brouwer), 1952

Fontes narrativi de S. Ignatio et de Societatis Iesu initiis. Vol. II, 1557–1574 / Ed. С de Dalmases S. I. Romae, 1951 (=Monumenta Historica Soc. Jesu, vol. 73)

Iparraguirre, Ignacio, S. J. Historia de la practica de los Ejercicios de San Ignacio de Loyola. Vol. I. Practica de los Ejercicios esporotuales de San Ignacio en vida su autor (1522–1556). Roma-Bilbao, 1946 (=Bibliotheca Instituti Historici S. J., vol. III)

Para la historia de la oration en el Colegio Romano durante la segunda mitad del siglo XVI. ARSI, 15 (1946), p. 77–126

Marin, Canutius Hilarius, S. J. Spiritualia Exercitia secundum Romanorum Pontiflcum documenta. Barcelona (Libreria Religiosa), 1941

Nicolau, Miguel, S. J. Jeronimo Nadal S. J. (1507–1580). Sus obrasydoctrinasespirituales. Madrid (Consejo Superior de investigaciones cientiflcas), 1949

Pinard de la Boullaye, Henri S. J. Les etapes de redaction des Exercices de S. Ignace. 7 ed. Paris (Beauchesne), 1950

Saint Ignace de Loyola, derecteur d'ames. Paris (Aubier), 1947

La spiritualite ignatienne. Bibliographie sommaire. Revue d'ascetique et de mystique, 26 (1950), p. 238–288

Rahner, Hugo, S. J. Ignatius von Loyola und das geschichtliche Werden seiner Fremmigkeit. Graz-Salzburg (A. Pustet), 1947

S. Ignace de Loyola et la genese des Exercices / Tr. de l'allemand par Guy de Vaus S. J. Toulouse (Apostolat de la Priere), 1948

Tacchi Venturi, Pietro, S. J. Storia della Compagnia di Gesu in Italia. Vol. II, parte II. Dalla solenne approbazione dell' Ordine alia morte del fondatore (1540–1556). Roma (Civita Cattolica), 1951

Villaret, Emile, S. J. Les Congregations mariales. I. Des origines a la suppression de la Compagnie de Jesus (1540–1773). Paris (Beauchesne), 1947

Принятые сокращения

AAS – Acta Apostolicae Sedis

Acta Rom. – Acta Romana Societatis Iesu

AHSI – Archivum histourcum Societatis Jesu

ARSI – Archivum Romanum Societatis Jesu

Canisii Epist. – O. Braunsberger (ed.), Beati Petri Canisii, Societatis Jesu epistuoae et acta

Cath. Enc. – The Catholic Encyclopedia

CBE – Collection de la Bibliotheque des Esercices. Ed. Watrigant

DHGE – Dictionnaire d'histoire et de geographie ecclesiastiques

DSp – Dictionnaire de Spiritualite: ascetique et mystique

DTC – Dictionnaire de theologie catholique

Epist. Praep. Gen. – Epistulae Praepositorum Generalium, 3 vols., Bruxelles, 1909

Instit. – Institutum Societatis Jesu, 3 vols., Fiorentiae, 1892–1893

Memoriale – Gonzales da Camara, Memoriale

MHSI – MONUMENTA HISTORICA SOCIETATIS JESU

MI – Monumenta Ignatina

Series I

Epist. S. Ign. – S. Ignatii… Epistolae et Instructiones / Edd. M. Lecina, V. Agusti, F. Cervos, D. Restrepo. 12 vols., Madrid, 1903–1911

Series II

Ex. M. – Exercitia Spiritualia S. Ignatii… et eorum

Directoria / Ed. Codina, 1 vol., Madrid, 1919

Series III

Constit. – Constitutiones et Regulae Societatis Iesu. 4 vols.

MHSI, Const., I/II/III – MHSI, Const. ST., I, Monumenta praevia; II, Textus hispanus; III, Textus latinus / Ed. A. Codina. Rome, 1934–1938 (критическое издание)

MHSI, Const, JV–Vol. IV, Regulae Societatis Jesu / Ed. D. F. Zapico. Rome, 1948

Series IV

Scr. de S. Ign. – Scripta de Sancto Ignatio / Edd. T. M. Ortiz, V. Agusti, M. Tecina, A. Macia, A. Codina, D. Fernandez, D. Restrepo, 2 vols., Madrid, 1904,1918

New Series IV

Fontes nan. – Fontes narrativi de Sancto Ignatio de Loyola et de Societatis Iesu initiis / Edd. D. Fernandez Zapico, С de Dalmases, P, Leturia, 3 vols., Rome, 1943–1960

MHSI, Epist. Mixt. – MHSI, Epistolae Mixtae ex variis Europae locis, 1537–1556 / Ed. V. Agusti, 5 vols., Madrid, 1898–1901

Mon. Borg. – Sanctus Franciscus Borgia / Edd. Rodriguez, V. Augusti, F. Cervos, 5 vols., Madrid, 1894–1911

Mon. Fabri – Fabri Monumenta / Ed. Tirola. 1 vol. Madrid, 1914

Mon. Lainii – MHSI, Tainii Monumenta / Ed. E. AstudIIIo, 8 vols., Madrid, 1912–1917

Epist. Nadal – Epistulae P. Hieronymi Nadal / Ed. F. Cervos, 5 vols., Madrid, 1898–1905; 1962

Ribadeneira – Ribadeneira / Ed. D. Restrepo, J. Vilar. 2 vols. Madrid, 1920, 1923

Mon. Xav. – MHSI, Monumenta Xaveriana / Edd. M. Lecina, D. Restrepo, 2 vols., Madrid, 1900

Chron. – Chronicon Societatis Iesu, auctore Joanne Alphonso de Polanco, S. J. / Edd. J. M. Velez, V. Augusti, 6 vols., Madrid, 1894–1898

Polanci Compl. – Polanci Complementa / Ed. D. Restrepo, D. F. Zapico. 2 vols. Madrid, 1916–1917

Ep. Xav. – Epistolae S. Francisci Xaverii / Edd. G. Schurhammer, J. Wicki, 2 vols., Rome, 1944–1945

Obras – Uriarte, Jose Eugenio de, S. J. Catalogo razonado de obras anonimas у seudonimas de autores de la Compania de Jesus pertenecientes a la antigua Asistencia espafiola. Con un apendice de otras de los mismos, degnas de especial estudio bibliografico

RAM – Revue d'ascetique et de mystique

Recti, de science rel. – Recherches de science religieuse

Smv. – Sommervogel, Bibliothefque de la Compagnie de Jesus

Vie Spir. – La Vie spirituelle

ZAM – Zeitschrift fur Aszese und Mystik

Примечания

1

P. de Puniet O. S. B., La Spiritualité bénédictine, Praglia, 1931, p. 3.

2

Да будет мне позволено отослать читателя к статье в Gregorianum, t. 19 (1938), p. 263–279, в которой я рассматривал этот вопрос в общих чертах и которую в значительной мере воспроизвожу на последующих страницах.

3

G. Théry O. P., Caractère généraux de la spiritualité dominicaine, Vie Spir., LIV (1938), p. 23.

4

И все же попытки решить такого рода научный вопрос, в котором хотели видеть важнейший фактор различия между духовностями, вопрос спецификации благодатных дел по их формальному объекту, не принесли сколько-нибудь заметных результатов: оказалось, в сущности, что достаточно большое количество иезуитов с Суаресом во главе поддерживают эту теорию так же определенно, как и любой доминиканец. Притом духовность этих иезуитов ни в чем не представляется отличной от духовности их собратьев, которые, вместе с Молиной, отрицают необходимость подобной спецификации. Духовное же учение этих последних, напротив, заметно отличается от учения францисканцев-скотистов, которые единодушны с ними в этом теоретическом вопросе.

5

MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 127; Fontes narrativi, I, p. 140, (lettre de Lainez).

6

Из обширной литературы, посвященной Devotio moderna (специальная ее библиография была опубликована J. M. E. Dols’ом, Nijmegen, 1936), я отмечу здесь только две книги: P. Debongnie, Jean Mombaer, Louvain, 1927, и A. Hyma, The Christian Renaissance, New York, 1927.

7

О картузианской обители в Кёльне и ее влиянии см., прежде всего, J. Greven, Die Kolner Kartause, Munster, 1934.

8

Об Италии см., прежде всего, введение к книге P. Tacchi Venturi, Storia…

9

См., в особенности, Fidèle de Ros, François d'Osuna. Paris, 1937, и серию статей P. V. Beltran de Heredia, Las corrientes de espiritualidad dominicana entre los dominicos de Castilla en la primera mitad del siglo XVI, Ciencia tomista, 1939 ff., и в виде отдельного издания, Salamanca, 1941.

10

См., среди прочего, P. Imbart de la Tour, Les Origines de la Réforme, t. II, III, Paris, 1909,1914.

11

Этот термин «аскетизм» сразу говорит нам о том, что речь идет о явлении, которое А. Бремон (Н. Bremond) назвал «кризисом Упражнений св. Игнатия», и о противоречии между учением отца и учением сынов, порожденном, по его мнению, ложным истолкованием этих Упражнений: сыны пытались найти завершенную форму молитвенной жизни там, где св. Игнатий хотел описать лишь метод аскезы. См., в частности, статьи А. Бремона в Revue des sciences religieuses, VII (Strasbourg, 1927), p. 226–261; 402–428; 579–599; Ascése ou priére? Notes sur la crise des Exercices de S. Ignace, воспроизведенные также в издании Introsuction à la philosophie de la priere, Paris, 1929, и в Vie Spir., XX (avril 1929), Suppl, p. 1–48; 73–112; 147–191; cf. (avril 1930), Suppl, p. 1–28; те же взгляды отражены в томах VII–VIII его Histoire du Sentiment religieux, носящих название «Métaphysique des Saints», Paris, 1928. Ответы P. F. Cavallera на эти статьи можно найти в RAM, 9 (1928), р. 54–90 и 9 (1929), р. 302–322; a P. G. Pigard'a – в Vie Spir., XXII (févr. 1930), Suppl, p. 49–79; ср. также RAM, 10 (1929), p. 175–190, о Métaphysique des Saints.

12

Например, Мигель Мир (Miguel Mir) в Historia documentada de la Cotp. de Jesus, Madrid, 1913, и M. Баумгартен (M. Baumgarten) в статье о новых изданиях Конституций Zeitschr. f. Kirchengesch., 56 (1937), p. 339–423.

13

Chron., I, р. 13; Лаинес, со своей стороны, заметит (Scr. de S. Ign., I, p. 101; Forties Narr., I, p. 76), что в молодости Игнатий дал «победить себя греху плоти».

14

Scr. de S. Ign., I, p. 587; на с. 565–587 можно найти фрагменты этого судебного дела; о мирской жизни Игнатия см., прежде всего, Dudon, S. Ignace… p. 27 ss. и Leturia, Elgentilhombre… p. 70 ss.

15

Dudon, S. Ignace… p. 27.

16

Песенников. – Прим. пер.

17

Leturia, El gentilhombre… p. 54 ss.; cf. p. 12 ss.

18

Рибаденейра (Ribadeneira, De actis P. N. Ign. (далее de Actis), n. 8, Scr. de S. Ign., I, p. 340) сообщает как бы со слов самого Игнатия, что в молодости его якобы посетило сильное «желание поискать пустынное место и укрыться в полном одиночестве» (desideriis eremum petendi et abdendi se in inviam solitudinem); но то было никоим образом не желание служить Богу; то было желание избежать стыда из-за мучительной болезни носовой полости, порождавшей невыносимый смрад; когда врачи оставили попытки вылечить Игнатия, он в конце концов исцелился сам.

19

Об обстоятельствах его ранения и исцеления см. Dudon, S. Ignace… p. 47–56, и прежде всего Leturia, El gentilhombre… p. 110–133.

20

G. da Camara, n. 6, p. 40. Pontes Narr., I, p. 370. Так я обозначаю автобиографию, продиктованную самим Игнатием в 1553 г. о. Л. Гонсалвишу да Камаре и опубликованную в MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 31–98, и в новом издании Pontes Narr., I, p. 323–507. Что до идентификации этих двух книг, то о. А. Кодина (A. Codina, Los origenes… p. 220 ss.) убедительно показал, что первая была переводом Монтесиноса, чьи Canciones («Песни») были, несомненно, знакомы Игнатию и чье важное предисловие он, должно быть, с интересом прочел; о. Летурия (Leturia, El gentilhombre… p. 141–147), подытоживая свои статьи 1926–1928 гг. в журнале «Manresa», показывает, что жития святых были, определенно, переводом труда Якова Ворагинского, принадлежащим, почти несомненно, Рауберто Вагаду. Сопоставления предисловия Гауберто и идей Игнатия, как мне кажется, служат столь веским доводом в пользу этой точки зрения, что почти полностью исключают всякие сомнения.

21

G. da Camara, п. 6. Scr. de S. Ign., I, p. 40; Pontes Narr, I, p. 370.

22

Leturia, El gentilhombre… p. 150–158; св. Франциск и св. Доминик упомянуты в автобиографии; св. Онуфрий – в неизданном тексте о. Надаля (с. 154), что подкрепляется многочисленными параллелями между легендой об этом святом у Вагада и отдельными подробностями покаянных дел самого Игнатия.

23

G. da Catra, п. 8. Scr. de S. Ign., I, p. 41; Pontes Narr., I, p. 372.

24

Ibid., 11. Scr. de S. Ign., I, p. 43; Pontes Narr., I, p. 376.

25

Ibid., 12. Scr. de S. Ign., I, p. 43; Pontes Narr, I, p. 382.

26

Ibid., 10. Scr. deS. Ign., I, p. 42; Pontes Narr., I, p. 374–376: «С того часа до августа пятьдесят третьего года, когда пишутся эти строки, он ни разу ни в малейшей степени не потакал делам плоти». Именно этот великий дар целомудрия склоняет верить в подлинность видения.

27

Leturia, El gentilhombre… p. 153; ср. G. da Camara, n. 14. Scr. de S. Ign., I, p. 45; Pontes Narr., I, p. 382: «Все его намерение заключалось лишь в том, чтобы совершить эти великие “внешние” деяния, поскольку их совершали святые во славу Божию»; и он замечает, что с тех пор его побуждали к покаянию не столько воспоминания о грехах, сколько любовь к Богу.

28

Scr. de S. Ign., I, p. 102; Fontes Narr., I, p. 78.

29

G. da Camara, n. 19–20. Scr. de S. Ign., I, p. 48; Fontes Narr., I, p. 388–391.

30

Astrain, I, 43 относит бурю сомнений к августу-октябрю, а поток великих милостей к октябрю-февралю 1523 г.; Facchi Venturi, II, 32 ss. считает, что приступ сомнений начался на исходе четвертого месяца, а великое видение на Кардонере относит к августу. Действительно, при чтении текста Лаинеса (Scr. de S. Ign., I, p. 103; Fontes Narr., I, p. 80) представляется ясным, что это видение произошло сразу по истечении первых шести месяцев и положило начало потоку мистических милостей, но Лаинес сомневается (quando те puedo acordar aver entendido), и непросто примирить сравнение Игнатия, в котором говорится, что Бог наставлял его, как школьный учитель, с утверждением, что это видение посетило его в начале, – видение, когда он, по его собственным словам, обрел больше, чем за всю оставшуюся жизнь. Посему я склонен видеть в этом видении на Кардонере скорее вершину, чем начало этой череды милостей.

31

G. da Camara, п. 25. Scr. de S. Ign., p. 52; Fontes Narr, I, p. 398.

32

Ibid., 22, р. 50; Fontes Narr., I, p. 392; cf. Dudon, S. Ignace… p. 81.

33

de Actis, n. 14 (Scr. de S. Ign., I, p. 341).

34

G. da Camara, n. 23. Scr. de S. Ign., p. 51; Fontes Narr., I, p. 396: siete horas de oration de rodillas; levatandose a media noche continuamente – «продолжал по семь часов молиться на коленях, постоянно поднимаясь с постели в полночь», cf. п. 26, р. 52. – Если автор не распространяется здесь о Духовных упражнениях, то будет говорить о них обстоятельно ниже, в главе III.

35

Ibid., 26, р. 52; Fontes Narr, I, p. 398.

36

Подробности этих милостей приводятся в G. da Camara, п. 27–31, Scr. de S. Ign., I., p. 53–55; Fontes Narr, I, p. 400–406.

37

См. статью о. Габриэля св. Марии Магдалины в Etudes Carmelitaines (Octobre 1936), р. 190–200, о видениях св. Терезы, где подобным же образом толкуются образные видения, которые у этой святой следуют за видениями умственными.

38

G. da Сатага, п. 41, 44, 48. Scr. de S. Ign., p. 60, 62, 65; Pontes Nam, I, p. 416, 420, 426.

39

Ibid., п. 50, р. 66. Fontes Narr., I, р. 430.

40

Scr. de S. Ign., I, p. 127; Pontes Narr., I, p. 140.

41

G. da Camara, n. 95. Scr. de S. Ign., I, p. 94; Pontes Narr., I, p. 494.

42

Dicta el facta, п. 10, Scr. de S. Ign., I, p. 395.

43

Scr. de S. Ign., II, p. 78–79 et 90; cf. p. 632–634.

44

Ibid, p. 640.

45

G. da Camara, n. 79, Scr. de S. Ign., I, p. 83; Pontes Narr, I, p. 470.

46

О его жизни в Париже см. Dudon, S. Ignace… с. 9, р. 179 ss.; Игнатий получил степень магистра искусств 13 марта 1533 г. (р. 192).

47

Epist. S. Ign., I, p. 83 ss.

48

Ibid., p. 80.

49

Dudon, S. Ignace… p. 243 ss., 319 ss.; Tacchi Venturi, II, p. 3 ss.; и в особенности H. Rahner, Die Vision des hi. Ignatius in der Kapelle von La Storta, I, ZAM, 10 (1935), p. 21–35, где очень хорошо исследуется состояние души святого перед этим видением.

50

MHSI, Const., I, р. 1–14; cf. р. XXXV ss.

51

Отец X. Ранер называет эти недели молитвенного уединения «отшельнической идиллией», во время которой будущие апостольские труженики вновь окунаются в жизнь в уединении, молитве, покаянии и бедности, дабы посредством такой жизни подготовиться к осуществлению благодати священства, которую только что обрели. Возникает соблазн задаться вопросом, не в воспоминаниях ли об этом молитвенном уединении Игнатий почерпнул столь оригинальную идею третьего года пробации, наступающего после обучения и рукоположения.

52

Epist. S. Ign., I, p. 147; cf. AHSI, I (1932), p. 100–104; Dudon, S. Ignace… p. 344–345; см., прежде всего, P. Leturia, La primera Misa de S. Ignacio… у sus relaciones con la fundacion de la Compania, в Manresa, 13 (1940), p. 63–74. Летурия объясняет отсрочку этой первой мессы желанием Игнатия совершить ее на Святой Земле; таким образом, святой ждал истечения года (отведенного на ожидание) и окончания гонений лета 1538 г., чтобы со своими товарищами отдать себя в распоряжение Папы (Memoriale Фавра, MHSI, Мои. Fabri, р. 498, п. 18); затем он выбрал Рождество и церковь Санта-Мария Маджоре, ad Praesepe (у яслей), чтобы совершить свою первую мессу. См. также недавнюю статью Importancia del ano 1558 en el cumplimiento del “voto de Montmartre”, AHSI, 9 (1940), p. 188–207.

53

См. рассуждения Ранера о точном содержании этого видения в Der tatsachliche Verlauf der Vision… ZAM, 10 (1935), p. 124–139: он показывает, что средоточием видения в действительности является Отец, а не Иисус; именно Отен объединяет Игнатия с Иисусом и обещает ему свою благосклонность; Игнатий становится слугой Иисуса и Отца в Иисусе, Который предстает здесь, как и в видениях «Духовного дневника», лишь Посредником Отца; слишком беглое чтение классического рассказа Рибаденейры порой приводит к смещению смысла сцены.

54

Текст этого рассказа был опубликован о. Танки Вентури (Tacchi Venturi) по заметкам слушателей, Storia… I, р. 586, а вслед за ним – в Scr. de S. Ign., II, p. 75.

55

Deliberatio primorum partum, в MHSI, Const., I, p. 2, 13; 2, 25; 5, 30; 7, 2.

56

Scr. de S. Ign., I, p. 127; Pontes Narr., I, p. 140.

57

G. da Сатага, п. 30, Scr. de S. Ign., I, p. 55; Fontes Narr., I, p. 404.

58

Лаинес (lainez) в своем письме от 1547 г., Scr. de S. Ign., I, p. 127; Fontes Narr., I, p. 140; de Actis, n. 40, Scr., I, 353: …Semperse longiusprogressum etardentioribusstudiis inflammatum reperiebat, ut statum ilium suum Manresae habitum, ubi mirabiliter a Deo fuit illustratus, quamque suam primitivam eccleiam studiorum tempore solitus erat apellare, extrema iam aetate Romae agens, prima fuisse rudimenta et sui novitiates tyrocinia decree поп dubitaverit, longeque aliam esse eorum animo suo formam impressam, quam ipse antea alumbraverat et veluti inchoaverat. Ipsemet Patri Laynez ego ex Patre Laynez aliquoties audivi («…непрестанно возрастал, воспламеняясь все более ревностными стремлениями, так что в студенческие годы имел обыкновение называть свое состояние в Манресе, где был чудесным образом просвещен Богом, своей “Ранней Церковью”, но в свои поздние римские годы без колебаний называл это состояние началами и азами своего новициата, а позже в душе его запечатлелся совсем иной образ, который сам он прежде только набрасывал и намечал. Он сам поведал об этом отцу Лаинесу, а от отца Лаинеса несколько раз слышал об этом я»). Эта последняя строка была затем вычеркнута и заменена словами: Ipse mihi – «он сам рассказал мне», – возможно, рукой самого Рибаденейры.

59

Dicta et facta, п. 48, ibid., p. 403.

60

G. da Camara, n. 99–100, p. 97. Fontes Narr, I, p. 504; см. также P. Leturia, La primera misa de S. Ignacio… Manresa, 13 (1940), p. 66 ss., где тщательно анализируется переход от идеи паломничества к идее основания ордена.

61

Dudon, S. Ignace… p. 345 ss.; cf. note 10, p. 622–626.

62

Они уже взяли это название, простой синоним слова «группа»; в конце 1538 г. Игнатий упоминает «троих из общества», «двоих из общества» (tres de la compania, dos de la compania) в письмах Диего де Гувейе и Исабель Росер (Epist. S. Ign., I, p. 132, 138).

63

MHSI, Const., I (Rome, 1934), p. 86–138; cf. Prolegomena, p. XCV–CXX et p. CCXXXIX–CCLII, где дано подробное описание рукописи. Издание, осуществленное в 1892 г. о. де Торре в Мадриде (Constitutiones S.I. lat. ethisp., p. 349–363), воспроизводит только те части дневника, которые написаны чисто, и опускает простые пометки и сокращения. Именно этот текст опубликовал о. А. Федер в Регенсбурге в 1922 г. в прекрасном переводе на немецкий язык (Aus dem geitlichen Tagebuch des hi. Ign.). Совершенно очевидно, что рукопись Игнатия представляет собой всего лишь фрагмент: говоря об озарениях, которые он записывал во время составления «Конституций», Игнатий показал Гонсалвишу да Камаре ип fasce assai grande di scritture – «толстенную кипу записей», – которые он ему частично зачитал, не пожелав «оставить мне ненадолго», как просил да Камара (п. 100, р. 97; Fontes Narr., I, p. 504); наши 25 листов не могут сами по себе составлять все содержимое «толстенной кипы».

64

MHSI, Const., I, p. XCVI–XCVII. Издатель, о. А. Кодина, заключил на основании наличия этого резюме, что св. Игнатий, ограничиваясь во второй тетради краткими пометками, стремился к тому, чтобы ему легче было находить те из обретенных милостей, которые он считал важнейшими.

65

Scr. de S. Ign., I, p. 153–366; Pontes Narr., I, p. 508–752. Заметки в этой записной книжке сделаны на испанском языке, а последующий комментарий дан на португальском; заметки делались с 26 февраля по 18 октября 1555 г., однако с многочисленными перерывами.

66

См. мою книгу Theologia spiritualis, Rome, 1937, п. 382–384. Scr. de S. Ign., I, p. 472: Acta quaedam…

67

MHSI, Epist. Nadal, IV, p. 651.

68

Scr. de S. Ign., I, p. 349 et 399 (deActis, n. 31; Dicta etfacta, n. 33); ibid., p. 367 (de Actis, n. 63).

69

Memoriale, n. 175 et 183, Scr. de S. Ign., I, p. 241 et 244; Pontes Narr, I, p. 635, 638: yparece claramente que no solo imagina tener a Dios delante, mas que lo vede con los oyos («и представляется ясным, что он не просто представляет себе, что перед ним Бог, но видит Его глазами»).

70

Acta quaedam., Scr. de S. Ign., I, p. 472 et 475. Индульт Павла III, воспроизведенный там же, I, p. 552, относится к январю 1539 г., то есть полтора года спустя после рукоположения в июне 1537 г. и всего через несколько недель после первой мессы в Рождество 1536.

71

Рассказано deActis, п. 39, Scr. de S. Ign., I, p. 353.

72

Memoriale, п. 183, р. 244, et п. 194, р. 250; Fontes Narr., I, p. 638, 643.

73

Responsio ad Lancicii postulatu, I, n. 8, Scr. de S. Ign., I, p. 511.

74

Memoriale, n. 179, Scr. de S. Ign., p. 242; Fontes Narr., I, p. 637.

75

Это частое переживание божественного присутствия, не исчезающее даже в гуще хлопот, вкупе с моментами, когда, отдаваясь божественному влиянию, Игнатий оказывается всецело в его власти, представляет собой интересную особенность, близкую, вопреки глубоким различиям между двумя мистическими опытами, тому, что говорит св. Иоанн Креста о преобразующем союзе, в особенности в «Живом пламени» (IV, 4 ss.), повествуя о пробуждениях Бога в его душе, о recuerdos («воспоминаниях»), если воспользоваться словом, которое один раз встречается в дневнике Игнатия рядом со словом intelligencias («постижения»), которое он применяет очень часто, подразумевая умственные видения (Journal, 19 février, p. 100, 61).

76

Цитируя «Дневник», я указываю вместе с номером страницы строку в издании MHSI, Const, I. – На предмет различных слов и выражений читателю рекомендуется обращаться к «предметному указателю» на с. 425–430 указанного издания, например, к с. 427 на предмет слова intelligencias, intelligentiae.

77

В de Actis, п. 333, Scr. de S. Ign., I, p. 349; cf. Dicta et facta, n. 31, p. 398.

78

Dicta et facta, п. 7–8, Ibid., p. 395.

79

H. Rahner, Die Mystik des hi. Ignatius und der Inhalt der Vision von La Storta, ZAM, 10 (1935), p. 202–220.

80

n. 28, p. 58.

81

В первые шесть месяцев Дневника (со 2 февраля по 4 июля) Игнатий часто отмечает, какую мессу он совершил (позже он перестает это делать); из 116 указаний такого рода мы находим 30 на мессу Троице, 20 – на мессу Имени Иисуса или другую мессу в честь Христа, 9 – на мессу Святому Духу, 16 – Пресвятой Деве.

82

Когда в Своих заметках св. Игнатий говорит об Иисусе, контекст ясно показывает, что речь идет о человеческой природе Христа; именно она выше явилась ему «у ног Пресвятой Троицы».

83

Рассматривать здесь вопрос о том, какому богословскому объяснению в рамках той или иной богословской системы, рассматривающей «самобытность» (subsistances) в Троице, поддаются образы, описанные св. Игнатием – довольно-таки озадачивающие, в особенности образ Отца, выходящего или происходящего из Божественной Сущности, – было бы делом долгим и не слишком полезным. Как будет сказано ниже по поводу психологических особенностей этих видений, перед нами здесь, как кажется, не образные видения, в которых образы порождены прямым воздействием Бога на чувства святого, но видения умственные, где вспомогательные образные элементы – лишь продукт реакции, порожденной откликом чувств на прямое воздействие Бога на разум, или, лучше сказать, очень несовершенные попытки передать, что постигает разум под влиянием этого божественного воздействия. С этого момента ничто уже не мешает чертам чисто человеческого происхождения, несовершенным или даже не столь неукоснительно точным, проникать в эти образы и в данном случае тем легче, что, вопреки серьезности своего обучения в Париже, Игнатий не был профессиональным богословом.

84

12 февраля (с. 92, примечание, отрывок был затем вычеркнут) он прервал благодарственную молитву, обращенную к Троице, чтобы встать и заставить людей прекратить шум, который раздавался в соседней комнате и мешал ему.

85

Снова и снова мы находим записи о дарах, полученных святым тогда, когда он после пробуждения молился в постели, прежде чем встать; например, 12 февраля (с. 91, 26), 16 (с. 97, 59), 16 (с. 98, 90)… Это обстоятельство интересно тем, что обнаруживает его привычку непрестанно молиться, как только дела позволяли ему оставить все и не думать ни о чем, кроме Бога.

86

Исключение 12 февраля – лишь видимость (с. 91, 26): упоминание мессы этого дня находилось в отрывке, позднее вычеркнутом и воспроизводимом в примечании к с. 92.

87

A. Saudreau, Les Degres de la vie spirituelle, ed. 6, Paris-Angers, 1935, t. 2, n. 477–485. Мосеньер Содро относит св. Игнатия к мистикам серафическим вместе со св. Франциском Ассизским; мне же кажется, что, если мы сохраним его деление на три группы, то можно без колебаний отнести нашего святого к третьей, образцового представителя которой он видит в св. Павле.

88

О том, какой именно вопрос был предметом этих размышлений, и о его важности см. MHSI, Const., I, р. 35–37 (примечание).

89

Существует и другой пример благодатных размышлений Игнатия, изложенных в общих чертах в его письме к Франциску Бордже от 5 июня 1552 г. (Epist. S. Ign., IV, p. 283), на предмет замысла Юлия III произвести Франциска в кардиналы по просьбе Карла V; cf. Suau, p. 271.

90

Для второй недели, правило 8, Exercitia, п. 336.

91

Заметим, что это не слово toques, распространенное у св. Иоанна Креста.

92

Некоторое количество текстов собрано в исследовании о. Ж. Навателя (J. Novatel), La devotion sensible, les larmes et les Exercices. Enghien, 1920 (CBE, n. 64); среди старинных трактатов самыми развернутыми мне представляются три книги св. Роберта Беллармина (Roberto Bellarmino), De Gemitu columbae sive de Bono lacrymarum. Rome, 1617: I, о необходимости слёз; II, источники; III, плоды, – хотя святой распространяется здесь, прежде всего, о слезах боли и достаточно мало о слезах любви, II, 10; см. также Lopez Ezquerra, Lucerna mystica (1961), tr. 5, с. 15, подробно говорится об излиянном даре слёз и его различных формах; Бенедикт XIV, De Servorum Dei Beatif., III, с. 26, п. 10–11; Theophile Raynaud, Heteroclita spiritualia, I, sect. 2, p. 5, n. 20 ss., etd. О слезах как «выражении мистического чувства» у св. Августина см. замечания А. Мандуза в VieSpir., LX(1939), p. 34–55.

93

Между тем может быть небезынтересно отметить то значительное место, какое отводит слезам в своем «Искусстве созерцания» бл. Раймунд Луллий, (cf. RAM, 6/1925/, p. 373–377, и мой труд Etudes de theologie mystique. Toulouse, 1930, p. 305–309), сходство которого с Игнатием в отдельных моментах неоднократно отмечалось, например, Е. Allison Peers, Studies of the Spanish Mystics, I, London, 1927, p. 4 ss.

94

Такова гипотеза M. Баумгартена (М. Baumgarten) в Zeitschr. F. Kirchengesch., 56 (1937), p. 405–408; в его глазах Игнатий – натура болезненно эмоциональная и наивная, принимающая самые банальные явления за видения, плачущая при всяком удобном случае, разделяющая свойственное определенным кругам той эпохи увлечение слезами, которые считались неотъемлемой частью благоговения, теряющаяся в деталях и бесконечных замечаниях о вещах самых незначительных… То, что здоровье Игнатия было шатким и часто плохим, факт известный; в частности, письмо римских общников к общникам испанским конца 1543 г. свидетельствует о том, что в это время он вынужден был по слабости здоровья переложить на них свою переписку (Epist. S. Ign., 1.1, p. 285), и действительно за 1544 г. в издании мы находим лишь три записки и фрагмент письма (ibid., р. 291 ss.), куда меньше, чем за предыдущие и последующие годы; его забота о деталях, о наблюдениях, о заметках – черта не менее известная и объединяет его с людьми весьма великими, например, с Наполеоном; то, что он обладал очень живой чувствительностью, несмотря на необычайное самообладание, о каковом свидетельствует каждая страница «Мемориала» Гонсалвиша да Камары, к коему отсылает нас о. М.Б., вещь несомненная, и это показывает нам «Дневник»… Но целая пропасть отделяет все эти факты от слабости духа, недостатка силы и инфантильного иллюминизма, каковые приписывает Б. основателю Общества Иисуса, чьи очевидные дела и влияния, засвидетельствованные во всех документах, стали бы тогда самой неразрешимой загадкой.

95

Epist. S. Ign., XII, p. 633–654. [Letters Ign., p. 195–211].

96

Ibid., V, p. 513. [Letters Ign., p. 211–212].

97

Это объяснение не противоречит учению, изложенному выше: 16 марта (с. 127, 35) он просит: «…что же касается “посещений” или слёз, то пусть они не будут мне даны, если это столь же послужит Его Божественному Величеству, или пусть я наслаждаюсь его благодатными дарами и “посещениями” в чистоте и бескорыстно». В то же время, на следующий день, он понимает, что Божественная воля в том, чтобы он прилагал усилия к обретению этих даров. Таким образом, он ясно ощущает опасность привязанности к этим дарам и в то же время не менее ясно видит, что воля Божия в том, чтобы он искал их.

98

Memoriale, п. 183, Scr. deS. Ign., I, p. 244; FontesNarr., I, p. 638–639.

99

de Actis, n. 43, Scr. de S. Ign., I, p. 335: Cum lacrymarum vi maxima abundaret, et cosolationem illae eximiam spiritui et debilitatem corpori aff erent (aliquando namque prope orbatus oculis est lacrymarum fl uxu), et spiritus suavitatem corporis sanitati praeff erret, timeretque ne, si lacrmas cohiberet, tanta illa ac tam affl uens divinae consolationis dulcedo minueretur, tandem ratione et consilio medicorum victus, sibi a lacrymis temperavit, easque quasi habenis regebat, ut cum vellet prae devotione fl eret, cum nollet abstineret. Sed tamen tanta postea subsecuta est consolationis divinae abundantia, ut oculorum ariditas infl uentem gratiam non reprimeret, sed magis augeret.

100

Есть и другие особенности, которые следовало бы отметить, например, утешение, которое дает Игнатию музыка и песни, и даже телесное облегчение, которое он в них находит (Memoriale, п. 177–178, Scr. de S. Ign., I, p. 242; Fontes Narr., I, p. 636–637; deActis, n. 29, p. 348); а также факт, сообщаемый Рибаденейрой (Dicta etfacta, I, п. 16, 17, 20, p. 396), что определенное телесное благополучие помогало ему находить Бога, что заставило его понять, что воля Божия в том, чтобы он заботился о своем здоровье.

101

Scr. de S. Ign., I, p. 127; Fontes Narr., I, p. 140.

102

de Actis, n. 42, Scr. de S. Ign., I, p. 354; Fontes Narr, II, 345.

103

Memoriale, n. 24, Scr. de S. Ign., I, p. 164; Fontes Narr, I, p. 542.

104

de Actis, п. 41, Scr. de S. Ign., I, p. 354.

105

Memoriale, п. 26; 162, Scr. de S. Ign., I, p. 165; 234; Fontes Narr., I, p. 543, 628; см. в п. 289 ss. упреки святого в адрес самого Гонсалвиша, за то что он говорил и действовал без размышления.

106

В MHSI, Const., t. I, p. 78–81

107

См. P. Leturia, El gentilhombre… p. 166: Se ha señalado siempre como uno de los rasgos mas salientes del caracter vasco de S. Ignacio al de su concentración interior y individualismo refl exivo («В Игнатии всегда было заметно внутреннее сосредоточение и рефлексивный индивидуализм, одна из наиболее примечательных черт его баскского характера»).

108

Memoriale, п. 26; 207; 250; deActis, п. 65; 80; 81, Scr. de S. Ign., I, p. 367; 375.

109

Dicta et facta, I, п. 2, p. 394.

110

Chron., III, p. 165; Epist. S. Ign., IV, p. 106, 359, 484; V, p. 95.

111

Gonsalez da Camara, Acta (далее Camara, Acta), n. 26, Scr. de S. Ign., I, p. 52; Pontes Narr., I, p. 398; cf. J. Creixell, S. Ignacio en Manresa, Barcelone, 1914; Dudon, S. Ignacio… p. 79 ss.

112

Cm. J. Creixell, S. Ignacio de Loyola, Barcelone, 1922, I, p. 282–307; Dudon, S. Ignacio… p. 126–130; свидетельские показания см. в Scr. de S. Ign., II.

113

На предмет перипетий этой любопытной «общины женщин-иезуиток» см. очень точную заметку Дюдона: Dudon, S. Ignacio… с. 640–641. Как говорит последний, «злоключения римской общины» позже побудят святого полностью отказаться от любых подобных попыток, к которым его будут склонять в Испании и в Португалии. См., прежде всего, в Epist. S. Ign., I, р. 437 et 488 два Письма Игнатия к Мигелю Торресу (от 9 октября 1546 г. и 3 мая 1547 г.) высказывания на эту тему и в первом из них – на тему хлопот с целью получить от Папы освобождение Общества от всякого постоянного руководства женскими общинами.

114

Dudon, S. Ignacio… p. 132–135.

115

Ibid., p. 137; 201.

116

Материалы этих двух процессов содержатся в Scr. de S. Ign., I, p. 598–624.

117

Ibid., I, p. 611.

118

Ibid, I, p. 619.

119

См. B. Llorca, Die spanische Inquisition und die “Alumbrados”, Berlin, 1934, S. 6–34, о процессах начала XVI в., в частности, в регионе Толедо, и S. 35–40 о процессах Игнатия, рассмотренных в контексте гонений на «алумбрадос».

120

Camara, Acta, п. 61; Scr. de S. Ign., I, p. 73; Fontes Narr., I, p. 448.

121

Camara, Acta, n. 77; Scr. de S. Ign., I, p. 82; Fontes Narr., I, p. 468.

122

Epist. S. Ign., I, p. 97; 629.

123

Письмо Поланко, Scr. de S. Ign., I, p. 110; Fontes Narr., I, p. 100.

124

Camara, Acta, п. 82; Scr. de S. Ign., I, p. 86; Fontes Narr, I, p. 476.

125

Chron., I, р. 48 ss.; Favre, Memoriale, п. 11, 14, Моп. Fabri, р. 492–495; Fontes Narr., I, р. 34, 35.

126

Memoriale, п. 305–307, Scr. deS. Ign., I, p. 303; Fontes Narr., I, p. 704–705.

127

Камара прибавляет: «Пьетро Кодачо, которому отец также давал Упражнения, не ел три дня, хотя любил поесть и был большой гурман». Таким образом, и в Риме Игнатий поначалу не полностью перестал позволять те великие дела покаяния, которые позже допускать уже не решался.

128

Рибаденейра (Vida del P. Ignacio, II, с. 9) оставил нам воспоминания об искушении, которое тогда посетило общника (Клода ле Же?), удалившегося вместе с Родригесом в скит св. Витта под Бассано: не лучше ли примкнуть к отшельнику Антонию, чем следовать за Игнатием? Это искушение было необычайным образом побеждено словом святого, но его интересно отметить – после ухода Кастро в картузианский монастырь – как первое проявление той тяги к молитве в самоумерщвлении и уединении, которая, в особенности в первые пятьдесят лет существования Общества, будет одной из великих трудностей, мешающих ему удерживать своих сыновей на духовной стезе, намеченной основателем.

129

В особенности «Общий экзамен», глава IV, и «Конституции», III, глава 1.

130

Поланко был назначен секретарем вскоре по прибытии в Рим, куда Игнатий призвал его в марте 1547 г.; ясно, что 21 мая он уже исполняет свои новые обязанности (Epist. S. Ign., I, p. 519) и продолжает исполнять их вплоть до смерти Игнатия 31 июля 1556 г. В то время как в издании писем в MHSI приводится только 173 письма, написанных до 21 мая 1647 г., за девять лет служения Поланко их было написано более 6600; среди этих писем, как справедливо отмечают редакторы (I, р. 20), нет оснований, в целях настоящего исследования, выделять те очень многочисленные и даже составляющие подавляющее большинство письма, которые были написаны ex commissione («по поручению») секретарем Поланко: действительно, если четкий и ясный стиль их, явно отличный от неровного и трудного стиля Игнатия, принадлежит Поланко, то содержание, несомненно, принадлежит основателю, а во многих из них и сами выражения подвергались проверке, а иногда и правке Игнатия, как можно заметить по некоторым рукописям, например, по рукописи важного письма Франциску Бордже от июля 1549 г. по поводу дел Овьедо и Онфруа, t. XII, с. 632–654.

131

Ribadeneira, De ratione S. Ignatii in gubernando, Scr. de S. Ign., I, p. 441–471; Memoriale, ibid., p. 153–336; Fontes Narr., I, p. 508–752; чтобы не путать этот «Мемориал» с автобиографией, продиктованной Игнатием Гонсалвишу, см. выше, в главе I части I.

132

Опубликованные в Poland Compl, II, p. 575–588; эти записи были продолжены Тьерри, а потом анонимным автором после смерти Игнатия и вместе с Commentariola Поланко позволяют нам проследить римские события вплоть до 1573 г.

133

В MHSI, Const, I, р. 12.

134

Ibid., р. 40.

135

Ibid., р. 53.

136

MHSI, Const., II, р. 53.

137

III, 3, п. 6 (позднее III, 1, п. 20), ibid., р. 166.

138

Memoriale, п. 254; Scr. de S. Ign., I, p. 277; Pontes Narr., I, p. 676.

139

Natalis chronicon, n. 43–56, в MHSI, Epist. Nadal, I, p. 16 ss.

140

Testamentum, в CanisiiEpist, I, p. 43; cf. p. XXXVIII.

141

См. в MHSI, Ribadeneira, I, p. 37 (1543).

142

MHSI, Epist. Nadal, II, p. 527–589; cf. I, p. 789–795.

143

«Ежедневные записки» Тъерри Герартса (Thierry Geeraerts) в Poland Compl., II, p. 604.

144

MHSI, Const., I, p. 24.

145

Epist. S. Ign., I, p. 495 ss. Это письмо было, вероятно, составлено Поланко, который незадолго перед тем стал секретарем Игнатия и которому принадлежит стиль письма, но все идеи его подсказаны святым.

146

Испанский текст в MHSI, Const., II

147

Epist. S. Ign., I, p. 71–72.

148

Ibid., p. 80.

149

Ibid., p. 83; 86.

150

Ibid., p. 72; 75; 83.

151

Ibid., I, р. 99.

152

Ibid., XII, р. 169; 200. – Это также одна из формул, которыми завершаются письма Ксаверия своему отцу: в письме от 12 января 1549 г. и в последнем письме от 29 января 1552 г.; находить и исполнять Божию волю заступничеством Игнатия и всех его братьев – эта просьба сопутствует в его письмах желанию служить им, если не здесь на земле, то хотя бы в «лучшем мире» небесном.

153

Часть X, п. 2.

154

Memoriale, п. 179; Scr. de S. Ign., I, p. 242; Pontes Narr., I, p. 637.

155

Libro de Oration, I, с. 10, п. 6; св. Петр Алъкантара говорит о том же в “Tratado”, где обобщает мысли де Гранады, с. 12, п. 6.

156

MHSI, Epist. Mixt., I, p. 467.

157

Epist. S. Ign., XII, p. 651, n. 27.

158

Письмо о. Брандану, п. 6, Epist. S. Ign., Ill, p. 510. – Тот же оборот можно найти и в «Упражнениях», п. 39, где между прочим замечено, что «совершенные постоянным созерцанием и просвещением разума более привыкли замечать и чтить Бога, присутствующего во всех творениях существом и всемогуществом Своим».

159

Epist. S. Ign., Ill, p. 502; cf. Ribadeneira, De ratione S. Ign. in gubern., с 2, n. 4; Scr. de S. Ign., I, p. 447, где почти слово в слово воспроизводятся те же самые советы.

160

Memoriale, п. 256, Scr. deS. Ign., I, p. 278; Fontes Narr., I, p. 676–677. Несколькими днями раньше Гонсалвиш заметил, п. 195, р. 250: «Когда отец говорит о молитве, всегда представляется, что он подразумевает, что страсти должны быть усмирены и умерщвлены, и именно это ценит превыше всего. Мне вспоминается, что раз, когда мы говорили об одном добром монашествующем, которого он знает, и я сказал, что он человек великой молитвы, отец поправил меня и сказал: “Это человек великого самоумерщвления”».

161

Epist. S. Ign., III, p. 501; эта часть письма также вопроизводится в Ribadeneira, De ratione S. Ign. in gubern., с 2, n. 1; Scr. de S. Ign., I, p. 447.

162

Epist. S. Ign., I, p. 211; в это же время (ibid., p. 228) он объясняет отцу Виоле, в чем состоит слепое послушание, и показывает ему, как он от него далек.

163

Ibid., I, р. 551; см. также письмо к Араосу (31 октября 1547 г., I, р. 620–622), где он излагает принципы выбора местных настоятелей, оставляя, тем не менее, решающее слово за самим Араосом как за провинциалом. Среди мотивов послушания самый первый таков (р. 554): Si hemos de tener aquel modo de vivirpor mejor en que a Dios se haze mas grato servicio, este tendremos por tal en que se haze de todas obligacion de la obediencia que sobre todos los sacriflcios es accepta («Если мы считаем лучшим такой способ жизни, когда наше служение наиболее угодно Богу, то должны считать лучшей такую жизнь, когда на всех распространяется обязанность послушания, которое предпочтительнее всех жертв»).

164

Ibid., I, р. 681; 27 марта 1548 г. (Epist. S. Ign., II, p. 56–64), отвечая на вопросы Овьедо о молитве, он прежде всего старается внушить ему представление о ценности и необходимости послушания.

165

Epist. S. Ign., IV, p. 669–681.

166

Ibid., I, p. 615.

167

Memoriale, п. 243, Scr. de S. Ign., I, p. 271; Fontes Narr., I, p. 668.

168

Ibid., n. 337, p. 314; cf. n. 211, p. 271: самобичевание назначено отцу, который пригласил незнакомца, прежде чем получил на то разрешение; Игнатий соглашается, чтобы незнакомец приехал, «при условии, что он ничего не узнает о самобичевании».

169

Ibid., п. 140, р. 221; Fontes Narr., I, p. 611: один священник из Генуи, приехавший в дом, услышав, как брат-коадъютор Рион делает выговор, «хотел уйти, не в силах видеть, как такому человеку делает выговор кто-то, кто едва знает “Отче наш”; ибо если бы такой выговор сделали ему, он не смог бы удержаться от ответа, а, возможно, и не только». Однако доброму Гонсалвишу удалось несколько его урезонить и немного разъяснить ему суть дела.

170

Ibid., п. 102, Scr. de S. Ign., I, p. 202; Fontes Narr, I, p. 587.

171

Memoriale, n. 104, Scr. de S. Ign., I, p. 202; Fontes Narr, I, p. 587; в n. 105 Гонсалвиш прибавляет: «Отец наш мне сказал несколько дней тому назад, что, кто будет мерить его любовь внешними проявлениями, тот сильно ошибется, и то же можно сказать об отвращении и суровом обращении. Об отце можно сказать, что suscipit inflrmos im spiritu lenitatis etc. (принимает слабых в духе кротости; ср. Гал 6, 1), тем же, кто уже окреп, дает твердый хлеб и пищу мужей».

172

De Ratione S. Ign. in gubern., с. 4, p. 454; Рибаденейра приводит и другие примеры, в том числе пример Надаля, которому Игнатий algunas vezes… dio tan teribles capelos que le hizo llorar muchas lagrimas («иногда делал такие суровые выговоры, что заставлял его горько плакать»)

173

Chron., II, р. 163; Memoriale, v. g. п. 109, 140

174

…принимает на себя ту роль, какую хочет, или строгого судьи или доброго отца. – Прим. пер.

175

Memoriale, п. 250; Scr. de S. Ign., I, p. 274; Pontes Narr., I, p. 673. Приведем еще один пример, взятый из «Ежедневных записок» Герартса (Geeraerts) (Poland Compl., II, p. 585 и 581): 31 мая 1556 г. Игнатий велит ректору Римской коллегии ut publicamfaceret disciplinam per Miserere; ut ieiunaret in offa etvino, etsequente die поп comederet, priusquam referret aliquot Agnus Dei quos fratribus distribuerat («публично подвергнуть себя самобичеванию во время Miserere и ограничиться в еде вином и битками, а на следующий день не есть, пока не принесет несколько Agnus Dei и не раздаст братьям»); 15 декабря 1555 г. он велел тому же ректору готовить пищу.

176

Memoriale, п. 23; Scr. de S. Ign., I, p. 164; Pontes Narr., I, p. 541.

177

Ibid., п. 216; Scr. de S. Ign., I, p. 258; Forties Narr., I, p. 654.

178

Memoriale, п. 117; Scr. de S. Ign., I, p. 209; Forties Narr., I, p. 596.

179

Письмо от 30 марта 1556 г., Epist. S. Ign., XI, p. 184.

180

Memoriale, п. 86, 88, Scr. deS. Ign., I, p. 195–196; FontesNarr., I, p. 579–580.

181

Ibid., n. 199, Scr. de S. Ign., I, p. 253; Pontes Narr., I, p. 657; cf. Ribadeneira, De ratione S. Ign. in gubern., с 3, Scr. de S. Ign., I, p. 453.

182

Memoriale, п. 78; Scr. de S. Ign., I, p. 173; Fontes Narr., I, p. 576; другой пример, п. 285, Scr. de S. Ign., I, p. 295; Fontes Narr., I, p. 694.

183

Ribadeneira, De ratione S. Ign. ingubern., с. 3, p. 449–451.

184

Memoriale, п. 117; Scr. de S. Ign., I, p. 209–210; Fontes Narr, I, p. 596.

185

Ibid., n. 114; Scr. de S. Ign., I, p. 208; Fontes Narr, I, p. 593.

186

Ibid., n. 219; Scr. de S. Ign., I, p. 260; Fontes Narr, I, p. 656: no поводу дел покаяния во время карнавала Гонсалвиш замечает, что «отец обыкновенно в этом не строг»; ср. письмо схоластикам Коимбры от 7 мая 1547 г., Epist. S. Ign., I, p. 507.

187

Epist. S. Ign., Ill, p. 376, письмо от 31 марта 1551 г.

188

Ibid., VII, р. 300, 576.

189

Сам Манар приводит нам его подробности в своем Responsio на вопросы Ланциция, п. 2, Scr. de S. Ign., I, p. 507.

190

Ехатеп Generate, с. 4, п. 9–24, cf. Constit., IX, с. 3, п. 8 Е, и выше, в разделе «Первые товарищи».

191

Вспомним хотя бы те, о которых сам Игнатий рассказывает в своих автобиографических заметках, продиктованных Камаре, п. 38, 39, 51–53. [Об искусах см. также Tacchi Venturi, La prova dell'indifferenza e del servizio negli ospedali nel tiricinio ignaciano, AHSI, 1 (1932), 7–23].

192

Epist. S. Ign., VI, p. 203.

193

Memoriale, п. 384, cf. п. 398, Scr. de S. Ign., I, p. 328, 332; Pontes Nam, I, p. 733, 737.

194

Ibid., n. 257, Scr. de S. Ign., I, p. 279; Pontes Narr., I, p. 678.

195

В особенности IX, с. 3, п. 8 Е.

196

Ribadeneira в Confessiones, MHSI, Ribadeneira, I, p. 16.

197

de Actis, п. 58, Scr. de S. Ign., I, p. 365.

198

Memoriale, n. 29, Scr. de S. Ign., I, p. 166, cf. n. 64, p. 187; Pontes Narr., I, p. 544, 568.

199

Эти указания, по необходимости краткие, можно было бы дополнить богатым набором текстов и фактов, собранных в шеститомном комментарии о. Айкардо к Конституциям (J.M. Aicardo, Commentario…).

200

Dudon, S. Ignacio… p. 531.

201

Epist. S. Ign., I, p. 99–109; 274–276; 627–628; II, p. 374; 412. В MHSI, Epist. Mixt, II, мы найдем любопытное собрание обращенных к Игнатию просьб взять под свое послушание общину св. Клары: письма Режадель и ее настоятельницы Иеронимы Олухи от января 1549 г. (р. 47), от февраля (р. 60) и вновь двойное письмо от 21 февраля (р. 80–82), от марта (р. 100), от апреля (р. 161), от мая (р. 201) к Игнатию и Поланко, с жалобами на молчание Игнатия; все это было подкреплено рекомендациями Поланко (р. 51), Моррано (м. 63) (ответ в Epist. S. Ign., II, p. 345), Queralt'a (p. 84; 210), Антонио Гоу (p. 209) (ответ в II, 623). Игнатий в конце концов взял верх над этими уговорами, так как в последних письмах Режадель (Ер. Mist. II, 288; 306; 349; 378; 730) просит лишь о советах и молитве.

202

Epist. S. Ign., I, p. 112–113.

203

Polanco, Chonicon, I, p. 64, зимой 1537–1538 гг. [Подробности см. в I. Iparraguirre, Practica de los Ejercicios de S. Ignacio de Loyola en vida de su autor, RomeBilbao 1946, p. 1–13].

204

Epist. S. Ign., I, p. 275–276.

205

P. Dudon, S. Ignace de Loyola: Lettres spirituelles, Paris, 1933; I. Casanovas, S. Ignasi de Loyola, Cartes spirituals, Barcelona 1936 (vol. X et XI de la Biblioteca d'Exercices, 137 духовных писем в переводе на каталанский); J. Isern, Cartas selectas de S. Ignacio de Loyola, Buenos Aires 1040 (108 lettres); [Ignatius von Loyola, Geistliche Briefe / Lrad. par O. Karrer, пересмотренное и исправленное издание о. Хуго Ранера, Einsiedeln, 1942].

206

Даже речи нет о том, чтобы приводить здесь библиографию – пусть даже краткую – работ об «Упражнениях»: ее можно найти в пп. 92–99 CBE А. Ватригана (Н. Watrigant), содержащих систематический каталог этой Библиотеки, Enghien, 1925; позднее Э. Раиц фон Френц (Е. Raitz von Frentz) дал общую библиографию, ZAM, 6 (1931), р. 72–84, и отдельно – более развернутую, Wiesbaden, 1936, воспроизведенную и опубликованную в приложении к выпущенному им 9-му изданию немецкого перевода «Упражнений», сделанного А. Федером (A. Feder), Geistliche Uebungen, Fribourg en Br., 1940. Здесь я буду цитировать большое критическое издание А. Кодины (A. Codina) в MHSI, MI, ser. II, Exertitia spiritualia, Madrid, 1919 (= Ex. M), прибегая к нумерации, добавленной позже в издании 1928 г. и воспроизведенной в латинско-испанском учебном издании, Turin, 1928. Среди французских изданий текста лучшим и последним является издание P. Doncoeur'a., Paris, 1939.

207

С конца XVI в. вошло в обычай помещать в начале «Упражнений» средневековую молитву Anima Christi (Ex. М., p. 222). Будучи знакома св. Игнатию, но старше него на два века, она не встречается ни в испанском автографе, ни в двух старинных латинских версиях; однако она упоминается в трех беседах «О двух хоругвиях», п. 147, и во втором образе совершения молитвы, п. 253; о самой молитве см. Н. Fhurston в DSp. I, 670–672 [и P. Leturia в AHSI, 17 (1948), р. 3–50].

208

8 октября 1555 г. сам Игнатий пишет Алексису Фонтане, который попросил у него книгу, что он ему ее посылает, что «сила и энергия этих Упражнений в их эффективном исполнении, как явствует из названия, и очень важно, чтобы дающий их сам хорошо совершил их в прошлом» (Epist. S. Ign., X, p. 701). 2 февраля того же года (ibid., VIII, р. 356) он отказался отправить книгу Джованни Николуцци, с которым он, без сомнения, чувствовал себя свободнее, ибо ее не дают тем, кто сначала не сделает Упражнения.

209

Фототипическое воспроизведение – Rome, Danesi, 1908; публикация в Ex. М., р. 222–563, в синоптических таблицах параллельно с тремя латинскими переводами и в небольшом издании, Turin, 1928, с латинским текстом о. Ротана. Первое издание испанского текста вышло в Риме в 1615 г. Начиная с самых ранних времен были в ходу и другие копии испанского текста; ср. Ex. М., р. 139–142.

210

Ex. М., р. 148 ss. и о versioprima, p. 160 ss.; p. 200, описание кодекса, который содержит две рукописи.

211

Ibid., р. 216–218, текст бреве.

212

Последнее исправленное им издание вышло в 1854 г. в Риме.

213

О ее сочинении см., прежде всего, Ex. М., Introduction, р. 27 ss.; Los Origenes de los Ejercicios espirituales, Barcelone, 1926; P. Tacchi Venturi, II, p. 39–40; P. Dudon, S. Ignace… p. 275–290; P. Leturia, Elgentilhombre… p. 188–207. [H. Pinarddela Boullaye, Les etapes de redaction des Exercices de S. Ignace, Paris, 1945]. Статьи Бремона (H. Bremond) Saint Ignace et les Exercices, Vie Spir., XX (1929), Suppl.,p. 1–48; 73–112; 147–191, являются скорее блестящей творческой реконструкцией, чем историческим трудом.

214

Acta S. Ign., п. 99, в MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 97; Pontes Narr, I, p. 504.

215

Scr. de S. Ign., I, p. 103; Pontes Narr., I, p. 82.

216

Цит. по: A. Codina, Los origenes… p. 10; Pontes Narr., I, p. 163.

217

MHSI, Epist. Nadal, IV, p. 826: Postcosumata studia congessit deliberations illas Exercitiorum primas, addidit multa, digessit omnia, dedit examinanda et iudicanda Sedi Apostolicae.

218

Camara, Acta, n. 67, Scr. de S. Ign., I, p. 77; Pontes Narr, I, p. 456–458.

219

Camara, Acta, n. 86, Scr. de S. Ign., I, p. 88; Pontes Narr, I, p. 480.

220

Текст Фавра известен нам по копии, сделанной в XVI в. и сохранившейся в архивах города Кельна; эта рукопись, как и рукопись Хельяра, описаны в Ex. М., р. 206–207, и оба текста опубликованы на с. 579–623 и 624–648. В своем введении, р. 571, издатель о. А. Кодина скорее склоняется к мнению, что Упражнения были даны Хельяру во время его пребывания в Париже до августа 1535 г.; я, между тем, много более склонен допускать, вместе с Такки Вентури (Tacchi Venturi, II, р. 87) и Дюдоном (Dudon, S. Ignace… p. 289), что Джон познакомился с Игнатием и его Упражнениями только в Венеции, то есть не раньше конца 1536 г. Нужно отметить, что в тексте Reginensis не появляется ни имя Игнатия, ни заглавие «Духовные упражнения»; название текста: Praecepta utilia iis qui spiritualium meditationum stadium ingressurisunt. [Пинар дела Буле (Pinard de la Boullaye) в Un nouveau texte du B. Pierre Lefevre sur les Exercices de S. Ignace, RAM, 22 (1946), p. 253–275, разбирает и публикует текст, который может относиться к 1543–1544 г., но отражает состояние «Упражнений» на 1541 г.].

221

По мнению А. Кодины (A. Codina, Los origenes… с. 3–4, p. 39–72), все важные части, составляющие костяк Упражнений, существовали со времен Манресы в форме четырех недель, а последующие модификации и добавления относились (за немногими исключениями, как то «Правила верного чувства в Церкви») только к деталям; о. Дюдон и о. Такки Вентури, loc. cit., склоняются к признанию куда более значительных изменений. – О предании, будто книга была продиктована Пресвятой Девой в Манресе, предании, возникшем не ранее первых лет XVII в. и не известном более ранним свидетелям, см. заметку о. Дюдона, с. 626–627; я не думаю, чтобы сегодня кто-либо из историков разделял мысль о том, что она была продиктована в буквальном смысле этого слова. Если оставить эту мысль в стороне, споры о сверхъестественном вдохновении книги являются в большой мере вопросом терминологии: все признают совершенно особенную помощь Бога, ибо только Он мог позволить Игнатию составить эту книгу, помощь, в которой Мария совершенно особенным образом исполняла роль Посредницы. Нужно ли присовокуплять к этому откровение в собственном смысле слова, откровение об истинах, составляющих суть Упражнений? Ничто не позволяет нам сделать этого, потому что сверхъестественного прояснения истин, обретенных иным образом, вполне достаточно, чтобы все объяснить в сочинении книги. – [Этот вопрос был вновь рассмотрен о. М. Керой (М. Quera, Influjo de la Santisima Virgen en la composition del libro de los Ejercicios, Manresa, 15 (1943), p. 64–72 et 164–176; El origen sobernatural de los Ejercicos espirituales de S. Ignacio, Barcelone, 1941].

222

В разделе «Первые попытки»; Scr. de S. Ign., I, p. 611.

223

«После вышеупомянутого явления и выполнения духовных упражнений, дающих образ и способ очищения души от грехов путем покаяния и исповеди, а также помогающих преуспеть в размышлении о тайнах Христовых, в совершении благого выбора относительно жизненного положения и любых других вещей и, наконец, в вещах, относящихся к воспламенению любви к Богу и различным способам молитвы, он начал усердно заниматься полезными делами ради ближних; хотя с течением времени все это было еще более усовершенствованно». Chron., I, р. 21.

224

A. Codina, Los origenes… p. 40–41.

225

О. Manare, Exhortationes, Bruxelles, 1912, p. 344.

226

Цит. по: P. Leturia, Nuevos datos sobre S. Ignacio, Bilbao, 1925, p. 65, и в AHSI, 5 (1936), p. 24, not. 79. [Ныне опубликовано в Pontes Narr. I, p. 307].

227

F. Tournier, Les «Deux cité» dans la littérature chrétienne, Études, 123 (1910), p. 648 ss.; два текста опубликованы параллельно на с. 658. Тот же текст есть в Miscellanea, приписываемом Гуго Сен-Викторскому (PL 177, 496); но первенство принадлежит Вернеру (texte, PL 157, 1144), чьи Defl orationes были опубликованы в Базеле в 1494 г. и, следовательно, могли быть прочитаны Игнатием. О. Дюдон, p. 283–285, считает, что зависимость от этого источника вероятна, постольку поскольку речь идет об окончательной редакции текста, сделанной Игнатием; о. Кодина (A. Codina, Los orígenes… p. 196, et Ex. M., Introduction, p. 125–126) отказывается принимать эту версию как недостаточно доказательную.

228

Утвердительный ответ на этот вопрос см. в A. Codina, Los origenes… p. 45 et 52.

229

Также и в другом отрывке (п. 39) в связи с испытанием на предмет слов упоминается этот тройной способ пребывания Бога в творениях с использованием столь же классического различения considerare, meditari и contemplari. Такая терминология не могла быть использована до Парижа. – [Недавно, однако, был указан ряд других источников. Не могли ли они ознакомить Игнатия с этой терминологией еще до обучения в Париже? Эти источники представляют собой применявшиеся в те времена руководства по исповеди. Cf. I. Claveras, Los «Confessionales» у los Ejercicios de S. Ignacio, AHSI, 17 (1948), p. 51–101].

230

Ex. M,p. 624.

231

Ех. М., р. 792; ср. с. 751 об этой Директории, продиктованной, несомненно, в 1555 г.

232

В марте 1525 г. Мигель де Эгиа перепечатал в Алькале Arte de servir a Dios францисканца Альфонсо де Мадрида, опубликованное в Севилье в 1521 г.; несколько месяцев спустя Игнатий прибыл в Алькалу и там завязал тесное знакомство с Диего де Эгиа, братом печатника Мигеля; не читал ли он эту новую книгу, которая могла его привлечь тем более, что в ней уже начиная с заглавия звучит важнейшая для него идея служения Богу? В начале же первой части Arte есть Primero notable с резюме, которое обобщает идею книги и начинается с воспоминания о творении, и Segundo notable, где читателю внушается необходимость всегда помнить о цели, которая должна руководить нами во всех наших действиях, – об исполнении воли Божией… Без сомнения, довольно расплывчатое изложение францисканца и решительно сжатую формулу Игнатия, столь индивидуальную по форме, разделяет большое расстояние. Но влияние все же очень вероятно и говорило бы о том, что именно к этому времени восходят первые истоки «Начала и основания». Arte можно найти в Nueva Bibliotheca de Autores espanoles, Escritores Misticos, I, Madrid, 1911, p. 588–634, где точно воспроизводится алькалинское издание.

233

Dudon, S. Ignace… p. 627–629; другие видят в них, скорее, отголосок антилютеранских утверждений, сформулированных в Испании и в Париже в 1527 г.

234

MHSI, Epist. Mixt, I, p. 22, 29.

235

Cf. Ex. M., p. 746.

236

Les “Exercices” de S' Ignace dans l'edition des Monumenta, Rech. de science rel., XI (1920), p. 400 ss.

237

L. Peeters, Vers l'union divine par les Exercices de S. Ignace, 2е ей., Louvain, 1931, p. 66 s.

238

Опубликованных под названием Directoria ignatiana в Ex. М., р. 778–782; цитированный отрывок: р. 780.

239

Epist. S. Ign., XII, р. 77.

240

Ibid., XII, р. 141.

241

Ibid, IX, р. 220.

242

Мне представляется более вероятным, что это «Созерцание ради обретения любви» не обязательно представляло собой в изначальном замысле Упражнений заключение четырех недель, подобно тому, как «Начало и основание» представляет собой введение к ним; оно вполне может, в соответствии с нынешним своим употреблением, представлять собой как такое заключение, так и посвящение в ту жизнь в непрестанной молитве, которая позволяет находить Бога во всем, согласно призыву Игнатия к своим монашествующим. Но в замысле книги она, как кажется, находится в той же плоскости, что и «Три способа совершения молитвы»; это подтверждается тем, что в старинных директориях, составленных непосредственными преемниками святого, указано, что это созерцание можно совершать не только в конце, но и каждый вечер, при последнем упражнении дня в течение четвертой, а по мнению некоторых (Ex. М., р. 985, cf. 933), даже второй недели.

243

Memoriale, п. 226, Scr. de S. Ign. I, p. 263; Fontes Narr., I, p. 658–659; cf. Dicta et facta, n. 96, Scr. de S. Ign., p. 411. [Обо всех этих вопросах см. I. Iparraguirre, Practica de los Ejercicios de S. Ignacio de Loyola en vida de su autor, Rome-Bilbao, 1947].

244

См., например, в «Отчете о неделе Упражнений», состоявшихся в 1929 г. в Версале («Compte rendu de la Semaine des Exercises», Les grandes directives de la retraite fermee (Paris: Spes, 1930), свидетельства священников, собранные в двух отчетах Баболя и Герри: «Упражнения научили меня творить молитву…» (р. 220); «Упражнения послужили для меня причиной обновления и даже, скорее, полного преображения моей жизни. В них я по-настоящему открыл духовную жизнь… Я научился познавать ее иначе…» (р. 221–222).

245

Употребление слов «размышление» и «созерцание» в Упражнениях не случайно: так, здесь никогда не говорится о размышлении о какой-либо сцене из жизни Христа. Игнатиево созерцание этих сцен, несомненно, является рассудочной молитвой, но менее умозрительного, менее отвлеченного и более непосредственного, конкретного, спокойного и эмоционального характера. Лишь игнорирование этого факта иногда приводит к тому, что в Упражнениях начинают видеть простую машину для рассуждений.

246

Мы найдем в MHSI, Chron., Ill, p. 503 ss. порицание о. Педроче О.Р. и в Epist. Nadal, IV, p. 820–873, ответ Надаля; в Ex. М., р. 649–684, cf. 573–576 ряд ранних апологий, относящихся к одним и тем же нападкам 1553 г. К последней из опубликованных здесь апологий (р. 684 п.) нам придется вернуться позже, так как она затрагивает споры об Упражнениях внутри Общества в конце XVI в.

247

Фундаментальным трудом, содержащим исследование «Конституций», является их критическое издание о. А. Кодиной в MHSI, Const. S.I., I, Monumenta praevia; II, Textus hispanus; III, Textus latinus, Rome, 1934–1938 (=MHSI, Const., I, II, III), с обширными введениями и обильными примечаниями; здесь можно найти, I, p. CXXIX ss., библиографию предшествующих изданий, среди которых заслуживает особого внимания испано-латинское издание о. Дела Торре (de la Torre, Madrid, 1892). Среди недавних коллективных трудов о «Конституциях» главным является P. de Chastonay, Die Satzungen de Jesuitenordens, Einsiedeln, 1938, (trad, franchise: Les Constitutions de l'Ordre de Jesuites. Leur genese, leurcontenu, leur esprit, Paris, 1941) с двумя главами о. Дюдона (Dudon, S. Ignace… p. 18–19, p. 383–455).

248

Первая редакция Уложений в булле Regimini, п. 3–8; вторая в булле Exposcit, п. 3–6, в MHSI, Const, I, р. 26–30 et 357–381; обе в моих Documenta christianae perfectionis… Rome, 1931, п. 355–363.

249

Ribadeneira, De ratione S. Ign. in gubern., с 1. en entire, MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 444 ss.; cf. Memoriale, n. 157–158; ibid., p. 231–232; Pontes Narr., I, p. 624–625.

250

Этот «Суммарий Конституций, которые касаются духовного поведения наших и всеми должны соблюдаться» представляет собой, как известно, серию отрывков из Конституций, собранных в форме правил: выбор этих отрывков восходит ко временам Игнатия, но издан был «Суммарий» впервые в 1560 г. под названием Quaedam ex constitutionibus excerpta quae ab omnibus observari debent; современное название текста, с небольшими, незначительными изменениями, было закреплено Меркурианом.

251

Ехатеп Generate, IV, п. 44–46, MHSI, Const, II, р. 85–89.

252

Франсиско Сапата уже был сурово наказан Игнатием за недостаток послушания и покорности в суждениях в распрях с Исабель Росер (см. документы этого дела в MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 629–645); приняв наложенное на него покаяние, он остался в Обществе; но вскоре после этого, рассказывает нам Гонсалвиш, он посмеялся над публичным актом смирения, совершенным Надалем; едва узнав об этом, Игнатий немедленно изгнал его из дома, Metoriale, п. 51, Scr. de S. Ign., I, p. 178; Pontes Narr, I, p. 559.

253

Об этой истории текста Конституций см., прежде всего, обширные Prolegomena о. А. Кодины в соответствующих томах издания MHSI и дополняющую их статью о. П. Летурии (P. Peturia, De “Constitutionibus collegiorum” P. Ioannis A. de Polanco ac de earum influxu in Constitutiones S.I., AHSI, 7 (1938), p. 1–30.

254

Различные документы, предшествующие 1547 г., находятся в MHSI, Const. I, p. 1 ss.; Dubiorum series Поланко, p. 268–355; его же Industriae в Poland Compl, II, р. 725–814; Constitutiones collegiorum в Monumentapaedagogica S.I., (Madrid, 1901), p. 78–84.

255

«Автограф» был фототипически воспроизведен в 1908 г. в Риме; испанские тексты а, А, В и D (1546–47, 1550, 1556 и 1594) «Экзамена», А, В и D (1550, 1556 и 1594) Конституций воспроизведены в MHSI, Const., II в виде параллельных колонок; только текст а Конституций издан отдельно как слишком отдаленный от окончательного. Латинский текст с последующими исправлениями cm. b MHSI, Const., III.

256

Приводится в MHSI, Const., II, p. CLXIV.

257

Об этих наставлениях см., прежде всего, III часть книги Chastonay, Die Satzungen… p. 169–275.

258

MHSI, Const, II, р. 260.

259

Ibid., II, р. 125. На этот предмет известна также знаменитая мысль, которая часто воспроизводится на основании Scintillae Ignatianae о. Хевенеши: Sic Deo fide, quasi rerum successus omnis a te, nihil a Deo penderet: ita tamen iis operam отпет admove, quasi tu nihil, Deus omnia solus sitfactorus. В этой конкретной форме мысль эта нигде не встречается ни в сочинениях св. Игнатия, ни в современных ему документах; между тем она хорошо отвечает его идеям; см. С.A. Kneller, Ein Wort des hi. Ignatius von Loyola, ZAM, 3 (1929), p. 253–257. Рибаденейра передал ее в менее замысловатой форме, Scr. de S. Ign., I, p. 466.

260

MHSL Const, II, p. 6–7.

261

Constit., VI, с 2, n. 1. Первоначальный текст таков: «Святую бедность как хранительницу всего прочего всем должно любить в Господе нашем». MHSI, Const., II, р. 203.

262

MHSI, Const., I, p. 34 ss.

263

Constit., III, с 1, n. 25.

264

Обратим внимание на то, как эта часть последовательно подвергается переработке: в первоначальном тексте (а) только послушание является предметом отдельной главы; в 1556 г. эта глава, изначально третья, занимает первое место.

265

MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 441–471; приведенный отрывок, с. 5, п. 10, p. 462.

266

MHSI, Const., I, р. 292–293.

267

De religiosa S. Ignatii sive S. Enneconis, fundatoris Soc. Iesu, per Patres Benedictinos institutione, deque libello Exercitiorum eiusdem ab Exercitatorio Ven. S. D. Garciae Cisnerii, abbatis Benedictini magna ex parte desumpto… Ж. Po (J. Rho) ответил на это в Adversus ineptias et malignitatem libelli Pseudo-Constantini… Lyon, 1644, cf. DSp. II, 15.

268

Эта серия появилась в журнале Études в 1897 г. (t. 71, 506 ss.; 72, 195 ss.; 73, 199 ss.), затем отдельным изданием с сопроводительными примечениями, Amiens, 1987. Уже в 1882 г. о. W. Kreiten рассматривал этот вопрос в Stimmen aus MariaLaach, t. 23, p. 42 ss. Из дальнейших исследований см., прежде всего, A. Codina, Los origenes… особенно главы 13–14 и приложение; P. Dudon, S. Ignace… Paris, 1934, с. 12–13, p. 261–290.

269

Различные тексты в A. Codina, Los origenes… р. 220; нас. 245–260 можно найти обсуждение и опровержение гипотезы, высказанной о. Ж. Крейшелем (I. Creixell), S. Ignacio, estudio critico… Barcelona, 1922, о том, что книга, которую читал больной, была сочинением Педро де ла Беги, напечатанным в Сарагосе в 1521 г. и содержавшим одновременно жизнь Христа, Его Матери и святых.

270

Факсимиле заголовка II тома см. в Leturia, El gentilhombre… p. 137.

271

Camara, Acta, n. 5, Scr. de S. Ign., I, p. 40; Pontes Narr., I, p. 370.

272

La conversion de S. Ignacio. AHSI, 5 (1936), p. 7 ss.; Leturia, El gentilhombre… p. 140 ss.

273

Приводится в Leturia, El gentilhombre… p. 154; здесь обозначены параллели между этими жизнеописаниями и подвигами самого Игнатия.

274

«Упражнения», п. 100.

275

Prologus, п. 11–14, ed. Paris, 1878,1.1, p. 7.

276

A. Codina, Los origenes… p. 153.

277

Camara, Acta, n. 11, Scr. de S. Ign., I, p. 42–43; Pontes Narr., I, p. 370.

278

Memoriale, n. 97, Scr. de S. Ign., I, p. 200; Pontes Narr., I, p. 584.

279

Ibid., п. 226; р. 263; Fontes Narr., I, p. 659.

280

Manare, Responsiones… n. 18, Scr. de S. Ign., I, p. 516.

281

Mercier, Concordance de l'lmotation de J.C. et des Exercices spirituals, Paris, 1885. О. Кодина воспроизвел главные из этих сближений, A. Codina, Los origenes… p. 157–165.

282

Об этом францисканском влиянии см. статьи Symphorien de Mons, L'influence de S. Bonaventire et l'lmitation de J. C, в Etudes franciscaines, 33 (1921), p. 36; 235; 344.

283

Издание, воспроизводящее книгу 1500 г., сделано F. Curiel’ем (Barcelone, 1912); латинский текст, также оригинальный, – Ratisbonne, 1856.

284

MHSI, Ribadebeira, II, р. 503.

285

Dudon, S. Ignace… p. 72–75; в качестве дополнения см. Leturia, La “Devotiomoderna” en el Montserrat de S. Ignatio, в Razon у fe, 111 (1936), p. 379 ss.

286

Ed. Curiel, p. 1–2.

287

Другое различие между этими двумя книгами проистекает из того, что Ejercitatorio Сиснероса представляет собой компиляцию текстов, часто цитируемых буквально, как показал о. А. Ватриган (Н. Watrigant), Quelques promoteurs de la meditation methodiqueau XV siecle(CBE, n. 59, Enghien, 1919); компиляцию очень умную и полезную, но совершенно не похожую на такую глубоко личную книгу, как «Упражнения».

288

См. заметку о. L. Hertling'a., De usu nominis Exercitiorum Spiritualium ante S. P. Ignatium, в AHSI, 2 (1933), p. 316–318.

289

Большинство из них обсуждаются в статьях о. Ватригана в Genese des Ехегcices и в Erigenes о. Кодины (более кратко в издании Упражнений в MHSI). Первый склонен признавать довольно обширные заимствования, второй же тяготеет к возможно большему их ограничению; среди недавних работ можно отметить труд о. Дюдона (Dudon, Certains pages des Exercices dependent-elles de S. Vincent Ferrier?) в AHSI, 4 (1935), p. 102–110. [Недавно была отмечена еще одна категория источников, из которых св. Игнатий мог почерпнуть традиции христианского благочестия: молитвенники и руководства по исповеди; ср. Leturia, Libros de horas, Anima Christi у Ejercicios espirituales de S. Ignacio, AHSI, 17 (1948), p. 3–50, et. Calveras, Los “Confesionales” у los Ejercicios de S. Ignacio, ibid., p. 51–101].

290

Ad te ergo nunc mihisermo dirigitur, quisquis abrenuntianspropriis voluntatibus, Domino Christo vero Regi militaturus, oboedientiae fortissima atque praeclara arma sumis. Reg. Monachorum, Prol, ed. Butler, p. 3; cf. с 4 et с 5, ibid., p. 21–24.

291

MHSI, Const., I, p. 273–294.

292

Memoriale, п. 138, Scr. de S. Ign., I, p. 220; Fontes Narr., I, p. 60; он спрашивает Игнатия: «Кто придумал коллегии? – Первым этот вопрос затронул Лаинес. Мы, прочие, видели трудности, связанные с бедностью; посему кто предлагал одно решение, кто другое».

293

Ribadeneira, de Actis, п. 14, Scr. de S. Ign., I, p. 341.

294

Игнатий не раз отвергал сам и отказывался давать своим сыновьям знаменитые книги (содержащие в целом немало хорошего) лишь потому, что верность их авторов католическому вероучению ставилась под сомнение и казалась ему и вправду сомнительной. Не говоря уже об Эразме и Вивесе, о которых мы будем говорить позднее, он велит убрать из дома труды Савонаролы, которые принесли с собой послушники при поступлении, «потому что их дух бунта против Святого Престола, как ему казалось, не мог быть одобрен, хоть [Савонарола] и говорил много хорошего». Chron., Ill, p. 24; Memoriale, п. 224, Scr. de S. Ign., I, p. 271; в Fontes Narr, I, p. 668, говорится: «Хотя он (Савонарола) неплох, это тот случай, когда остаются сомнения».

295

Dudon, S. Ignace… p. 143 ss.; 185 ss.

296

Constit., р. IV, с. 5, п. 1; с. 6, п. 12–13.

297

MHSI, Const., 1.1, p. 57.

298

Epist. S. Ign., I, p. 521–525, письмо от 21 мая 1547 г.

299

О духовных гуманистических кругах, где бывал Игнатий, см.: об Испании – М. Bataillon, Érasme de l'Espagne, Paris, 1937 (а также его введение к переизданию Enquirdion'a Эразма на испанском языке, Madrid, 1932); о Франции – Iтbartde la Tour, Les Origines de la Réforme, t. III, L'Évangélisme, Paris, 1914.

300

Dudon, La rencontre d'Ignace de la Loyola avec Louis Vives, в Homenaje a Bonilla у San Martin, t. II, Madrid, 1930, p. 153–161.

301

Что касается многих идей, объединяющих Игнатия с гуманистами, то нужно было бы еще исследовать, не объясняется ли это совпадение скорее общим источником: «Подражанием Христу» и взглядами учителя Devotio moderna.

302

Согласно его признаниям Гонсалвишу (Memoriale, п. 245, р. 272. cf. N. 98, р. 200; Fontes Narr., I, p. 669 et 585) именно в Алькале Миона хотел, чтобы святой прочел «Руководство» Эразма, недавно переведенное и изданное Эгиа, но «услышав, что по поводу его автора есть споры и сомнения, он решил никогда не читать его, сказав, что существует достаточно книг, над которыми не довлеет никакое сомнение». Рибаденейра помещает это событие в Барселону и говорит, что, лишь начав чтение, Игнатий отверг книгу, потому что она заставляла его утрачивать благоговение. Вполне возможно, что оба рассказа верны и относятся к двум разным событиям.

303

Это предубеждение столь сильно, что даже столь хорошо осведомленный автор, как Пурра, не смог полностью от него освободиться в своей прекрасной «Истории христианской духовности» (Histoire de la Spiritualite chretienne): в начале III тома в остальном прекрасная глава, посвященная св. Игнатию, вводится словами: «На вершине эволюции методической молитвы мы обнаруживаем шедевр, “Упражнения” св. Игнатия»… с. 35.

304

Об Игнатиевых методах смотрите, прежде всего, превосходную книгу А. Бру (A. Brou), S. Ignace maitre d' oraison, Paris, 1925.

305

Exercitia (MHSI), р. 644.

306

Мф 20, 28, 27; Лк 12, 36, 42; 19, 13; Рим 1, 1; Флп 1, 1; Тит 1, 1; 2 Пет 1, 1; Пак 1, 1; Иуд 1, 1; Откр 1, 1.

307

Ин 4, 34; Мф 12, 50; Ин 6, 38; Евр 13, 21; 1 Пет 4, 2; 1 Ин 2, 17.

308

В этой и последующих главах нам показалось полезным по возможности сопровождать имена отцов тремя датами: рождения, вступления в Общество и смерти; эти даты, которые приводятся, как правило, без ссылок, в основном заимствуются у Зоммерфогеля, из карточного каталога, составленного отцом Ами (Нашу) (Библиотека Ангиенского схоластиката), и других подобных источников. Иногда нам удавалось исправить ошибочные даты; между тем, у нас не было возможности проверить по оригинальным документам, таким как каталоги, каждую из этих дат. Поэтому они приводятся, прежде всего, как указатели, позволяющие с достаточной точностью определить место этих людей в общей картине истории Общества.

309

Фавр, а не Лефевр, каковая искусственная форма, введенная переводчиком его первого латинского жизнеописания, заменила, как эквивалент латинского Faber, исконную фамилию «Фавр», очень распространенную в Савойе, где блаженный родился в 1506 г., и единственно известную его соотечественнику Франциску Сальскому (Introduction a la vie devote, II, 16). Его сочинения, в частности, его «Мемориал», содержатся в Мои. Fabri; лучшее жизнеописание принадлежите. Pochat-Baron, Paris, 1922; о его духовности см. G Guitton, L'ame du В. P. Favre, Paris, 1934, где на с. 249–254 мы найдем хорошую библиографию Э. Ламалля [cf. C. G. Plaza, Contemplando entodo a Dios. Estudio ascetico psicologico sobre el Memorial del B.P.F. Madrid, 1944].

310

Mon. Fabri, p. 39–43.

311

Ibid., p. 102–105.

312

Ibid., p. 109–125.

313

Ср. выше, глава вторая.

314

Моп. Xav., I, п. 115, р. 778, п. 99, р. 668, Ер. Xav., II, р. 391, 287. В прежних изданиях переводов писем Ксаверия приводится лишь основательно переработанный текст; подлинный оригинальный текст издан в MHSI, Monumenta Xaveriana, I, Madrid, 1900. [Новое критическое издание, переработанное на основании подлинников, с обширным историческим комментарием преподобных отцов Шурхаммера и Вицки в тех же MHSI, S. Francisci Xaverii Epistulae aliaque eius scipta, Rome, 1944–1945, 2 vols.]. JI. Kpo (L. Cms) дал их французский перевод в S. François de Xavier, Sa vie et ses lettres, 2 vol., Toulouse, 1900. О. Тибо вновь перевел их в Лувене в 1922 г.; в 1937 г. о. Бру издал в Париже том Lettres Spirituelles («Духовных писем»), оставив в стороне чисто повествовательную и описательную часть. Из жизнеописаний см., прежде всего, A. Brou, S. François de Xavier, 2 vol., 2е éd., Paris, 1922, и G. Schurhammer, Der HI. Fr. Xaver, Fribourg en Br., 1925.

315

Mon. Xav., I, n. 161, p. 912, n. 150, p. 858; в новом издании: Ер. Xav., II, p. 414; p. 86.

316

Моп. Xav., I, п. 160, § 8, р. 911; Ер. Xav., II, р. 408.

317

Моп. Xav., I, п. 18–45, р. 310–355; Ер. Xav., I, р. 143–247.

318

Моп. Xav, I, п. 58, § 4, р. 420; Ер. Xav., II, р. 343.

319

Моп. Xav., I, п. 90 en particulier § 8, р. 576; § 8, р. 576; § 21, р. 583; Ер. Xav., II, р. 183, 191.

320

Моп. Xav, I, п. 99, р. 674; Ер. Xav, II, р. 293.

321

Моп. Xav., I, п. 150, § 86 р. 861; заметим, что в другом издании этот пункт отсутствует Ер. Xav, II, р. 88.

322

Родился в 1510 г., был тайно принят в Общество в 1554, стал священником в Оньяте в 1551, «поверенным» (commissarius) Испании в 1554, генералом в 1565, умер в 1572; ср. P. Suau, Histoire de S. Fr. Borgia; O. Karrer, Der HI. Franz v. Borja, Fribourg en Br., 1921, дает интерпретацию, зачастую субъективную и не особенно надежную. – В MHSI пять томов посвящены Бордже (Моп. Borg.) и содержат наряду с его письмами (II–V) его «Духовный дневник» с 1 февраля 1564 г. по 5 сентября 1568 (V, 729–887). – В 1875 г. в Брюсселе, благодаря заботам правнука святого, вышло ин-фолио, содержащее S. Francisci Borgiae… Opera omnia; но достаточно вольный латинский перевод испанских оригиналов и то, что подлинные тексты здесь перемешаны с трудами, приписанными Франциску ошибочно, делают эту книгу малопригодной. Оригинальный текст «Размышлений» о воскресных и праздничных евангельских текстах был издан довольно несовершенно для дневных служб отцом Ф. Сервосом (El Evangelio meditado, Madrid, 1912) и очень хорошо для служб святым отцом X. Марчем (Meditaciones sobre los Evangelios de las fiestas de los santos, Barcelone, 1925). – Что до благочестивых трудов, то сам автор, когда в 1559 г. испанская инквизиция осудила содержавший их том, признал своими только семь следующих: Sermon sobre Lc 19; Espejo de las obras cristiano; Colirio spiritual; Подготовку к причастию; Ejercicio espiritual para el propio conocimiento; Benedicte, О песни трех отроков; Трактат о смятении (Моп. Borg., III, p. 561 ss.).

323

Epist. S. Ign., II, р. 233.

324

Мои. Borg., III, p. 342–355; см. там же, 355–359, ответ Лаинеса.

325

Lbid.,V, 71–85.

326

В частности, О. Каррер (О. Karrer, Der HI. Fr. von Borja, Fribourg, 1921, p. 255 ss.).

327

На эту тему см., прежде всего, P. Leturia, La hora matutina de meditation en la Compania naciente, AHSI, 3 (1934), p. 47–108, где можно найти указания на более ранние труды. См. также P. Dudon, S. Ignace et l'oraison dans la Сотр. de Jesus, RAM, 15 (1934), p. 245–257, и P. Leturia, De «Constitutionibus collegiorum» P. Ioannis A. de Polanco ac de earum influxu in Constitutiones S.I., AHSI, 7 (1938), p. 22–30; см. также тексты, собранные в J. Aicaro, Comentario a las Constitutiones, t. 2, 1920, p. 386–409.

328

Письмо Apapoca от 16 марта 1549 г., MHSL Epist. Mixt, II, p. 115.

329

P. Leturia, La hora… p. 90.

330

Constit., IV, с 4, n. 3.

331

Memoriale, п. 196; Scr. de S. Ign., I, p. 250; 256; Fontes Narr., I, p. 644; cf. Leturia, Lahora…p. 63.

332

Constit., VI, с 3, п. 1; cf. Leturia, La hora… p. 93.

333

Борджа поставил его в обращении, которое мы упоминали выше, п. 7: «Молитва – хранительница духа Общества. Посему все, что будет сделано для развития молитвы, разовьет и Общество». Но это обращение не пришло в Рим вовремя и не было представлено Конгрегации. В своем ответе Лаинес счел, что декрет 97 Конгрегации отражает это стремление способствовать развитию молитвы.

334

P. Leturia, La hora… p. 69.

335

Текст в MHSI, Epist. Nadal, IV, p. 250, примечание: приведенный здесь текст – это текст, адресованный не испанским провинциям, которым было предписано три четверти часа молитвы, дополненной четвертой четвертью, которая вместе с вечерним испытанием совести составляла час; для провинций Испании постановление было иным и предписывало всем, подготовленным монашествующим и учащимся, полный час молитвы утром; ср. Leturia, La hora… p. 72 и Astrain, De oratione matutina in Soc. Iesu, (1923), p. 32–33.

336

Mon. Borg., V,p. 82.

337

Ibid., IV, р. 151.

338

P. Suau, p. 391.

339

К сожалению, о. Сервос, издавая этот пролог в начале тома, который он предназначил всем верующим, счел нужным пропустить пункты, которые касались непосредственно использования размышлений молодыми иезуитами.

340

На конгрегацию прокураторов. – Прим. пер.

341

Моп. Borg., V, р. 741, 859, 885: ср. письмо о. Надаля (III, 347), который просит ознакомить его с этими размышлениями и предлагает ему сделать во Фландрии иллюстрации, которыми Борджа, без сомнения, хотел их дополнить, как позднее будут делать сам Надаль и Б. Риччи.

342

Можно задаваться вопросом, почему эти размышления, почти завершенные в рукописи, не были изданы после смерти святого: исправления, сделанные чужой рукой в рукописях, сохранившихся в архивах Общества, кажется, доказывают, что об этом думали, но позже от этой мысли отказались. Почему? Нашли ли их слишком несовершенными? Я бы скорее думал, что общий тон и вся направленность этих столь трогательных размышлений были сочтены слишком суровыми, слишком наполненными мыслями о покаянии и человеческом ничтожестве, которыми питалась душа Франциска, но которые не могли служить путем, желательным и даже почти обязательным для всех молодых иезуитов.

343

Oratio collecta. – Прим. пер.

344

Только в 1572 г. бывший иезуит, ставший картузианцем, Андрее Капилья (см. DSp. II, 117–118), публикует в Лериде первый том размышлений о воскресных евангельских чтениях, а вслед за ним в 1577 и 1580 гг. два других, посвященных будням Великого поста и праздникам в честь святых. Если учесть близкие отношения, каковые Капилья, прежде чем покинуть Общество в 1569 г., поддерживал в Риме с Борджей, который его любил и сделал все, чтобы оставить его в ордене, можно решить, что это совпадение – не чистая случайность и что он вдохновлялся замыслом своего прежнего настоятеля, чьи размышления вполне могли быть ему показаны, а в 1568 г., как мы видели, были представлены прокураторам провинций.

345

Evangelio meditado, ed. Cervos, Prooemio, p. 3.

346

Один так, другой иначе (лат., 1 Кор 7, 7). – Прим. пер.

347

Archiv. S.I., Hispan, 69, f. 26 г; знакомством с этим письмом, непредставленным в издании MHSI, я обязан преподобному отцу Н. Коллю.

348

Моп. Borg,V, р. 887.

349

P. Dudon, S. Ignace… p. 379.

350

Канизий умер во Фрибурге, в Швейцарии, 21 декабря 1597 г. Его письма были превосходно изданы отцом Отто Браунсбергером (Canisii Epist., I, p. 6–68, мы найдем Исповедь и Завещание святого; фрагменты его Дневника были опубликованы Ф. Страйхером (F. Streicher) в AHSI, 2 (1933), р. 56–63. Его лучшие жизнеописания принадлежат Браунсбергеру (Fribourg en Br., 1917), Мецлеру (J. Metzler, Munchen-Gladbach, 1925), а более детальное – Бродрику (Brodrick, Londres, 1935 [нем. пер. Vienne, 1950]); новейшее его жизнеописание на французском языке составлено Л. Кристианы (L. Cristiani, Paris, 1925); см. также I. Tesser, P. Canisius als humanistisch gellerde, Amsterdam, 1923 (с. 3, p. 67–108, о его духовной подготовке).

351

Epist. S. Ign., I, p. 655; cf. Confessions, p. 54–55.

352

Confessions, p. 37.

353

Предисловие к этому изданию воспроизведено в Epist. S. Ign., I, p. 79 ss.; молодой издатель замечает здесь, что среди «Проповедей и наставлений», приписываемых Таулеру, некоторые на самом деле принадлежат современным ему мистикам, таким как Сузо, Рейсбрук…; но, добавляет он, поскольку «исходят они от того же Святого Духа и указывают тот же путь к Богу», не столь важно, кому принадлежит слог. [Приписать это издание Таулера Канизию предложил Браунсбергер, о. Дюдон поддержал его в Rech. de science ret., XII (1922), p. 89–91; его гипотезу живо оспаривал о. Страйхер в ZAM, 7 (1932), р. 178, но вновь отстаивал о. Тессер (Tesser), op. cit, p. 88–100].

354

Об этой среде см. J. Greven, Die Kolner Kartause, Munster, 1935.

355

Список этих собраний Канизия мы найдем в библиографии, составленной о. Ф. Страйхером, в начале его критического издания Catechismi latini et germanici Канизия, Рим-Мюнхен, 1933, I, с. 30* ss.; ibid., p. 129 ss. Мы найдем ряд изданий из тех, что были присоединены к «Малому катехизису»; см. также статью о. А. Шротта (A. Schroti) Gebetbucher in der Zeit der kathol. Restauration, II, Gebetbucher der ersten deutschen Jesuiten в Zeitschr. f. kath. Theol, 61 (1937), p. 211–217, где, однако, не упоминаются Instructiones 1566 г.

356

[Критическое переиздание, начатое Страйхером, Meditationes seu Notae in evangelicas lections, Pars I, Meditationes de Dominicis, Fribourg en Br., в Soc. Iesu. Selecti Scriptores].

357

В. P. Canisii Exhortationes domesticae, Ruremonde, 1876.

358

О св. Станиславе см., прежде всего, документы, опубликованные в Analecta Bolland., 9; 11; 13–16 (1890–1897), а также очень живое исследование о. Маритндейла (Martindale, Christ's Cadets, Londres, 1913); trad, frang. Par Ch. Grolleau, Trois Jeunes Saints, Paris, 1927; G. Castellani, S. Stanislao Kostka, Rome, 1926; G. De Luca, S. Stanislao, Palerme, 1938. – [О бл. Игнатии де Асеведо на смену старинным биографиям Пуссина, Кордара, де Буве пришло жизнеописание да Кошты (G. М. da Costa, Indcio de Azeveda, о homem e о mdrtir de civilizagao de Brasil, Braga, 1946)].

359

Родился в Бургосе в 1517 г., учился в Париже, прибыл в Рим как scriptor apostolicus, совершил Упражнения в 1541 г. под руководством Лаинеса, вступил в Общество, стал секретарем Игнатия в 1541 г., обетником в 1549, умер в 1576. Помимо Chronicona (вплоть до смерти Игнатия в 1556 г.) в 6 томах, в MHSI опубликованы два тома Poland Complementa, Madrid, 1916–1917. Здесь имеется хорошая статья (t. I, р. VI–XXV) о его жизни и сочинениях. – [См. также небольшой труд о. Летурии: Leturia, Nuevos datos sobre S. Ignacio. La labor de olanco у Nadal en los origenes de la biografla ignatiana, Bilbao, 1925].

360

Poland Compl., II, p. 801, удобный список важнейших наставлений, обязанных своим появлением Поланко, в письмах св. Игнатия.

361

Текст Руководства Поланко в Exerdtia ed. MHSI, p. 795–846; cf. p. 757.

362

Smv. VI, 939–944.

363

Industrias… Poland Compl., II, p. 719–807; затем следует (p. 809–814) небольшое сочинение о твердости в призвании; вторая серия не раз издавалась отдельно, в частности, по-латыни в Кракове в 1883 г.: Industriae ad usum dodrinamque Operariorum ac Missionariorum.

364

Родился на Мальорке в 1507 г., учился в Париже, где в 1535 г. познакомился с Игнатием, вернулся домой и после нескольких лет колебаний и сомнений прибыл в 1545 г. в Рим, совершил здесь Упражнения, вступил в Общество, в 1552 г. стал обетником и получил поручение обнародовать Конституции; в 1554 г. стал помощником Игнатия в руководстве Обществом; большую часть жизни провел в должности визитатора; умер в 1580 г. В Epistulae P. Hieronymi Nadal, MHSI, 1989–1905, 4 vol., мы найдем в начале тома I «Хронику» его жизни и обращения; в начале тома II следующие за ней Ephemerides (дневник), а в приложении очень любопытные Interrogatoria его визитаций; наставления образуют том IV – Хорошее жизнеописание Надаля – одна из самых насущных нужд истории Общества. [О. М. Николау (М. Nicolau) посвятил ему серию очерков, прежде чем издать более обширный труд, подготовленный им в качестве докторской диссертации. Назовем важнейшие: Un autor desconocido en la historia de la meditation: Jeronimo Nadal, Archivo teologico granadino, 5 (1942), p. 29–62; Platicas espirituales del P. J. Nadal en Coimbra (1561), editadas con introduction у notas, dans la Biblioteca teologica granadina, Grenada 1945].

365

Congr., II, d. 42; декреты 28 и 57 той же Конгрегации касаются не Scholia, но «Наставлений», оставленных Надалем во время визитаций. Scholia были изданы в Прато в 1883 г. преподобными отцами Алътини и Боэро.

366

Epist. Nadal, IV, p. 208–209; sf. p. 578.

367

Некоторые из них находятся в томе IV Epist. Nadal, p. 569, de Oratione, практические советы о внешних способах совершения молитвы; р. 576 и 584, список возможных предметов молитвы; р. 586, о применении Упражнений для самих иезуитов; р. 670, о молитве, составлено во время первой визитации в Испанию (1553–54), написано его рукой и позже дополнено словами: Exscribenda, verum cum delectu («Написать, но выборочно», р. 56), подразумевающими, возможно, передачу этого сочинения провинциалам, согласно декрету 57 II Генеральной конгрегации, который мы только что упомянули; наконец, р. 672–681, «о молитве, особенно для состоящих в Обществе», настоящий маленький трактат.

368

Epist. Nadal, IV, p. 670–672.

369

Ibid., IV, р. 673, 680, 681.

370

Ibid., IV, р. 576, 578.

371

Ibid., IV, р. 682–726. [Фрагменты во французском переводе в Dieu vivant, 5е cahier (1946), p. 35–76, с ярким введением о. Ж. Даниелу].

372

Эта мысль была не нова: в 1467 г. доминиканский кардинал Торквемада опубликовал с гравюрами свои Meditationes in vitam Christi; cf. Memoriae domenicane, 1926, p. 501 ss. [В статье, упомянутой выше, в примечании 53, Un autor desconocido en la historia de la meditation, о. Николау на с. 126–141 набрасывает историю применения этого интуитивного метода к размышлениям до и после Надаля].

373

Это сочинение было опубликовано в MHSI в два приема: сначала по проверенной Надалем копии была опубликована одна часть, потом, по автографу, все остальное; мы получим полный текст, если прочтем эти отрывки в следующем порядке: Epist. Nadal, IV, Р. 820–826; Chron., Ill, p. 521–576; Epist. Nadal, IV, p. 827–873.

374

Диего Лаинес, родился в диоцезе Сигуэнсы в 1512 г., окончил отделение гуманитарных наук в Алькале в 1532 г., примкнул к Игнатию сразу же по прибытии в Париж в 1533 г., стал генеральным викарием в 1556 г., генералом 1558, умер 15 января 1565 г.; подробно о его сочинениях в Smv. IV, 1596–1600; его письма в Моп. Lainii, 1912–1917; De oratione, откуда два урока напечатаны в Disputationes Tridentinae Лаинеса (ed. Grisar, 1886), представляет собой сочинение скорее богословское, чем аскетическое. Житие J. Boero, Florence, 1880 (фр. пер. Lille, 1894); о Лаинесе-генерале см. Astrain, II, 1–214. [Теперь см. обширную монографию F. Cereceda, Diego Lainez en la Europa religiosa de su tiempo, Madrid, 1946,2 vol.].

375

Моп. Lainii, IV, р. 15–19, и в собраниях писем генералов, например, 1847, I, 48–54. – Это письмо следует дополнить тем, которое тот же Лаинес вскоре написал настоятелям (Моп. Lainii, IV, р. 71–78) с просьбой сообщить ему о тех, кто желает отправиться в Индии, письмо, которое можно рассматривать как точку отсчета, после которой к генералу непрерывным потоком из всех провинций потекут просьбы об этой милости. Третий документ, подтверждающий два предыдущих, – этот тот, который о. Летурия опубликовал в AHSI, 8 (1939), р. 102–117 (Undocumento de 1558 sobrelasmissiones), настоящая и полная программа миссионерской деятельности.

376

Ed. В. Losschaert, Bruxelles, 1912. Манар родился в 1523 г., стал священником в 1546, совершил Упражнения в Париже вместе с Меркурианом, вступил в Общество в 1550 г., принес обеты в 1560, стал викарием после смерти Меркуриана в 1581; умер в Турне в 1614. Он оставил также исторические сочинения, de Rebus Soc. Iesu, ed. Florence, 1886; de Vita et moribus EverardiMercuriani, ed. Bruxelles, 1882.

377

Среди близких друзей св. Игнатия особое место занимает Педро де Рибаданейра, который родился в Толедо в 1526 г., был принят в Общество в 1540, умер в 1611 г. в Мадриде, куда удалился в 1583; но его сочинения ценны, прежде всего, как важнейший исторический источник сведений о жизни и учении св. Игнатия, а не об интересующем нас предмете. См. его Confessiones, открывающие собрание писем в MHSI, 2 vol., 1920–1923. – Альфонсо Сальмерон (родился также в Толедо в 1515 г., примкнул к Игнатию тогда же, когда и его друг Лаинес, был соратником последнего в Триденте и умер в Неаполе в 1585 г.) затрагивает ряд любопытных вопросов духовности в своих пространных, одиннадцатитомных комментариях к Новому Завету (Madrid, 1597–1602); письма в MHSI, 2 vol., 1906–1907; жизнеописание Воет, Florence, 1880.

378

Иоганн Рейдт, или Ретий, 1532–1552 †l574, убит в Кельне. Smv. VI, 1705; cf. Duhr, I, p. 755–779. [Monographie par/. Kuchkoff. Dusseldorf 1929; его дневник был частично издан Хольтом (Holt) в Jahrbuch des Koln. Geschichtsvereins, 20 (1938), p. 77–138 и 21 (1939), p. 47–110].

379

1542–1558 †l595; Smv. II, 182; Duhr, I, p. 153; A Schrott, Das Gebetbuch… Zeitschr. F. kath. Theol., 1937, S. 217.

380

1532–1552 †1619, Брюссель; Smv. II, 1510; R. Hardeman, Fr. Costerus, Aiken, 1933; Schrott, loc. cit., 221.

381

Smv. IX, 1165: этот сборник почти целиком войдет в Catholicum precationum… enchiridion С. Верепеуса (Anvers, 1588). Если, как утверждает о. А Шротт (Das Gebetbuch… Zeitschr. F. kath. Theol, 1937, p. 11), первое издание Enchiridion вышло в 1563 г. или, самое позднее, в 1570, то это, скорее, венецианские иезуиты почерпнули в нем свое вдохновение.

382

Родился в 1530 г., стал иезуитом в Риме в 1550, умер в 1591; Smv. I, 633; Fouqueray, I–II, passim; F. Brand, P.E. Augerius, “Frankreichs Canisius”, Cleve, 1903 и Die Katechismen des E. Augerius, Freiburg, 1917.

383

См. ниже, глава IX.

384

Smv. I, 381; DSp. I, 560.

385

То, что называется у св. Игнатия «Composition viendo el lugar». – Прим. пер.

386

Был учеником бл. Хуана Авильского, вступил в Общество в 1552 г., умер в 1578 г. в Валенсии; Smv. IV, 1879, cf. 1879, cf. Riviere, p. 234, n. 574.

387

Отец Аннибало Фирмани (1532–1559 †1595, Лоретто) публикует около 1571 г. небольшой труд Delia giocondita dett'animo, opera nella quale si ragiona in che modo si possono conoscere, vincere lepassioni ed acquistare la liberta deU'animo; Smv. III, 750.

388

Cf. I. Delbrel, Juan Bonifacio, Paris, 1894; F.G. Olmedo, Juan Bonifacio, Santander, 1938.

389

Smv. I, 57; DSp. I, 222–223 (de Moreau).

390

Родился в 1527 г.; вступил в Общество в 1552 г. в Алькале, в 1574 г. отправился в Мексику, где и умер в 1602; его трактаты сохранились в рукописи в библиотеке Гвадалахары), 1506 8°, f 77–124; cf. P. Dudon, RAM, 13 (1932), p. 30; Smv. VI, 885–886. [cf. J.M. March, El Dr. P. Plaza у la indiferencia, Manresa, 12 (1936), p. 82–83; здесь ему приписывается трактат, который о. Марч опубликовал анонимно, Ibid., 6 (1930), р. 250–258; С. Abad, Pláticas del P. Juan de la Plaza, Ibid., 16 (1944), p. 40–57; R. Garcia VIIIoslada, в Maestro Avila, 1 (1947), p. 429–442].

391

Родился в 1518 г., стал иезуитом в Барселоне в 1549, учился в Гандии под руководством Овьедо, умер в 1601 г.; cf. Astrain, III, 180–189, и прежде всего P. Dudon, Les idees du P. Antonio Cordeses sur l'oraison, RAM, 12 (1931), p. 97–115; 13 (1932), p. 17–35; здесь на страницах 23, 28 и 18 мы найдем подробный анализ трех трактатов; см. также в Razony Fe, 118 (1939), p. 354–357 статьи о. А. Янгуаса (A. Yanguas, Un autor espanol desconocido; ibid., 124 (1941), 109–150, La oration afectiva infusa sel P. Cordeses у la contemplation infusa de Santa Teresa de Jesus).

392

British Museum, Add. 20915, f. 206–238.

393

Заметим, что De mystica theologia Гуго Балъманского читали тогда в рамках собрания Opuscula св. Бонавентуры, которое мы найдем среди книг, рекомендованных иезуитам.

394

См. A. Yanguas, Alvarez de Paz et l'oraison affective, RAM, 19 (1938), p. 379–393.

395

Эту рукопись открыл о. X. деАлъдама, и именно его любезному уведомлению обязан я вышеупомянутыми деталями; он привел краткое изложение Itinerario и опубликовал выдержку из этого сочинения – 6 глав Jornada quinta («дня пятого») – в своей статье: A. Cordeses, Los dones del Espiritu Santo // Archivo teologico granadino 4 (1941), p. 119–135. Очень желательно, чтобы труд был издан целиком.

396

Об этих просьбах см. Uriarte, I, п. 1076, р. 362, где указывается итальянский перевод этого трактата, вышедший во Флоренции в 1607 г.; Uriarte-Геста, II, p. 283, указывают еще одно итальянское издание, вышедшее под именем Кордесеса в Мессине в 1627 г.; здесь же указаны исчезнувшие рукописи и одна, возможно, до сих пор сохранившаяся в архивах провинции Толедо, п. 1407 7°; Smv. II, 1435.

397

Этот список есть также в издании Правил в Instit., р. 121; его нет в последнем переиздании Правил (Rome, 1932).

398

Instit., III, p. 144. – Интересно сопоставить с этими двумя списками тот, который позднее, в 1616 г., был включен в Ordinationes generalium, ch. 3 (Instit., III, p. 265) для наставника третьей пробации, предназначенный для него и его подопечных. Этот список отсылает к двум спискам Меркуриана и дополняет их полным собранием сочинений св. Василия, св. Григория Папы, Гуго де Сен-Виктора, а также Гильома Парижского, канцлера Жерсона, Климакуса, св. Льва и Луиса де Гранады. Здесь указаны также: «Ex nostris, Hieronymus Platus de Bono status religiosi, B. Rossignolius, Fr. Arias, Tudovicus de Ponte, Alphonsus Rodriguez, Did. Alvarez de Paz»; затем идут вперемешку Молина Картузианец, de Statu sacerdotali, два сочинения Беллармина, «Размышления» Надаля, Бруно, Костере, Лоарте, Риччи, Пинелли, Капильи, «et alia huiusmodi, praesertim ex nostra occietate»; наконец, сочинения Диего Эстельи и Awertimenti spirituali Диего Переса. Среди исторических книг отметим Цезария Гейстербаха, Speculum Винсента из Бове, Хроники св. Доминика и св. Франциска. В 1599 г. в Instructio de Praefectus spiritualibus constituendis formandisque (n. 7–8, Instit., III, p. 362) Аквавива также составляет программу духовного чтения для духовных наставников: здесь есть несколько имен, встречающихся у Меркуриана, как то иезуиты Пьятти и Россиньоли. – Можно было бы отметить и другие списки такого рода, не имеющие, однако, никакого официального характера, например, списки, которые о. Игнатий Бальзамо (1543–1561 †1618), итальянец, ставший наставником послушников и духовным руководителем в провинциях Франции (DSp. I, 1209–1210), включает в свои «Наставления о том, как хорошо молиться и размышлять и быть хорошим монашествующим» (вышедшие в 1601 г.; в латинском переводе в 1612 г. – р. 24 et 139).

399

В Ordinationes generalium 1616 г., с. 2 (Instit, III, p. 259) включено простое резюме постановления, в котором сохранены только имена Таулера, Рейсбрука и Харфиуса. Именно на это резюме ссылается Н. Bremond, VIII, р. 190, приписывая его св. Игнатию с опорой на о. Бернара, который вслед за Мигелем Миром увидел в нем отрывок из Конституций» (cf. RAM, 1929, p. 179). Полный оригинальный текст был опубликован Ройшем по копии, снятой в Мюнхене Деллингером, в Zeitschr. F. Kirchengesch., t. 15 (1985), p. 90 ss.; за исключением незначительных разночтений этот текст согласуется с тем, который сохранился в архивах Общества (Institutum 117, f. 1) и который о. Э. Райц фон Френн любезно проверил для меня. – На предмет даты см. заметку Браунсбергера в CanisiiEpist, VII, р. 779–782, вкратце изложенную в RAM, 1932, р. 97.

400

Astrain, I, р. 585–637, P. Dudon, S. Ignace… p. 420 ss.; о. Ф. Родригиш (F. Rodrigues) в своей Historia da Companhia de Jesus na assist, de Portugal, I, Porto, 1931, 2e partie, p. 1–281, куда более благосклонен к С. Родригишу; но документов, опубликованных в MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 666–707, уже вполне достаточно, чтобы убедиться, что полное оправдание Симона невозможно.

401

Astrain, II, р. 482 ss.

402

Ibid., II, 489 ss.

403

Ibid., II, p. 267 ss.; 492 ss.; в частности, p. 81–85, об интригах ригористов в провинции Андалусии с о. Васкесом, Ариасом, дель Кастильо.

404

Сам Борджа поначалу требовал их от св. Игнатия: в нем еще говорил бывший вице-король, как замечает о. Сюо, Hist, de S. Fr. De Borgia, p. 313.

405

Гонсалвиш да Камара рассказывает нам историю группы, созданной о. Солдевильей в самом Риме (Memoriale, п. 50, Scr. de S. Ign., I, p. 177; Fontes Narr., I, p. 557–559).

406

Astrain, III, p. 81–82; этих людей называли recoletos («затворниками»).

407

Ibid., p. 76–77.

408

Congr. III, decret 45; Congr. IV, decret 66; Instil, II, p. 228, 261.

409

DSp. II, 117–119.

410

О. Дюдон подробно изучил оба случая: Les lemons d'oraison du P. В. Alvarez, RAM, 2 (1921), p. 36–57, и Les idees du P. A. Cordeses sur l'oraison, ibid, 12 (1931), p. 97–115; см. также Astrain, III, p. 180–196. – Сколь ни любопытны эти случаи, все же было бы явным преувеличением видеть во втором из них, подобно А. Бремону, «событие в точном смысле слова, один из тех великих экспериментов, насыщенных смыслом, решающих, если можно так сказать, таких, которые история идей лишь изредка наблюдает на протяжении веков. Когда настоятели [Общества] впервые в открытую встретились с традиционной философией молитвы, они сначала в страхе отпрянули, потом этой философии была противопоставлена другая, более сообразная, единственно сообразная, говорили они, мысли основателя. Вот происшествие незабываемое – и само по себе, и по той причине, что оно задаст направление духовности Общества в будущем. Дата для нас критическая, поскольку она знаменует собой зарождение этого духовного учения, которое сегодня красуется перед нами не таясь… – аскетизма». Histoire de Sentiment religieux, VIII, p. 229. cf. 248 ss. Я не буду задерживаться на обсуждении исторических «упрощений», которые собраны в этих нескольких строках и к которым, как мы знаем, был слишком привычен блестящий писатель. Например, говорить о том, что «настоятели впервые встретились с традиционной философией молитвы», то есть, по А.Б., со строго мистической концепцией молитвы, значит утверждать, что ни св. Игнатий, ни Лаинес, ни Борджа ничего не знали о столь мощном созерцательном движении в Испании и, в частности, игнорировать все указания, которые давал Игнатий Надалю, и все наставления последнего о молитве.

411

Dudon, RAM, 1931, p. 99 ss.; 104.

412

Проанализированное Дюдоном, RAM, 1931, p. 99 ss.; 104.

413

Astrain, p. 108–110.

414

Dudon, RAM, 12 (1931), p. 108–110.

415

Оригинальный кастильский текст в Astrain, III, 186–189; Dudon, RAM, 12 (1931), p. 110–113.

416

Бальтасар Альварес родился в 1535 г., стал иезуитом в 1555, священником в 1558, в 1559–1566 гг. был министром в Авиле, где в совсем еще молодые годы руководил Терезой (см. Vida, с. 24–26; 38; 30), был наставником послушников в Медина-дель-Кампо, затем ректором разных домов, в 1579 г., то есть, заметим, сразу после трудностей, о которых нам предстоит говорить, был визитатором провинции Арагон; в 1580 г. стал провинциалом Толедо и вскоре после этого умер, см. L. de la Puente, Vida del P BA. ed. De la Torre 1880; reed. Madrid, 1920, с приложением множества документов.

417

«Диковинный способ молитвы» (исп.). – Прим. пер.

418

В Astrain, III, p. 193–194, Memorial, оставленный Авельянедой.

419

Значительная часть первого из этих рассказов цитируется в жизнеописании, составленном ла Пуэнте, в главах 13 и 41; второй был издан де ла Торе в его приложениях, Арр. XIX, ed. Madrid, 1920, p. 471–493. – О. Лара издал том принадлежащих о. Б. Альваресу Platicas у exposition de las Reglas generates de la C. de Jesus, Madrid, 1910; в Uriarte-Lecina, I, p. 143–148, мы найдем очень полный перечень сочинений и фрагментов, опубликованных в «Житии» и приложениях к нему, или еще рукописных.

420

Vida del Р. В. А., с. 14, п. 2; хороший анализ документов в Dudon, RAM, 2 (1921), p. 43–51.

421

Astrain, III, p. 193.

422

Ibid., p. 191.

423

P. 55.

424

Подробности этих событий см. в Astrain, III, p. 89–92.

425

RAM, 1921, р. 52.

426

Письмо Поланко к Родригесу, написанное по поручению Игнатия, Epist S. Ign., I, р. 603. В Commentariola Поланко, п. 22; 50, Poland Compl, II, p. 646; 650 мы видим, что в 1565 г. в доме обетников послушникам было отведено особое место с о. Руисом в качестве наставника; вскоре после этого то же делается в Римской коллегии; наконец, в следующем, 1566, году всех послушников переводят в Сант-Андреа в Монтекавалло (ibid., 1566, п. 37, р. 664). Тем самым был исполнен декрет 14 II Конгрегации, прошедшей в том же, 1565, году; в 1558 г. первая Конгрегация в декрете 127 коснулась этого вопроса, но не столь определенно (Instil, II, р. 197; 185; cf. Congr. II, d. 28 et III, d. 31; p. 201; 225). Об организации этих первых новициатов Общества см. Н. Stoeckius, Unrersuchungen zur Geschichte des Noviziates in der Gesellschaft Jesu, Bonn, 1918: I, Die Ordnung des täglichen Lebens, p. 5–124.

427

Как ни странно, не существует ни одного полного жизнеописания Аквавивы. Некоторые сведения о его жизни до 1581 г. мы найдем в Astrain, III, p. 21–215; о его жизни в целом и о его добродетелях в Sacchini, Hist. Soc. Iesu, p. V, lib. 25, n. 33–41, p. 882–893; P. Dudon, DSp. I, 829–834; его биографию в Smv. I, 480–491; VIII, 1669–1670. – В предисловии к своему изданию Esercizii spirituali de; R.P Aquaviva, Acireale, 1908, о. Г. Филити (G. Filiti) цитирует (p. IX), вслед за о. Ван Мерсом (Van Meurs), «una vita dello stesso P. Generate, di pagine 172 in – 4°, pubblicata in italiano durante il pontiflcato di Paolo V». В действительности речь идет о жизнеописании, написанном (но не опубликованном) при Павле V и сохранившемся в виде рукописи в архивах Общества (оригинал в манускрипте Vitae 144 I, современная копия в Vitae 144II); рукописи Vitae 145 и 146 содержат другое, незавершенное, жизнеописание Аквавивы и документы, свидетельства современников и т. д., собранные для составления биографии. [Рукопись манускрипта Vitae 144 I и другие указания заставляют признать автором этого жизнеописания известного летописца Франческо Саккини; отсылая к Historia Societatis Iesu на предмет его управленческой деятельности, он старается воскресить на своих страницах генерала таким, каким знало его ближайшее окружение].

428

Б. де Анджелис в предисловии к Meditationes in Ps. XLIV et CXVIII, опубликованным им после смерти генерала, Rome, Zanetti, 1616. – Sacchini, loc. cit. n. 38–40.

429

Издатель Г. Филити считает (р. X), что Аквавива, чьей обязанностью некоторое время (в 1571 г.) была помощь наставнику послушников, именно им предназначил свои размышления.

430

В его предисловии к Instructio pro Superioribus, Instit., III, p. 321.

431

Ibid., с. 1,р. 323.

432

Deer. 36–37, Instit, II, p. 308–3104 et Instructio XVIII, Pro exsecutione urgenda, Instil, III, p. 380–382.

433

Epistulae selectae ad Superiores, Rome, 1911, p. 46–53.

434

Созерцание ради обретения любви Божией, «Упражнения», п. 230; 1 Ин 3, 18.

435

Congr. IV, deer. 67, Instil, II, p. 261; Instructio VI ex deputatione Congr. V (1593) et Instructio XVI ex Congr. VI (1608), Instil, III, p. 353; 378. – Эти предписания были подготовлены «Правилами для наставника послушников», возникшими в 1580 г., в особенности правилами 23, 28 (Instil, III, p. 123; 125); Sacchini, p. V, 1–6, n. 4–8, отмечает, что с самого начала (например, Миро в Коимбре в 1559 г.) предпринимались попытки отказаться от обучения после двух лет новициата, но безрезультатно. Двухлетний новициат перед допуском к обетам признавался, но уже через несколько месяцев послушники отправлялись на учебу. – То, что план, намеченный им в «Конституциях», в частности, план подготовки монашествующих, не может осуществиться сразу, Игнатий осознал первым: Манар передает его слова об иезуитах, которые будут primi boni, secundi meliores, tertii disciplinae adhuc retinentiores («первые хороши, вторые лучше, третьи еще более преданы дисциплине»). И поясняет их так: Quod eventurum minime dubito; constat enim Societatem multo melius esse modo constitutam quam fuerit unquam; поп quod beatus ipse Peter vel ei subsequentes generates officio defuerint, sed quia IIIis initiis nee personae sufficiebant, nee temporalia suppetebant, nee novitiates propter rei angustiam, ita erat constitutus ut nunc est («Я нимало не сомневаюсь, что так оно и будет; ибо ясно, что сейчас Общество устроено лучше, чем когда-либо; не потому, что наш блаженный отец или последующие генералы плохо справлялись со своими обязанностями, но потому, что тогда, в начале, не было в достаточном количестве ни людей, ни материальных средств, и новициат не был организован, как сейчас»). Responsio Manarei ad Lancicii postulate, n. 5(Scr. deS. Ign., I, p. 510).

436

Congr. VI, deer. 16; cf. Ordin. Gen., 13, Instit, II, p. 294; III, p. 287.

437

Congr. VI, deer. 29, n. 1; Instructio XVII, n. 7, Instit, II, p. 303; III, p. 379. – В дневнике Римской коллегии, опубликованном в Poland Compl, II, p. 593, 615,в записях за январь 1557 и 1558 г. упоминаются подготовительные увещевания Надаля перед обновлением обетов; напротив, в записях за июль 1561 г. и январь 1568 (р. 629; 684) упоминается обновление обетов, но ничего не сказано о подготовительных увещеваниях.

438

Costit, р. V, с. 2, п. 1: in schola affectus diligentius se exercere et in rebus spiritualibus, quae ad profectum in humilitate et abnegatione universi amoriss ensualis, voluntatis et iudicii proprii, et ad maiorem cognitionem et amorem Dei conferunt, insistere («В последний период пробации перед последними обетами схоластики, теперь священники, должны с вящим усердием обучаться в школе сердца и прилагать усилия к делам духовным и телесным, помогающим преуспевать в смирении и отказе от всякой чувственной любви, от всякого своеволия в обретении вящего знания Бога и любви к Нему»). – Ехатеп Genetale, с. 4, п. 16: studiis absolutis… tertius alius annus… in variis probationibus… ad maiorem Dei gloriam exigetur («пo завершении обучения <…> им надлежит провести ещё один, третий год, <…> подвергаясь различным испытаниям, к вящей славе Божией»).

439

Письмо от 31 октября 1547 г., Epist S. Ign., I, p. 614.

440

Письмо Феррана, март 1547 г., Ibid., I, р. 467; см. в Aicardo, IV, р. 771–794, и V, р. 670–674, тексты о Третьем годе Поланко и его превратностях.

441

Canisii Epist., VI, p. 292; см. в VIII, р. 374, в сноске упоминание, вслед за Каталогом Бельгии 1597 г., Instructor tertiaeprob. в Турне.

442

Poland Compl, II, p. 391; 431; 495, письма к Меркуриану на эту тему. – В 1567 г. Борджа порицает Бустаманте за его чрезмерную строгость в подходе к этой пробации. О. Айкардо (V, Р. 674) замечает, что ничего не нашел в инструкциях Надаля на этот предмет.

443

Главный документ – l'Ordinatio generalis III (Instit., III, p. 262–267), – разделен на три части, адресованные провинциалам, наставнику, отцам, совершающим третью пробацию.

444

Congr. IV, deer. 5, Instit., II, p. 248: судя по содержанию декрета представляется, что имели место просьбы вернуться к обычаю, закрепленному в Конституциях, то есть к простой получасовой молитве в дополнение к двум испытаниям совести.

445

Ordinat. Gen., с. 2, п. 5; cf. Instruct, despiritu, с. 1, п. 3; Instit., III, p. 260; 326.

446

Congr. VI, deer. 29, n. 2, Instit., II, p. 302; cf. Instruct. XIII, с 1, п. 4, ibid., III, 369; см. Также постановление (I, 6, ibid., III, 256), предписывающее новым настоятелям посвятить несколько дней Упражнениям, прежде чем вступить в должность. О том, что предшествовало этому постановлению, см. М. VIIIer et М. Olphe-Galliard, Aux origins de la Retraite annuelle, RAM, 1934, p. 4–33; сам Аквавива в своем письме от 28 марта 1587 г. о средствах сохранения Общества (Epist. Gen. I, p. 209) п. 17, уже отмечал в числе этих средств обычай время от времени предаваться сосредоточению для обновления духовной жизни.

447

О средствах развития молитвенного духа см. также Instructio de spiritu, с. 3 (III, p. 330–332) и Instructio XIII, с. 1–3 (III, 368–370); уже в 1599 г. Instructio X, p. 360–363 настаивала на подготовке хороших духовных отцов, на качествах, которыми они должны обладать, и на важности их роли, в особенности для молодых монашествующих.

448

Эти разнообразные письма собраны в Epistulae Praepositorum Generalium, tome I, Gand 1847 (reed. Bruxelles, 1909), p. 74–359.

449

Ibid., I, р. 214; 231; о мысли Лаинеса см. выше.

450

Ibid., I, p. 282–292.

451

Ibid., I, р. 248–270; в этом издании, как и в большинстве других, это письмо ошибочно датировано 1599 г.; о. Кеман показал в AHSI, IV (1935), р. 125–126, что точная дата – 1590 г. – Об обстоятельствах его публикации и о его содержании см., прежде всего, A. Coemans, La lettre du P.C. Aquaviva sur l'oraison, RAM, 17 (1936), p. 313–321; этой статьей о. К. дополняет предшествующую статью о. А. Бернара (Н. Bernard), Le P. Alonso Sanchez et la lettre du PA. sur l'oraison, RAM, 17 (1936), p. 61–89, и, в частности, сводит к его истинным размерам то влияние, какое Санчес мог оказать на публикацию этого письма, влияние, несомненно, преувеличенное о. А. Бернаром.

452

Н. Bernard, 1. с, RAM, 1936, р. 76, cf. р. 62 ss.; A. Coemans, ibid., p. 313 ss.

453

Sacchini, Hist. Soc, p. V, 1. 10, n. 15, p. 495.

454

Constitutiones, р. VI, с. 3, п. 1: поп videtur ulla regula eispraescribenda nisi quam discrete caritas unicuique dictaverit; dum tamen semper confessarius consulatur, etubidubium accident quid conveniat, res ad Superiorum referatur («…не представляется нужным… предписывать им какое-либо правило, только то, что каждому повелит разумная любовь, хотя всегда следует советоваться с исповедником, а когда будет возникать сомнение в том, что подобает делать, – обращаться к настоятелю»). Но «Разъяснение А» при этом отрывке благоразумно добавляет: Si quibusdam convenire iudicabitur certum tempuspraescribi, ne excedant vel defciant, in spiritualibus exercitiis, Superior id facere poterit («Если же будет сочтено нужным предписать кому-либо определенное время, дабы они не предавались духовным упражнениям чрезмерно или недостаточно, настоятель может это сделать». Декрет 1581 г. был лишь практическим воплощением этого «Разъяснения».

455

Письмо, опубликованное Астрайном, A la memoria del gran asceta D. A. de P. neltercercentinario, Gregorianum, I (1929), p. 396–397.

456

Epist. Praep. Gen., I, p. 326–337.

457

R. P. CI. Aquavivae Soc. Iesu Praep. Gen., Industriae pro Superioribus eiusdem Societatis ad curandos animae morbos; этот трактат воспроизводится в различных изданиях Института (Florence, III, p. 395–440). «Приемы» были переведены на французский о. Мирабо, Paris, 1895.

458

В издании «Упражнений» в MHSI (Madrid, 1919) мы найдем временную «Директорию» 1591 г. (р. 1079–1110), затем окончательное издание 1599 г. (р. 1111–1178), за которым следует библиография следующих друг за другом изданий; «Директория» также была переведена на французский: La guide ou Directoire, pour ceux qui font faire let dits Exercices, – и опубликована в конце французского издания «Упражнений», Paris, Huré, 1620.

459

Poland Compl, I, p. 81.

460

Эти Directoria Ignatiana находятся в издании «Упражнений» (Ex. М), автографы на с. 778–782; собранные или продиктованные замечания на с. 782–794; cf. Introd. p. 746–752.

461

Decr. 107, Instil II, p. 181.

462

Congr. II, decr. 93, ibid., p. 211. – Собственноручная заметка Борджи, Ex. M., p. 753. – Директория Поланко, p. 795–846, и Мирона, р. 846–882; cf. Introd., 757–763; в примечании ко второму из этих руководств мы найдем вторую редакцию, которую издатели приписывают также Мирону, но с куда меньшей уверенностью. – Об истории этой подготовительной работы см. также введение к Ex. М., статью R. Rouquette, Le Directoire des Exercices; histoire de texte, RAM, 14 (1933), p. 395–408.

463

Замечания Гонсалеса и его Директория в Ex. М., р. 898–934, cf. 763–765. – Руководство, возможно, идентичное тому, которое было отправлено Гонсалесу, воспроизведено на с. 883–898 (B1-В2).

464

Об этой Directorium variorum см. Ex. М., р. 210 и 773: она не издавалась отдельно, но в переиздании Директории 1591 г. в примечании были упомянуты все варианты из Directorium variorum и указанные там источники.

465

Текст 1591 в Ex. М., р. 1003–1078; замечания, отправленные в Рим, р. 10791105; постановление комиссии 1593 г., р. 1105–1110; cf. р. 159 и 775. – Мы найдем в Ex. М., р. 935–1001, ряд прежних Руководств, очень интересных, но, как кажется, не использованных при подготовке официального текста.

466

Глава 21, отвечающая без изменений в тексте главе 39 окончательного издания.

467

Ex. М., р. 812–813, с. 6; см. по этому вопросуJ. Maréchal в DSp. I, 811 ss

468

Ibid., p. 901.

469

Ibid., р. 1047.

470

Борьба, которую Аквавиве пришлось вести с нападками, внутренними и внешними, тех, кто стремился внести изменения в исконную форму Института, отнюдь не лишена важности даже с точки зрения строго духовной; но здесь мы не будем на ней останавливаться, поскольку она относится, главным образом, к общей истории Общества; см. книгу Астрайна, t. III.

471

Лучшее жизнеописание Беллармина в настоящее время принадлежит о. Дж. Бродрику (J. Brodrick, The Life and Work of Bl. R. Card. Bellarmine, 2 vol., Londres 1928); см. также жизнеописания, опубликованные по случаю беатификации и канонизации такими авторами, как Raitz von Frentz, Fiocchi, Thermes. Хороший перечень его аскетических сочинений дает Райц фон Френц в RAM, 4 (1923), p. 243–258 и 6 (1924) p. 60–70 и в ZAM, 5 (1930), p. 215–233; cр. H. Monier-Vinard, Le Bx R. Bellarmine et S. François de Sales, RAM, 4 (1923), p. 225–242 и E. Raitz von Frentz, La vie spirituelle d’après le B. R. Bellarmin, ibid., 7 (1926), p. 113–150.

472

Contiones habitae Lovanii. Первое издание, проверенное автором, вышло в Камбре в 1617 г.

473

In om nes Psalmos dilucida explanatio, Rome, 1611; критическое издание осуществил R. Galdo, Rome, 1931–1932.

474

Exhortationes domesticate, ed. F. Van Ortroy, Bruxelles, 1899.

475

В X. Le Bachelet, Auctarium Bellarminianum, Paris, 1913, p. 377–400. – Небольшой трактат De cognitione Dei, опубликованный в издании Opera, принадлежащем Вивесу (t. 8, p. 625–653, Paris, 1874), содержит поучения его молодости, содержание которых перешло в De ascensione mentis Deum.

476

Изданной по автографу в Le Bachelet, Bellarmin avant son Cardinalat, Paris, 1911, p. 436–468. Известны споры, вызванные этим сочинением, которое, отнюдь не обнаруживая глупого тщеславия, каковое некоторым хотелось в нем видеть, напротив, свидетельствует об исключительном чистосердечии и простодушии автора; см. P. Facchi Venturi, II B.R. Bell. Esame delle nuove accuse, Rome, 1923, p. 101–150.

477

С. Martindale, Cadets of Christ, Londres, 1913, tradui tpar Ch. Grolleau, Troisjeunes saints, Paris, 1927.

478

Lettre ed altri scritti di S. Luigi Gonzaga, ed. E. Rosa, Florence, 1927; cf. A. Koch, dans ZAM, 3 (1928), p. 42–60; C.A. Kneller, ibid., 1926, p. 103–120; [Edition nouvelle par P. Bosio Boz, Lettere e opere spirituali di S. Luigi Gonzaga, Rome 1949].

479

F. Severin, S. Jean Berchmans, ses ecrits, Louvain, 1931.

480

Vie de S. Louis, Rome, 1606; trad, avec compléments, en frangais par le P. Clair, Paris, 1891; на немецкий это житие перевели Schröder-Raitz von Frentz, Einsiedeln, 1929; из недавних жизнеописаний лучшим по-прежнему остается то, которое создал М. Meschler (nouv. éd., 1921). [С. Martindale, The vocation of Aloysius Gonzaga, Londres 1927; немецкий перевод, Padeborn 1930, фламандский, Bruxelles 1948; французская адаптация PP. Delpierre et Noché, S. Louis de Gonzague et la Renaissance italienne, Le Puy 1946]. – Житие Берхманса Чепари, Rome, 1627; недавние жизнеописания L. Cms, Toulouse, 1889 и H. Delehaye, Paris, 1921; cf. A. Poncelet, Documents inédits sur S. J. Berchmans, Aiken, 1930; ит. пер. Rome, 1940, исп. пер. Bilbao, 1947; фламандское переложение Tielt, 1945; фр. переложение Sonet, Bruxelles, 1949].

481

Obras del В. Alonso Rodriguez, ed. J. Novell, 3 vol., Barcelona, 1885–87; об этом издании см. Dudon, DSp. I, 396–398; из недавних жизнеописаний см. J. Nonell, Barcelone, 1988; F. Goldie, Londres, 1889; I. Casanovas, Barcelone, 1917. В J. Tarrago, Magisterio spiritual ascetico у mistico de S. A. Rodriguez, Barcelona, 1935 приводится антология сочинений святого в систематическом порядке; о его мистической жизни см. Dudon, Marie de l'lncarnation, S. Alph. Rodriguez, RAM, 20 (1939), p. 369–387.

482

Obras, I, p. 9.

483

DSp. I, 398.

484

Основным жизнеописанием, пока готовится издание биографии о. Абада, остается F. Cachupin, Salamanque, 1622. О его учении см. документы конгресса в его честь, состоявшегося в Вальядолиде в 1924 г.: Semana у Congreso asceticos. Valladolid, 1926. Кроме того, F. Hatheyer, P. de Pante's Mystik, ZAM, 1 (1926), p. 367–375; C. Abad, Doctrina mistica del V.P L. De la Puente, Estudios eclesiaticos, 3 (1924), p. 113–137; 4 (1925), p. 43–58; 251–273. – Издание его трудов: Obras, 5 vol., Madrid, 1690, – содержащее, однако, не все его сочинения.

485

Meditaciones de los misterios de nuestra santa Fe, Valladolid, 1605; недавний французский перевод Ugarte, Paris, 6 vol., 1933, и переложение J. В. Gosselin, Toulouse, 1932 ss.

486

Латинский перевод в 4 томах М. Trevinnius (1554–1578 † 1628), Cologne, 1615–17; тот же отец еще раньше выполнил латинский перевод «Размышлений», Cologne, 1611, а также перевел на латинский язык житие Б. Альвареса, Cologne, 1616.

487

Reed, par Е. Reyero, Obras postumas, Valladolid, 1917; издание, также неполное, Memoria de algunas verdades, sentimientos у afectos que he tenido en la oracion en diversos tiempos.

488

Sentimientos, ed. Reyero, p. 47–52; 72 ss.

489

Abad, art. cit, 119: «Como en rigor teologico tenga esto verdad».

490

Акилле Гальярди родился в Падуе в 1537 г., вступил в Общество Иисуса вместе с двумя своими братьями в 1559; пройдя обучение в Римской Коллегии, где учился вместе с Беллармином, он преподает здесь философию и богословие с 1563 по 1578 г. (кроме 1568 и 1575, когда служил ректором в Турине); в 1580 св. Карл Борромей вызывает его в Милан, где он служит настоятелем с 1584 по 1594 г., затем живет в разных городах, в том числе в Венеции (1599–1606), отправляется в Модену и умирает там в 1607. О нем см., прежде всего, М. VIIIer, L'abrege de la Perfection de la Dame Milanaise, RAM, 12 (1931), p. 49–88, особенно p. 50, note. [P. Pirri, II P. A. Gagliardi, la Dama milanese, la riforma dello spirito e il movimiento degli Zelatori, AHSI, 14 (1945), p. 1–72].

491

Viller, loc. cit, p. 72–73.

492

A. Possevin, Apparatus sacer, Cologne, 1608,1.1, p. 4. – Заметим, в рукописях, сохранившихся в архивах О.И. в Риме, Bibl. Vittorio Emmanuele, Fondo Gesuit, 1115 (3244), Praxis cultus interni, говорится только о пути очищения. – Также в Риме, в собрании рецензий на книги Общества, сохранившихся в Генеральной курии, находятся рецензии на книги Гальярди, сделанные при Аквавиве.

493

Об этих отношениях Гальярди со своей духовной дочерью см. Виллер, RAM, 12 (1931), р. 81–87; вопрос этих откровений в 1593 г. достиг самой «Священной канцелярии»; в 1594 г. Гальярди покинул Милан; окончательное решение «Священной канцелярии», смягченное, как кажется, благодаря вмешательству Беллармина, было принято в 1601 г. Надо думать, эти трудности сыграли большую роль в том, что окончание и публикация De doctrina interiori отложились на неопределенный срок. [См. также уточнения в Pirri, loc. cit].

494

Об этом Breve compendio intorno alia perfezione cristiana, который часто приписывают Гальярди, см. М. VIIIer, loc. cit., а также RAM, 13 (1932), p. 34–59; 257–293, о его влиянии; ibid., 15 (1934), р. 381–402, о его итальянских источниках; vi DSp. 1, 1940–42, резюме заключений; Гальярди определенно не является его автором; он сам заявляет об этом в письме к своему брату Луису (RAM, 1931, р. 84); но, вероятно, он участвовал в его создании, хотя и невозможно определить, в какой мере. Зато он является автором «Жития» Изабеллы Кристины, оставшегося рукописным (RAM, 1931, р. 73 ss.). – Первое издание, Abrege de la perfection, как кажется, представляло собой французский перевод, сделанный по рукописи и напечатанный в Париже в 1596 г.; в Италии первое издание, как кажется, вышло в Брешиа в 1611 г. Иезуиты, в свою очередь, тоже переведут Compendio: Бине (в его Oeuvres, ed. 1620, p. 80–120, 7е traite) на французский, а Буччеллени на латинский (Vienne, 1633), – способствуя тем самым необычайно широкому распространению этого сочинения в XVII в.

495

Tibro del Reyno de dios у del camino рог donde se alcanza, Madrid, 1594; расширенное издание 1599 (Smv. VII, 529); фр. пер. G. levite О. P., Paris, 1608; анонимный нем. пер. Munich, 1609; оба выдержали несколько переизданий в последующие годы. Об авторе см. недавнюю статью J. V. Jacobsen S. I. Pedro Sanchez, the founder of the Jesuits of New Spain, в Mid-America 22 (Chicago, 1940), 157–190.

496

Viller, в RAM, 1931, p. 72.

497

О. Бернардино Россиньоли родился в 1547 г., стал иезуитом в 1563, служил преподавателем богословия, ректором Римской коллегии, где среди его монашествующих были Беллармин и Алоизий Гонзага, провинциалом в Милане, Риме, Венеции и Турине, где и умер в 1613 г.; cf. Raitz von Frentz, De PB. Rossignoli, AHSI, 1 (1933), p. 35–43.

498

De I'Estude de la perfection, S. Omer, 1615. – Иоанн Кромбеций родился в 1558 или 1563 г., был ректором в Льеже и Сент-Омере, где и умер в 1626 г.

499

Отметим (1.I, с. 30) главу, посвященную весьма живому спору с положениями neoterici, которые видят совершенства in Dei inactione in animae nostrae substantiam delapsa, omni humana actione exclusa).

500

В изданиях, сделанных автором, это название в томе III меняется и звучит как «virtudes religiosas», что точно соответствует содержанию.

501

О Родригесе см. A. de Vassal, Un maitre de la vie spirituelle, le P. Alphonse Rodriguez, в Etudes, 150 (1917), p. 297–321; A. Perez Goyena, S.I., Tercer centenario de la muerte del P. Alonso Rodriguez, Razon у Fe 44 (1916), p. 144–155; C.A. Kneller, S.I., A. Rodriguez der Aszet, ZAM, 9 (1934), p. 289–306; A. Pettier, p. 256–298. – Об изданиях и переводах см. в Smv. VI, 1946–63; IX, 813; критическое издание, подготовленное отцами Уриарте и Лесиной, еще не вышло; в итальянском переводе, вышедшем в Турине, Soc. Ed. Intern., 1931–1933, была осуществлена первая работа по идентификации цитат.

502

Perez Goyena, loc. cit, p. 147, 152.

503

В трактате о покорности воле Божией, часть I, трактат 8, глава 12, начало. – О знаменитой фразе о Таулеровой глубине, которую так часто цитируют и так редко правильно понимают (часть I, трактат 5, глава 4, пункт 5), см. F. Cavallera в RAM, 1924, p. 410, et С. A. Kneller, в ZAM, 1934, p. 301.

504

См. в С.A. Kneller, ZAM, 9 (1934), p. 292–298, некоторые факты и тексты, связанные с этим распространением книги Родригеса.

505

Письмо Пия XI настоятелям монашествующих от 19 марта 1924 г., AAS, 1924, р. 142; De Guibert, Documenta… п. 647: In quo erunt ad perlegendum considerandumve utilissima cum S. Bernardi et Seraphici Doctoris Bonaventurae, turn Alphonsi Rodriguez, turn etiam eorum qui apud sodalitatem uniuscuiusque vestram magisteriis pietatis floruerunt, scripta («[В период новициата] наиболее полезны для чтения и размышления будут сочинения и св. Бернарда, и серафического доктора Бонавентуры, равно как и Алонсо Родригеса, а также тех авторов каждой из ваших конгрегации, которые преуспели в обучении благочестию»).

506

A. de Vassal, Études,150 (1917), p. 320.

507

С Родригесом следует сопоставить Николаса де Арнайю (1558–1577 †1622, Мексика), наставника послушников, который опубликовал в Севилье в 1617–1618 гг. три тома Conferencias espirituales (французский перевод Cachet, Paris, 1630), серию диалогов с Кассианом, весьма патристических, обо всей духовной жизни (любви к Богу, к себе, к ближнему). Можно отметить беседу 10 о сокрушении сердца, беседу 24 о вялости; DSp. I, 890; Astrain, V, 102; Uriarte-Lecina, I, p. 307, 313.

508

Диего Альварес де Пас родился в Толедо в 1560 г., стал иезуитом в 1578, отправился в Перу в 1584 и был рукоположен во священники в Лиме в 1586 святым Торибио. До 1595 г. он преподает в Лиме философию и богословие: именно тогда он ощутил тягу к отшельнической жизни, но, как мы видели, Аквавива ободрил его и помог ему сохранить призвание. С 1594 по 1596 г. он уже обдумывал сочинение своего великого труда (Astrain в Gregorianum 1 /1920/ р. 397); с 1596 г. он ректор, вице-провинциал, префект по учебе; в 1616 г. становится провинциалом Перу, а в 1620 умирает. См. A. Astrain, A la memoria del gran asceta, Diego Alvarez de Paz. Gregorianum, 1 (1920), p. 394–423; E. Ugarte de ErcIIIa, S.I., Tercer centenario del PA. de P., Razon у Fe, 58 (1920), p. 463–473 et 59 (1921), p. 181–197; A Poulain, S.I., Dictionnaire de Theologie catholique, I, 928–930; E. Hernandez, S.I., DSp. I, p. 407–409; A. Pettier, I, p. 298–339. – Об изданиях см. Smv. I, p. 252–258, и, предпочтительно, Uriarte-Lecina, I, p. 155–163; современное переиздание Vives, Paris, 1875–1876, 6 vols.; множество изданий и частичных переводов (о французских см. DSp. I, 407).

509

Vol. I, 1. 2, с. 14–20: по его мнению, жизнь смешанная подобает духовенству, с. 34, и монашествующим, которые занимаются делами служения; монашествующие, которые еще учатся, ведут жизнь созерцательную, с. 33.

510

Vol. 1,1. 2, с. 9–11, et vol. III, 1. 5, pars 3.

511

Vol. III, 1. 4, p. 3. с 1–11; см. A. Yanguas, Alvarez de Paz et l'oraison affective, RAM, 19 (1938), p. 376–393.

512

В 1855 г. его переиздал Мартынов, а затем Micheletti, Turin, 1903, 3 vol. – Smv. III, 1265–1268; A. Pettier, I, p. 339–369, справедливо отмечает отсылку в «Учении» Лалемана, II, с. 6, а. 1, к книге «Упражнений о. Годье», доказательство того, что его сочинения уже распространялись в рукописном виде в 1628–1631 гг., когда Лалеман был наставником третьей пробации, или, по крайней мере, того, что эти «Упражнения» хранились в доме пробации, где ле Годье был одним из предшественников Лалемана.

513

Все малые сочинения Годье были тут же переведены на французский язык; большой трактат перевел о. Bizeul., 4 vol., Bruxelles, 1908.

514

Отметим в этой II части, разделе 3, главе 11 различение созерцания практического (связанного с «Упражнениями» св. Игнатия) и созерцания аффективного (affective).

515

Ле Годье, который был послушником в Турне в 1592 г., несомненно, знал Оливье Манара, который был тогда (в 1589–1594 гг.) провинциалом Бельгии; через него, через де Костере и других он мог напрямую воспринять исконную традицию Общества.

516

Франсиско Суарес родился в Гранаде в 1548 г., стал иезуитом в 1564, учился в Саламанке с 1564 по 1570 год, преподавал философию и богословие в Испании с 1571, в Римской коллегии с 1580 по 1585, снова в Испании и с 1597 по 1616 в Коимбре; он умер в Лиссабоне в 1617 г. См. R. de ScoraIIIe, Fx. Suarez, 2 vol. Paris, 1912–13, особенно t. II, 1. 5, о монашеской жизни, p. 269–349; и 1. 4, с. 3, p. 129–142, о сочинении и публикации Religione. – F. Hatheyer, Die Lehre des P. Suarez uber Beschauung und Extase, в P.Fr. Suarez, Festschrift, Innsbruck, 1917, p. 75–122. [См. также статьи, опубликованные в специальном номере журнала Manresa, посвященном четырехсотлетию Суареса, Madrid, 1949].

517

См. Hatheyer, loc. cit, у Суареса представлено здесь целое учение о созерцании, тесно связанное с IP – IРе св. Фомы и сочинениями других средневековых учителей; он прочел «часть сочинений» св. Терезы, «особенно Moradas», и на процессе беатификации святой свидетельствует об их здравой доктрине (De ScoraIIIe, II, p. 149); но в его рассуждениях о созерцании, как кажется, нет никаких ссылок на описания, содержащиеся в ее сочинениях; также он менее четко, чем позднейшие богословы, проводит различие между созерцанием чисто излиянным и прочими молитвенными состояниями.

518

Его переиздал с введениями и приложениями P. De Reverseaux, Bruxelles, 1857; отдельное издание глав об «Упражнениях», Paris, 1910.

519

В Smv. VIII, 351, упоминается том De perfectione Christiana, опубликованный в 1624 г. в Кракове о. Ежи Еышкевичем (1571–1593 †1625, Рим), наставником третьей пробации в Польше. – О. Бернардин Дзанони (1537–1568 †1620) издал в Генуе в 1614 г. Pratica della perfecione religiosa в двух частях: исправление изъянов; практика добродетелей; Smv. VIII, 1462.

520

Родился в Севилье в 1533 г., был рукоположен во священники и завершил образование в Алькале, вступил в Общество в 1561 г. и умер в 1605; в силу его трудного характера его пришлось удалить из провинции в 1582–1592 гг.; cf. Astrain, IV, 81–83 et 760–761; DSp. I, 844–845; Smv. I, 540–5494 и, предпочтительно, Ugarte-Eecina, I, 279–292.

521

Conclave animae fidelis, IV, 4; ср. также позднее Sucquet, Via vitae aeternae, III, 23.

522

Несомненно, вдохновленная Nombres de Cristo Луиса де Леона, вышедшими в 1583 г.

523

Introd. a la Vie devote, II, 6, cf. I, 6.

524

Родился в Генуе в 1553 г., стал иезуитом в 1571, умер в Милане в 1625; его трактаты были собраны в 1624 г. в Кельне (п. 1–17). – Мы не будем здесь останавливаться на его спорах с театинцами о св. Игнатии и св. Каетане; Smv. V, 1614.

525

Ему принадлежит также том Considerazioni о жизни Христа, размышления, сопровождающиеся гравюрами (Rome, 1610); Smv. VI, 1782–1784. – В аналогичном небольшом трактате Pratica di ben meditare, опубликованном в Риме в 1607 г. под псевдонимом Буронцо о. Николаем Берцетти (1574–1595 †l644, Рим), автор рассуждает об Игнатиевом методе «с изобретательностью, напоминающей devotio moderna», DSp. I, 1581; Smv. I, 1397–1398; этот трактат выдержал много латинских изданий.

526

См. P. Dudon, RAM, 6 (1925), p. 51–59, который исправляет в некоторых вопросах Smv. VIII, 771.

527

1532–1558 †1594, Римская коллегия: Meditazioni sopra I principali misteri della Vita, Passione e Rsurrezione di Cristo. 4 parties, Venise, 1585–1588; Св. Франциск Сальский тоже рекомендует эту книгу Филотее во французском переводе, вышедшем в Дуэ в 1596 г.

528

1542–1562 †1607 Неаполь; cf. Smv. VI, 802–817.

529

Ян Бейс (Busaeus), 1547–1563 †1611, Майнц, брат Петера Бейса, трудившегося вместе с Канизием над «Катехизисом»; Smv. II, 428–437, DSp. I, 1984–1985.

530

Тома Сайи, 1553–1580 †l623; cf. A. Poncelet, в Biogr. Nation, de Belgique, XXI, p. 46–50.

531

В 1615 г. в Севилье вышел большой том Del bien, excelencias у obligaciones del estado clerical у sacerdotal о. Хуана Себастьяна де ла Парры (1546–1566 †l622, Лима), всеобъемлющая программа обновления монашеской жизни; cf. Astrain, IV, p. 89–90.

532

Джироламо Пьяти, 1545–1568 †l622, Рим; после его смерти вышел трактат De cardinalis dignitate et officio (Rome, 1602), который много раз переиздавался.

533

Для монашеской подготовки послушников предназначены также две небольших книги о. Игнацио Бальзамо (1543–1561 †l618, Лимож), итальянца, но с 1571 г. наставника послушников и духовного отца во Франции: Instruction pour bien prier et mediter… avec les enseignements pour etre bon religieux, – которые часто переиздавались по-французски и по-латыни тогда, в первой четверти XVII в., начиная с 1601 г.; cf. DSp. I, 1209–1210.

534

Родился в Брюсселе в 1561 г., вступил в Общество в 1582, умер в Антверпене в 1629; cf. Biogr. nation. Belg.,22,p. 116–129; A. Poncelet, Histoire de la Compagnie… II (1927), passim; Smv. VII, 982 ss. – Ему принадлежат также «Размышления», опубликованные сначала по-фламандски (Anvers, 1613), потом по-латыни о. Бюсселем (1614): для каждого из трех путей предлагается по четыре недели размышлений, дополненных рядом молитв. Его Amor divinus (1625) и Christus patiens (1621) также представляют собой продолжения размышлений.

535

Леонард Лейс, родился в Брехте в 1554 г., стал послушником в 1572, преподавал в Дуэ и Лувене, умер в 1623; cf. Ch. Van Sull, L. Lessius, Louvain, 1930, особенно гл. 19, p. 257–282, о духовности Л., и p. 353–363, где содержится хорошая библиография его сочинений. – Среди последних отметим его небольшой труд De statu vitae eligendo et religionis ingressu, Anvers, 1613. Он написал (Van Sull, p. 260) Apologia pro scriptoribus theologiae mysticae в защиту бл. Рейсбрука, которая, к сожалению, осталась неизданной и сегодня утрачена.

536

Антуан Сюке, 1574–1597 †l627, Via vitae aeternae, Anvers, 1620, гравюры Больсверта; много переизданий; его же Testamentum christiani hominis, Anvers, 1625; cf. Biogr. nation. Belg., 24, 237–241.

537

Родился в 1564 г., вступил в Общество в 1583, стал королевским проповедником в 1603 г., был отстранен от двора в 1619, умер провинциалом Парижа в 1626 г.; ср. его биографию о. д'Орлеана (d'Orleans, Paris, 1688); Prat, Recherches sur la Сотр. de J. en France au temps du P. Coton, 5 vols., Lyon, 1876 ss.; H. Bremond, II, p. 36–134; A. Pettier, II, p. 72–110. – Interieure occupation было переиздано с введением и примечаниями о. А. Потье, Paris, 1933. – Котон также написал, помимо своих проповедей и полемических сочинений, «Благочестивые молитвы для всех христиан» (Oraison devotes pour tous Chretiens, Paris, 1611) и «Размышления о жизни Господа нашего» (Meditations sur la vie de N.S., 1614).

538

С Котонном следует сопоставить Франсуа Бональда (1551–1572 †1614, Мулен), который ответил на памфлет «Антикотон», но также писал благочестивые книги: L'Etoile mystique, Lyon, 1606; La divine oeconomie de l'Eglise ou le haut prix de benefice de la redemption et vocation au christianisme, Lyon, 1612.

539

Родился в Дине в 1544 г., стал послушником в Париже в 1565, был провинциалом, затем ассистентом, умер в Бордо в 1628; трактаты о благочестии содержатся в томе II; среди его сочинений следует также назвать: L Academie d'honneur dressee par le Fils de Dieu au royaume de son Eglise, sur humilite selon les degres d'icelle opposes aux marches de l'orgueil, Lyon, 1614; La guerre spirituelle entre Tame raisonnable et les trois ennemis d'icelle: le diable, le monde et la chaire, posthume, Lroyes, 1627 et OEvres, II, 835–1024; cf. Smv. VI, 1815–1831; H. Bremond, I, p. 18–67.

540

Нужно было бы назвать и другие имена, например, в Италии Пъетро Джустинелли (1579–1600 †l630): Antidoto contra le cattive conversazioni, Modene, 1609, Lrionfo della castita, Milan, 1610; Angelica guida alia divozione della B. Virgine, Bologne, 1614, etc. – А также в Испании Антонио de Торреса (1534–1556 †l595, Паленсия), Manual del Cristiano, donde es ensefiado como deva ordenar su vida para con efecto salvarse, Saragosse, 1614; однако книга старше: утверждение ее относится к 1591 г., а французский перевод вышел в Понт-а-Муссоне в 1605.

541

Aparejos para administrar el Sacramento de la Penitencia… у recibir los admirables efectos que suele obrar la S. Eucaristia en los que llegan a ella bien dispuestos, Madrid, 1614: детальный анализ книги см. в Smv. I, 1012–1013; об авторе и дате см. Uriarte, III, п. 3727; Е. Rivière, Supplement a Smv. п. 315, и Е. Hogan, Distinguished Irishmen, Londres, 1894, p. 359–394. – в 1622 г. в Инголынтадте о.-В. Шензледер перевел на латынь первую часть, озаглавив ее Sacra Lempe seu de Sacrorum Exercitiorum secessu exempla. Эта книга, которая вручалась в качестве подарка членам Марианских конгрегации, была воспроизведена о. Ватриганом в его СВЕ, п. 26 (1910). – Система печати на отдельных листках, предназначенных для выдачи упражняющимся, которым не давали саму книгу «Упражнений», уже применялась и прежде: в Риме у Дзанетти в 1609 г. была напечатана серия такого рода отдельных листков для двадцатипятидневных упражнений, содержащих части текста св. Игнатия, которые день заднем выдавались упражняющемуся (экземпляр сохранился в Библиотеке Еригорианского университета). Судя по содержанию уведомления, помещенного на первом листке для дающего упражнения, это была первая попытка подобного рода, и, возможно, мы бы не особенно ошиблись, приписав эту инициативу Аквавиве.

542

1549–1572 †l609, под Смоленском в качестве духовника польского короля; его же Commentationes к воскресным евангельским чтениям (Cracovie, 1607) и Thesaurus spiritualisrerumetdocumentorum… ad Soc. Iesupertinentium, Cracovie, 1607.

543

О Сайи см. выше. – О его собраниях см. уже упомянутую статью А. Шрота (A. Schrott) в Zeitschr. f. kath. Theol., 1937, p. 22–23.

544

Родился в 1561 г., стал иезуитом в 1578, получив образование в Риме, в 1586 г. вернулся в Англию. – Cfr. Н. Thurston в Cath. Eric, t. 14, 164–165; P. Janelle, Rob. Southwell, the writer, Londres, 1935; лучшим изданием его стихов по-прежнему остается A. Grosart, Londres, 1872; его духовные заметки см. в J. De Buck, Spiritual exercises and devotions of S. R. Southwell, Londres, 1931; о. Дж. Моррис (J. Morris) опубликовал по рукописи из Стонихерста его A hundred Meditations of the Love of God, Londres, 1873.

545

1546–1575 †1610, Рим; Smv. VI, 292–316: первое издание Christian directory носит название Book of resolution («Книга решимости»); последнее издание, пересмотренное и дополненное автором, вышло в 1607 г.: cf. Cath. Eric, XI, 729–731 (Н. Pollen); Diet, of Nat. Biogr. 43, 411–418.

546

В 1581 г., когда умер Меркуриан, Общество насчитывало чуть больше 5100 членов; к тому времени, когда умер Аквавива, это число (за двадцать пять лет) возросло более чем вдвое и составляло более 13100; с этого момента оно будет увеличиваться медленно и в 1749 г. достигнет 22500. [Cf. Е. Lamalle в AHSI, 13 (1944), р. 77–101].

547

Congr. VII, deer. 77, Instit., II, p. 337; cf. Constitutiones, p. IV, с 4, n. 5 et p. V, c. 4, n. 6.

548

Congr. VIII, deer. 38, n. 3–4; Instil, II, p. 355–356.

549

Congr. IX, deer. 6, Instit., II, p. 362.

550

Congr. XVIII (1756), deer. 22, п. 22, п. 8, ibid., II, 445.

551

Например, Congr. VII, deer. 25; VIII, d. 38; IX, d. 26; X, d. 30; XVIII, d. 22… Instit., II, p. 325, 255, 366, 385, 444.

552

Congr. VII, deer. 7, ibid., II, 317.

553

Congr. XII, deer. 43; XVI, deer. 27; XVIII, deer. 22, n. 2, ibid., II, 400, 430, 444.

554

Epist Praep. Gen., II, p. 1–49.

555

Ibid., II, р. 165–226.

556

Ibid., II, р. 158–164.

557

Ibid., I, р. 359–387 и 436–441.

558

Ibid, II, р. 230.

559

Ibid., I, р. 400 et 434.

560

Ibid, II, p. 102–127; cf. Дж. П. Олива (1666), II, р. 150, а также В. Карафа (1646), I, 457, в уже упомянутом письме о сохранении исконного духа.

561

Ibid., II, р. 49–101; cf. Carafa (1646), I, 447–458.

562

Cf. Carafa (1646), I, 441–447; Tamburini (1707), II, 185–187.

563

Cf. Vitelleschi (1617), I, p. 378 et 383; Oliva (1666), II, 154–155.

564

Cf. Centurione (1756), II, 242–246.

565

Более простое исследование (хотя все равно слишком пространное, чтобы предпринимать его здесь) можно было бы провести на основании собрания четьих миней, которые публиковали в разные времена различные издатели, прежде всего Nieremberg (4 vol., 1643–1647, продолжили Andrade и Cassani в Varones illustres, 9 vol. en tout), Patrignani (4 vol., 1730, переиздал и продолжил Воет, 2 vol., 1859), Е. de Guilhermy и J. Terrien (соответственно Paris, 1867–1902 и Table, 1904). Но по причине самой своей цели – служить материалом для назидательного чтения – это документы, требующие крайне тонкого обращения, как и заметки в Litterae annuae, особенно тогда, когда из них нужно извлечь уже не просто какие-нибудь хронологические данные или точные факты, но взгляд на подлинную духовную жизнь монашествующих, о которых здесь говорится: тени интуитивно смягчаются, и возникает бессознательная склонность отражать в том или ином жизнеописании представления о святости, присущие его составителю. Например, у de Guilhermy в заметках о разных странах на первый план выводятся совершенно разные черты. К тому же в четьих минеях фигурируют избранные, что оставляет открытым вопрос о состоянии массы, из которой они выделяются. – О четьих минеях см. таблицы в J. Terrien, Introduction, p. 3–44; L. Koch, Jesuiten-Lexicon, статья Menologien.

566

В связи с этим стремлением и просьбами обучастии в миссияхсм. в A. Huonder, Deutsche Jesuitenmissionare des 17. und 18. Jahrh., Fribourg, 1899, p. 11–12 и 207–211 (некоторые подробности и примеры писем): автор этого труда посчитал, что в провинциях Верхней Германии и Рейнланде с 1610 по 1730 г. в общей сложности имело место 760 таких просьб. – Тем не менее надо заметить, что доля иезуитов-миссионеров по сравнению с общей численностью Общества в это время меньше, чем сегодня. В 1679 г. и 1680 (J. Вruскег, р. 515 et 640) на 17655 иезуитов (7870 священников) приходится примерно 1250 миссионеров (447 в еретических странах Европы и 806 на языческих территориях); в начале 1938 г. это соотношение составляло 3650 миссионеров на 25680 иезуитов (в том числе 11630 священников). Заметим между тем, что число 806 в 1680 г. включает в себя только священников, действительно занятых апостольским служением язычникам, а не всех тех, кто жил в заморских провинциях (Мексике, Перу, Бразилии): эта цифра превышала тогда 2000 для одних только ассистенций Испании и Португалии.

567

Некоторые факты, связанные со служением заразным больным в Германии, собраны в Duhr, II, 2, р. 140–156; III, р. 743–750; в Испании – B Astrain,V. p. 272–274; во Франции – в Fouqueray, IV, р. 277–283; V, р. 272–274; но в Обществе в целом, прежде всего в таблицах в J. Terrien, Ménologes, p. 503–510. – [Гордость, которую всегда внушала иезуитам эта часть их мартиролога, вдохновила такие сочинения, как объемный том Ph. Alegambe, Heroes et victimae aritatis Soc. Iesu, Rome, 1658, или справочник P. I. H. Dugout, Victimes de la charité, Catalogue des PP. et FR, de la Сотр. morts de maladies contaigieses contractées au service des malades, Paris 1907. Труд Th. Raynaud, De martyrio per pestem, Lyon 1630, был в 1648 г. включен в «Индекс запрещенных книг», за то что автор слишком приравнивал мученичество заразившихся чумой к мученичеству крови].

568

Е. de Guilhermy, Ménologe… France, II, p. 57; 233.

569

Ibid., Italie, I, p. 253; II, p. 728; cf. G. Castellani, Га contagione di Parma del'anno 1630. AHSI, 5 (1936), p. 56–69.

570

Е. de Guilhermy, Ménologe… Germanie, AII, p. 389; В II, p. 17.

571

Ibid., Fspagne, I, p. 223; II, p. 592.

572

Ibid., Germanie, В I, p. 131.

573

А среди тех, кто наиболее близок к этой чести, преподобный Луиджи ла Нуца (1591–1609 †1656) и Жюлиан Монуар (1606–1625 †1683).

574

Между тем такое сравнение проводится в любопытном труде P.G. Iwanek, Novae Indiae, sive Perpetuum scholas inferiors docendi munus ad apostolicos Expeditionis Indicae labores proxime accedens, Prague, 1681.

575

Родился в Фонкуверте в 1597 г., вступил в Общество в Тулузе в 1616, миссионер с 1632 г., умер в Ла-Луве в декабре 1640. – См. прекрасное жизнеописание Ж. Гиттона (G. Guitton, Paris, 1937), пришедшее на смену более старым житиям Добантона (Daubenton) и де Кюрли (De Curley). Краткий очерк J. Vianey, Paris, 1914, по-прежнему остается полезным.

576

Родился в Гроттальи близ Таранто в 1642 г., стал священником в 1666, иезуитом в 1670; после трех лет сельских миссий ему была поручена народная миссия в Неаполе, где он и умер 11 мая 1715 г. Имеющиеся жизнеописания, принадлежащие его современникам (С. Stradiotti, Naples, 1719, S. Bagnati, ibid., 1725, С. de Bonis, ibid., 1734), или более поздние: Longaro degli Oddi (1760, reed. Monza, 1869) и J. Bach (Metz, 1867), – недостаточны. [Работа над большим жизнеописанием на основании документов F.M. D'Aria, Un restauratore soiale. Storia critica della vita di S.F. de G., не пошла дальше первого тома (Rome, 1943)].

577

Родился во Флоренции в 1665 г., вступил в Общество в 1681, стал священником в 1695, сразу после третьей пробации вызвался участвовать в миссиях в Лацио; умер во время одной из них в Пофи близ Веллетри в 1719 г.; жизнеописания P. Vannucci, Rome, 1893, и Ch. Clair, Paris, 1893; DHGE, III, 756–760.

578

Родился в Каталонии около 1580 или 1581 г., стал иезуитом в 1602, получает на Мальорке совет и ободрение от св. Алонсо Родригеса; в 1610 г. отправляется в Америку, становится священником в 1616 г. в Картахене, где и остается вплоть до своей смерти в 1654 г.; о его апостольстве см. Astrain, V, р. 479–495; жизнеописания С. Vanaken, Gand, 1888; G. Ledos, Paris, 1923; A. Lunn, Londres, 1935.

579

Родился в 1641 г., стал иезуитом в 1658; первый раз был в Паре-ле-Моньяле с февраля 1675 по октябрь 1676 г.; был заключен в тюрьму в Лондоне в ноябре 1678 г., вернулся больным в январе 1679; вновь прибыл в Паре в 1681 г. и умер здесь же 15 февраля 1682 г. – Его сочинения см. в оригинальном издании (Lyon, 1684) или в издании о. Шаръе (Charrier, 6 vol. Grenoble, 1900–1902); его Retraite spirituelle много раз издавался отдельно; см., прежде всего, Н. Monier-Vinard – A. Condamin, Le Bx CI. de la C. Notes spirituelles et pages choisies, Paris, 1929, p. 37–154, текст обета п. 40–41, p. 62–72. Жизнеописания: P. Charrier, 2 vol., Lyon, 1894; A. Fiocchi, Rome, 1929; L. Perroy, Paris, 1929. [G. Guitton, Le Bx CI. La Colombiere, son milieu et son temps, Lyon, 1943].

580

См. жизнеописания, опубликованные во время канонизации в 1630 г.: Н. Fouqueray, Paris; J. Wynne, Londres; G Festore, Rome, – а также G. Goyau, Les origines religieuses du Canada, Paris, 1924, и о Жоге F. Falbot, ed. ft., Paris, 1937.

581

1591–1611 †l657. Лучшее жизнеописание опубликовал на польском языке в 1936 г. о. Поплатек (J. Poplatek); его переложил на итальянский язык С. Moreschini, Rome, 1938, и более кратко на французский Н. Beylard, Paris, 1938.

582

См. J. Воет, Relazione della gloriosa morte dei 295 martiri. Rome, 1867, французский перевод L. Aubineau, Paris, 1868; Delplace, Le catholicisme au Japon, 2 vol., Bruxelles, 1908–1910.

583

Родился в Лиссабоне в 1647 г., вступил в Общество в 1662, стал миссионером в 1674; был приговорен к смерти и изгнан в 1686 г., вернулся в Португалию, возобновил в 1690 г. свою миссию в Рамнаде и был обезглавлен в 1693; жизнеописание: Н. Doring, Fribourg-Br., 1920 (и более старые жития: J. Воет, Rome, 1853, и J. M. Prat, Paris, 1853).

584

Родился в Асунсьоне (Парагвай) в 1576 г., стал священником в 1598, иезуитом в 1609, был убит в 1628 вместе с Алонсо Родригесом Ольмедо; Хуан де Кастильо был убит на следующий день; см. J.M. Blanco, Historia documentada… Buenos-Aires, 1929, краткое изложение С. Testore, Rome, 1934.

585

См. J. H. Pollen, Acts of English Martyrs, Londres, 1891; E. Burton-J. H. Pollen, Lives of the English Martyrs, Londres, 1914, краткое изложение С. Testore, Rome, 1929 et 1934.

586

N. Angelini, I Beati Martiri Can. Marco Crisin, P. Stefano Pongrac e Melch. Grodecz, Rome, 1904.

587

Об истории конгрегации см. Н. Delplace, Histoire des Congr. de la S. Vierge, Lille, 1884; P. Kellerwessel, Geschichte der Marian. Kongregationen, Vienne, 1930. [Villaret, Les Congregations mariales, I. Des origines a la suppression de la Compagnie de Jesus. Paris 1947]; об истоках см. E. Villaret, Les premieres origines des Congregations mariales dans la Compagnie de J., AHSI, 6 (1936), p. 25–57 et J. Miller. Die Mr. Kongr. vor der Bulle «Omnipotentis Dei», ibid., 4 (1935), p. 252–267; об отдельных странах см. W. Kratz, Gesch, der Kongregat. in den Landern deutscher Zunge. (1575–1650), Innsbruck, 1917; F. Weiser, Die Marian. Kongregat. in Ungarn, Ratisbonne, 1981; Durh, II, 2, p. 123–156; III, 642–659; IV, 272–279; A. Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 321–345.

588

Facchi Venturi, I, 2, p. 321 ss.; Villaret, Origines p. 41; интересно отметить, что не кто иной, как фра Феличе да Монтальто, будущий Сикст V, который был тогда проповедником в церкви Двенадцати Апостолов, принял там организованное Игнатием объединение (Facchi Venturi, I, 2, p. 322; у него же, р. 219–226, мы найдем подробности об Обществах Евхаристии в начале XVI в.).

589

Villaret, р. 42–44; правила Фавра в Mon. Fabri, р. 41 ss.

590

Villaret, р. 28. 29, 40.

591

Ibid., р. 31.

592

Сикст V в двух буллах распространяет духовные блага на конгрегации, основанные вне коллегий, и позволяет учреждать несколько конгрегации при одной коллегии или одной церкви. – В интересующую нас эпоху конгрегации в собственном смысле слова, примкнувшие к римской Prima Primaria, исключительно мужские. Лишь в 1748 г. булла Gloriosae Dominae Бенедикта XIV даст Prima Primaria право на дочерние конгрегации женщин.

593

1660–1676 †1732; прежде он опубликовал «Правила, молитвы и благочестивые дела для Конгрегации ремесленников» (Regies, priers et pratiques de piete pour la Congregation des Artisans, Toulouse, 1717). Другие подобные труды будут упомянуты ниже.

594

Duhr, III, p. 654–658; 642.

595

Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 382.

596

Об Аа см. DSp. I, 1; F. Cavalkra, L'Aa de Paris в Bulletin de Litt. Eccles., 34 (1933) 173–186, 206–226 et 35 (1934) 17–31, 71–96, и о тулузском Аа – RAM, 16 (1935), p. 299–303.

597

Жан Баго, 1591–1611 †1644, cf. R. Daescher, dans DHGE, VI, 223–224; G. Goyau, Les Pretres des Missions etrangeres, Paris, 1932.

598

Ряд примеров таких Strenae см. в Duhr, IV, 2, p. 276–277; в A. Schrott, Zeitschr, f. Kath. Theol., 1937, p. 229–234. – Примеры и подробная библиография в монографии G. Kolb, Mitteilungenuberdas Wirkender Jesuitenu. derMar. Kongr. in Linz… Mit dem Ueberblick derXenia oder Jahresandenken 1878–1783, Linz, 1908.

599

1714–1729 †1794; cf. Smv. V, 372–374.

600

Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 338.

601

Среди средств, которые применялись конгрегациями, встречались (прежде всего, в Германии) и сценические представления на религиозную тему, какие были приняты в коллегиях еще даже при жизни св. Игнатия (Вена, 1555 г.): в 1597 г. большая мюнхенская конгрегация представляет драму Theophilus. Многочисленные драматические и комедийные пьесы XVI и XVII вв., среди авторов которых мы встречаем таких духовных авторов, как Коссен и Мазений, относятся, скорее, к области педагогики и литературы, чем аскетизма. Прежде всего в XVIII в. нужно отметить пьесы, принадлежащие к литературе собственно духовной, как то инсценировка «Упражнений» о. Ланга. Однако и прежде этот священный театр, производивший на публику глубокое впечатление, не раз становился решающим фактором, побуждавшим души к совершенству. Говорят, что в 1602 г., в конце представления «Ценодокса» Якоба Бидермана (1578–1594 †1639) некоторые зрители просили немедленно начать Духовные упражнения. О Бидермане, чьи Ludi theatrales sacri были собраны в Мюнхене в 1666 г., см. Duhr, II, 693 ss.; краткий общий обзор иезуитского театра с перечнем важнейшей литературы см. в L. Koch, Jesuiten-Lexicon, с. 1734–1744.

602

MHSI, Epist. S. Ign., I, p. 603 ss.

603

Epist. Praep. Gen., I, p. 277–278.

604

Письмо от 29 июля 1561 г. в J. Hansen, Rheinische akten zur Gesch. des Jesuitenordens, Bonn, 1896, p. 401: означает ли locum pro dandies exercitiis spiritualibus комнаты или зал? Это неясно.

605

A. Ratti, S. Ch. Borromee et les Exercices, dans CBE, n. 32 (1911), p. 18.

606

E. Girelli, Vita del Ven. A. Luzzago, Brescia, 1881, p. 197.

607

Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 398.

608

Chron., II, n. 210–211, p. 265–266.

609

Duhr, I, p. 504; о Франции см. Fouqueray, V, p. 250–252.

610

Ibid., II, 2, р. 42–43, ряд статистических данных; еще в 1661 г. в Вене отмечается 48 упражняющихся, в том числе 17 священников, в Граце – 16…

611

P. Coste, М. Vincent, Paris, 1932, I, p. 295 ss.; II, p. 334 ss.; эта мысль была подсказана уже в 1625 г. нормандским кюре Шарлем Годфруа в его College des saints Exercices; он предусматривал коллегию для этой цели в каждой церковной провинции, cf. Degert, Hist, des Seminaries frangais, Paris, 1912,1, p. 121.

612

Vie, parle P. Champion, ed. Watrigant, LIIIe, 1886, с 5, p. 253, cf. с 1, p. 2.

613

P. Debuchy, Vie de Cath. de FranchevIIIe, CBE, n. 13–14, p. 114 ss.

614

P. Galletti, dans Litt. edif. della Prov. Romana, 1906, p. 295 ss.

615

См… P. Albers, Das Exerzitienhaus in seiner geschichtl. Entwickelung, Innsbruck, 1923; L. Koch, Jesuiten-Lexicon… с 532–534.

616

См. письмо от 3 февраля 1554 г. ректору Модены об Упражнениях первой недели для групп мужчин и женщин (последние проводились в церкви). Те же указания 18 июня следующего года рассылаются всем иезуитам (Sociis omnibus), MHSI, Epist. S. Ign., VI, p. 281 et VII, p. 135.

617

См. переиздание J. V. Bainvel, Ecrits spirituals du P. V. Huby, Paris, 1931.

618

См., например, о Бельгии в Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 399–400 et 402–403.

619

Smv. X, 460–463 et 475–479. – Хотя многих из этих авторов мы должны будем вновь упомянуть позднее, представляется полезным назвать здесь важнейшие из этих сочинений об Упражнениях:

В Италии: F. Pavone, Naples, 1621 ss., для монашествующих и рукополагаемых; F. Cecotti, 131 ed. CBE, n. 91; J. D. Ottonelli, Florence, 1669; C. Ettori, Venise, 1686; C. G. Rosignoli, Milan, 1688; J. Agnelli, Rome, 1685–1693; J. Piamonti, Religiosa in solitudine, 1695, для белого духовенства, 1698, Via del cielo, 1700; P. Ansatone, Naples, 1701; I. B. Conti, Iter animae, Rome 1709; B. Rogacci, Rome 1711; C. A. Cattaneo, Venise, 1711; P. Segneri Junior, Modène, 1720; A. Auria, 2 vol., Milan, 1722; H. Balestrieri, Venise, 1724.

Во Франции: P. de Barry, Lyon, 1638; J. Suff ren, Année chrét., t. I, p. 5, 1641; A. Le Gaudier, 1642; J. Hayneufve, Paris, 1643; A. Vatier, Paris, 1650; O. Bienville, Rheims, 1670; J. Nouet, Paris, 1674 (latin), 1690 (Retraite de l’homme d’oraison); J. Crasset, Paris, 1674; A. Boissieu, Lyon, 1679; Cl. Texier, Paris, 1677; F. Nepveu, Paris, 1687; J. Croiset, Lyon, 1694; S. Bourguignet, Lyon, 1698; J.J. Petididier, Prague, 1755; Cl. Judde (†1735), Retraite de 30 jours (Oeuvres, I–II), Lyon, 1781 et Retraite pour religieuses, t. III, уже опубликованный в 1746 г.

В Нидерландах: J. Diertins, Sensus Exerc. Spirit., Ypres, 1687; Historia Exerc., Rome, 1700; G. Perduyns, Bruges, 1681 et 1687 (на латинском языке Anvers, 1698; на французском Liège, 1698).

В Германии: L. Lerchenfeld, Ingolstadt, 1645; Z. Trinkellius, Vienne, 1656, 1663; W. Schwertfer, Prague, 1663–1667; J. Bucelleni, Vienne, 1666–1671; J. Weyer, Augsbourg, 1668; N. Elff en, Scintilla, Cologne, 1672; J. Nadasi, Annuo eremus, Vienne, 1678; T. Lohner, Instr. pract. VIII, Dillingen, 1680; L. Bellecius, augsbourg 1757; F. Neumayr, Munich, 1757–1759; J.M. Kroust, Fribourg, 1765; J. Pergmayr (†1765), Augsbourg, 1778.

В Польше: N. Lancicius, Opusc. 7, Anvers, 1650; D. Pawlowski, Kalisz, 1673; A. Tylkowski (†1695), Constance, 1710; P. Kwiatkowski, Cracovie, 1741.

В Испании и Португалии: L. de la Palma, Alcalá, 1626, Madrid, 1629; G. de Figuera, Suma spiritual, II, Valladolid, 1635; S. Izquierdo, Rome, 1665; A. Carneiro, Coïmbre, 1710; C. Barreto, Lisbonne, 1726; P. Ferrusola, Barcelone, 1746; P. de Calatayud (для священников), Salamanque, 1747; B. de Moncada, Arte de santidad, 1753; A. Cardaveraz (на баскском языке), Irun, 1761; I. Thomay, Mexico, 1752.

620

Говоря об орудиях этой реформы, следовало бы до некоторой степени присовокупить к Упражнениям еще и Конгрегации, по крайней мере, в первые времена их существования. Действительно, в конце XVI и в начале XVII столетия некоторое количество монашествующих разных орденов вступали в марианские конгрегации и прилежно посещали их собрания. Так, в Кельне членами конгрегации были 14 доминиканцев и 15 картузианцев; в Диллингене и Инголыптадте была особая конгрегация для монашествующих, Duhr, I, р. 502–203; в Брюнне приор доминиканцев и его монашествующие вступили в конгрегацию, и вскоре их примеру последовал приор августинцев, Е. Mullaxv, Die Marianischen Kongregationen, Vienne, 1913, p. 114.

621

Tacchi Venturi, II, p. 214–217.

622

Poncelet, Histoire de la Compagnie… II, p. 403, note.

623

Fouqueray, V, p. 250–252.

624

Duhr, II, 2, p. 181–187. – [Cf. Batllori, Zur anpassung exerzitien bei den Schweizer Jesuitenu. Benediktinern des 17. und 18. Jahrh. AHSI, 17 (1948), p. 160–169].

625

Cf. l'Histoire de Pont-a-Mousson par P. Abram, dans Carayon, Documents, t. 22, Poitiers, 1870, p. 311–318; Fouqueray, V, p. 251; E. Martin, De Canonicis praem. in Lotharingia, Nancy, 1891, p. 35 ss.

626

Pont-à-Mousson, 1621, cf. Calmet, Bibliothèque Lorraine, Nancy, 1751, p. 555; Пинелли был преподавателем в Понт-а-Муссоне.

627

Constit, VI, с. 3, п. 5; Congr. gen. VII, dècr. 56, Instit., II, p. 333–334; в 1645 г. VIII Конгрегация, dècr. 11, p. 346, вновь предпринимает попытку отказаться от служения подобного рода, возложенного «Священной канцелярией» на отцов из Карпи.

628

Fouqueray, III, p. 182–192; 194–195; IV, p. 284–288; V, p. 274–276.

629

F. Cavallera в RAM, 1930, p. 185–195 et 1937, p. 161 ss.: 262 ss.; здесь воспроизведен труд о. Медая Maxime de perfection, Clermont, 1672, в сокращенном виде перешедший в конституции сестер св. Иосифа.

630

Duhr, II, 2, р. 192–196; ibid., р. 196 ss. о служении иезуитов немецким урсулинкам. – О Марии Вард см. ее житие: М. Е. К. Chambers, 2 vols., Londres, 1882, – которое остается лучшим, и J. Grisar в Stimmen der Zeit, t. 113 (1926), 34–51; 131–150.

631

В RAM, 7 (1926), р. 251–271; 9 (1928), 113–138, 337–358; 11 (1930), р. 3–16, 113–134; эта переписка начинается 10 октября 1643 г. и заканчивается 30 марта 1657, за месяц до смерти Сен-Жюра, в то время, когда Сюрен, почувствовавший себя лучше, продолжил руководство Жанной дез Анж.

632

Lettres de GuIIIoré, éditées par A. Klaas, RAM, 19 (1938), p. 171–184; cf. 1937, p. 379–393. – Lettres de Champion, éd.A. Pettier, RAM, 18 (1937), p. 292–303.

633

Канадский миссионер, умер в Париже в 1664 г.; его письма переиздал Fressencourt, Paris, 1875.

634

Lettere di G.R Oliva, 2 vol., Rome, 1681; Lettre del Card. Sf. Pallavicino, 4 vol., Rom, 1848; Lettere inedite e rare del P. D. Bartoli, Roma, 1838.

635

О Коссаде речь пойдет ниже; о. Милле, 1668–1684 †1720. Умер, служа больным чумой в Марселе; его письма были изданы в 1791 г. в Маастрихте; [более полное издание в J. Bremond, Le courant mystique au XVIII siecle. Labandon dans les letters du P. MIIIay, Paris 1943; cf. AHSI, 14 (1945), p. 177].

636

E. de Guilhermy, Menologe… Germanie, A, I, p. 220.

637

Direttorio Mistico, I, с 1.

638

Fouqueray, III, p. 532–547; IV, p. 259–261; V, p. 262–269; sur la Bonne Armelle, DSp. I, 860–862 et Le Gouvello, Paris, 1913.

639

Astrain, V, 119–124; VI, 66–101; Jeronimo Lopez, 1589–1604 †1658: перед смертью он посчитал, что число деревень, где он проповедовал Евангелие, превысило 1300.

640

Duhr, III, p. 660–683; IV 2, 190–259; Ph. Jeningen, 1642–1663 †1704; Vie par A. Hoss, Freiburg, 1924 et par F. Baumann, Ellwangen, 2e ed. 1935; Ф. Бауманн опубликовал любопытную серию его писем в Rottenburg. Monatschrift. f. prakt. Theol, t. 15 (1931–1932), 16 (1932–1933) et 17 (1933–1934).

641

Н. Boehmer, Les Jésuites, trad. Monod, Paris, 1909, p. LXXIV.

642

Smv. 1,1888–1899.

643

Ibid., 1,1603–1605.

644

Ibid., VII, 146–161.

645

В главе о мистике и учении о действенной благодати о. Гарригу-Лагранж (Garrigou-Lagrange, Perfection chretienne et contemplation, S. Maximin, 1923, I, p. 128 note) приводит красивую выдержку из Гру о покорности благодати и замечает, что Гру, а также Лалеман и Коссад, говорят «словно самые верные последователи св. Фомы», словно доминиканцы, защищающие «упреждающее физическое возбуждение» (praedeterminatio physica) и благодать, действенную ab intrinseco («изнутри»). На самом деле эти иезуиты, как и все прочие, опираются на католическое учение о неизменно действенной благодати, которое не является прерогативой какой-либо одной школы.

646

Родился в Мадриде в немецкой семье в 1595 (или 1590) г., стал иезуитом в Саламанке в 1614, умер в Мадриде в 1658; cf. Astrain, V, p. 96–98; 104–108; Smv. V, 1725–1726.

647

Известно замечательное его переложение, которое выполнил великий богослов Й. Шебен, под названием Herrlichkeiten der gottlichen Gnade, Fribourg, 1862; новое издание A.M. Weiss, Fribourg, 1925.

648

Родился в Толедо в 1569 г., вступил в Общество в 1575, дважды был провинциалом при Вителлески, умер в Мадриде в 1641 г.; cf. Astrain, V, p. 50–51; 94–96; Smv. VI, 150–15 [Cf. Cereceda, Carta necrológica sobre el P. Tuis de la Palma, Manresa, 17 (1945), p. 155–161; F. Rodriguez, Molero, Mística у estilo de la «Historia de la sagrada Pasión» del P. Та Palma. Rev. de espiritualidad 3 (1944), p. 293–331]. – Camino было переиздано в 1860 и переведено на латынь (J. Nonell, 2 vol., Barcelona, 1887).

649

В 1629 г., предвидя, что долго не сможет завершить свой большой труд, он издал в Мадриде книгу Practica у breve declaration del Camino espiritual… которая представляет собой просто восьмидневные упражнения, основанные на книге св. Игнатия, впрочем, очень содержательные.

650

Его настоящее имя было Wadding. Он был братом знаменитого францисканского летописца и родился в Уотерфорде в Ирландии в 1591 г., стал иезуитом в 1609 и тут же отправился в Мексику, где оставался до своей смерти в 1644 г.; именно там он изменил свое имя на испанский лад. Латинский перевод его Prdctica, сделанный ла Регерой, был отдельно переиздан Ватриганом (Paris, 1921).

651

1573–1590 †1656, Мадрид; опубликовал под своим настоящим именем Evangelicus concionator et novi hominis institution, 2 vol., Lyon, 1622, книгу, которую сам же цитирует в Camino; Smv. III, 1223; Uriarte, III, n. 3766.

652

Родился под Эворой в 1561 г., стал иезуитом в 1577, испытание, которому подвергает его послушание в 1593 г., побуждает его к жизни в великом рвении; семнадцать лет он служит наставником послушников, потом провинциалом, умирает в 1634 г.; рассказ о нем, составленный Нуну да Куньей, ассистентом Португалии и его бывшим послушником, открывает Meditagoes dos attributos divinos, опубликованные в Риме в 1671 г. Cf. М. Martins, Arte de orar (do P. Diogo Monteiro), Broteria, t. 31 (1940), p. 133–159.

653

В Португалии следует также указать трактат о. Жуана ди Фонсеки) (1632–1649 †1701) Norte spiritual de vida christiaa («Духовный ориентир христианской жизни, коим должен руководствоваться тот, кто желает уверенно идти по пути совершенства, уповая на Божий Промысел и во всем покоряясь Божией воле»), Coimbre, 1687; ему же принадлежит Espelho de Penitentes, Evora, 1687; Smv. III, 836.

654

Valladolid, 1635, очень часто переиздавался и переводился, Smv. III, 723–724; Фигера родился в 1579 г. в Бильбао, вступил в орден в 1594, умер в 1637.

655

1641–1658 †1685. Tratado de oration mental, lection espiritual у examen de conscientia, Madrid, 1673; помимо многочисленных часто переиздававшихся трудов о почитании различных святых (св. Иосифа, св. Франциска Ксаверия, св. Франциска Борджи и т. д.), он опубликовал Dia lleno, довольно пространный «христианский день».

656

1618–1638 †1695, Мехико: Explication ascetica, teoretica у practica de la oration vocal, Mexico, 1685; среди многочисленных его сочинений о благочестии (Smv. V, 1844–1850) нужно отметить, помимо его «Размышлений» и «Духовных упражнений», Pias concideraciones («Благочестивые рассуждения») о заблуждениях, которые могут вкрасться в дела благочестия, труд, адресованный монашествующим и опирающийся на авторитет св. Терезы (Mexico, 1665 ou 1685), cf. Uriarte, II, п. 1573.

657

1570–1590 †1649: Manual de consideraciones у exercicios para saber tener oration, Valladolid, 1612; ему же принадлежит Practica para ayudar a bien morir, 1630.

658

Soliloquios divinos Бернардино де Вилъегаса (1592–1607 †l653) – также книга размышлений, которая переиздавалась и переводилась не менее часто. Он же написал «христианский день» под названием Exercicios santos del dia, который был переведен на французский язык уже в 1632 г. – Что до Meditationes ad S. Ignatii Exercitia о. Алъваро Apuaca де Арменты (1577–1593 †l643), то они остались рукописными, хотя пользовались большой популярностью у иезуитов Андалусии; Astrain, V, р. 52 et 100; он также написал сочинение о христианской любви Contrato spiritual del hombre con Dios, Baeza, 1639; Smv. I, 549.

659

1583–1598 †l663, Лиссабон: Meditacoens sobre a Historia do sagrado Evangelho, 4 vol., Lisbonne, 1679–1685.

660

Андраде, 1590–1612 †l672, Мадрид: Meditationesdiarias, 4 vol., 1660. Среднего сочинений следует также отметить Avisos espirituales de Santa Teresa, с комментарием, 1647; он также написал Lection de bien morir, Madrid, 1662; voir Smv. I, 317–328 et Uriarte-Lecina, I, p. 182–200; DSp. I, 549.

661

О. Алешандру ди Гусман (1629–1646 †1724, Белем, Португалия) опубликовал Arte de crier bem os filhos, Lisbonne, 1685; он написал также любопытную Historia do Predestinado Peregrino e seu Irmao Precito, Lisbonne, 1682, притчу о счастье спасения и несчастье проклятия.

662

1572–1589 †1654: его жизнеописание было написано о. Андраде по его неизданным Confesiones (Madrid, 1658); DSp. I, 255; Uriarte-Lecina, I, p. 38–42.

663

1640–1655 †1701; два его двухтомных сочинения, Barcelone, 1675–1680 et 1688; Smv. III, 1194–1198; Astrain, VI, 62–63. – Как моралиста, мы можем поставить с ним в один ряд его старшего собрата знаменитого литератора Бальтасара Грасиана (1601–1619 †1658) благодаря его труду Criticon (3 vol., Madrid, 1650–1653) и другим его сочинениям по социальной морали. Впрочем, среди его сочинений есть и произведение собственно духовное, El Comulgador, Saragosse, 1655, которое тоже пользовалось большим успехом: это книга о подготовке к причастию; Smv. III, 1646–1656; Astrain, V, 109–110, и истории испанской литературы: Cejador, Pfandl и т. д.

664

Родился в 1585, вступил в Общество в 1604 г.; наставник послушников, настоятель и провинциал в Неаполе; был избран 7 января 1646 г., умер 18 июня 1649; жизнеописание D. Bartoli, Rome, 1651; DSp. II, 132–134 (P. Dudon); cf. V. Dente. Un amante della Passione il Ven. Vincenzo Carafa. Vita e Pensiero, t. 26 (1936), p. 199–205. – [Очень любопытны и малоизвестны длительные попытки Карафы сразу после избрания генералом восстановить в правах и пропагандировать силами Общества почитание пяти ран Христовых].

665

Вторая часть книги была включена в «Индекс запрещенных книг» в 1651 г. и вновь вышла в исправленном виде в 1654: как отмечает о. Дюдон (loc. cit.) из добавлений в латинском издании (Theologiae mysticae sive Exercitiorum spiritualium… 1.1 et II, Cologne, 1660) ясно следует, что причиной запрета послужили некоторые именования Пресвятой Девы, которые показались преувеличениями.

666

В Vitae spiritualis documenta, Gand, 1875, p. 266–277.

667

Родился в Генуе в 1600 г., стал иезуитом в 1616; стал генеральным викарием о. Г. Никеля в 1661, сменил его в 1664, умер в 1681; Smv. V, 1884–1892; мы уже говорили, что два тома Lettere di G.P Oliva, Rome, 1681, не представляют никакого интереса с точки зрения духовности.

668

Родился в Риме в 1607 г., став прелатом, стал другом Фабио Киджи, будущего Александра VII; стал иезуитом в 1637 г., преподавал в Римской коллегии, стал кардиналом в 1657 г., умер в 1667; DTX, XI, 1831–1834; Civilta cattolica (1927) vol. III, 54–62.

669

Родился в Новаре в 1631 г., вступил в Общество в 1651, умер в Милане в 1727, служил преподавателем богословия, экзегетики… Smv. VII, 146–161. – Довольно близки по жанру к сочинениям Росиньоли и многочисленные труды Карло Казаликкио (1626–1654 †1700): Stimoli al santo timor di Dio cavati di scette storie dello sdegno divino, Naples, 1669; Cento stimuli, 1673; О чистилище (1674), Об аде (1678), О смерти грешников (1686)… Ему же принадлежат Meditazioni sopra la sacra Cantica di Salomone per tutti I giorni dell'anno, 4 vol., Naples, 1694; Smv. II, 795–798. – Следуеттакже отметить Грегорио Феррари (1579–1595 †1659), Vita spirituale descritta dallo Spirito Santo nel Psalmo 17, Milan, 1633, и Cristiana perfettione о vero vita evangelica, in che si dichiara il gran bene che ci ha portato il nostra Redentore colla sua venuta al mondo… Milan, 1643.

670

1584–1603 †1670: Della pericolosa conversatione colle donne о poco modeste, о ritirate… Florence, 1645; della Christiana moderationede Theatre. 1646; Trattato della pittura e statue immodeste… 1652; в качестве целительного средства Оттонели трудился над распространением почитания Santa conversatione di Giesu, Maria, Giuseppe, Florence, 1640. Ему же принадлежит большая серия сочинений (6 томов, 1633–1666) о заблуждениях грешника, связанных с верой, надеждой, христианской любовью, покаянием, милосердием Божиим, сокровищами Иисуса Христа, заблуждениях, которые превратятся в муку в момент смерти; Smv. VI, 9–14.

671

1621–1637 †1706: Arte di goder l'ottimo osservata negli Esercizii Spirituali… (1 неделя); Arte de eleggere l'ottimo… (2 неделя); Arte di stabilare l'elezione del Pottimo… (3 неделя); Arte facile di praticare l'elevazione stabilita dell'ottimo…(4 неделя), 4 vol., Rome, 1685–1683; о монашеской жизни: II verisimile finto nel vero… 2 vol. Rome, 1702–1703; DSp. I, 251; Smv. I, 65–68.

672

Родился в Реканати в 1570 г., вступил в Общество в 1587. Преподает и служит наставником послушников в Польше, возвращается в 1616 г. в Римскую коллегию, где умирает в 1636 г.; Smv. V, 710.

673

Virgilio Cepari, родился в 1654 г. под Перуджей, стал иезуитом в 1582, умер в Риме в 1631; Vita del В. Luigi Gonzaga, 1606; Vita di G. Berchmans, 1627; его жизнеописание св. Марии Магдалены Пацци вышло только в 1669 г.; Smv. II, 264; DSp. II, 418–419. – См. анализ его трактата в В. Wilhelm. Ceparis Buchlein uber die Vergegenwartigung Gotes, ZAM, 7 (1932) 366–368.

674

Говоря о молитве и единении с Богом, следовало бы назвать и несколько других имен. Алъфонсо Джанотти (Alfonso Gianotti, 1596–1615 †1649, Болонья), II mistico girasole, cioe industri dell'anima amante per unirsi al Signore, Bologne, 1641 (этот труд многократно переиздавался на латинском языке: Mysticum heliotropium, Ingolstadt, 1658). Название, возможно, было вдохновлено трудом Дрекселя Heliotropium, вышедшим в 1627 г., но предмет совершенно иной. Здесь идет речь о постоянной близости к Богу в большей мере, чем о покорности Его воле. Назовем также его Diario religioso, Bologne, 1647, практическое руководство по монашеской жизни и ее повседневным делам. – Антонио Тарлатини (Antonio Tarlatini, 1597–1615 †1665, Рим), Guida per introdurre ogni anima per piu vie piane e facili a trattare con Dio nell'esercizio dell'orazione mentale, Rome, 1668, сочинение для конгрегации священников, которой он руководил; Smv. VII, 1875. – Аннибале Маркетти (Annibale Marchetti, 1638–1656 †1709, наставник третьей пробации), вслед за книгой De vita in terries beata о блаженстве этой жизни, «saggio е caparra della celeste» («мудрой и залога жизни небесной»), Macerata, 1696, опубликовал Iddio rintracciato per dui orme. Opera… in cui per via dele creature si conduce un anima alia sua ultima perfezione che consiste in un perfetto amore ed unione con Dio, Florence, 1701. – Франческо Райналъди (1600–1622 †1679), Cibo dell'anima ovvero pratica dell'orazione mentale secondo la pasione di GC. per tutti I giorni del mese (Rome, 1637), труд, который часто переиздавался и переводился. – Карло Далли (1624–1640 †1701), Trasformazione dell'uomo о sia mezzo efficacissimo per la riforma dell'uomo interiore, Milan, 1676. Этот труд удостоил высокой оценки о. Дж. П. Олива (Lettere, П,р. 350).

675

1574–1591 †1630: Gl'inganni della vita spirituale, Bologne, 1632. В Риме в 1657 г. вышел Trattato… a beneflcio delle persone scruoulose о. Луиджи Риччи (1606–1623 †1664).

676

1569–1585 †1637 в Неаполе: Statuti е regole для его конгрегации, Naples, 1614; его «Размышления» о мессе, о тех путях, о христианских добродетелях, о Святой Деве и т. д. выходят в 1614–1636 гг. Его «Наставления» были изданы в 1621 г. и переиздавались в дальнейшем; Smv. VI, 390–395. – Также для священников Антонио Натале (1648–1663 †1701, Палермо) извлек из откровений св. Бригитты свои Glorie del sacerdozio rivelante a S. Brigida insieme co'suoi oblighi e pregiuditii, Palerme, 1693; его Paradiso in terra spalancato a chi vuole ed ё libera di scegliere il piu sicuro stato di vita, Palerie, 1699, о религиозном призвании тоже издавался несколько раз, Smv. V, 1590–1594.

677

1590–1604 †1662; ему же принадлежит In passionem Domini cogitationes variae, Anbers, 1655, полукомментарии, полуразмышления.

678

Отметим еще некоторые имена: Алессандро Симонетта (Alessandro Simonetta, 1600–1616 †1671), Nido della Fenice, in cui de celesti flamme acceso il Christiano, moriendo alia terra al cielo rinasca, Bologne, 1655, труд, посвященный Кристине Шведской; Finezze deH'amor di Dio verso l'uomo e sua vera corrispondenza, Bologne, 1659. – АннибалеЛеонарделли (Annibale Leonardelli, 1625–1637 †1702), Ilcuore in lite al tribunale della sapienza cristiana, conteso dalla vita temporale e dalla vita eternal adumbrate nel celebre giudizio di Solomone, Bologne, 1677; II mondo inballo. (Давид перед ковчегом), 1679; Те vere sorti da maneggiarsi per elegere buono sorte nel prendere stato di vita, 1683; Та Galleria di Dio aperta nello apparato di sacri emblemiproposti dalla divina scriptura, Parme, 1699; Smv. IV, 1698–1700.

679

Duhr, II, 2, p. 444–449; Smv. III, 181–205; издания Opera выходили уже при его жизни, но лучшее собрание вышло после его смерти, в Антверпене в 1643 г., и многократно переиздавалось.

680

Duhr, II, 2, р. 446.

681

Родился в Амстердаме в 1578 г., стал иезуитом в Риме в 1597, вернулся в 1605 в Германию, где преподавал в Вюрцбурге, Майнце и т. д. Умер в 1656 г. в Кельне; Duhr, II, 2, 443–444; Smv. VII, 555–567. [Cf. D.A. Stracke, Over Maximilianus Sandaeus. Ons geestelijk erf t. 13 (1939), p. 210–221. О его влиянии: H. Gries, Eine lateinische Quelle zum «Cherub. Wandersmann» de Angelius Silesius. Untersuchung der Beziehungen zwischen der myst. Dichtung Schefflers und des Clavis pro theologia mystica des Max. Sandaeus. Breslau, 1929].

682

Переиздано в 1922 г. о. Ватриганом в его СВЕ, п. 77–78.

683

1603–1623, преподает гуманитарные науки и каноническое право, провинциал Германии и ассистент Г. Никеля с 1652 по 1661 год, умирает в Мюнхене в 1678. Как кажется, наряду с польским францисканцем Добросельским он одним из первых применил термин «Theoligia ascetica»: Summarium asceticae et mysticae theologiae францисканца вышел в Кракове в 1655 г.: ср. RAM, 1937, р. 404–408.

684

Родился в Мехелене в 1598 г., вступил в Общество в 1617 и принят в провинцию Богемии, всю жизнь служил преподавателем, умер в Глатце в 1675 г. Он оставил несколько других, не столь важных, духовных трудов: Fons vitae, 1658; Theophilus se spiritu renovans, 1668 (об Упражнениях); Via excellentior caritatis, Ingolstadt, 1670; Affectus pii… (о благой кончине), Olmutz, 1670; Smv. VIII, 1089–1090.

685

1558, Арнгем – 1575 †1622, Майнц; Smv. VII, 776; его же De Ecclesiasticorum vita etmoribus, Mayence, 1621.

686

Fuligatti, Rob. Bellarmini Epistulae familiares… Rome, 1650, p. 372–374.

687

Полная серия его Instructiones была переиздана в Диллингене в 11 томах, 1726 ss., в Венеции, 1736 ss., в 6 томах… Лонер (1619–1637 †1697, Мюнхен) написал также Bibliotheca manualis concionatoria в 6 томах, которая многократно переиздавалась, но не касается столь непосредственно нашего предмета; Smv. IV, 1901–1916; Duhr, III, p. 546–550.

688

1641–1661 †1716; Smv. III, 91–97.

689

1617–1635 †1680; Smv. VII, 955–957. – Многие вопросы духовности затрагиваются в некоторых из многочисленных трудов такого плодовитого богослова и полемиста, как Георг Штенгель (1585–1601 †1651; Smv. VII, 1546–1559): его Gazophilacium sacrarum cogitationum (Ingolstadt, 1645) содержал мысли по случаю всех праздников, как для размышления, так и для проповеди; Mundus et mundi partes divinae bonitatis et iustitiae praeconie, 1645; Croesus et Codrus о бедности и богатстве, 1648; De honore о славе и смирении, 1650; 4 тома Opus de divinis iudiciis (1651) содержат смесь ученых деталей, философских и нравственных размышлений, а также духовных рассуждений. – Другой полемист Бальтасар Шавасс (1561–1580 †1634), швейцарец, который посвятит св. Франциску Сальскому Antidote, также опубликовал в 1620 г. в Инголынтадте два тома De vera perfectaque prudential, seu de perfecto virtutum usus libri IV, трактат о различных добродетелях, написанный с частной точки зрения благоразумия в следовании каждой из них.

690

1613–1633, венгр; был секретарем нескольких генералов в Риме, умер в 1679 г. в Вене; он опубликовал и другие труды, все в одном и том же жанре: Annus amoris divini et Diurnum divini amoris, Rome, 1660; Annus dierum IIIustrium Soc. lesu, Rome, 1657; Smv. V, 1520–1537.

691

Родился в Трентино в 1612 г., стал иезуитом в 1627, ассистентом Германии в 1682 г., умер в Риме в 1686, был очень известен как оратор, драматург и поэт; Duhr, III, p. 579–581; Smv. I, 668–680.

692

1609–1625 †1686; известен, прежде всего, своими сочинениями о «Подражании»; в 1726 г. Аморт опубликовал его Summa theologiae mysticae, извлеченную из «Подражания Христу»; его Monotessaron, Munich, 1657, переиздал и переложил о. Ж. Брюкер (Tournai, 1889): Smv. IV, 331–335.

693

1584–1602 †1634: Diarium, Cologne, 1635; в том же году вышел на немецком языке в Майнце; его же Enchiridion industriarum о повседневных делах (Cologne, 1634).

694

1591–1608 †1670: Stola, Augsbourg, 1666, о жизни Христа на все дни года; De praesentia gratiae Dei et Felicitate hominis ea donati, Munich, 1651; переводы духовных трудов; Smv. IV, 1435–1439.

695

1656–1571 †1715: ScintIIIae, Vienne, 1705; его книга Cura salutis sive de statu vitae mature ac prudenter deliberandi methodus, Vienne, 1709, была включена в «Индекс запрещенных книг» в 1721 г. за то, что, желая превознести апостольское монашеское призвание, он умалил значение жизни чистых созерцателей и белого духовенства. На него активно нападал известный ученый бенедиктинец Б. Пец, Epistulae apologeticae pro O.S.B., Kempten, 1716; Smv. IV, 340–360.

696

1600–1617 f!669, Вена; DSp. I, 1975; Smv. II, 312–316.

697

Якоб Мазен, 1606–1629 †1681, Кельн; Dux viae ad vitam puram… per Exercitia spiritualia, Treves, 1651.

698

L. Lerchenfeld, 1607–1623 †1674; Exercitia spiritualia, das ist Geistliche Uebungen, Innsbruck, 1649; его же Horologium дел на каждый день и каждую неделю, Ingolstadt, 1645.

699

1626–1644 †1706, Кельн; Scintilla cordis, Cologne, 1674, восьмидневные духовные упражнения; Smv. VIII, 373.

700

1574–1601 †1636: Christliche Zuchtschul, Luxembourg, 1626.

701

1591–1610 †1635, Трир; его Tugendbuch, Cologne, 1649; из его трудов наиболее известен посмертно вышедший сборник духовной поэзии Trutznachtigal, Cologne, 1649; Smv. VII, 1424–32; Duhr, II, 2, p. 745–766, и жизнеописание Диля (Diet), пересмотренное и исправленное Дуром (Duhr), 1901.

702

1617–1636 †1682: Palmgartlein, Cologne, 1660; по-латыни Caelestepalmetum, Cologne, 1667; Smv. V, 1544–1554, где девять колонок занимают одни только издания и переводы Palmetum; он был также духовным поэтом и издателем Шпее; Duhr, III, p. 595 ss. и издание его Lieder с библиографией W. Biemme, 1903.

703

1584–1600 †1634 Прага; его же Digitus Dei inbivio, tractatus de Providentia Dei circa distributionemstatuum… Ingolstadt, 1619.

704

1593–1612 †1664, Бамберг; преподавал в Реймсе.

705

1569–1589 †1637, Кельн; Smv. I, 1083–1088.

706

Другим популяризатором трудов своих собратьев был великий проповедник из Праги Иржи Плахи (Ферус), 1585–1602 †1659, который перевел на чешский язык многочисленные духовные труды, в частности, Дрекселя; Smv. III, 702–706. – О. Иржи Иванек, 1643–1663 †1693, чей труд Novae Indiae мы упоминали в другом месте, также написал Norma vitae для учеников, Prague, 1685, а также Vince te ipsum, magnum SS. Ignatii et Francisci Xaverii… ad magnam vitae sanctitatem conducens axioma, IIIustratum a P.G.I., Prague, 1693, изданный также почешски. – Александр Лискутин, 1635–1651 †1708, написал Unbesturzte Freude, oderKunstbeharrlichenFrohligkeit… Tyrnau, 1679.

707

I. Martinov, Collectanea Lanciciana, Paris, 1887; Smv. IV, 1446–1455. Его заметки о св. Игнатии были опубликованы в MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 476–506, 525–536; см. p. 506–524, ответы Манарео на вопросы о св. Игнатии, который отправил ему Ланциций, тогда богослов. Большое количество трудов Ланциция было переиздано отдельными томами в Кракове.

708

Как сам он говорит в начале, он подготовил десяток других небольших трудов, призванных составить том третий, но последний так никогда и не вышел. Среди трактатов, которые он должен был содержать, отметим De perfecta oratione et contemplatione, De discretione spirituum, серию Spiritualia dubia… Было бы очень желательно, чтобы рукопись нашлась и была опубликована.

709

1590–1609, наставник послушников, дважды провинциал Польши, умер в Познани 2 апреля 1662 г.; см. его жизнеописание, написанное в 1670 году о. Павловским и напечатанное в начале его Opera spiritualia, очень любопытное благодаря многочисленным духовным заметкам и документам духовной жизни, которые здесь воспроизводятся; о сочинениях, Smv. III, 212–224; среди нескольких опубликованных им трактатов есть Tractatus de variis Passionem… meditandi modis, Lublin, 1652.

710

Возможно, как и книга о. Теофиля Бернардена, о которой мы собираемся говорить ниже, это сочинение было написано до появления книги «Августин» в 1640 г.; этим можно объяснить его молчание, а также тот факт, что оно было издано лишь позднее, в инголынтадтском издании 1732 г., I, р. 83–96.

711

1578–1595 †1646, Варшава, преподаватель богословия и провинциал.

712

1626–1643 †1673; Smv. VI, 396–400.

713

1643–1651 †1700, Познань; Smv. V, 1268–1290. – О. Ян Древе (1646–1664 †1710, Варшава) также собрал Apophtegmata et gnomae IIIustrium e Soc. Iesu personarum, Braunsberg, 1693. Он опубликовал также Breviarium asceticum, ibid., 1700, в четырех томах, который представляет собой «христианский год», и Distractiones itinerantium, 1701. – О. Бартоломей Басовский (1618–1634 †1687, Познань) оставил Ideae pietatis religiosae, seu modi quibus formentur cultus divinae pietatis ad excitandam mentis devotionem… Posen, 1686. – Плодовитый и разносторонний автор Адальберт Тыльковский (1625–1645 †1695, Вильна) написал, помимо прочего, некоторое количество благочестивых сочинений: Soliloquia Christiana, Oliva, 1668; De arte sanctitatis, ibid., 1674; Exercitia spiritualia decern dierum, Constance, 1710, которые часто переиздавались; Smv. VIII, 286–296.

714

Родился в Седане в 1570 г., стал иезуитом в Турне в 1593, был наставником третьей пробации, умер в Аррасе в 1625 г.; Smv. I, 1350–1351.

715

1588–1605 †1663, Монс; Smv. VI, 473–477, о многочисленных изданиях и переводах.

716

Traite des trios retraites interieures, Mons, 1644, – лишь выдержка из большого труда. – О. Жилъбер Прево (1596–1615 †1668, Монс) также написал «Неделю святой любви» (Semaine de Saint Amour, Mons, 1666), после того как перевел «Три любви и священных прибежища» (Les trios amours et sacres refuges, Mons, 1652) Томаса Санчеса. – Также нужно указать краткий «Суммарий духовной жизни» (Sommaire de la vie spirituelle, Tournai, 1645) о. Франсуа Готрана (1591–1609 †1669).

717

1591–1611 †1656: Smv. VI, 36–39. – Напротив, необыкновенным успехом пользовался Pedagogue Chretien («Христианский педагог»), опубликованный в Монсе в 1625 г. его братом о. Филиппом д'Утреманом (1585–1607 †1656, Валансьен), который, подвергаясь непрестанному расширению и пересмотру составит в 1645–1646 гг. два больших тома, вышедших в Монсе. Это любопытный труд в трех частях о том, каких ошибок следует избегать, какое благо подобает творить, о терпеливом переживании допущенных Божиим Промыслом невзгод. В этих трех пунктах разобрана вся христианская жизнь без долгих рассуждений, в виде маленьких параграфов, подкрепленных библейскими и богословскими тестами, но, прежде всего, длинным рядом историй по каждому пункту, старинных и новых, которые подтверждают каждое данное автором наставление. Разумеется, не следует искать никакого критического подхода в этих рассказах, зачастую чудесных, как и те, которые позже будет множить Росиньоли; нет здесь и глубокого учения, но есть обычные принципы, четкие и ясные; Smv. VI, 31–36.

718

1608–1626 †1668; DSp. II, 921–922.

719

1610–1628 †1670, Антверпен; его Caeleste Pantheon был включен в «Индекс запрещенных книг» в 1686 г., несомненно, по причине преувеличений в рассуждениях о святых. Сегодня он там не фигурирует; cf. Reusch, Der Index, II, 293; Smv. III, 394–398.

720

1592–1611, умер в 1679 в Риме, где был главным цензором книг; он написал также Occupatio animae I.С. Cruciflxo devotae, Prague, 1665, крупный труд о Страстях Христовых.

721

Герман Хуго, 1588–1605 †1629.

722

1588–1607 †1653, Льеж; он написал также книгу «Отец семейства и его обязанности» (Le рёге de la famIIIe et ses obligations, Liege, 1642).

723

1609–1625 †1668 в Турне на службе больным чумой; его же Bona voluntas optiтае consentiens, seu desequendo in omnibus ductu Providentiae, Liege, 1657, и в том же году по-французски.

724

Буржуа, 1574–1591 †1653; опубликовал также De Christiana humilitate, Douai, 1633, etc. Smv. II, 34–36.

725

1600–1618 †1651; перевел несколько духовных сочинений; Smv. II, 1750–1752

726

1615–1630 †1687, Малин; Smv. III, 1379–1382.

727

О. Антуан де Балингем (1571–1588 †1630) посвятил кратким молитвенным воззваниям (oraisons jaculatoires) свой главный труд: De Orationibus iaculatoriis, Lille, 1617, – одновременно теоретический и практический, дополненный «месяцем устремлений». Кроме того, около 1624 г. он опубликовал Reconfort des affliges tire uniquement de la Providence, и по-латыни в Кельне в 1624 г.; Triomphe de la chastete, LIIIe, 1616, Miroir de pecheur et de l'homme juste, Douai, 1625; DSp. I, 1208; Smv. I, 831–841. – О чистоте Жан Б. Мораж (1636–1652 †1702) написал Impurete combattue, Namur 1680, труд, который часто переиздавался. – О Божием Промысле Альфонс де Сараса (1618–1632 †1667, Антверпен) также опубликовал Ars simper gaudendi demonstrate ex sola cosideratione Divinae Providentiae, Anvers 1664, книгу, которая выдержала множество переизданий и переводов и которая представляет собой, возможно, лишь переработку Балингема.

728

1626–1642 †1700 в Риме в должности ассистента Германии; Smv. III, 53–55.

729

1605–1619 †1666; также Deliciae eucharisticae, Ypres, 1648.

730

Пьер-Франсуа, 1592–1609 †1682, Париж; Лоран, 1589–1617 †1658, Антверпен.

731

1565–1586 †1630; помимо своих катехизаторских сочинений, он опубликовал и другие благочестивые труды, например, Den Lust-Hof der gheestlicke Oeffeninghen, Антверпен, 1609. [Cf. A. Ampe в Ons geestelijk Erf II, (1944) 175–214].

732

1631–1649 †1721, Льеж: L'ange gardien protecteur specialement des mourants, Caen, 1662; La bonne mort sous la protection de SS. Anges gardiens, ibid., 1663. Он особо почитал ангелов, и последние тома его Etrennes образует Journal des anges («Дневник ангелов»). Он написал также серию поучительных жизнеописаний, каждое из которых призвано подчеркнуть некоторую особую добродетель, присущую его герою, например, Le portrait des ames aimantes de Jesus dans la personne d'Anne de Beauvais, Ursuline («Портрет душ, любящих Иисуса, в лице Анны из Бове, урсулинки»), LIIIe, 1667. Из его произведений можно назвать также Le second Adam, Jesus souffrant et mourant pour les peches du premier Adam et de sa posterite, LIIIe, 1671; La Semaine des soupirs amoureux envers l'enfant Jesus, Liege, 1680, Sur les grands antiennes de FAvent; L'ange conducteur de la devotion chretienne, Lieges, 1683. – О благой смерти о. Филипп де Скувилъ (1622–1647 †1701) написал Ars atrium sive modus sancte moriendi, Lreves 1675; он опубликовал также Sancta Sanctorum sanctatractandi… methodus, Liege, 1669, о служении мессы.

733

Ирландец по происхождению, родился в Бельгии в 1601 г., стал иезуитом в 1617, умер в Брюсселе в 1663 г.; его же Dei immortalis in corpore mortali parales; Quotidiana Christiani militis tessera, Anvers 1661, девизы христианской жизни на каждый день. – Хотя и малоизвестна, но заслуживает упоминания книга L'homme voyageur ou le pelerine de ce monde qui aspire au ciel et tend a sa patrie о. Жана Typo, Bruxelles, 1671, не лишенная ценности книга об изгнании человека здесь, внизу.

734

1605–1625 †1674, Малин; его же многочисленные небольшие трактаты и Het kleyn Prieeltjen van de Heyligen («Маленькая беседка святых»), Anvers, 1660, на каждый день года в четырех частях; Smv. VI, 927–935; Biogr. Nat. Beige, 17, 889–894. Ср. две монографии Е. Rombauts, Leven en werken von P. Adr. Poirters, Gand 1931, и E. Rombauts, Adr. Poirters volksredenaar en volkschrijver, Louvain 1937; аннотированное переиздание книги Masker (его же), Ojsterwijk 1935. – О безумии мира о. Филипп Аннотель (1600–1620 †1637) публикует в Дуэ в 1633 г. Mundi stultitia; он написал также Exercitium amoris Dei pro novis cruciflxi, Douai 1634. – Из фламандских духовных авторов следует упомянуть также Герарда Оттониса (Оттенса), 1592–1619 †1675, Антверпен, который посвятил многие из своих маленьких трактатов популяризации учения св. Франциска Сальского, Smv. VI, 14–16.

735

1586–1606 †1655; Smv. V, 334–336. – Гийом дю Мон (Монтанус), 1564–1584 †1658, Валансьен, издает в Дуэ в 1627 г. La pratique des bonnes intentions, tres utile a tous les Chretiens amateurs de leur avancement. – В Opera omnia (Liege, 1667) Жака Лоббе (1592–1613 †1672) содержатся наряду с его нравоучительными сочинениями небольшие духовные трактаты: Via vitae et mortis, Anvers, 1638; De fortitudine et Constantia Christiana, Liege, 1640…

736

О. Тюръен Лефевр (1608–1625 †1672, Дуэ; Smv. III, 580–583) занимался, прежде всего, переводами и переложениями духовных трудов; сам он писал наряду с житиями руководства по почитанию св. Иосифа, Пресвятой Девы, Страстей…

737

Родился в Дижоне в 1569 г.; вступил в Общество в Италии в 1590; вернулся во Францию в 1603, несколько раз был провинциалом, умер в Париже в 1639 г.; Smv. 1,1488–1505; Н. Bremond, I, р. 128–148; A. Pettier, II, р. 39–71; III, р. 268–280; DSp. I, 1620–1623 (М. Olphe-Galliard).

738

DSp. I, 1621

739

Oeuvres, V, p. 14.

740

1567–1584 †1640; он написал также Le Coeur dévot, trône royal de Jésus Pacifique Salomon, Paris, 1626, который был переиздан на следующий год вместе с небольшим трудом Бине Les Saintes faveurs du Petit Jésus au Coeur qu'il aime, Paris, 1626.

741

1582–1605 †1650.

742

1587–1605 †1661, Авиньон; Smv. I, 1945–1957 et VIII, 1768; DSp. I, 1252–1255 (M. Olphe-Galliard).

743

1571–1586 †1641. L'Annee chretienne ou le saint et profitable emploi du temps pour gagner l'eternite, Paris, 1640–1642; книги Avis и Pratiques, опубликованные впоследствии, на самом деле представляют собой выдержки из двух первых частей Année chretienne; Smv. VII, 1697–1701; о его роли духовника Людовика XIII cf. Fouqueray, IV, Р. 391 et ss.; cf. 78 ss.; V, 435 ss. – О. Еартелеми Жакино (1569–1587 †1647, Рим, в должности ассистента Франции) написал Adresse pour vivre selon Dieu dans le monde, Douai, 1614, который тоже представляет собой собрание упражнений на разные времена, равно как и Instruction spirituelle pour une ame qui desire se conserver dans la ferveur, Paris, 1620; Chretien au pied de l'autel, Paris, 1638. – О. Флоран Вальян (1591–1609 †1652) издал в 1627 г. в Лилле Instructions spirituelles aux personnes devotes et religieuses pour bien pratiquer les exercices journalieres.

744

О. Ф. Пуаре (1584–1601 †1637, Доль) известен, прежде всего, своим трудом Triple couronne de la Bse Vierge Mere de Dieu, 2 vol., Paris, 1630, который многократно переиздавался, одним из классических сочинений о восхвалении Пресвятой Девы.

745

Родился в Авиньоне в 1558 г., стал иезуитом в 1578, умер в коллегии Клермон в Париже в 1640 г.; книга Amour de Dieu вышла сначала на латыни, Paris, 1631, потом по-французски, 1634; его же Art de plaire a Dieu, Paris, 1635 (латынь и французский) и труд более ранний Ambassade de la Princesse Crainte de Dieu, fille de Dieu vivant et de sa Justice, a la jeunesse franchise… Paris, 1630.

746

О. Франсуа JIopuo (1571–1591 †1642) написал Paralleles de l'amour divin et humain, Paris, 1620; ему же принадлежит любопытная книга Secrets moraux concernant les passions du Coeur humain, Paris, 1614. – В свою очередь, знаменитый о. Пьер Лемуан (1602–1619 †1671) напишет Peintures morales ой les Passions sont representees par tableaux, par caracteres et par questions, Paris, 1640; в 1645 г. он дополнил этот труд второй частью «о любви естественной и любви божественной»; его же Galerie des femmes fortes, 1647, и Devotion aisee, Paris, 1652 (переиздание с введением Ф. Дуайота, Paris, 1884).

747

1600–1617 †1655, Бордо. Oeuvres spirituelles, 2 vol., Paris, 1651, с интересной гравюрой, изображающей Божественность, освещающую множество верующих через посредство святых, здесь – св. Игнатия, св. Терезы и св. Этьена де Мюре, чье учение дю Со представляет в трех трактатах: трактат Та solide devotion selon l'Esprit de S. Ignace следует Упражнениям. Вслед за своими Oeuvres spirituelles он опубликовал также Caracteres du vice et de la vertu pour faire un fidele discernement de Fun et de l'autre, Paris, 1655, и Та voie du salut, courte, aisee et assuree par l'amour divin, Paris, 1655; cf. H. Bremond, XI, p. 175.

748

Можно было бы еще добавить, что Луи де Крессолъ (Крезолий, 1568–1588 †1634, Рим), который посвятил Ришелье свою Anthologia sacra, seu de selectis piorum hominum virtutibus animique ornamentis, 2 vol. in f°, Paris, 1632–1638, содержащую две части из десяти разделов о добродетелях с примерами, яркий пример ученого гуманизма. – Жан Доксирон (1591–1608 †1635) публикует Та sagesse chretienne et ses divines maxims, Paris, 1639. – Жан Гюлъемино (1614–1631 †1680) написал Sagesse chretienne, Paris, 1674.

749

О жизни Лалемана см., прежде всего, жизнеописание Шампьона с примечаниями А. Потъе в начале издания его Doctrine spirituelle, Paris, 1924, особенно биографические сведения на р. 13; к сожалению, это жизнеописание было исключено из издания 1936 г. – RAM опубликовал в 1935 г. (р. 225–234) четыре неизданных письма (из них три автографа) Лалемана (воспроизведенных А. Потъе в его издании 1936 г., р. 495–510): это единственные тексты, о которых можно с уверенностью сказать, что они именно в таком виде вышли из-под пера Лалемана.

750

1632–1651 †1710, Нант; cf. A. Pettier, Le P. Champion, Paris, 1938, и DSp. II, 461–462; помимо этих изданий Лалемана, Риголека и Сюрена он опубликовал лишь несколько небольших работ, cf. Pettier, loc. cit, p. 186–187.

751

Об этих вопросах см. A. Pettier в RAM, 2 (1921), р. 268–288, et 16 (1635), а также предисловия к двум его изданиям, 1924, р. I–XXXII, et 1936, р. VI–XXXV; другой взгляд см. в A. Hamon, RAM, 5 (1924), р. 233–268, где отцу Риголеку отводится очень значительная роль в редакции учения, изданного в 1694 г. – В своем издании 1936 г. о. А. Потъе включил в Doctrine (III, sect. 2; V, ch. 4, a. 4; VI, sect. 2, ch. 1, a. 2-ch. 2; VII, sect. 2) те два трактата Риголека, которые его дополняют.

752

Об этом учении см., прежде всего, три тома A. Pettier, Le PL. Laleman… где основательно и живо обсуждаются взгляды А. Бремона (в Histoire… V, 1–64); суть учения о молитве очень точно отражена в P. Dudon, Les leçons d'oraison du P. Lallement ont-elles été blâmées par ses supérieurs?RAM, 11 (1930), p. 396–406; cf. DLC, VIII, 2459–2464 (P. Bouvier).

753

Histoire… V, p. 13.

754

Constit, V, с 2, n. 1.

755

RAM, 11 (1930), p. 396.

756

Как сам св. Франциск Сальский, который в Introduction, II, 6 (Annecy, III, 81), рекомендует Филотее не «останавливаться на этих общих переживаниях, если вы не превращаете их в ясные и определенные решения для своего исправления и совершенствования».

757

Doctrine, II, sect. 2, с. 4, а. 1.

758

Doctrine, VII, с. 4, а. 4; V, с. 2, п. 4 et с. 3, а. 3.

759

Constit., VII, с. 1, п. 1: «посылают ли их в разные места или же они сами выбирают, где и каким делом им заниматься, если это предоставлено их собственному суждению, они должны идти туда, где, как они полагают, они могут служить Господу Богу нашему и преуспеянию душ…». Cf. с. 3, «О свободном отбытии в то или иное место» и с. 4, о служении тех, кто живет в определенном доме.

760

P. Dudon в RAM, 11 (1930), р. 403–406; cf. ibid., 8 (1927), p. 196–197 et 11 (1930), 322–323.

761

Примечательно то, что одним из учителей, проявивших наибольшую суровость по отношению к Лалеману, был столь выдающийся созерцатель, как о. де Моминьи (ср. его жизнеописание А. Натоп, Paris, 1921, р. 137), в то время, как о. А. Кальве, биограф и ученик о. Жинака, предписывал чтение Лалемана всем проходящим третью пробацию под его руководством. Возможно, первый, как раз потому что сам был созерцателем, с особенной силой ощущал, какая опасность может крыться для иезуита в том, чтобы безудержно отдаваться этой созерцательной склонности. В то же время о. Кальве, руководитель очень тонкий и реалистичный (как Вителлески в XVII в.), охотно говорил (позвольте мне это личное воспоминание): «Да, Лалеман слишком далеко уводит от действия, но для большинства евангельских тружеников сегодня опасность едва ли в этом: решительные слова Учения о необходимости духовной жизни принесут им величайшее благо, и они всегда достаточно скоро сумеют отбросить те немногие преувеличения, которые могут к этим словам примешиваться».

762

1595–1617, прошел третью пробациию в 1630 г. под руководством Лалемана, с которым вновь встречается в Бурже в 1634 г.; вскоре после этого становится в Бретани соратником Пьера Монуара и Юби и умирает в Ванне в 1658 г. Помимо сочинений, опубликованных в 1686 г. Шампьоном, в 1680 г. были изданы его Instructions ecclesiastiques, где воспроизводятся два небольших труда по пастырскому богословию, уже напечатанных при его жизни. Новое издание Oeuvres spirituelles с введением О. Амона (А. Натоп), Paris, 1931; Н. Bremond, V, р. 66–147; DTC, 13, 2е partie (1937), 2706–2708 (R. BrouIIIard).

763

Oeuvres (éd. Hamon), tr. 1, ch. 2 et ch. 3, a. 3, p. 198, 221.

764

Ibid., tr. I, ch. 4, a. 1, p. 128 et 130.

765

Вскоре после книги Шампьона у того же издателя Мишалле вышел небольшой труд, направленный против квиетистов: L'oraison sans IIIusion, contre les ereurs de la fausse contemplation, Paris, 1687. Считали, что аббревиатура «P.R.J.» в разрешении на печать, Sommervogel, VI, 1455, означает «Жан Ранен»; на самом же деле это были два трактата, II и III, Риголека о молитве и чистой любви, воспроизведенные почти без изменений.

766

Родился в 1608 г., был принят в Общество в 1626 о. Котоном; соратник Риголека в 1650 г., учреждает дом духовных упражнений в Ванне и там умирает в 1693 г.; его жизнеописание написал Шампъон (La Vie des fondateurs des maisons de retraites, Nantes, 1698), а переиздание осуществил J.V. Bainvel. Оригинальный текст его важнейших сочинений издал также J. V. Bainvel, Ecrits spirituels du P.V.H., 2 vol., Paris, 1931. Об этих сочинениях и их изданиях см. Предисловие, I, р. 12–68, а также: Les ecrits spirituels du P.V.H. RAM, 1 (1920), p. 161–170; 241–263.

767

См., например, устремления (aspirations) «Au Coeur de Jésus et au nôtre», II, 16–17, или диалог с Иисусом, ibid., p. 111–117.

768

Удовлетворительного жизнеописания Сюрена не существует; то, которое написал в 1689 г. А. Будон (A. Boudon) и переиздал Буи (Bouix), совершенно не удовлетворительно; наиболее полные и точные данные содержатся во введениях и примечаниях критического издания Lettres spirituelles, которое выполнили L. Michel и F. Cavallera, 1, I–II, Loulouse, 1926–1928 (тома III и IV должны выйти в будущем). А. Бремон посвятил Сюрену три главы в томе V своей Histoire… р. 148–310; А. Поттъе (A. Pottier) рассматривает некоторые воззрения Бремона в Le PL. Lallemant et les grands spirituels, t. II, и во введении к его изданию Questions sur l'amour de Dieu; о патологическом состоянии Сюрена см. сообщения De Greeff, Olphe-Galliard, AchIIIe-Delmas в Journées de Psychologie religieuse d'Avon в Études Carmélitaines, octobre 1938, p. 152–182 et 235–239. В 1651–1656 Сюрен, все еще больной, сочинил и продиктовал Catechisme spirituel (Автобиография в Lettres, II, р. 435): первый том вышел в Ренне в 1657 г., а два тома, образующих полный труд, в Париже в 1661 и 1663 гг. благодаря Венсану де Меру с одобрения Боссюэ и Будона (Lettres, II, р. 435): известно, что итальянский перевод, вышедший в Болонье в 1675 г., был включен в «Индекс запрещенных книг» в 1695 и что с 1900 г., по общим правилам, установленным Львом XIII, там продолжает фигурировать оригинальный текст. В 1664 г. выходят Cantiques spirituels; в 1667 г. по просьбе принца де Конти и также благодаря В. де Меру выходят Fondements de la vie spirituelle tires de Г «Imitation de J. C., часть более крупного труда под названием Dialogues spirituels, который включает четыре тома, написанных в 1655–1656 гг., и оставшуюся часть которого лишь много позже, в 1704 г., опубликует П. Шампъон; Fondements были переизданы с введением F. Cavallera, Paris, 1630. Тот же Шампъон опубликовал в 1695, 1697 и 1700 гг. три тома Lettres, которые отчасти были заменены вышедшими томами уже упомянутого критического издания (Lettres, I, р. XIV ss.). – Еще позже были опубликованы Questions sur l'amour de Dieu, одно из самых примечательных сочинений Сюрена, точный текст которого, однако, лишь недавно издали А. Поттье и Л. Марье (L. Mariès), Paris, 1930; что до Guide spirituelle, напечатанного в 1836 г., то этот труд в значительной степени состоит из заимствований из Cathechisme и Dialogues (Cavallera, в RAM, 14 [1933], p. 409–421). – Сюрен написал, наконец, два историко-апологетических труда: Triomphe de l'amour divin (об одержимых Лудена, начатый в 1636 г., прерванный болезнью и оконченный в 1660) и Science experimental des choses de l'autre vie acquise en la possession des Ursulines de Loudun, написанный в 1663 г.; очень неполные их издания вышли в 1828 и 1830 гг.; в t. II писем о. Кавальера привел точный текст книг II и III Science experimental, которые представляют собой автобиографию Сюрена на время его болезни (р. 1-151 et Introduction, p. VIII ss.; cf. RAM, 6 [1925], p. 143–159; 389–411).

769

Это мнение специалистов, которые изучили его случай в Эйвоне (Etudes Carmelitaines, loc. cit).

770

Об этих обсуждениях см. F. Cavallera в Lettres, I, р. 291–306 et II, р. 437–444; здесь отразилось беспокойство генерала Вителлески на предмет Сюреновых тенденций.

771

Среди этих подопечных Лалемана нужно упомянуть еще Пьера Мари (1589–1617 †1645, Бурж), который через год написал Sainte solitude, Paris, 1631 et 1654, о «высочайшем способе общения с Богом» и о Божием руководстве праведными, очень явственный отголосок полученных им наставлений: его же Science du Crucifix, Paris, 1642; cf. A. Pettier, I, p. 392. – Поль Ле Жен (1592–1613 †1644) тоже был воспитанником Лалемана, прежде чем отправился в Канаду: мы уже отмечали его Epitres spirituelles, Paris, 1665; его же Solitude de dix jours, Paris, 1665; cf. A. Pettier, I, p. 392–394. – Жак де Машо (1599–1617 †1676) написал Tresor des grands biens de la Sainte Eucharistie, Paris 1661, 3 vols., собрание евхаристических размышлений о воскресных праздничных евангельских чтениях. – В 1927 г. о. А. Кляйзер (A. Kleiser) посвятил статью из ZAM, (t. 2, р. 155–164) случаю Клода Бернье (1601–1617 †1654), который обеспокоил Вителлески и затронул о. Лалемана. Выше, в тексте, к которому относится примечание 120, мы видели, что в отношении самого Лалемана все прояснилось. Что же до мистицизма Бернье, то, судя по фрагментам духовных заметок, опубликованных в этой статье, представляется, что он не был свободен ни от преувеличений, ни даже от иллюзий.

772

1588–1608 †1663, Paris: l'Ordre de la vie et des moeurs qui conduit l'homme a son salut, Paris, 1639–1640, 4 vol.; Meditations sur la vie de J.C. pour tous les de Fannee, Paris, 1641–1643, 4 vol. (введения о способе молитвы и резюме, которые следуют за каждым размышлением, особенно достойны внимания); Le grand chemin qui perd le monde, 1646; Lemonde oppose a Jesus-Christ, 1647; Reponsesaux demandes de la vie spirituelle, 1663–1665, 2 vol. о пути очищения и просвещения; третий о пути единения написан не был; в томе 1 очень интересная пространная глава о духовной подготовке детей.

773

1588–1604 †1657, Paris; cf. A. Pettier, III, p. 13–26; 158–168; Smv. VII, 415–429. Его же Meditations sur les plus importantes verites de la foi rapportees aux trois voies. Paris, 1637; Conduites pour les principals actions de la vie chretienne, 1651; Les trois fIIIes de Job, traite des trois vertus theologales, 1646; L'Homme religieux, 2 vol., 1657; наконец, его прекрасная Vie de M. de Renty, Paris, 1651 и его письма Жанне дез Анж, отмеченные выше.

774

1602–1619 †1679, дважды, в 1655 и 1664 гг., был назначен провинциалом Шампани. – В 1643 г. в Амьене о. Франсуа Лерен (1602–1620 †1652) посвящает монахиням-визитанткам Jesus modele de la vie parfaite, серию размышлений о тайнах жизни Христа, лишенную, однако, оригинальности.

775

1601–1618 †1657.

776

1626–1642 †1693; DSp. II, 60; он дополнил свой первый труд тремя другими томами под названием La morale de J.C., tiree de ses maximes et de ses exemples, Lyon, 1693. – О. Пьер Дозен (1625–1645 †1709, Париж; был провинциалом и ассистентом) также опубликовал трактат La morale de J.C., Paris, 1686.

777

1605–1623 †1680, Париж; в Бурже, где он снова встретился с Лалеманом, которого уже знал по руанскому новициату, последний испросил для Нуэ милость «достойно говорить и писать о Господе нашем». Vie et Doctrine, ed. Pettier, 1924, p. 28; Smv. V, 1813–1828; A. Pettier, III, p. 188 ss. – L'Homme d'oraison также интересен тем, что наряду с размышлениями и даже еще больше он рекомендует здесь аффективную (affective) молитву, которую представляет как молитву не менее игнатианскую. Как и Лалеман, он много говорит о дарах Святого Духа. Деятельное созерцание для него является нормальным завершением размышления, и он четко отличает его от созерцания излиянного, которое Бог дает тому, кому пожелает.

778

1629–1654 †1708, Ренн; Smv. V, 1625–1635; его же: De l'amour de N.S.J.C. et des moyens de l'acquerir, Nantes, 1684; Retraite selon l'esprit de la methode de S. Ignace, Paris, 1687; Methode facile d'oraison, Paris, 1691; Pansees et reflations chretiennes pourtous les jours de l'annee, Paris, 1695.

779

Родился в Кондоме в 1590 г., вступил в Общество в 1608, умер в Сенте в 1660. В 1659 г. он переиздает свой труд, присовокупив к нему два небольших трактата Le Bon plaisir de Dieu и Simpliscite evangelique; cf. A. Valensin dans RAM, 2 (1921), p. 161–177; et DSp. I, 1200–1201. – Его брат Жан-Жером Байоль (1588–1604 †1653), который был духовным руководителем святого епископа Каора Алена де Сольминака, опубликовал Considerations ou meditations… pour tous les jours de l'an, Poitiers, 1637; он опубликовал также небольшой труд Traite pour conduire les ames a l'etroite union d'amour avec Dieu, pour les у maintenir et les у faire proflter, который вышел анонимно в Париже в 1645 г., но несомненно принадлежит ему (DSp. I, 1202); итальянский перевод, вышедший в Тоди в 1672 г., был включен в «Индекс запрещенных книг» в 1689 во время споров о квиетизме, а оригинал книги находится там до сих пор.

780

1618–1639 †1692, Париж; Smv. II, 1623–1636, и «Введение» к переизданию Methode d'oraison Э. Рупена (Paris, 1931); Н. Bremond, V, р. 311–119 et VIII, 289–309. – Знаменитый гуманист Франсуа Поме (1618–1636 †1673, Лион) также написал Art de bien mediter, Lyon, 1659, который многократно переиздавался, и дополнил его книгой Meditations de Dosithee, Lyon, 1673, 5 vol.: у него куда больше рассуждений, чем у Крассе, и хотя он предлагает в своей Беседе 5 различные способы размышления, «наиболее обычные и подходящие всякому человеку», в сущности, подробно он говорит в своей книге только о способе трех способностей души.

781

В переиздании Э. Рупена, р. 261–280. – Другие иезуиты также старались облегчить душам близость к Богу: о. Мишель Буто, 1608–1625 †1689, в Conseils de la sagesse, Paris, 1677, кратких размышлениях о стихах книг Премудрости, которые пользовались колоссальным успехом. Его книга Methode pour converser avec Dieu, Paris, 1684, была включена в «Индекс запрещенных книг» в 1723 г., но переиздание 1910 г. было официально разрешено; Smv. II, 45–51; DSp. I, 1917. – О. Жером де Гоннелъе, 1640–1657 †1715, Париж; известен, прежде всего, как переводчик «Подражания Христу»; его трактат De la Presence de Doeu, qui renferme tous les principes de la vie interieure, Paris, 1703, практичен, основателен, но куда менее самобытен, чем трактат Чепари; его же Methode pour bien prier, Paris, 1710, и различные собрания упражнений и обычаев для освящения повседневных дел; Smv. III, 1560–1567. Заслуживает упоминания также о. Клод Делиделъ (1594–1611 †1671, Руан), который был учителем Пьера Корнеля и опубликовал Theologie des saints ой sont representee les mysteres et les merveIIIes de la grace, 2 vol., Paris, 1668; А. Бремон (Introd. a la Philosophie de la priere, Paris, 1929, p. 113–114) поспешно отнес его к аскетам; но он, несомненно, заслуживает большего, чем это пренебрежительное упоминание; Smv. IV, 1807; – О. Филипп Шаю (1602–1620 †1679, Париж) привел в своей Science du salut, Paris, 1655, лишь фрагмент большого труда, который он замышлял, и опубликованный том которого содержит лишь одну часть из четырех задуманных; здесь речь идет о молитве, об уклонении от зла и поиске добра; отметим, в частности, то, что говорится здесь о духе молитвы и о «молитве духа»; DSp. II, 437.

782

Родился в 1615 г., стал послушником в 1638 г. при Эневе, который также станет в 1651 г. его наставником третьей пробации, познакомился с о. Юби в Ванне, великий проповедник и духовник, умер в Париже в 1684 г.; Smv. III, 1937–1940; Н. Bremond, V, p. 340–393; Pourat, IV, 108–118; A. Klas dans RAM, 18 (1937), p. 359–378, et ibid., 18 (1937), p. 379–393 et 19 (1938), p. 171–185; 195–309, Notes spirituelles et Lettres de direction (напечатано отдельно с добавлениями: Un grand spirituelle du P. Fr. Guillore, Toulouse, 1938); [См. также A. Klaas, La doctrine spirituelle du P. Fr. Guillore, RAM, 24 (1948), p. 143–155]; о «беруллианстве» Гильоре см. A. Pettier, III, p. 256–288.

783

Другие сочинения: Conferences spirituelles pour bien mourir a soi-meme et pour bien aimer Jesus, 2 vol., Paris, 1683; Retraite pour les Dames, Paris, 1684, труд, очень любопытный своими конкретными советами, которые он содержит во множестве. Сам Гийоре опубликовал в 1684 г. издание ин-фолио своих (Evres spirituelles, в котором некоторые его сочинения, в первую очередь, Conferences, воспроизведены в другом порядке, cf. A. Klaas, RAM, 19 (1938), p. 200–201. Известно также, что его обвиняли либо в янсенистском ригоризме, либо (янсенисты) в квиетистском иллюминизме; на самом деле он высказывает попросту пессимистические взгляды на природу человека, общие для многих авторов тех времен, и заботливо предостерегает своих читателей от иллюзий полного бездействия; cf. A. Klaas, Un grand spirituel… p. 65–14.

784

1583–1607 †1651, Париж; известно, что, будучи назначен духовником Людовика XIII, он вскоре был сослан Ришелье; DSp. II, 371–373 (М. Olphe Galliard); Smv. 111,902–927. -ЖакЛамбер, 1603–1620 †1670 написал Philosophie de la Cour sainte, Lyon, 1656; другой Жак Ламбер, 1615–1632 †1670, Париж, написал Lebon pauvre, Paris, 1653, для нищих церкви св. Людовика.

785

1599–1617 †1669, Реймс; переиздания и переводы Le saint travail des mains, Avignon et Lyon 1847, Innsbruck, 1881.

786

1578–1608 †1658, Лион; он опубликовал в Лионе в 1636 г. более значительный и очень любопытный труд, Le miroir sans tache, enrichi des merveIIIes de la nature dans les miroirs rapportees aux effets de la grace, pour voir Dieu en toutes choses et toutes choses en Dieu.

787

1595–1619 †1673, Дижон.

788

1595–1618 †1672, Лиль; его же LIIIustre hopilat des pieux aveugles, LIIIe, 1670, и ряд других любопытных сочинений, как то L’école de l'Eucharistie etablie sur le respect miraculeux que les betes, les oiseaux, les insects ont rendu… au S. Sacremen t. Lille, 1672; Smv. II, 154–155.

789

1585–1610 †1658, Smv. II, 1795.

790

1595–1619 †1652; cf. RAM, 21 (1940), p. 187–210, где приводится его Devotion des gens de mer («Благочестие моряков»).

791

1642–1659 †1718, Доль.

792

1642–1657 †1679.

793

1605–1622 †1684; DSp. I, 201.

794

1600–1618 †1653, Париж; он написал множество других сочинений о благочестии, выдержавших множество переизданий, в том числе Meditations («Размышления») на каждый день года, 1645; La croixou passion deN.SJ.C. depuisson Incarnation jusqu'a la fin de sa vie, Paris, 1651, перевод Perpetua Crux Iesu Christi, Bruxelles, 1648, о. Йоссе Андрис (1588–1606 †1658). – Smv. I, 1732–1743; DSp. I, 1859.

795

1623–1643 †1691, Лион; Smv. I, 1603–1606.

796

1641–1659 †1698; помимо жизнеописаний святых он опубликовал также очень распространенное краткое изложение «Размышлений» ла Пуэнте; Smv. V, 1937–1944.

797

1628–1644 †1702; Smv. I, 1886–1920. – Другой гуманист, о. Рене Ранен, также опубликовал том духовных сочинений (Esprit du christianisme, 1672; Perfection du christianisme, 1673…).

798

Родился в Бурже в 1632 г., стал иезуитом в 1648, умер в Париже в 1703; из критического издания, начатого о. Э. Гризеллем, вышли только два тома (Paris, 1919 et 1922); в прочих изданиях воспроизводится текст издания о. Бретонно (Paris, 1707–1734). О духовном учении см. R. Daeschler, La spiritualite de Bourdaloue, Louvain, 1927; RAM, 10 (1929), p. 200–213; DSp. I, 1901–1905; и том избранных страниц, Bourdaloue, doctrine spirituelle, Paris (Maitres spirituels), 1932.

799

DSp. I, 1904. – Хотя Теофилъ Рейно (1587–1602 †1663) отводил мало места вопросам духовности в своей разносторонней писательской деятельности, нельзя не упомянуть здесь его любопытные Heteroclita spiritualia et anomala pietatis, Grenoble, 1646.

800

Camara, Acta, п. 21, MHSI, Scr. de S. Ign., I, p. 50.

801

Ibid., n. 59, Scr. de S. Ign., I, p. 71; Pontes Narr., I, p. 444.

802

Scr. deS. Ign., I, p. III; Pontes Narr, I, p. 102, 106.

803

MHSI, Pxercitia, р. 644.

804

MHSI, Ppist. S. Ign., I, p. 164.

805

«Ежедневное причащение я ни хвалю, ни порицаю. Но причащаться каждое воскресенье я советую и призываю, если человек не пребывает в греховном намерении». Gennadius, De ecclesiasticis dogmatibus, 23, среди Ps. Augustiniana, PL. 42, 1117; оригинальный текст в Journ. ofTheol. Studies, t. 7 (1905), p. 94.

806

Mon. Fabri, p. 42: «Non vogliate anco mai mancare di confessarvi et communicarvi almeno ogni settimana una volta» («Никогда не забывайте причащаться, по меньшей мере, раз в неделю»); cf. Dudon, Sur une regie pour la communion frequente donne a Parme en 1540. Rech. de science rel, I (1910), p. 177.

807

Epist. S. Ign., I, p. 275.

808

MHSI, Const, I, p. 58, n. 14 (8).

809

Ibid., p. 175; cf. p. 258, Statuta для Болоньи: причащение каждое воскресенье.

810

Constit., III, с. 1, п. 11, проходящие пробацию должны исповедоваться и причащаться, по меньшей мере, еженедельно, «если по какой-либо причине настоятель не решит иначе»; учащиеся (IV, с. 4, п. 3) должны причащаться каждую неделю, что сопровождается разъяснением В: «Причащаться чаще раза в неделю можно лишь по особым причинам и скорее из необходимости, чем из благочестия». Монашествующим, завершившим формацию (VI, с. 3, п. 2), рекомендуют попросту часто приступать к таинствам и предписывают не откладывать причастие, а священникам также мессу, более чем на неделю.

811

Epist. S. Ign., VI, p. 269 et 281; см. также письмо Доменечу от 1 февраля 1554 г.

812

Об обычаях причащения в Средние века см., прежде всего, P. Browe, Die haufige Kommunion im Mittelalter, Munster, 1938; о причащении в XVI в. и в первые времена существования Общества – Tacchi Venturi, I (2е ей., 1930), р. 249–290; J. Aicardo, IV, Р. 291–330; P. Dudon, Pour la communion…; S. Ignace… p. 567–574; RAM, 14 (1933), p. 33–45.

813

О. Premoli, Storia dei Bernabiti nel 500, Rome, 1913, p. 426.

814

Некоторые подробности, связанные с этим противостоянием, см. в Tacchi Venturi, loc. cit. p. 278–280 et P. Dudon, dans AHSI, 2 (1933), p. 259.

815

В томе IX своих Commentarii (Cologne, 1604) в Прощальной беседе Иисуса Сальмерон пространно рассуждает о Евхаристии, о причащении и о его плодах; в частности, трактат XLI посвящен вопросу: «Что плодотворнее – частое причащение или редкое?» – а в трактате XLII опровергаются возражения против частого причащения. Как полагает о. Дюдон (RAM, 1933, р. 40), мы можем найти здесь элементы небольшого труда, который Сальмерон набросал в 1554 г.

816

Кристобалъ де Мадрид был принят в Общество Игнатием в 1550 г., когда ему было уже 47 лет, и сразу стал одним из тех доверенных людей, на которых святой во время болезни переложил значительную часть своих дел. Он умер в 1573 г.; его Libellus был переиздан в 1909 г. о. Боком в Вене и в 1910 г. о. Дюдоном в Париже, Pour la Communion frequente et quotidienne, p. 221–283, с переводом, p. 76 ss. О композиции книги cf. ibid., Introduction, et AHSI, 2 (1933), p. 259–261, где исправлена ошибка: набросок Сальмерона был сделан не в 1555, а в 1554 г., о чем свидетельствуют цитаты из писем Поланко (Epist. S. Ign., VII, 169 et 219): Игнатий просит об этом труде в июне 1554 г., и еще до 7 июля Сальмерон отправляет его в Рим, где его передают Пальмио.

817

Libellus de laudabili et fructuoas, frequenti aut quotidiana sacrosanctae Eucharistiae sumptione, который о. Дюдон отметил и проанализировал Rech. de science rel, VI (1916), p. 34–50, и опубликовал в AHSI, 2 (1933), p. 266–279. Другой интересный документ, затрагивающий трудности, с которыми столкнулись первые иезуиты в своей пропаганде частого причащения, – опубликованная в MHSI небольшая подборка материалов о нападках, которым в Мателике в 1556 г. подвергался о. Мануэль Гомес де Монтемайор, за то что позволил своим верующим причащаться после супружеских отношений; впрочем, Гомеса активно защищал епископ Камерино, которому подчинялась Мателика; MHSI, Epist. Mixt, V p. 395–402.

818

RAM, 1933, p. 45

819

Tacchi Venturi, I, 1, р. 268; 279. Известно, что Хуан Авильский был в Испании наряду с Луисом де Гранадой одним из главных апостолов частого причащения.

820

Trattato del Santissimo Sacramento et del modo di reciverlo fruttosamente, опубликованный де Бонисом (вступившим в Общество в 1550 г. и умершим в Неаполе в 1591) будет позже использоваться Арно и его сторонниками. В 1671 г. гентский печатник д'Эркель, который издаст в 1673 г. знаменитые Monita salutaria Виденфельда, опубликовал несколько страниц де Бониса под заголовком: Avis salutaires contre plusieurs abus qui se commettent dans la confession et la communion (in – 12°), 36 страниц, в то время как в книге всего 240). На самом деле и те и другие выбрали страницы, на которых де Бонис говорит о злоупотреблениях, опустив все положительное учение.

821

Его письмо в Analecta Iuris Pontif., t. VII, p. 782, за которым следуют два vota консультантов и ответ Конгрегации, 784–790; ответ в моих Documenta Christ, perfect., п. 432.

822

Это правило, как кажется, появилось не раньше 1567 г.; оно фигурирует в собрании «Правил», изданном Меркурианом в 1580 г.; Dudon, RAM, 14 (1922), p. 38.

823

Ordin. Gen., с. 2, п. 7, Instil, III, p. 260.

824

Lugo, de Eucharistia, Disp. XVII, sect. 1, n. 15; cf. Dudon, RAM, 14 (1933), p. 38. Сам ла Пуэнте в своей книге De la Perfection del Christiano en todos sus estados (1612), t. I, tr. 4, с 6, различает всеобщее призвание к частому и ежедневному причащению и особое призвание, сообразное обстоятельствам и склонностям каждого; в последнем он следует правилу 26, дополняя его еще большими ограничениями: каждую неделю можно причащаться людям ревностным (особенно неженатым); 3 или 4 раза в неделю людям добродетели «всецело превосходной»; ежедневно – некоторым, немногим, неженатым людям; большинству же можно причащаться раз в две недели или раз в месяц, доверяя решение исповеднику. – Л. Лалеман, Doctrine spir., II, sect. 1, с. 2, а. 1, лишь затрагивает этот вопрос мимоходом, но ясно утверждает принцип ежедневного причащения с надлежащей подготовкой.

825

De Eucharistia, Disp. XVII, п. 8.

826

De Sacramentis, Disp. 69, sect. 4, n. 7; Васкес в III, Disp. 214, n. 28, лишь слегка затрагивает этот вопрос, впрочем, в том же духе.

827

Ел. 18–28 (в конце книги Aprovechamiento espiritual); ср. гл. 13–17 об условиях плодотворного причащения.

828

Dialogue de SSma Comunione inter hominem mundanum et spiritualem, p. 96 (Cologne, 1599, после Piae meditations de SS. Sacr. Eucharistiae).

829

Annee chretienne, 1.1, 2e volume, UPpartie, § 7–8 (ed. 1641, p. 322–337).

830

В 1632 г. испанский иезуит Хуан Перлин (1574–1588 †1638) опубликовал в Кельне, где преподавал, довольно большую книгу Sacrum convivium, hoc est de frequentia et usu S. Eucharistiae. – Луис дела Пальма оставил рукописный трактат «Об употреблении Святого Причастия и о злоупотреблении им», который был переведен на фламандский отцом Никазием Бонертом в 1662 г. (Smv. I, 1688). – Отметим, наконец, переложение трактата Андроцци, выполненное отцом Томасом Эверардом под названием Certains devout considerations of frequenting the bl. Sacrament, S. Omer, 1618, и Practica de la frequente Comunion у confesion, опубликованная в Мексике в 1665 г. Антонио Нуньесом де Мирандой (1618–1638 †1695).

831

А. Бремон в томе IX своей «Истории» поспорил, что докажет, что учение Арно о причащении в целом не что иное, как учение Карла Борромея, Франциска Сальского и современных ему иезуитов, другими словами, обычное учение его эпохи; решительный ответ дал ему о. П. Дюдон, Sur la Frequente d'Arnaud, в RAM, 13 (1932), p. 337–356; 14 (1933), p. 27–50. – Арно сослался в споре на авторитет иезуита Фернанда Чирино де Саласара (1576–1592 †1646; cf. Astrain, V, p. 217–222), чей трактат Practica de la frecuencia de la sagrada communion, вышедший в Мадриде в 1622 г., был переведен на французский доминиканцем Жаном Тилъо в 1624 г. (Smv. II, 1150); как показали Пето в своем ответе (1.5, с. 4–7) и после него о. Дюдон (RAM, 1933, р. 36–39), если позиция Саласара отличается от позиции Мадрида, то еще больше она отличается от позиции Арно: действительно, опираясь на «традиции своего ордена», то есть на правило 26 для священников, он нападает на сторонников ежедневного причащения для всех праведных вообще.

832

Paris, 1704, IVе partie, ch. 4; мы найдем аналогичную позицию у о. Камаре, Pur et parfait christianisme, Paris, 1677, t. III, 6e Discours, с 2, где он также различает необходимую подготовку и подготовку совершенную. – В 1716 г. знаменитый о. Габриэль Даниэль (1649–1667 †1728) в Lettre touchant la frequente communion a un home du monde qui s'est mis dans le bien (Recueil de divers ouvrages… du P.G.D., Paris, 1724, t. 3, p. 509–532), опровергает янсенистов при помощи классических доводов, но не смеет выходить за пределы причащения раз в неделю или раз в две недели. То же делает и о. Мартен Паллю в своей книге Du Saint usage des Sacrements de Penitence et d'Eucharistie, Paris, 1739, которая не вызвала никакой полемики. Аналогичной была позиция Бурдалу (R. Daeschler, La spiritualite de Bourdalou, Louvain, 1927, p. 175 ss.).

833

Жан Пишон, родился в Лионе в 1683 г., стал иезуитом в 1697, умер в 1751 во время миссии в Сьон-ан-Вале. О книге и об этом вопросе в целом см. серию статей о. Дюдона Le livre du P. Pichon sur la communion frequente в Rech. de science rel, VI (1916), p. 513–530; 7 (1917) p. 110–135; 289–303; 507–519; 8 (1918), p. 102–122; 256–265; 415–417; 9 (1919), p. 243–254; ср. также J. Carreyere в DTC, XII, 1610–1611.

834

Среди тех отзывов, которые были напечатаны на отдельных листках и вложены в начало некоторых экземпляров, наиболее интересен и любопытен, несомненно, отзыв нунция Дурини от 25 августа 1746 г., где он передал автору одобрение самого Бенедикта XIV, который прочел эту книгу «со всем возможным удовольствием и нашел ее полной благочестия и самых католических чувств». Это письмо есть в экземпляре Пишона в Библиотеке Григорианского университета в Риме; cf. P. Dudon, RAM, 1940, p. 177–186.

835

Текст отречения в Dudon, Rech. de science rel, VII (1917), p. 127–128; анализ пересмотренного издания, ibid., p. 507–519.

836

Обо всем деле Бенци см. F. Reusch, Der Index, Bonn, 1885, II, 816–820 et L.v. Pastor, Gesch. der Papste, XVI, 1, p. 247 ss.

837

Об обстоятельствах этого осуждения см. Dudon, Rech. descience rel, VII (1917), p. 507 ss.; следует ли вместе с J. Carreyre, DTC, XII, 1611, заключить, что его учение по сей день остается предосудительным на том основании, что книга не была исключена из «Индекса запрещенных книг» после постановлений Пия X? Я так не думаю: это говорит только о том, что никто не взял на себя те сложные процедуры, которых требует такое исключение. Учитывая же, что не одно высказывание Пишона действительно нуждалось в нюансировке и уточнениях, лучше всего было бы, несомненно, опубликовать с подобающего разрешения еще неизданную пересмотренную версию.

838

Praxis theologiae mysticae, t. II, Rome, 1745, lib. VIII, q. 3, p. 440–468.

839

Doctrinas practicas, p. III, tr. 3, doctr. 3, n. 3 (Logrono, 1754; в переиздании Madrid, 1799, t. 7, p. 142–150). – Назовем также Atreatise on frequent Communion, опубликованный в Лондоне в 1780 г. и посвященный Челлонеру о. Александром Клинтоном (1730–1749 †1806).

840

В 1790 г. в Венеции бывший иезуит стал историком другого евхаристического спора, разрешенного Бенедиктом XIVв 1742 г., незадолго до осуждения Пишона, но все же длившегося почти весь XVIII в., спора о божественном праве верующих приступать к причастию во время мессы и причащаться облатками, освященными на той же мессе, дабы полнее соединиться с жертвой: Storia della celebre controversia de Crema sopra il pubblico divin diritto alia comunione eucaristica nella messa… отца Бенедетто Волъпи (1730–1745 †1803). Поскольку итальянские иезуиты не играли большой роли в этом споре, нам не нужно подробно на этом останавливаться. – В Smv. X, 554–564, мы найдем указатель духовных сочинений иезуитов о Евхаристии.

841

Paris, 1916, р. 8–32.

842

La devotion a Marie au declin du XVIL siecle, Paris, 1938, p. 21.

843

См. С. Sommervogel, Bibliotheca Mariana de la Compagnie de Jesus, Paris, 1885, и в Smv. X, 424–442, указатель благочестивых сочинений о Пресвятой Деве. – О почитании Марии у иезуитов см. A. Drive, Marie et la Compgnie de Jesus, 3e ed., Tournai, 1913.

844

П. Хоффер (P. Hoffer, loc. cit.) восстановил по документам всю историю этого спора. Он ясно показывает глубокую ортодоксальность идей Виденфельда, хотя и признает, что осуждение его книги было в большой мере оправдано как тоном, так и неизбежными последствиями этого труда; порой, однако, хотелось бы видеть больше справедливости со стороны противников Виденфельда.

845

1613–1627 †1676.

846

Об этом споре см. Hurter, Nomenclator, ed. 3, t. IV (1910), 1488–1490 et DTC, X, 2552–54 (art. Muratori); он присовокупится к другому спору, вызванному несколькими страницами Ingeniorum moderatione, Paris, 1714, где Муратори критикует обет пролить свою кровь, если этого потребует защита учения о Непорочном Зачатии.

847

1677–1693 †1761: Christianorum in Sanctos Sanctorumque reginam… propensa devotion… Palerme, 1751.

848

1695–1712 †1766: La divozione de' cristiani difesa dalla critica di Lamindo Pritanio, Lucques, 1753; он попросту вкратце излагает труд Плаццы.

849

Storia letteraria d'ltalia, t. VIII (1755), p. 246–276; Заккариа, 1714–1731 †1795.

850

Lettere Modenesi, Modene, 1757; в конце тома II, p. 403–409, список сочинений, связанных с этой полемикой.

851

DTC, X, 2554.

852

1605–1623 †1653, не путать с его старшим братом Бартелеми Жакино.

853

Smv. X, 447–448: список благочестивых сочинений о св. Иосифе.

854

См. его прекрасную книгу L'art religieux apres le concile de Trente, Paris, 1932, p. 206 ss.

855

Opera omnia, Tournai, t. 41 (1912), p. 495–593.

856

См. в Smv. X, 507–529, долгая серия сочинений о спасении и последних судьбах. Из тех, которые получили наибольшее распространение, мы уже называли Pensez-y bien дю Барри (1645), De aeternitate (1620), Infernus damnatorum (1631), Tribunal Christi (1643) Дрекселя, Diferencia entre lo temporal у eterno Ниремберга (1640); к ним следует прибавить Consideraciones de los quarto novisimos Себастьяна Искъердо (1672), Quattro massime de cristiana filosofia Джованни Батиста Мани (1643), Veteris hominis quatuor novissima Уильяма Стенихерста (1661), Afectos у consideraciones sobre los quarto novisimos Франсиско de Саласара (1628), а также Trattato dell'altra vita Луки Пинелли (1604), Estado de los bienaventurados en el cielo Мартина de Poa (1626) и позже Inferno aperto al cristiano Пинамонти (1688). Из трудов о смерти мы уже упоминали Methodus ad adiuvandos eos qui muriuntur Поланко (1577), De arte bene moriendi св. Беллармина (1620) и подобные труды Дрекселя, Ниремберга, Карафы, Дружбицкого, Крассе, как и серию небольших работ, в которых Коре рассматривает сразу два почитания: ангелов и благой кончины. Наряду с ними можно назвать также Ф. Пуаре (1637), Industriae per fare una buona morte Джузеппе Рекупито (1645), Maniere de se disposer a bien mourir t(1648) и Les heures de la bonne mort (1659) Филиппа Шаю, Science de la mort des Saints Ж. Бузонъе (1642); II ristoro dei moribondi Антонио Aypuu, Venise, 1689; Giorno di vera vita consacrato all'apparecchio d'una santa morte, Рим, 1706, о. Джузеппе Марии Пролы, который много лет был руководителем Конгрегации благой кончины.

857

1665–1681 f!730; жизнеописание D. Moscati, Naples, 1736.

858

1594–1612 †1645; та же книга вышла в 1631 г. под названием Moyens faciles pour aider les ames… Lille, 1631.

859

1606–1626 †1666; его же Misericordia fidelibus defunctis exhibenda, Liege, 1647.

860

1586–1602 †1670; он хорошо известен своей молитвой Святой Деве «О Domina mea» (Pratica della vera divozione nellaservitu della Virgine… Rome, 1666). Smv. VIII, 1525–1530. – Жизнеописание D. Bartoli, Rome, 1682.

861

Introduction a la vie devote, II, 16; cf. G. Gitton, Lame du Bx Pierre Favre, Paris, 1934, p. 82–86.

862

В переиздании Pottier, Paris, 1933, p. 88–98. – Трактат о почитании ангелов иногда ошибочно приписывают св. Франциску Бордже.

863

1555–1570 †1622. – Назовем также Drexel, Horlogium tutelaris Angeli, Munich, 1622; de Barry, Devotion aux Saints Anges (1641), Nadasi, Annus angelicus (1653), Crasset, Traitedes Saints Anges (1691), трактат Патринъяни (Patrignani) об ангелах-хранителях (1712) и только что упомянутые книги Коре. – См. J. Duhr в DSp. I, 604–606; E. Mâle, loc. cit., p. 301 ss.

864

Эту роль особенно ярко осветил A. Hamon, Histoire… Paris, 1925–1931, и более кратко J.V. Bainvel, La Devotion au S.C., 4е ed., Paris, 1917, p. 384 ss. – Более ранний труд E. Letierce, Etudes sur le S.C.: II, Le S.C. et la Compagnie de Jesus, Paris, 1891, содержит очень обильные материалы, но очень несостоятелен как труд критический.

865

О двух видениях Клода Бернье и Бернардо де Ойоса, приписывающих св. Игнатию дар обмена сердцами с Христом см. Bainvel, loc. cit., III, с. 5, п. 2, p. 385–386.

866

Он сам рассказывает об этом в своих автобиографических заметках, Canisii Epist., I, p. 53–55. Следы этого почитания были отмечены также в его Exhortationes domesticate, Ruremonde, 1876, p. 181; 435–437.

867

Hamon, Histoire… II, p. 311–313; Bainvel, op. cit, III, с. 3, n. 4, p. 306–307.

868

De inquisitione pads, 1. IV, p. 2. Exerc. 2.

869

Hamon, Histoire… II, p. 316–318.

870

1604–1628 †1671; Smv. VI, 281–282; он сочинил, сначала под названием Theophilus, потом Philothea, драму о любви Божией к душам, представленную в Мюнхене в 1643 и 1658 гг.; он переиздал ее с пространными духовными комментариями «ad excitandam pietatem»: Philothea, id est anima Deo cara… Munich, 1668.

871

1583–1602 †1659; Smv. VIII, 931–934. В связи с почитанием пяти язв особого упоминания заслуживает выдержавшая множество переизданий и переводов книга о. Томмазо Ауриеммы (1614–1632 †1671) Stanza delPanima nelle piaghe di Gesu, Naples, 1651–1652; его же Affetti scambievoli tra la Vergine SS. e I suoi divoti, Naples, 1657, книга не менее распространенная.

872

Pratique de l'amour de Dieu, ed. Bainvel, II, p. 17; cf. Bainvel, op. cit., p. 437–449, другие тексты, прежде всего, Saint-Jure, Livre des elus, с 14, и Homme spirituel, II, с 4, sect. 2; Nouet, особенно в предисловии к III части Homme d'oraison, ses meditations etses lectures… Paris, 1657, еще независимо от св. Маргариты Марии, которую он не мог знать в то время.

873

Об этом видении см. Натоп, Histoire… III, p. 322–326.

874

Во время двух своих визитов в Паре, с февраля 1675 по октябрь 1676 г., затем, после служения и тюремного заключения в Лондоне, с конца августа 1681 г. до своей смерти 15 февраля 1682 г.; о его жизни и сочинениях см. выше.

875

Тексты о Пресвятом Сердце Иисусовом содержатся в Retraite под номерами 134–136 и 150–152, в Monier-Vinard et Condamin, Notes spirituelles. Paris, 1929, p. 143 ss.

876

1656–1677 †1738, Авиньон; Smv. II, 1661–1686. – ЗаметкаЕ. Regnault, Toulouse, 1888 (Выдержка из Messager du Coeur de Jesus).

877

Несомненно, из-за «Краткой службы» в честь Пресвятого Сердца (сочиненной о. Огюстом Жеттом, Натоп, Histoire… I, р. 443 note), которая была к ней добавлена и не получила утверждения; книга не фигурирует в «Индексе запрещенных книг» с 1887 г.

878

1649–1667 †1702.

879

Натоп, III, р. 364–369.

880

1645–1663 †1726.

881

Об этих событиях см. Натоп, III, р. 371–376; протоколы дискуссии в Analecta Iuris Pontiflcii, IVе serie, t. II, 2е partie (Rome, 1859), col. 1240–1250, и в Miles, De rationibus fest. SS. Cordis Iesu… ей. 3 Innsbruck, 1873, t. I, p. 12–31. – Интересно сопоставить с этим первым отказом тот, который также был дан при Иннокентии XII в 1696 г. на просьбу об учреждении праздника в честь Бога Отца, просьбу, которую уже десять лет лично поддерживал король Испании, cf. М. Caillat, La devotion a Dieu 1е Pere: une discussion au XVIIe siecle, RAM, 20 (1939), p. 35–49; 136–157.

882

1651–1671 †1728, Рим; Smv. I, 1764–1771.

883

Родился в Экс-ан-Провансе в 1663 г., стал послушником в Авиньоне в 1678 г.; начал изучать философию в 1680 г. в Лионе, где его духовным наставником был бл. ла Коломбьер; ассистент с 1723 по 1742 г., затем становится ректором в Лионе, где и умирает в 1749 г.; cf. Натоп, IV, р. 5–31; Smv. II, 1124–1131; он написал также книгу L'excellence et la pratique de la devotion a Sainte Vierge, Lyon, 1750.

884

De cultu… p. 42; 53–55.

885

1669–1686 †1744, Нанкин; жизнеописание 77 г. Chaney, Paris, 1889.

886

1678–1693 †1740, Алеппо; Smv. III, 1039–1044; E. Riviere, n. 1399 et 4498.

887

1667–1687 †1737. Amoh (Hamon) ошибочно датирует эту книгу 1721 г.: полное название, которое приводится в Smv. V, 1276, ясно указывает на то, что он резюмирует Галифе; в 1721 г. Мора опубликовал Alientos a la verdadera conflanza en Dios.

888

1678–1694 †1735; Smv. II, 100–107.

889

1680–1701 †1753; Smv. VIII, 959–961.

890

1690–1706 †1748; Smv. VI, 1234–1240. – О. Франц Шауэнбург (1716–1731 †1772) публикует в Мюнхене в 1756 г. свой Amabilissimum Cor Iesu Dei Hominis пo-латыни и по-немецки, а в 1763 г. в Аугсбурге Manuale devotionis.

891

1703–1721 †1770 в итальянской ссылке; cf. J. de Fonseca, Compendio de la vida… Madrid, 1862; G. Gonzalez Pintado, Ardores de un serafin, el P.A.C., Madrid, 1924, 2 vol.; [его же Vida del PA. de C, apostol del Corazon de Jesus, San Sebastian, 1948].

892

171–1726 †1736; его жизнеописание о. Хуана деЛойолы, переизданное Э. Уриарте, Bilbao, 1913; J.В. Couderc, le Ven. В. de H., Tournai, 1907; cf. Hamon, IV, p. 170–194, nAstrain, VII, 118–146, об этом движении в целом.

893

1686–1704 †1762; Smv. V, 125–128.

894

1689–1710 †1773, в ссылке; Uriarte-Lecina, II, р. 21. – В 1737 в Мадриде Novena del Sagrado Corazon Франсиско де Сото; в 1734 г. перевод Круазе, выполненный Педро де Пеньялосой.

895

Натоп, IV, р. 214–215; Miles, de Rationibus, p. 61–126 (списки и хроники); E.Rosa в Civilta cattolica III, (1923), p. 238–243.

896

1714–1730 †1788, Болонья; жизнеописание другого бывшего иезуита Томмазо Терманини, Parme, 1796.

897

1702–1728 †1779. В этом принимали участие и многие другие иезуиты: Бенедетто Тетамо (1731–1746 †1803) своим De vero cultu et festo SS. Cordis Iesu, Venise, 1772, за которым также последовала полемика с Блази (Smv. VII, 1949); Чезаре Сканелли своим трудом Raggionamenti a'fedeli, Venise, 1773. В частности, из числа изгнанных из Испании и Португалии в этом приняли участие Херонимо Беса-и-Солис со своим SS. Cordis Iesu laurea theological, Venise, 1774; Xoce Гевара со своим Dissertatio antiblasiana, Vebise, 1775; Мануэл Маркиш с Defensio cultus SS. Cordis Iesu, Venise, 1781.

898

1718–1735 †1794; cf. Hamob, IV, p. 272 ss. – В это же время о. Бартелеми Бож-ран, с которым мы встретимся ниже, опубликовал L'excellence et la pratique de la devotion aux SS. Coeurs de Jesus et de Marie, Lyon, 1768.

899

В Miles, de Rationibus… p. 157–159; cf Epist. Praep. Gen., II, p. 297, p. 297, письмо от 17 июня 1769 г., где обсуждается тот же вопрос.

900

О квиетизме вообще см., прежде всего, недавнюю статью Пьера Пурра (Pourrat) в DTC, XIII (1937), 1537–1581, а также P. Dudon, Michel Molinos, Paris, 1921 [и M. Petrocchi, II Quietismo italiano nel Seicento, Rome, 1948].

901

Astrain, I, р. 50–57 et 321–348; об алумбрадос В. Llorca, Die spanische Inquisition und die «Alumbrados», Berlin, 1934, в частности, p. 35–40, о процессах св. Игнатия; М. Bataillon, Erasme et l'Espagne, Paris, 1937, p. 65–75; 179–205.

902

P. Pourrat, IV, p. 128 ss.

903

1610–1628 †1657, Женева, от чумы; DHGE, I, 1580 (Е. Riviere). – В 1676 г., в то время, когда инквизиция занималась квиетизмом, который распространяли в Лигурии граф Скарампи и врач Гриньон (Dudon, Michel Molinos, p. 46 ss.), в Индекс помещают книгу матери Буоны де ла Инакарнационе Stati d'orazione mentale… вышедшую в Турине в 1674 г.: эта мать была связана с иезуитами, и после ее смерти в 1680 г. о. Ж. Майяр напишет ее жизнеописание (Paris, 1686). В действительности осужденный трактат был сочинением, которое Гриньон распространял под именем матери Буоны дела Инкарнационе, на которую он ссылался, чтобы придать своему учению авторитет; DSp. I, 1762.

904

Выше я упоминал о включении в «Индекс» в 1723 г. книги о. Мишеля Буто (Michel Boutauld) Methode pour converser avec Dieu (Paris, 1684); представляется, что это произошло по причине изменений в последующих изданиях (DSp. I, 1917).

905

См., например, в Doctrine Лалемана весь III принцип чистоты сердца, а также трактат о хранении сердца, который добавил сюда о. Потье в своем издании 1936 г., р. 82–135.

906

Pourrat, IV, с. 6, р. 154 ss.; A. Klaas, Le PR GuIIIore, Toulouse, 1938, p. 71.

907

О Лабади, DTC, VIII, 2383–2385 (L. Marchal), с хорошей библиографией.

908

Об Элизабет де Ранфень см. С. Pflster, Histoire de Nancy, t. II, p. 946–975; ее жизнеописания: H. Boudon, Triomphe de la Croix (Oeuvres, ed. Migne, III, 279–574) и N. Frizon S.I., Avignon, 1735; но ни один, ни другой биограф не располагали материалами дела; о. Лоран О.P. (Laurent) в DSp. I, 844 (art. Argombat), как кажется, тоже не знает о приговоре «Священной канцелярии».

909

Примером этой осторожности может служить случай о. Клода Бернье, cf. A. Kleiser в ZAM, 3 (1927), р. 155–164 a DSp. I, 1521–1522. – О спорах между Бастидом и Сюреном см. F. Cavallera в Lettres spirituelles Сюрена, t. II, p. 437–443.

910

Н. Bremond, XI, p. 170–183; об иезуитах и квиетизме при Людовике XIII; он цитирует Epitres spirituelles Поля Лежена (Paris, 1665, р. 445–449) и Caracteres du vice et de la vertu (Paris, 1655) дю Co.

911

Племянник знаменитого ученого Жака Сирмона, родился в 1591 г., вступил в Общество в 1608, умер в Париже в 1643; La defense de la vertu, Paris, 1641. – См. H. Bremond, XI, p. 184–284; куда более объективное сочинение G. Joppin, Une querelle autour de l'amour pur, Paris, 1938.

912

Напротив, настоящую пропаганду вел Фридрих Шпее в своей Cautio criminalis (1631) против эксцессов судов над колдунами. Хотя этот вопрос не касается духовности напрямую, однако несомненно, что легкость, с какой допускалась возможность бесовского вмешательства в форме колдовства и одержимости, не могла не повлиять на духовные представления того времени: допущенные Богом дьявольские испытания будут видеть в случаях, которые, подобно случаю Сюрена, объясняются, главным образом, патологией.

913

Важнейшей книгой, посвященной этой части полемики, является P. Dudon, Michel Molinos; см. также Pourrat, IV, p. 201–220; статья Molinos в DLC, X, 2187–2192, совершенно несостоятельна.

914

1612–1628 †1690; DSp. I, 1357–1359: он написал несколько других духовных сочинений, среди прочего La Расе di conscientia, Venise, 1685.

915

Об этой переписке см. Dudon, Michel Molinos, p. 93–99.

916

1624–1637 †1694; Smv. VII, 1050–1089: DTC, XIV, 1771–1775; жизнеописания G. Massei, Venise, 1717; V. Soncini, Turin, 1925; помимо его ораторских (Quaresimale, Florence, 1679), La Manna dell'anima, размышления на весь год, 4 vol. 1673–1680; II divoto di Maria, Bologne, 1677. Penitente istruito, Bologne, 1669, и Confessore istruito, Brescia, 1672, относятся, скорее, к области пастырского богословия. Многочисленные издания его Ореге; лучшие Milan 1845 и Turin, 1855, в 4 томах.

917

Dudon, Michel Molinos, p. 109; 114; 123. – Доменико Оттолини (1623–1648 †1694) написал Meditazioni о жизни и учении Христа на каждый день года, 3 vol., Rome, 1692–1693.

918

Dudon, Michel Molinos, p. 126 ss. – Антонио Каприни, 1614–1631 †1694, опубликовал в 1648 г. том «Размышлений» о Страстях и о скорби Марии. – Мы уже отмечали в другом месте четыре тома Джузеппе Аньели (1621–1637 †1706) об «Упражнениях»; DSp. I, 251.

919

Dudon, Michel Molinos, p. 143 ss.

920

Следует упомянуть небольшую книжку, вышедшую в Венеции в 1685 г. под именем Франческо Буонавалле (без сомнения, это был псевдоним иезуита, сыгравшего на имени Малаваль), Ristretto delle dottrine de'moderni quietisti, con una censura delle medesime; Dudon, Michel Molinos, p. 186.

921

Dudon, Michel Molinos, p. XIV–XVI.

922

1643–1663 †1725, Лиссабон; преподавал в Милане, затем отправился в Португалию, где незадолго до смерти служил визитатором и провинциалом.

923

Doctrinas practicas, (Madrid, 1799), p. II, tr. 7, doctr. 6. – О. Джамбаттиста Фауре посвятил квиетизму несколько страниц Dissertatio polemica, Rome, 1753 (в Thesaurus theologicus Заккариа, V, 270–276). – Как труд, посвященный этой теме, выделяют также Theophilius quaerens et amans Deum suum, Cologne, 1706, полемиста Иоганна Крауса.

924

Богословский взгляд на эту распрю хорошо отражен в G. Joppin, Fenelon et la mystique du pur amour, Paris, 1938, где на p. 289 слл. можно найти хорошую библиографию трудов, посвященных этим событиям.

925

1643–1659 †1725; cf. Correspondance Боссюэ, t. X (1916), p. 421 et 307; Saint-Simon, Memoires (ed. Grands Ecrivains, Paris, 1879), t. IV, p. 85. – Sermon sur S. Bernard, опубликованная в H. Cherot, Autourde Bossuet, Paris, 1901, p. 75 ss.

926

О позиции Бурдалу см. R. Daeschler, Spiritualite de Bourdaloue, Louvain, 1927, p. 66–67, и DSp. I, 1903–1904.

927

De Chantelauze, Le P. de la Chaize, Paris, 1859, p. 311–322.

928

1643–1660 †1712; позднее служил провинциалом Франции. – [О позиции о. Тирсо Гонсалеса, лично благосклонного к Фенелону, и о действиях, предпринятых им в Риме, чтобы положить конец враждебному отношению к нему со стороны о. Жана Ардуэна и других иезуитов, см. документы, которые опубликовал монсеньер де Лука (Mgr. G. de Luca), Frammenti di una correspondenza tra Fenelon e Gozalez (1698–1699) в Rivista de storia della Chiesa in Italia, t. 3 (1949) p. 415–429].

929

16 декабря 1698, Corresp. Боссюэ, XI, p. 7; в той же Correspondance отмечаются как деятельные сторонники Фенелона отцы Луи Дусен и Андре Семери, преподаватель Римской коллегии.

930

Джузеппе Альфаро (1638–1653 †1721); его мнение (votum) было опубликовано в Analecta Iuris Pontiflcii, t. XX (1881), p. 654–709: известно, что из десяти консультантов пятеро были за осуждение, а четверо, как и Альфаро, считали, что осуждаемым положениям можно придать приемлемый смысл.

931

Nouvelles ecclesiastiques, 1732, Suppl., X–XI; 1733, p. 119 ss.; cf. Smv. IV, 1427.

932

Текст бреве в Instit., I, р. 313–328; Bullarii Romani Contibuatio, Rome, 1841, t. IV, p. 607–618. – Лучшее историческое описание упразднения Общества принадлежит Л. фон Постору и содержится в его истории правления Климента XIII, Климента XIV и Пия VI: Geschichte der Papste, Tome XVI, I–III. Fribourg en Br. 1931–1933; см. также том I книги J.M. March, Beato Jose Pignatelli у su tiempo, Barcelone, 1935.

933

Cm. Smv. VI, 763–792, и его жизнеописание (F. Durazzo, Rome, 1709). – Opere spirituali, Parme, 1706, и многочисленные переиздания, в особенности Venise, 1719. – О. М. Виллер указал на то, что один духовный трактат, который широко читался в православных кругах, представлял собой не что иное, как просто плагиат из Пинамонти: Nicodeme l'Hagiorite et ses emprunts a la literature spirituelle occidentale, RAM, 5 (1924), p. 176–177.

934

Родился в Рагузе в 1646 г., стал иезуитом в Риме в 1661 и здесь же умер в 1719; см. Smv. VII, 11–16, и в первую очередь хорошую монографию С. Rosan, Vita del Р. В. Rogacci, Padoue, 1931.

935

1659–1680, †1733, Рим; Smv. VI, 357–366.

936

О. Александро Диоталлеви (1648–1663, †1721) также опубликовал множество трудов, которые многократно переиздавались: Stimoli alia vera divozione, заимствованные у св. Гертруды, Venise, 1713; о Bienfaits de Dieu, 1716; о Miserere и покаянии, 1716; Trattenimenti spirituali per chi desidera d'avvanzarsi nella servitu e nell'amore della SS. Vergine, 3 vol., Venise, 1716. – О. Франческо Мария Галлуцци, 1671–1688, скончался в святости в Риме, 1731 (Жизнеописание G.B. Memmi, Rome, 1734), опубликовал множество небольших сочинений о благочестии и поучительных жизнеописаний, Smv. III, 1135–1141. – Джузеппе Мария Прола (1658–1679, †1732), помимо своих сочинений о благой кончине написал II memoratore IIIuminato, Rome, 1720, о злословии, третья часть которого, Сопforto ai mormorati, представляет собой довольно самобытное произведение.

937

В 1796 г. это житие было включено в «Индекс запрещенных книг»; оно было из него исключено с появлением нового издания в 1819 г., когда началось дело беатификации преподобной Марии. Скарамелли также написал жизнеописание терциарки ордена доминиканцев Анджелины Коспари, которая переживет его и умрет в 1757 г.; об этом последнем жизнеописании, очень необычном, см. О. Marchettin AHSI, 2 (1933), р. 230–257. – См. о Скарамелли I.Hogue, DTC, XIV, 1259–1263, и The Direttorio mistico of J.B. Sc, в AHSI, 9 (194), p. 1–39; Smv. VII, 689–694; Pourrat, IV, p. 439–441.

938

Обо всех этих событиях см. L. Hogue, AHSI, 9 (1940), p. 13–33.

939

Например, R. Garrigou-Lagrange, Les Trois ages de la vie spirituelle, Paris, 1938,1, p. 19.

940

В Summarium asceticae et mysticae theologiae; cf. J. de Guibert, La plus ancienne «Théologie ascetique», RAM, 18 (1937), p. 404–408.

941

См., напр., Gabriel de Sainte Marie Madeleine, CD., La voie contemplative в Etudes Carmelitaines, Avril 1933, p. 1–38.

942

Graces d'Oraison, ей. 10, p. 650.

943

De Servorum Dei beatificat, III, с 26, n. 7–8; Brancatus de Lauraea, de Oratione, Venise, 1687, VII, с 12.

944

Praxis, no. 132.

945

Он подробно изучал труды св. Иоанна Креста и составил их краткое изложение, которое впервые было издано в Неаполе в 1815 г. по названием Doctrina de S. Giovanni della Croce.

946

1674–1688 †1742, Неаполь; Smv. VII, 1226–1232. – Чезаре Калино (1670–1684 †1749) был, прежде всего, оратором, впрочем широко читаемым; DSp. II, 22; Smv. II, 543–553. – Другой оратор, о. Якопо Санвитале (1668–1683 †1753), составлял из высказываний разных авторов сборники размышлений о Страстях, о цели человека, о побуждениях любви к Богу… и написал ряд книг о благочестии, которые многократно переиздавались; Smv. VII, 603–615.

947

1681–1700 †1755; Smv. VII, 967–969.

948

1705–1720 †1779; Smv. V, 727–737.

949

1702–1716 † после 1773. – Пьетро Ансалоне (1633–1651 †1713) также опубликовал в 1701 г. Ezercizii spirituali, не говоря о множестве других духовных сочинений скорее ораторского характера; DSp. I, 689; Smv. I, 413–415. – Очень любопытна небольшая книга Франческо Лаломиа (1727–1742 †1789), вышедшая в Палермо в 1765 г., Raccolta di Canzoni siciliane corrispondenti alle meditaziono dell’intero mese degli Esercizi, con appendice di alcune giaculatorie. Он опубликовал также в 1758 г. «Месяц май»; Smv. IV, 1404–1405. Не менее любопытно ин-фолио, в котором о. Пъетро Франческо Орта (1653–1689 †1722, Рим, после пятнадцати лет на посту генерального прокуратора Общества) собрал тысячу молитвенных воззваний в книге Orazioni giaculatorie di molti santi, Roma, 1706; здесь каждое молитвенное воззвание сопровождается краткой заметкой о святом, для которого оно было привычно; собрание дополнено советами на предмет обращения к молитве. – О. Якопо Бонаретти (1682–1697 †1757) написал для мирян, совершающих духовные упражнения, серию бесед Invito alia vita divota in grazia principalmente delle persone secolari, Bologna, 1748; Smv. I, 1697–1700.

950

В 6 томах, SevIIIe, 1720–1740, переиздан о. Анастасом де Сен-Полем, Bruges, 1924 ss.; любопытно отметить, что этот «Курс», столь примечательный в прочих отношениях, страдает тем же недостатком композиции, что и труд ла Регеры: деление по praedicabilia mystica по аналогии с praedicabilia logica, несомненно, не способствует ясности.

951

Vol. I, l.IV,q.2,p. 803–830.

952

1649–1663 †1725; он написал также Gazophilacium divinae dilectionis, Lima, 1720, где представляет св. Петра как образец духовного пастыря; Smv. V, 865.

953

1689–1710 †1773 в ссылке в Италии; жизнеописание С. Gomez Rodeles, Madrid, 1882; DSp. II, 17–18 (R. Galdos); Smv. VI, 524–535; среди его многочисленных сочинений Ejercicios espirituales para Eclesiasticos, Valladolid, 1748. В своем объяснении мистики (Doctrinas, ed. Madrid, 1799, t. 7, p. 277–416) он часто обращается к Годинесу и Регере.

954

Родился в 1696 г., †1754, Сантьяго (Чили); Smv. III, 1216; IX, 396.

955

Перуанец, 1665–1671 †1732, Лима; Smv. V, 1022; жизнеописание J. de Salazar, Lima, 1733.

956

Хосе M. Хеновесе (1681–1699 †1757, Мехико) помимо сочинений о Пресвятом Сердце и Упражнениях опубликовал под псевдонимом Игнасио Томай Methodo para vivir a Dios solo, Mexico, 1745; Semana sagrada, 1749; El ano santiflcado, I–II, 1757 et 1755. – О Херонимо Дутари (1671–1687 †1717) написал Vida cristiana, Salamanque, 1718, которая многократно переиздавалась и переводилась.

957

Smv. VI, 528–532; Duhr, IV, 2, p. 125–126; в дополнение к различным переизданиям мать Еабриэль Евхаристии, кармелитка, составила на основании сочинений Пергмаира десяти– и тридцатидневные духовные упражнения, Neue grosse Exerzitien, nouv. edition, Graz, 1934; перевод на французский язык Chan. Louis, S. Maurice d'Agaune, 1916 [cf. V. Brander, Joseph Pergmayr, Wurzbourg 1928].

958

1697–1712 †1765, Аугсбург; Smv. V, 1654–1683; DTC, XI, 321–325; Duhr, IV, 2, p. 126–129; 178–182 [Н. Gumbel, Franz Neumayr. Ein Beitrag zur Gesch. deslateinischen Dramas im 18. Jahrhundert. Bad Godesberg, 1938].

959

1654–1671 †1725; он руководил Конгрегацией с 1692 по 1706 год; Smv. IV, 1478–1479.

960

1685–1705 †1737; Smv. I, 562; DSp. I, 890.

961

1710–1726 †1774.

962

1717–1734 †1781.

963

1736–1755 †1806; он написал Commentarius asceticus saeculorum a Congregatione maiori Latina… actorum Mobachii, Munich, 1779; Smv. VII, 991–993.

964

Об этих «размышлениях» в целом см. Duhr, IV, 2, p. 278 ss.; о школьном театре см. в L. Koch, Jesuiten-Lexicon… с. 1734–1744 с библиографией в конце; Duhr, IV, 2, р. 76–100.

965

1704–1719 †1757, Аугсбург; DSp. I, 1353–1354.

966

Medulla asceseos seu Exercitia S.R Ignatii de Loyola accuratiori quam hactenus ab aliis factum et menti eius propiori methodo explanata. Augsbourg, 1757.

967

О. Маттеус Фогель (1695–1714 †1766) также написал Jahrliche Vobereitung… Cologne, 1727; кроме того, для молодых Annus sanctus, Cologne, 1727, и Veritates aeternae, извлеченные из первой недели «Упражнений», Constance, 1731. – О. Иоганн Б. Гофер (1677–1694 †1760) написал серию книг о великих истинах: Метопа aeternitatis, Lrente, 1747; Pretium temporis ad pondus aeternitatis, 1747…; и любопытный Magisterium Divinae Sapientiae per bruta hominem erudientis ad iustitiam, 1745.

968

1682–1698 †1747; он приводит, опираясь на Алегамбе и Еаннера, списки братьев, принесших себя в жертву христианской любви на службе больным (188 человек с 1580 по 1656 год), братьев-мучеников и вообще братьев, которые могут служить примером. – Его однофамилец Йозеф Вальднер (1680–1701 †1753), о котором мы уже говорили в связи с почитанием Пресвятого Сердца Иисуса, опубликовал Bettbuch, Strabourg, 1726, и Buch des Lebens, Cologne, 1732, которые часто переиздавались даже в XIX в.

969

1649–1668 †1732; Smv. IV, 1219–1229.

970

Руководства по христианской жизни продолжают множиться, напр.: Якоб Нуэттен (1707–1725 †1765), Vollkommene Lebensart einer gottliebender Seele, Cologne, 1746; Вильгельм Хаузен (1710–1730 †1781), Der Gute Christ, DIIIingen 1769–1773, в четырех томах, которые были затем дополнены пятым и многократно переиздавались; тот же автор также опубликовал Christliche schulmeister, 1766, и Christliche Kind, 1768. – Гаспар Маэндл (1655–1671 †1728) написал Christliche Wittib, Augsbourg, 1725; прежде он написал краткую Schola orationis, 1732, и Christus… ad meditandum propositus, 1723. – Отметим, наконец, книгу о промысле Божием и страданиях Pati est hominis enevitable fatum, Cologne, 1721, Иоганна Адольфа Найссена (1639–1659 †1723).

971

1686–1704 †1756; Smv. II, 1153.

972

1671–1688 †1728; Smv. VII, 1725–1726.

973

1664–1680 †1733; Smv. V, 181–182.

974

1659–1677 †1743; Gillow, Biographical Diction, of English Catholics, II, 155–157.

975

1691–1709 †1776, Гент; Smv. I, 8–13; VIII, 1563; – cf. D.A. Stracke, Over P. Carolus van den Abeele, Ons geestlijke erf, t. 4 (1930) p. 358–372.

976

La T.S. Trinité les délices du coeur сhrétien, p. 10.

977

1656–1681 †1750, Льеж; Smv. II, 1504–1505.

978

Smv. IV, 863–866; IX, 521; см., прежде всего, статьи: R. Daeschler. Un temoin de la tradition mystique… RAM, 3 (1922), p. 224–249; и Le P. Judde et la «tradition mystique», Ibid., 11 (1930), p. 17–36; в особенности в этой, последней статье (р. 34–36) о зависимости Жюда от Неве, Шампьона и Сюрена.

979

С Жюдом можно сопоставить о. Антуана Франка (1669–1686 †1744), чей великолепный Méthode pratique pour converser avec Dieu, Avignon, 1721 (побуждения, средства, образцы, собрание молитвенных устремлений), выдержал в течение века 16 изданий.

980

Это не единственный «христианский год»: если не считать переизданий трудов, уже нами упомянутых, таких как Journal des Saints о. Тросе, о. Франсуа д'Аврилъ (1638–1656 †1719) издает в Париже в 1709 г. Saints et hereux retours sur soi-meme pour tous les jours de Гаппёе в 3 т.; о. Анри Грифе (1698–1712 †1771) публикует в 1745–1747 гг. Аппёе chretienne в 18 т., построенный примерно по такому же плану, как и «христианский год» Круазе; его же Meditations pour chaquejour, Paris, 1759, и Exercices pour la Communion, Paris, 1748, которые многократно переиздавались.

981

Следует упомянуть и другие произведения Круазе: наряду с Parallele des moeurs de се siecle et de la morale de J.C, 2 vol., Paris, 1727, интересен трактат Des IIIusions du Coeur dans toutes sortes d'etats et de conditions, Lyon, 1736, 2 vol., который также многократно переиздавался и переводился; cf. Smv. II, 1661–1686.

982

Де Виль или Девилъ, 1675–1649 †1720, Нанси: Les saints exercices de la journee chretienne, Nancy, до 1726.

983

1637–1657 †1709: Principes de la vie spirituelle pour l'instruction de la jeunesse, Paris, 1697 (о том, как следует выполнять повседневные дела). – Principes de la piete chretienne (2 vol., Loulouse, 1756), посвященные герцогу Бургоньскому о. Блезом Монестъе (1717–1735 †1776), представляют собой общие принципы христианской жизни, изложенные для молодого правителя в холодной и отвлеченной манере, общепринятой в те времена. – Отметим также произведение о. Этъена Тиру (1647–1664 †1727) Direction spirituelle pour server de regie a tous les Chretiens qui veulent sincerement faire leursalut et acquerir la perfection, Lyon, 1730.

984

Утверждение было дано в Париже в 1788 г.; в XIX в. вышло переиздание, Smv… V, 1099–1100. Рукописи с более полным текстом этих писем в Paris Bibl. Nat. F. franç. 13251, в схоластикате провинции Шампань (Ангиен), в обителях визитанток в Марселе и Монтелимаре. Влияние визитанток, с которыми о. Милле состоял, подобно Кассаду, в тесных отношениях, на его произведения представляется бесспорным [Оригинальный текст писем, адресованных в основном матери де Сири, визитантке, был опубликован с важным введением о. Ж. Бремона Le courant mystique au XVIIIe siècle. L’abandon dans les letters du P. Milley. Paris, 1943].

985

После частичных переизданий XIX в. труд был переиздан целиком в Париже в 1931 г. А. Бременом под названием Bossuet maitre d'oraison. – Коссад родился в 1675 г., вступил в орден в Тулузе в 1693; в 1729–1731 и в 1733–1739 гг. находился в Нанси, что и привело его к общению с визитантками этого города; он умер в Тулузе в 1761 г.; Pourrat, IV, р. 341 ss.; DSp. II, 63–71; F. Cavallera, ibid., 12 (1931), p. 179–180; 15 (1934) 103–104; M. Olphe-Galliard, LeP. de Caussade directeur d'ames, ibid., 19 (1938), p. 393–417; 20 (1939), p. 50–82 (многочисленные неизданные тексты).

986

1661–1678 †1742; Smv. VI, 144–147.

987

1660–1677 †1748; Smv. IV, 1387–1400.

988

1672–1699 †1750; Smv. V, 1692–1696.

989

О. Александр де Рувилъ (1716–1732 †?) опубликовал в 1766 г. в Авиньоне Imitationde la Tres Sainte Vierge sur le modele de l'lmitation de J.C. («Подражание Пресвятой Деве по образцу Подражания Иисусу Христу»), каковой труд пользовался необычайным успехом; Зоммерфогелъ, VII, 240–248, перечисляет более сотни его изданий и переводов; его же «Упражнения» в честь Пресвятого Сердца (Avignon, 1770) и L’esprit consolateur ou réfl exions sur quelques paroles de l’Esprit-saint propres à consoler les âmes affl igées, Paris, 1775. – Заслуживает упоминания и неутомимый переводчик духовных трактатов, каким был о. Жозеф де Курбевилъ, 1668–1686 †1746; ему приписали книгу Directeur dans les voies de salut, Paris, 1718, которая тоже является лишь переводом Пинамонти; Smv. II, 1567–1576.

990

1645–1664 †1704. – Также для духовенства о. Жан-Мишель Круст (1694–1711 †1772 в ссылке в Германии) написал свои Exercitiaspiritualia… ad usum clericorum, Fribourg en Brisgau, 1765, и свои Meditationes de Fidei mysteriis в 3 т., вышедшие в Аугсбурге в 1773 г. – Отметим, наконец, Évangile médité в 12 т. (Paris, 1773–1774), большое собрание размышлений, которое многократно переиздавалось и перелагалось на разные языки, опубликованное аббатом Дюкеном, но принадлежащее о. Бонавантюру Жирадо (1697–1714 †1774; Smv. III, 1446–1455).

991

1690–1705, вышел из ордена в 1762.

992

Здесь следует упомянуть также книгу Parallele de la morale chretienne avec celle des anciens philosophes, Toulouse, 1701, о. Мишеля Мурга (1650–1665 †1713 на служении больным в Тулузе), хотя цель ее, собственно, апологетическая. Чтобы показать все превосходство христианских правил, внушенных Священным Писанием, над теми, даже более возвышенными, которые взяты из языческой философии, он сопоставляет положения «Энхиридион» (т. е. «Руководство») Эпиктета с положениями Manuel du Chretien («Руководства христианина»), приводя в последнем христианскую мысль, отвечающую каждой мысли греческого философа; таким образом, он оригинальным способом вернулся к мысли, уже неоднократно воплощенной, применения «Энхиридиона» к христианской жизни; так, например, поступил бывший иезуит, ставший картузианцем, Матиас Миттнер (†1632) в своем Enchiridion carthusianum, изданном в 1724 г. Б. Лесом в его Bibliotheca ascetica, t. V, p. 409–452. – Впрочем, не только Эпиктет использовался подобным образом, но также и Сенека: у нас есть Seneca christianus collectus ex Senecae sententiis ad mors instituto christianae perfectionis formandos, труд, опубликованный в 1637 г. иезуитской коллегией Аугсбурга и, как кажется, принадлежащий Иоганну Баптисту Шелленбергу (†1645); он много раз переиздавался и в некоторых изданиях приписывался о. Игнацио Бомпиано (†1675, Рим) или о. Михаэлю Гофману (†1721, Линц).

993

Кайрон родился в 1672 г. в Родезе, вступил в Общество в 1687, умер в Тулузе в 1754; J. Dissard, Те P. Cayron, Toulouse, 1934, особенно, р. 67–131, о Кайроне как о духовном учителе. – Серан, 1712–1729 †1784, также умер в святости, Eloge historique anonyme, Toulouse, 1784.

994

Dissard, loc. cit, p. 84. – Любопытное документальное свидетельство этой подготовки иезуитов в XVIII в. представляют собой Instructions pour le noviciat de Paris конца XVII или начала XVIII в. (в них цитируются размышления Аванчини, вышедшие в 1605 г., но в то же время представляется, что они появились до канонизации св. Станислава), опубликованные Г. Штекиусом в Untersuchungen zur Geschichte des Noviciates in der Gesellschaft Jesu, Bonn, 1918: это простая тетрадь обычаев, сохранившаяся в рукописи 1793 г. в библиотеке Мазарини в Париже, но не лишенная интереса.

995

[В других странах вынужденная праздность бывших иезуитов, которых держали в стороне от преподавания и пастырского служения, позволяла собирать эти «семейные воспоминания» куда более широко, чем во Франции. Не упоминая монографий, назовем только сборники, которыми мы обязаны испанским или испано-американским иезуитам, изгнанным в Италию: J. A. Navarrete, De viris IIIustribus in Castella veteri Soc. Iesu ingressis et in Italia extinctis, Bologne, 1793, 2 vol.; O. Prat De Saba, Vicennalia sacra aragonensia sivede viris aragonensibus religione Illustribus hisce viginti annis… Ferrare, 1787, и Vicennalia sacra peruviana sive… Ferrare, 1788; I.E. Peramas, De vita et moribus sex sacerdotum paraguaycorum, Faenza, 1791, и De vita et moribus XIII mexicanorum, Bologne, 1791–1793, 3 vol.; многочисленные сборники того же рода остались рукописными. Поучительная литература, полностью подтверждающая, однако, суждения, высказанные в тексте].

996

Duhr, IV, 2, р. 503 ss.

997

Ibid., р. 474.

998

Например, жизнеописания ПиньятеллиХ. Марча, Клорьвьера Э. де Бельвю, Калатаюда, Роделеса и т. д.

999

L. von Pastor, Geschichte der Papste… t. XVI, 1, Fribourg, 1931, о Португалии – p. 574–576; о Франции – 681–690; об Испании, 825–832; о Королевстве Обеих Сцилий – 868–870. – См. также списки, опубликованные в приложении к «Каталогам» провинции Португалии 1901–1906 гг., и Status Assistentiae Galliae S.I., 1762–1768, опубликованный о. Вивъе (A. Vivier, Paris, 1899). – [См. Instructions pour les Peres de la province Gallo-Belge, chasses de France en 1764, опубликованные о. В. Кратцем (W. Kratz, AHSI, 14 /1945/, p. 125–130)].

1000

Например, уход одного провинциала, о котором рассказывает Пастор, р. 870. – воспоминания Дж. Ч. Кордары (G. C. Cordara, De Suppressione S.I.), изданные G. Alberotti, Padoue, 1925, следует использовать осторожно: знаменитый иезуитский историк не всегда предстает здесь столь же хорошим монашествующим, как и гуманистом, и некоторые его суждения отражают это; cf. J. M. March, Beato Jose Pignatelli y su tiempo, t. II, p. 52.

1001

Congr. XIX deer, 11, Instil, II, p. 449–450.

1002

Epist. Praep. Gen., II, p. 257–307.

1003

[Едва ли есть необходимость напоминать о том заявлении, на чтении которого о. Риччи настоял на смертном одре, принимая последнее напутствие в тюрьме Кастель Сант-Анджело 19 ноября 1775 г.: готовясь предстать перед судом непреложной истины, он счел своим долгом сказать, что уничтоженное Общество не подало никакого повода для своего упразднения; он провозгласил и заявил об этом с той уверенностью, на какую имеет моральное право настоятель, хорошо осведомленный о состоянии своего ордена; затем он сказал о том, что и сам он не подал никакого, пусть самого малого, повода для своего тюремного заключения. Точный текст заявления был опубликован в Е. Rosa, I Gesuiti, 2е ed. Rome, 1930, р. 437, и J.M. March, Beato Jose Pignatelli, t. I, Barcelone 1935, p. 426–427].

1004

Например, S. Zalenski,A. Vivier, Tesjesuitesde la Russie blanche, 2 vol. Paris, 1886, и L. von Pastor, Gesch. der Papste… t. XVI, 3e partie, Fribourg, 1933, с 5, p. 130–238. – Между тем, мы найдем некоторые детали в Zalenski-Viver, I, р. 415–429, которые дополняются подробностями, указанными в житиях о. Я. Ротана, особенно в Pirri, P. Jiovanni Roothaan… p. 49 ss.

1005

Zalenski-Vtvier, I, p. 415.

1006

Текст письма в Instit., II, р. 425. – О значении этого тройного Approbo и свидетельства Бениславского см. Pastor, loc. cit, p. 210–211; но даже если Бениславский ошибся, как утверждал нунций Паллавичини, его свидетельства, подкрепленного его должностным положением епископа, могло быть достаточно, чтобы ободрить иезуитов, ничего не знавших о мнении нунция.

1007

Instit, II, р. 452 (deer. 4), 455 (d. 7), 457 (d. 7).

1008

Epistulae I. Ph. Roothaan, I, Romae, 1935, p. 75; и в Pirri, P. Jiovanni Roothaan… p. 53 et 60.

1009

H. Stoeckius, Untersuchungen zur Gesch. des Noviziates… p. 135–139.

1010

Zalenski-Vivier, I, p. 466–467. – Об Эккарте см. W. Kratz в AHSI, 7 (1938), p. 97–104.

1011

Epistulae Ioannis Ph. Rootan, I, p. 85; 93… cf. Index, p. 364; см. о почитании Пресвятого Сердца у иезуитов России А. Натоп, Histoire… р. 253–260.

1012

Старые жития Монсона, Боэро, Нонелля следует заменить прекрасным трудом J. М. March, Jose Pignatelli у su tiempo, 2 vol. Barcelone, 1935–1936; (поскольку издание тома II было уничтожено, едва появившись, революционерами Барселоны), оно было воспроизведено офсетным способом в Барселоне в 1944 г. Сокращенный перевод в одном томе был сделан с одного из уцелевших экземпляров о. А. Тезио (A. Tesio. II В. Giuseppe М. Pignatelli е suo tempo, Turin, 1938).

1013

Он их обновит в Парме в 1797 г.

1014

J. М. March, Jose Pignatelli, t. II. p. 180. – Среди послушников из Колорно был о. Луиджи Моцци, который умер в 1813 г.; он родился в 1748 г., вступил в Общество в 1763; 29 июня 1801 г. он поспешил примкнуть к Пиньятелли, о котором оставил любопытные воспоминания; см. его жизнеописание F. Altini, Bergame, 1884.

1015

В J. М. March, I, р. XV–XIX, мы найдем очень полную заметку о том, что сохранилось из сочинений Пиньятелли: чуть больше 200 писем, черновики и несколько записок; они до сих пор еще нигде не изданы; особенно интересным и желательным было бы издание писем, в основном относящихся к 1793–1808 г.

1016

Родился в Сен-Мало в 1735 г., стал иезуитом в 1756; когда в 1762 г. Общество было уничтожено во Франции, он переходит в провинцию Англии и становится священником в Льеже в 1763 г. После бреве Климента XIV он становится кюре Параме, затем приезжает в Париж, где с 1793 по 1809 г. занимается двумя основанными им организациями. В 1814 г. он, как настоятель, занимается восстановлением Общества во Франции в 1818 г.; он умирает в возрасте 85 лет во время утреннего посещения Святых Даров 9 января 1820 г. – См. его жизнеописания J. Terrien, Paris, 1892, и Е. de Bellevue, Wetteren, 1933, а также Введение Р. Базена (R. Bazin) к изданию его Reflexions sur la Revolution, Paris, 1926, p. 1–68; в серии Maitre spirituels о. Монъе-Винар (A. Monier-Vinard) опубликовал два тома (Paris, 1935), содержащих его Notes intimes 1763–1773 г., а также его Considerations sur la priere.

1017

J. M. March, I, p. XV.

1018

Cf. Monier-Vinard, I, Introduction, p. 18 ss.

1019

О. де Клоривьер сам опубликовал в 1802 г. Considerations, которые многократно с тех пор переиздавались, в частности, отцом Ж.-В. Бетелем (J.V. Bainvel, Paris, 1928), а также во втором томе о. Монье-Винара (Monier-Vinard). Также были напечатаны: его Commentaire sur les Epitres de S. Pierre, Paris, 1809, в 3 т. (reed, en 1864, 2 vol.), жизнеописания M. де Сернена (1779) и Луи Гриньона де Монфора (1785)… Помимо различных сочинений, связанных с его Обществами, были напечатаны (но не продавались) в Париже в 1924 г. его «Духовные упражнения» (Retraite), которые он давал в 1767–1770 г. как наставник послушников в Генте, и собрание его циркулярных писем (Lettres circulaires), адресованных членам этих двух Обществ. В Smv. II, 1244–1248, перечисляются главные оставленные им рукописи. – Мы не будем заниматься здесь его сочинениями о Революции, недавно изданными Рене Базеном.

1020

Известно, что Общество Сердца Иисуса, исчезнувшее при восстановлении Общества Иисуса, было воссоздано в 1918 г. парижским кюре М. Фонтеном и ныне процветает во Франции и в Бельгии (cf. DSp. I, 1039–1040). Общество Непорочного Сердца Марии никогда не переставало существовать и развиваться.

1021

1749–1768; после 1773 г. живет в Ферраре; богослов церковного суда при Пие VII, он был изгнан вместе с Папой в 1809 г. и умер в Париже в 1813; Smv. V, 1488–1514; DTC, X, 2584–2585.

1022

Этот труд, который был дополнен «Ответом» на возражения (Foligno, 1792), направлен против вышедшего в Риме в 1788 г. труда бывшего иезуита Винченцо Болъджени (Vincenzo Bolgeni) Della carita о amor di Dio: известно, что здесь христианская любовь (carita) практически отождествлялась с любовью вожделенной, постольку поскольку она направлена на Бога, а не на его блага. Хотя эта полемика, в которой участвовали многие другие бывшие иезуиты (DSp. I, 1759–1761), тесно связана с духовной жизнью, мы не будем отдельно здесь на ней останавливаться, поскольку она относится, главным образом, к области догматики.

1023

1737–1753; после 1773 г. служил секретарем кардинала Альбани, затем удалился на родину, в Брешиа, и умер в 1822 г., отказавшись от поста архиепископа Рагузы и обновив свои обеты иезуита; Smv. V, 1290–1305.

1024

1732–1749 †1810, Флоренция; Smv. IV, 1500–1511.

1025

1731–1749 †1794; Smv. IV, 1500–1511.

1026

1745–1765 †1816, Рим.

1027

1731–1751 †1816 в Неаполе на посту настоятеля дома обетников; новое, расширенное издание того же сочинения вышло в Неаполе в 1805 г., когда там было восстановлено Общество.

1028

1703–1717 †1790.

1029

1719–1734 †1785.

1030

1738–1755 †1801 в Парме, вновь вступив в Общество.

1031

1717–1731 †1805.

1032

Родился в 1751 г., вступил в Общество в 1770; стал епископом-коадъютором Регенсбурга в 1822 г., затем в 1829 г. епископом, которым и оставался до своей смерти в 1832 г.; о нем см., прежде всего, В. Lang, Bischof Sailer und seine Zeitgenossen, Ratisbonne, 1932, и в Lex. f. Th. u. Kirche, IX (1937), 74–76; Smv. VII, 376–403. G. Fritz, в DTC, XIV, 749–754.

1033

Werke, t. 39, p. 261 ss., пит. в DTC, loc. cit., 749.

1034

Духовность занимает значительное место в самой известной из книг Зайлера, очень примечательной с этой точки зрения: Vorlesungen aus der Pastoraltheologie, Munich, 1788–1789, 5 издание, пересмотренное автором, 3 vol. Sulzbach, 1835.

1035

1728–1745 †1797 Munich: Vollstandige christliche Sittenlehre fur de gesammten christlichen Hausund Familienstand, Augsburg, 1791; Wahre und allein hinreichende Reformationsart des kathol. Priesterstandes… Ulm, 1791. – Штаттлер известен как критик Канта.

1036

1743–1759 †1806 Мюнхен; Smv. VIII, 1162–1164.

1037

1730–1749 †после 1788.

1038

Матиас Шёнберг (1732–1750 †1792 Мюнхен) публикует несколько сочинений о благочестии: Allgemeine Tagordung zu dem allerheil. Herzen Jesu, Munich, 1772, труд, который был переиздан шесть раз за шесть лет; Der Tag des Christen gewiedmet dem heiligen Gebet und Betrachtung, 1782… Smv. VII, 841–847.

1039

Empfehlung der christlichen Tugend; Гилленбранд (HIIIenbrand), 1734–1751 †1779, известен, прежде всего, как автор примечательной латинской грамматики; Smv. IV, 339–340.

1040

1749–1765 †1800 Мюнхен; Smv. V, 1478–1482.

1041

Проповедник Иоганн Алоизий Шнайдер, 1752–1768 †1818, написал размышления о Страстях для Великого поста, Leipzig, 1808; еще раньше он опубликовал Gebetund Erbauungbuch fur kathol. Christen, Dresde, 1805; Smv. VII, 826–833.

1042

Родился в 1728 г., вступил в Общество в 1746: Le Chretien penitent, le Chretien priant, le Chretien mourant, Fribourg, 1774; L'homme de Dieu, l'homme de travaIIIe font un homme accompli, Fribourg, 1780.

1043

Настоящее имя Маккензи, 1730–1749 †1800; Smv. II, 1242–1243; J. Gillow, Bigraphical Diction, of. Engl. Catholics, IV, 388–389. – Можно отметить и другой перевод, Бодрана, который выполнил о. Р. Плауден (R. Plowden), The elevation of the soul to God, Edimbourg, 1793; Smv. I, 1022.

1044

Наиболее полная работа о Гру – это заметка, помещенная отцом А. Кадре (A. Cadres) в начало его издания Interieure de Jesus et de Marie, Paris, 1862, I, p. XIII–CII; см. также Pourrat, IV, p. 346–353; DTC, VI, 1888–1890 (P. Bernard).

1045

Именно этот, пересмотренный, текст издал в 1867 г. о. Кадре.

1046

В Cadrès, Intérieure, I, p. XLVII–LI.

1047

Предшествующие издания были французскими переводами английского перевода, вышедшего в 1817 г.

1048

Pourrat, IV, p. 347, указывает копию некоторых сочинений Сюрена, сделанную Гру и сохранившуюся в семинарии св. Сульпиция.

1049

Этот игнатианский характер поклонения Иисусу Христу еще сильнее ощущается в «École de J.C.» и в его упражнениях, посвященных познанию Иисуса Христа и любви к Нему.

1050

Maximes spirituelles, n. 3 (éd. Paris, 1915, p. 35); Manuel des âmes intérieures, Du directeur (éd. Paris, 1895, p. 111 ss.).

1051

Родился в 1701 г., стал послушником в 1721; прошел третью пробацию в 1735 г. под руководством о. де Галифе; после 1764 г. удаляется в Лион, потом в Вену, где занимается, прежде всего, своими сочинениями; умирает в 1787 г.; DSp. I, 1287–1290 (H. Monier-Vinard); Smv. I, 1020–1048; Oeuvres completes, 2 vol. édités par Migne, Paris, 1855.

1052

DSp. I, 1528–1530 (M. VIIIer); Smv. I, 1377–1386. Член конгрегации св. Сульпиция Ласос сделал извлечение из его трудов в Doctrine spirituelle du P. Berthier, Paris, 1797, и в 1791 г. в труде о мысленной молитве.

1053

1740–1767 †1792; cf. H. Fouqueray, Un groupe de Martyrs de Septembre, Paris, p. 98–116; в 1789 г. вышло его, еще анонимное, собрание Sermons pour des cérémonie religieuses, исполненное искупительного и жертвенного духа. – Согласно Smv. III, 848, именно он опубликовал в 1792 г. в Париже Entretiens pieux et affectifs propres aux communautés religieuses о. Жана Б. Фуэ дела Фонтена (1739–1757; вновь принят в Общество в 1805 †1821), который затем издал в Лондоне еще несколько томов Entretiens pieux et affectifs pour divers temps de l’année…

1054

1731–1750 †1812, Ренн; он опубликовал также Retraite suivant les Exercices de S. Ignace, Rennes, 1790, и Nouvelles lectures de piété convenables a tous les états, 4 vol., Rennes, 1804; DSp. II, 462; Smv. II, 1058–1059.

1055

1731–1751 †1799: La bonne journée ou manière de sanctifler la journée pour les gens de la compagne, Langres, 1804; La famIIIe sainte, 1788; Smv. II, 1591–1594.

1056

1735–1751 †1812, Авиньон; Ami des enfants, Paris, 1765, книга, получившая затем название Maitre des enfants, 1786; Ecole des jeunes demoiselles, 1786; Anecdotes chretiennes, Lyon, 1802; после его смерти были изданы три тома его Meditations evangeliques, 1813.

1057

1733–1752 †1816, Нанси. – Никола де Сен-Пар (1734–1754 †1824, Париж) занимался, главным образом, «пересмотром и исправлением» трудов Сен-Жюра; сам он написал Conduite intérieure du Chrétien, Paris, 1773.

1058

Кретино-Жоли в своей Histoire de la Compagnie de Jesus, Paris, 1845, t. 5, с 6, p. 418 ss. собрал некоторое количество сведений о жизни бывших иезуитов.

1059

См. Н. Fouqueray, Un groupe de Martyrs de septembre 1792, Paris, 1926.

1060

Леге был одним из первых соратников Клоривьера при учреждении Общества священников Сердца Иисуса, Fouqueray, loc. cit, p. 198.

1061

1712–1729 †1784; мы уже упоминали его как биографа о. Кайрона; после его смерти вышла посвященная ему Eloge historique, Loulouse, 1784.

1062

1715–1734 †1786; Duhr, IV, 2, p. 239 ss.; 304 ss., Wurzbach, Biogr. Lexicon des Kaiserthums Oesterreichs, t. 21 (1870), p. 296–299.

1063

1740–1756 †1806; G. Ferreira (бывший иезуит), Vita del gran Servo di Dio Emmanude Marques, Sinigaglia, 1807. – Бальтасар Масдеу, который умрет в 1820 г., вновь став иезуитом, также опубликовал в 1796 г. в Луго похвальное слово в честь о. Доминго Муриэля, последнего провинциала Парагвая, умершего в Фаэнце в 1795 г.; последний после своего изгнания издал в Фаэнце в 1772 г. книгу Practica de los Exercicios de S. Ignacio por el P. Diertins. Danse repartidos en meditaciones para todos los dias del ano, интересный пример применения предложенных в упражнениях тем для ежедневного размышления. Он также перевел Ents de la vie spirituelle Сюрена (Cesena, 1778).

1064

О Джоне Кэрролле (1735–1753, принес обеты в 1771 г.; стал апостольским викарием в 1784 г. и епископом Балтимора в 1789, умер в 1815) см. Cath. Епс, III, 381–384; P. Guilday, New-York, 1922, 2 vol. – Th. Hughes, Hist, of the Soc… in North America, I(Londres, 1908). – О духовной деятельности бывших иезуитов в Соединенных Штатах см. жизнеописание Элизабет Сетон. – О бывших иезуитах, возведенных тогда в епископский сан, W. Kratz, Exjesuiten als Bischofe, AHSI, 6 (1937), p. 185–215.

1065

L. v. Pastor, Gesch. der Papste, t. XVI, 3e partie, p. 615, 624; Джузеппе Маротти, 1741–1758 †1804, Smv. V, 594–596; см. его переписку с генеральным викарием Габриэлем Грубером и о. Пирлингом в: 1814–1914. Apropos du centenaire durétablissement des jésuites. Correspondance. Paris, 1914.

1066

Congr. XX, deer. 8: Plures sacerdoces… ob cironstantias nullum aut fere nullumhabuerunt tirocinium («Многоие священники… ввиду обстоятельств не проходили или почти не проходили подготовку в новициате»), Instit, II, р. 470; об этих трудностях во Франции см. J. Burnichon, I, р. 150 ss.

1067

См. в P. Albers, Liber… p. 29, note 4, список викариев.

1068

P. Albers, ibid., p. 56–64, приводит подробности интриг о. Рецци с целью отложить избрание нового генерала на неопределенный срок.

1069

Родился в 1748 г. в Вероне, вступил в орден в 1762 г., в 1794 г. в Парме примкнул к бл. Пиньятелли; был избран 18 октября 1820 г.; cf. J. Beretta, De vita Aloysii Fortis, Vérone, 1833.

1070

Congr. XX, deer. 6, Instit., II, p. 468.

1071

См. его большое жизнеописание, написанное по-нидерландски о. Петрусом Алъберсом (Nimegue, 1912, 2 vols.), и его сокращенное переложение на немецком языке, выполненное о. А. Ноем (Fribourg en Brisgau, 1928) и на французском языке, выполненное отцами де Во и Рионделем, Paris, 1935; последние пользовались также итальянским жизнеописанием о. П. Пирри (Rome, 1930), которое в некоторых отношениях дополняет труд о. Алъберса. Ходатаи по делу Ротана опубликовали также: Ioannis Ph. Roothaan, Testimonia aequalium, Rome, 1935 (главное из этих свидетельств – жизнеописание, написанное отцом Дж. М. Манфредини [1807–1823 †1872], который, как министр и секретарь, жил бок о бок с Ротаном с 1841 по 1853 г.); Opera spiritualia, 2 vol., Rome, 1936, содержащие, в частности, его дневник и духовные заметки (I, р. 5–321); первый том писем (Epistolae, Rome, 1935) охватывает 1802–1829 г.; четыре других содержат переписку генерала (1829–1853), Rome, 1939–1940.

1072

Opera spiritualia, I, p. 93–210.

1073

В Epist. Praep. Gen., II, p. 307–475, и III, p. 1–37.

1074

Exercices, n. 231.

1075

Об этом деле Ротана см. прекрасную книгу J. M. Otto, Grundung der neuen Jesuitenmission durch General P. J. Roothaan, Freiburg, 1939.

1076

Помимо Epist. Praep. Gen., II, p. 365–384, мы найдем текст этого письма в начале различных изданий «Упражнений», выпущенных Ротаном.

1077

Текст последнего издания (1852) воспроизводится в Roothaan, Opera spiritualia, II (1936), p. 5–222; в полном практическом издании, Ratisbonne, Pustet, 1911; с некоторой адаптацией для практического использования в MHSI, Madrid, Blass, 1920, Turin, Marietti. 1928.

1078

Opera spiritualia, I, 438–485.

1079

Opera spiritualia, II, 227–258.

1080

Воспроизводится ibid., II, 225–226; возможно, Ротан также взял за образец Exercitia spiritualia Генриха Вальтера (Breslau, 1798).

1081

Opera spiritualia, II, p. 245.

1082

Ibid, I, p.511.

1083

На предмет духовного учения Ротана многое можно почерпнуть в его переписке периода правления, например, его взгляды на монашеское призвание, в частности, на проблему вступления в орден и выхода из ордена, на Упражнения как важнейший источник духа Общества и ключ к пониманию Конституций, на главенствующую роль, которую при выполнении или преподавании Упражнений следует отводить сердцу, а не уму, на самоотречение и смирение как средств против грусти, о постоянном стремлении искать в Боге единственную силу и утешение сообразно одному из его любимых изречений «Delectare in Domino».

1084

Родился в Зихеме в Бельгии в 1795 г., стал священником в Мехелене в 1819, несколько месяцев спустя вступил в новициат Хильдесхейма, выполнял различные дела служения в Германии, Австрии, Бельгии, в 1852 г. стал провинциалом Австрии, на следующий год был избран генералом; в 1853 г. он передает бразды правления о. Андерледи, избранному викарием, и умирает в Риме в 1887 г.; A. Verstraeten, Loven van P. P. Beckx, Anvers, 1889 (краткое изложение на немецком языке J. Martin, Ravensburg, 1897, итальянский перевод С. Trestore, Turin, 1909).

1085

Congr. XXII, decr. 13, Instil, II, p. 486.

1086

Decr., 44, ibid., p. 495.

1087

Эти различные послания Бекса содержатся в Epist. Praep. Gen., III, p. 38–297; в Smv. I, 1218–1224 перечислены разнообразные его сочинения, в том числе «месяц Марии» (Vienne, 1838), который многократно переиздавался.

1088

Родился в Швейцарии в 1819 г., стал послушником в 1838, завершил богословское образование в США, отправился с миссией в Германию, был провинциалом, потом ассистентом, в 1883 г. стал генеральным викарием, 1887 г. генералом, умер во Фьезоле в 1892 г.; A. Baumgartener, в Stimmen aus Maria Laach, t. 42 (1892), 241–265; Smv. VIII, 1636–1638.

1089

Эти письма содержатся в Epist. Praep. Gen., IV, p. 1–267; Smv. VIII, 1636–1638.

1090

Родился в 1846 г. в провинции Бургоса, стал послушником в 1864 г. в Лойоле, затем преподавателем и ректором в Саламанке, затем провинциалом, в 1892 г. в Лойоле был избран генералом; умер в 1906 г. в Риме. – A. Perez в Razon у Fe, t. 15 (1906), p. 141–156; 279–292; его письма в Epist. Praep. Gen., IV, Р. 268–341; J. Chandlery, The V R. F. Luis Martin. Roehampton, 1911.

1091

Нужно также отметить его короткое письмо от 1 марта 1900 г. о способе преподавания Упражнений, где он повторяет советы Ротана на предмет изучения книги Игнатия.

1092

Родился в Вюртемберге в 1842 г., стал иезуитом в 1857, преподавал каноническое право в Григорианском университете с 1882 по 1906 г., был избран 8 сентября 1906 г., умер 19 августа 1914 г.; cf. F. Ehrle в Stimmen der Zeit, t. 90 (1916), p. 340–354; P. Tacchi Venturi в Civilta Cattolica, III (1914), p. 605–611; [G. Oesterle, In piam Francisci Wernz memoriam, в Gregorianum, t. 24 (1943), p. 9–22].

1093

Acta Rom., (1910), p. 21–30; 82–88; (1907), p. 43–58; (1910), p. 93.

1094

Congr. XXIII, decr. 37; на самом деле в это время, ввиду того что воскресные причастия дополнялись праздничными, в особенности в дни святых и блаженных Общества, а также по другим случаям, схоластики причащались в среднем два или три раза в неделю; в 1906 г. Congr. XXV, decr. 10.

1095

Congr. XXIII, decr. 46, Instit. II.

1096

Congr.,XXIV, decr. 20.

1097

Epitome Instituti Societatis Iesu, Rome, 1924; прежде издавались и другие Epitome, например, в Риме в 1689 г. и последний раз в 1882 г., но они никогда не имели вида кодекса, как этот [Отметим, впрочем, что предписания нового Epitome не имеют юридической силы, независимой от юридической силы источников, откуда они взяты; этот труд официально отражает законодательство Общества, но не определяет его. Тем не менее, если бы отцы генералы пожелали включить туда какие-либо меры, они имели бы силу их распоряжений. Поскольку Epitome представлял собой, главным образом, практический кодекс, отец генерал Ледоховский счел нужным дополнить его в новых переизданиях (1943) полным текстом Конституций, представляющих собой его дух]. – Regulae Societatis Iesu, edition nova, recognita prima post Congregationem gen. XXVII, Rome, 1932.

1098

См. в Archivum Historicum Soc. Iesu, t. 2 (1933) p. 88–92, подробную статистику о. И. Аццолини, отражающую численность иезуитов в 1814–1932 г. [В 1949 г. в Обществе состояло 29700 монашествующих, в том числе15000 священников].

1099

Constitutiones Soc. Iesu, VIII, с. 1, п. 2 et X, п. 7, и многократно в письмах.

1100

Цифры, вытекающие из ежегодной статистики, публикуемой в конце каталога каждой провинции. О миссионерской деятельности нового Общества см., прежде всего, В. Arens, Jesuitenorden aun Weltmission, Ratisbonne, 1937, и A. Brou, Cent ans de missions (1815–1934). Les jesuites missionaries au XIXе et au XXе siecle. Paris, 1935.

1101

1816–1845 †1871, бывший воспитанник Парижской вышей нормальной школы; его жизнеописание Ch. Clair, Paris, 1878; его же Conseils aux jeunes gens, Paris, 1880, также изданные о. Клером.

1102

1824–1845 †1913, Париж: Exercices spirituels de S. Ignace; commentaire suivi d'une retraite de 30 jours, Saint-Germain, 1920; Journal spirituel (1860–1901), изданный с биографическим очерком о. Ренара (С. Renard), Paris, 1921; cf. Y. de la Briere в Etudes, 135 (1913), p. 145–169.

1103

1819–1839 †1887: R. Plus, Le P. Lyonnard d'apres son Memorial, Toulouse, 1936. Другим созерцательным иезуитом, чьи записи в большом количестве воспроизведены в его анонимном жизнеописании, был о. Этъен Рабюсье (Paris, 1913), который родился в 1831 г., стал иезуитом в 1851 и умер в Пуатье в 1897; ср. также его заметки в RAM, 8 (127), р. 282–299.

1104

1880–1897 †1919: A. Hanrion, Journal spirituel, Toulouse, 1928; эту публикацию дополняет заметка P. Doncoeur, Те bon plaisir de Dieu dans une ame, le P. A.H., Toulouse, 1922.

1105

1854–1872 †1929, Париж; Programme de vie, в RAM, 12 (1931), p. 257–348; жизнеописание R. de Sinety, Toulouse, 1932; было также опубликовано несколько небольших книг о. Фоша, отражающих очень захватывающую и самобытную духовность: La vie interieure (Bruxelles, 1914, reed. Toulouse, 1929); Paix et joie, Toulouse, 1924; L'amour de la croix, 1925; L'holocauste, 1929; Ma vie en Dieu (духовные упражнения), 1932.

1106

1837–1858 †1921, Эксатен; жизнеописание W. Sierp, Freiburg, 1928; K. Wild, Die mystischen Gebetsgnaden im Leben des P. W.E., ZAM, t. 6 (1931), p. 310–333; cf. W. Bertrams, ibid., t. 12 (1937), p. 62–71.

1107

Cf. GIIIow, Biographical Diction, of Engl. Catholics, IV, 152–157; жизнеописание E. Schreiber, Londres, 1893.

1108

Cf. Gillow, loc. cit, V, 122–130; жизнеописание и письма опубликовал о. Поллен (Londres, 1896). – Другой обращенный иезуит, о. Людвиг фон Гаммерштейн (родился в 1832 г., обратился в католицизм в 1855 г., стал иезуитом в 1859 г., умер в Трире в 1905 г.) издал в 1885 г. свои Erinnerungen eines alten Lutheraners.

1109

Родился в Дублине в 1873 г., вступил в Общество в 1891, служил капелланом ирландского полка и был убит при Ипре в 1917 г.; его жизнеописание (A. O'Rahilly, Londres, 1920; пересмотренное и дополненное издание 1925) многократно переиздавалось и переводилось. О. Л. де Гранмезон (RAM, 2 [1920], р. 128–146) исследовал проблемы, связанные с необычайными делами умерщвления плоти о. Дойла и, прежде всего, с молитвенными устремлениями (aspiration), число которых достигало 100000 в день и которые представляли собой для него самую трудную из жертв, которые он приносил Богу. – Другим военным капелланом, шедшим не столь странными стезями, но явившим столь же героическую верность и христианскую любовь, был о. Луи Ленуар (1879–1897 † 9 мая 1917 г., убит в Македонии), ср. его жизнеописание G. Guitton, Paris, 1922.

1110

Например, J. Lebraton, Vie du P. Leonce de Grandmaison, Paris, 1932, книгу, исключительно богатую цитатами из духовных заметок и писем о. Леонса де Гранмезона: здесь мы видим, какой может быть духовная жизнь человека, всецело верного духу св. Игнатия, и в то же время очень благожелательно настроенного по отношению ко всем католическим духовным движениям, сколь бы многообразны они ни были. – См. также духовный дневник о. Пьера Бускарана (1889–1908 †1927), изданный вместе с собранием писем отцом Хорнсби (W. Hornsby, New-York, 1935). Прекрасную личность этого молодого священника интересно сравнить с личностью о. А. Анриона. – Иной характер носит автобиография иезуита-романиста Френсиса Финна (1859–1879 †1929), изданная о. Лордом (D.A. Lord, The Story of his Life told by Himself, New York, 1929).

1111

Родился в 1795 г., поступил в новициат в 1817 г. после двух лет борьбы, в 1824 г. стал священником, умер в 1829 г. в Беневенто; Memorie sulla vita del Servo di Dio p. Luigi M. Solari, Genes, 1892.

1112

F. Canger, Vita del S. di Dio P. Paolo Capelloni, Naples, 1889.

1113

1799–1818 †1876; A.M. Centurione, Vita del Federico M. Tornelli, Turin, 1880.

1114

1801–1825 †1876; P. Galletti, Memorie storiche intorno al P. Luigi Ricasoli, Prato, 1901.

1115

1812–1829 †1852; E. Cimatti, Vita del P. Tito Facchini, Modene, 1856.

1116

1821–1840 †1891; P. Galletti, Memorie storiche intorno al P. Ugo Molza, Rome, 1912. – Среди жизнеописаний итальянских иезуитов особое место следует отвести биографии о. Каро Одескальки, хотя он едва провел в Обществе три года. Он родился в 1786 г., стал кардиналом в 1823, был архиепископом Феррары, потом викарием Рима; но с 1814 г. он стремился стать иезуитом, однако лишь в 1838 г. Григорий XVI наконец позволил ему отказаться от сана кардинала и поступить в новициат в Вероне; он умер вскоре после этого в Модене в 1841 г.; лучшее его жизнеописание принадлежит о. Пирри (Pirri, Rome, 1935).

1117

Родился в Спалато в 1847 г., стал послушником в 1862 г.; служил наставником послушников, настоятелем и провинциалом, потом наставником третьего года пробации во Флоренции с 1887 г. до своей смерти в 1917 г.; G. CassiniIngoni, Vita del P. Riccardo Friedl, Vicence, 1927.

1118

1855–1871 †1937; L. Tognetti, Un maestro di anime, P. Augusto Spinetti, Florence, 1939.

1119

1869–1889 †1940: G. Cassiani-Ingoni, P. Gioacchino Alberti, Padoue, 1940.

1120

1861–1895 †1909; G. Cell, Memorie biographiche del P. F. Rosati, Rome, 1916.

1121

1881–1907 †1918; G. Montabone, P. Pietro Rocca, Turin, 1926.

1122

1851–1875 †1920, Гандия; J. Mundo, Vida… Barcelone, 1923. – В Frias, I, p. 482–497, мы найдем ряд изображений первых испанских иезуитов после 1814 г.

1123

1848–1867 †1917: A. Risco, El P.J. Granero, Madrid, 1919.

1124

Родился в 1847 г. в Провинции Валенсии, стал иезуитом в 1873 г., умер в Севилье в 1910; процесс его беатификации был начат в Риме в 1935 г.: A. Risco, El p. F. de P. Tarin, Madrid, 1921; очень живое краткое изложение на французском языке J. Dissard, Toulouse, 1928.

1125

1848–1869 †1899; J. Santos, Vida del P. J. Conde, Tuy, 1902.

1126

1865–1902 †1926; С. Bayle, El. P.T. Arnaiz, Burgos, 1939; p. 269–280, список его дел с 1916 по 1925 г., составленный на основе его собственных записей.

1127

1864–1906 †1929; С. Eguia Ruiz, El P. J. M. Rubio, Madrid, 1930; p. 182–202, подробности о работе Marias, благочестивых женщин, посвящавших себя Христу в Евхаристии, дабы пребывать с Ним в дарохранительнице и заботиться о Его нуждах по примеру Марий из Евангелия. – [С. М. Staehlin, Vida del Siervo de Dios P. J.M. Rubio Peralta, Madrid, 1948].

1128

1839–1863 †1910; J. Saj [J. Alarcon], Un escultor singular (Victoriano Salmon), Bilbao, 1923.

1129

1893–1908 †1915, Веруэла: E. Heras, J. de Dalmases, Barcelone, 1929.

1130

1845–1899 †1912: J. Isern, EI R. PH. Fernandez, Buenos Aires, 1915.

1131

1845–1865 †1910; J. M. Clotet, Noticias biogr. del P.P. Torra, Barcelona, 1925.

1132

1792–1814 †1866, Амьен: Vie du P. Varin, suivi de notice sur quelques-uns de ses confrères, Paris, 1854; Vie du P. Sellier, 1858; Notices, sur quelques membres de la Société du Sacré-Coeur et e la Compagnie de Jésus, 2 vol., Paris, 1860; Le P. Renault, 1864; О самом о. Гиде F. Grandidier, Vie du P. Guidée, Amiens, 1867. Помимо этих биографий о. Гиде написал Manuel des jeunes professeurs, Avignon, 1834, и серию других руководств: Manuel de l'Ouvrier Chrétien, Paris, 1849; Manuel du Soldat chrétien, 1849; Manuel du Marin chrétien, 1851; Manuel des Mères chrétiennes, 1850; Manuel du Laboreur chrétien, 1851.

1133

1795, в юности магистрат, становится иезуитом в 1822 †1858; его жизнеописание, 2 vol. Paris, 1860; помимо своих Conferences de Notre-Dame Равиньян написал знаменитое небольшое сочинение De l’existence et de l’Institut des jésuites, Paris, 1844, где он великолепно выражает дух Общества; после его смерти были опубликованы его Derniere retraite aux Carmelites, Paris, 1859; Entretiens spirituels, 2 vols., 1859–1863.

1134

1812–1834 †1874. Он же опубликовал в 1871 г. Actes de la captivite et de la mort des PP. Olivaint, сочинение об убитых во время Парижской Коммуны. После его смерти был издан его Commentaire sur les Exercices, Evreux, 1889, блестящий и живой, но очень близко следующий тексту. – Жизнеописание, Gabriac, Paris, 1877.

1135

1818–1837 †1876 Авиньон; жизнеописание R. de Chazournes, Paris, 1880; его Oeuvre des Écoles Apostoliques, Poitiers, 1870, заметка, в которой он излагает свою концепцию работы апостольских школ; очень интересный общий обзор на тему апостольских школ, порожденных его деятельностью, можно найти в В. Arens, Jesuitenorden und Weltmission, Ratisbonne, 1937, p. 57–63.

1136

1856–1876 †1922: L. Theolier, L'homme noir chez les homes noirs, le P. F. Volpette, Paris, 1930; его основным начинанием было дело «тружеников садов».

1137

1873–1899 †1915: L. Bouchon, Le P. H. Auffroy, Paris, 1922.

1138

1902–1919 †1922: J. Decostes, La lumière intérieure, Jean Charles, Paris, 1928.

1139

Родился в 1824 г. в Лозерских горах, стал иезуитом в 1843 г.; с 1855 г. до своей смерти в 1895 г. служил наставником послушников и третьей пробации; жизнеописание A. Calvet, Loulouse, 1901; Lettre de Direction, I, Roulers, 1913; t. II, напечатанный в 1914 г., был уничтожен в начале войны; из сохранившихся страниц этого тома и тома I было составлено издание Choix de letters de Direction, Loulouse, 1927; значительное преимущество большого издания состоит в том, что в нем сериями приводятся письма, адресованные одному человеку.

1140

Родился в Ренте в 1822 г., стал послушником в 1842, умер в Дронгене в 1914; жизнеописание Е. LaveIIIe, Louvain, 1927, переиздания в 1935 [и 1949], переводы на основные языки; среди его публикаций помимо Mon navire, LIIIe, 1912, непринужденного рассказа о духовности, нужно отметить, прежде всего, его Sacerdoce riteinstitutus piis exercitationibus menstruae recollectionis, 5 vol., Bruges, 1888–1898, и его Lemplum spirituale sacerdotis, 2 vol., Bruges, 1902–1907, основательные труды о священнической духовности [См. также зарисовку G. Guitton, Uncharmeur. Le P. Petit. Paris, 1950].

1141

1822–1840 †1890; Жизнеописание, Namur, 1895; Сам о. Виктор Ван Трихт (1842–1862 †1897), блестящий лектор, не раз брался наряду с вопросами науки и апологетики за предметы, касающиеся духовности: Le bonheur (1882); La vie chretienne (1886); La croix et le Calvaire (1886).

1142

1869–1886 †1929: A. Forget, Le P. Eudore De Vroye, Louvain, 1934.

1143

Родился в Люксембурге в 1779 г., стал иезуитом в 1814, трудился в Голландии, где и умер в 1857 г.; F. Van Hoeck, Levensschets van den P. Matthias Wolff, Nimegue, 1922.

1144

1790–1814 †1871: R. Butaye, Levenvan… Is. van de Kerckhove, Gand, 1895; p. 385–395, интересная таблица, в которой год за годом представлены его дела служения с 1834 по 1851 г.

1145

1825–1843 †1886; жизнеописание О. Pfulf, Freiburg, 1900.

1146

1830–1850 †1912; жизнеописание N. Scheid, Fribourg im Br., 1925; его, как и о. фон Досса, мы вновь должны будем упомянуть в ряду писателей.

1147

1822–1840 †1866; жизнеописание J. Mundwiler, Freiburg, 1906.

1148

1877, священник с 1904 г., иезуит с 1913 †1919; S. Nachbaur, In der Werkstatt Gottes… P. August Pfeifer, Freiburg, 1921.

1149

1838, священник с 1868 г., иезуит с 1875, †1925; J. Schweter CSSR, Apostolisches Heldentum: B. Graf zu stolberg, Breslau, 1933.

1150

1879–1899 †1936: J. Kreitmaier, Peter Lippert, Freiburg, 1938; ср. также A. Wurm, P. Lippert zum Gedachtniss, Selbstzeugnisse und Erinnerungen, Ratisbonne, 1938.

1151

1879–1897 †1920, обратился в 1895: Richard Phil. Garrold, Londres, 1921.

1152

1875–1894 †1921: Ch. Bom. Plater, Londres, 1922.

1153

1847–1866 †1922: B. Vaughan, Londres, 1923; французское переложение, Predicateur de rois, apotres des gueux, Notice sur P.V., Paris, 1930.

1154

1841–1881 †1921: L. McKenna, Life and work of R.F. James A. Cullen, Londres, 1924; cf P. Gannon, Father J.A. Cullen, Dublin, 1940.

1155

1808 (Люневилль)-1831 †1869 (Филадельфия); E. Donnely, A memoir of F. F. J. Barbelin, Philadelphie, 1886.

1156

1815–1837 †1889: J. P. Conwy, Arnold Damen, New York, 1930.

1157

1847–1864 †1909: J. Ward, W. Pardow, New York, 1914.

1158

1870–1892 †1928: F. Falbot, R.H. Lierney, New York, 1930.

1159

1879–1890 †1921: J. Gorayed, Lhe life and letters pf F. J. Drum, New York, 1928.

1160

1883–1904 †1919: D. McAstocker, «Once upon a time», A. I. McCormick, Boston, 1924. – См. также Е.Р. Spillane, Life and letters of Henry Van Rensselaer, New York, 1908 (1851–1878 †1907).

1161

1906–1925 †1930: A. Barrett, Captain of his soul: the life of Francis Cullinan. S. Louis, 1931.

1162

1891–1901 †1927, Мексика; см., прежде всего, A. Dragon, Le P.M. Pro, Montreal, 2e ed., 1933; Vie intime du P. Pro, Montreal, 1940.

1163

1837–1862 †1913: A. Greve, P. Bartholomeu Laddei, Petropolis, 1939.

1164

1841–1856 †1928: D. Restrepo, Luis Antonio Gamero, Bogota, 1935.

1165

1801–1821 †l873: жизнеописания E. Laveille, Liege, 1913; J. Kinzig, Freiburg, 1922, P. Donnely, New York, 1934.

1166

1802–1828 †1l848: жизнеописание на польском языке о. М. Czerminski, 2 vol. Cracovie, 1911–1912.

1167

Льевен 1856–1878 †1893: жизнеописания V. Van Tricht, Namur, 1895; A. Marker, Louvain, 1929. – Грожан 1846–1864 †1915; житие H. Josson, Louvain, 1935.

1168

Монсеньер Кано, 1805–1824 †1888: жизнеописание Suau, Paris, 1891. – Виктор Дельпеш, 1835–1859 †1886; жизнеописание Suau, Loulouse, 1899.

1169

Монсеньер Лангилья, 1808, священник в 1831, иезуит в 1841; апостольский викарий Чжили и Нанкина, †1878; жизнеописание Pierre 2 vol., Belfort, 1892. – Жозеф Тонне, 1815–1840 †1895; жизнеописание Е. Becker, Ho-Kien-Tou, 1900.

1170

Генри Шомберг Керр, сын лорда Лотиана, 1838–1867 †1895; жизнеописание Maxwell-Scott, Londres, 1901, с многочисленными выдержками из его писем.

1171

Жак Бертье, 1838–1873 †1896; жизнеописание Л. Boudou, Paris, 1935, процесс начат в 1940 г. – Ян Бейзим, поляк, 1850–1872 †1912; жизнеописание на польском языке М. Cherminsli, Cracovie, 1913, trad, franchise, Toulouse, 1931. – Также от проказы, служа прокаженным, умерли о. Теодор Петере на Бирме (1848–1878 †1921), о. Изидор Дюпюи на Мадагаскаре (1851–1873 †1912).

1172

1879–1901 †1937: L. Wilmet, Un Broussard heroique, le P.I. de P., Charleroi, 1939.

1173

874–1893 †1897: PaulPeeters, Henry Beck, Bruges, 1898.

1174

Джованни Манчини, 1844–1877 †1928: жизнеописание F. Bortone, Rome, 1930; – Франсиско Гарате, 1857–1874 †1929: жизнеописание J. M. Perez – Arregui, Bilbao, 1935; – Мигель Алехальдре 1871–1893 †1936: жизнеописание E. Sedo, Barcelone, 1936; – Мартин Штелер, 1866–1901 †1936: жизнеописание E. Luck, Hildesheim, 1937. – Франк де Саделер, 1844–1869 †1922; жизнеописание на фламандском языке Е. Verwimp, Touvain, 1924; английский перевод, Tondres 1938; французский перевод Fromont, Touvain, 1933.

1175

1791, становится священником в 1819 г., в том же году поступает в Монруж, †1881; Le pretre a l'autel, Angers, 1853; Nouveau cours de meditations sacerdotales, 5 vol., angers, 1857; cf. DSp. II, 438–439; Smv. II, 1030–1035; жизнеописание Sejourne, Paris, 1888.

1176

1848–1879 †1925; ему принадлежат две брошюры Notion traditionnel de la vocation sacerdotale, Paris, 1914, Interpretation authentique de la meditation fondamentale, Bourges, 1922, а также, главным образом, Regies de la perfection sacerdotale, Paris, 1914; ему же принадлежит статься Spiritualite de la Compagnie de Jesus, в DTC, VIII, l'partie, 1092–1108; cf. DSp. I, 1919–1920.

1177

P. Galletti, Memorie storiche della Prov. Romana, I, 1914, Prato, p. 200; [F. Sopranis] La case de esercizi spirituali a norma di cio che prescrive S. Ignazio, e si pratica nella casa di S. Eusebio in Rome, Rome, 1855.

1178

O. Pfiilf, Die Anfange der deutchen Provinz, Frobourg Br., 1922, p. 321 ss.

1179

F. Grandider, Vie du Guidee, Amiens, 1867, p. 305.

1180

E. Laveille, Le PA. Petit, Louvain, 1927, с 5, p. 72 ss.

1181

Burnichon, IV, P. 569–571.

1182

Он родился в Лилле в 1846 г., стал послушником в 1868, умер в Ангиене в 1926; его жизнеописание (автор J. Dutilleul) содержится в последнем выпуске (№ 100) СВЕ, Engjien, 1926. См. также М. Viller в RAM, 7 (1926), р. 213–216. – С именем о. Ватриагана неразрывно связано имя одного из самых активных и близких его соратников по организации упражнений, о. Антуана Буасселя (1858–1886 †1934), который опубликовал великолепный труд Retraites fermees. Pratique et theorie, Paris, 1920.

1183

Les retraites fermees au Canada, Montreal, 1929.

1184

G. K. Treacy, Fr. Terence Shealy, A tribute, Manresa House (New York) 1927; T. Shealy, 1863–1886 †1922.

1185

L. Frias, La provincial de Espana (1815–1863), Madrid, 1914, p. 166.

1186

О развитии домов духовных упражнений в целом см. Ch. Plater, Retreats for the people, Londres, 1912; более кратко P. Albers, p. 525–535.

1187

В 1906–1926 гг. вышло сто выпусков, из которых некоторые (12, 24, 36 и т. д.) посвящены библиографии Упражнений св. Игнатия и духовных упражнений вообще; выпуски 92–99 содержат систематический каталог Библиотеки, собранной в Ангиене и дают обширную библиографию духовных упражнений; уже в 1850 г. о. Й. Н. Штегер издал в Регенсбурге небольшую книгу Die aszetische Litteratur uber die geistlichen Uebungen. Позже о. Э. Райц фон Френц и о. Й. Б. Дрюдинг опубликовали в журнале Paulus (п. 52, Wiesbaden, 1936) хорошую, более краткую библиографию Упражнений (Exercitien-Bibliographie)

1188

Съезд руководителей упражнений в Инсбруке, 1923 и ел.; отчеты под названием Exerzitienleitung опубликовал G. Harrasser, Innsbruck, 1923 ss.; также в Инсбруке в 1922–1926 г. появились под руководством того же отца 20 выпусков Exerzitienschriften fur Priester und Laien. – «Неделя Упражнений» в Версале в 1929 г.; отчет: Les Grandes directives de la retraite fermee, Paris, 1930.

1189

Выходила с 1925 по 1936 г. в Бильбао, затем в Барселоне; публикация журнала возобновилась в Барселоне в 1940 г. [в Мадриде в 1948 как более общий журнал об аскетизме и мистике]. Яне говорю о многочисленных журналах, прежде всего классического характера, которые публиковали многие дома духовных упражнений для поддержания связи со своими бывшими упражняющимися, из которых некоторые, впрочем, очень хорошо сделаны и содержат порой подлинно ценные исследования.

1190

1844–1859 †1922; Ars ignatiana, Barcelone, 1888; los ejercicios espirituales… en si mismos у su aplicacion, Manrese, 1896.

1191

1872–1888 †1936, убит коммунистами; СВЕ, Barcelone, 1930–1936; [испанский перевод его сочинений осуществляется в Obras del P. Ig. Casanovas, Barcelone, 1943 ss.; в начале тома I его Obras, р. 1–227, приводится биография о. Ка-сановаса, написанная М. Batlloti.

1192

1868–1886 †1937; Vers I'union divine, Louvain, 1924, переработано в 1931 г.

1193

1818–1838 †1892, Шарлеруа; его же Prieres de S. Gertrude, которые многократно переиздавались, книга S. Ignace… et son culte, Bruges, 1885, 2 vol.

1194

1838–1858 †1905.

1195

1855–1875 †1933: Die Exercitiendes HI. Ign., ausfuhrlich dargelegt in Aussprachen der Kirchenvater, Ratisbonne, 1908–1925.

1196

1824–1846 †1908: Principe et Fondement de la vie chretienne d'apres les Exercices. Paris, 1882 (reed. 1884, 2 vols.) – J. Gutierrez, 1849–1870 †1931.

1197

Das Exerzitienbuch de hi. Ign., Fribourg, 1925–26; еще раньше вышла книга Betrachtungen der Exerzitien, Ratisonne, 1893, которая многократно переиздавалась и переводилась.

1198

1807–1823 †1872: II mese di Exercizii compendiato in otto giorni, Rome, 1853; потом Esercitii spirituali proposti alle persone religiose, Modène, 1869; в предисловии (p. 3–15) он открыто ссылается на разъяснения, полученные им от Ротана, и на его способ преподавания Упражнений.

1199

1804–1821 †1880: Raccolta di meditazioniе document!.. Rome, 1864, вышло сначала анонимно; новое издание в двух томах, 1880, дополненное многочисленными документами, позаимствованными у различных комментаторов.

1200

Джузеппе Мария Виджителло, 1799–1819 †1859: Meditazioni ed istruzioni per otto giorni dei Esercizi spir., 1856; переиздано с дополнениями в 2 томах после его смерти.

1201

Дженнаро Буччерони, 1841–1856 †1918, известный, прежде всего, как моралист, Eserc. spir., proposti agli ecclesiastici, Rome, 1902. – Книги плодовитого автора Секондо Франко, 1817–1832 †1893, Gli esercizi spirituali… 2 vol., Turin, 1892. – Луиджи Пинчелли, 1822–1838 †1885, Corso di esercizi… для монашествующих и священников, Modene, 1876. – Джакопо Фольини, 1822–1843 †1907; Otto giorni de Esercizi, Rome, 1895. – Джованни Б. Мели, 1828–1843 †1905, Manuale d'Esercizi… aduso del ven. clero, Naples, 1905. – Паоло Деллъ'Олио, 1861–1881 †1933, Esercizi, Rome, 1934. – Франческо Калъканъо, 1867–1888 †1939, Ascetica Ignaziana, 3 vol., Turin, 1936, тридцатидневные духовные упражнения; его же несколько книг Considerazioni о молитве, о христианских добродетелях и т. д.

1202

Barcelone, 1915; Рамон Руис Амадо, 1861–1884 †1934, помимо своих педагогических трудов, опубликовал некоторое количество небольших сочинений о духовности.

1203

1798–1824 †l877: Ejercicios espirituales, Madrid, 1876; пересмотренное издание опубликовал V.Agusti, Madrid, 1908.

1204

Пьер Женнессо, 1804–1826 †1884, выдающийся переводчик духовных сочинений, опубликовал в 1854 г. французский перевод испанского текста с примечаниями Ротана и дополнительными примечаниями, которые были изданы на отдельных листках для тридцатидневных духовных упражнений, Amiens, 1860. – Марен де Буалев, 1813–1831 †1892, издает, следуя своей привычной манере, в 1884–1889 гг. серию брошюр о различных пунктах упражнений, объединенных затем в Зтома, Paris, 1890. – Жорж Лонге, 1839–1857 †1914. Жизнеописание P. Lhande, Paris, 1923: Retraite de huit jours, Tournai, 1915. – Антонен Жиру, 1841–1860 †1902, Retraite de dix jours pour les pretres, Toulouse, 1899. – В 1890 г. вышло тридцать третье издание Manrese ou les Exercices… mis a la portee de tous les fideles., труда, опубликованного О. Шарлем Депласом (1808–1824, вышел из ордена в 1846, умер в 1871), пересмотренного в 1868 г. о. Андрианом Нампоном (1809–1830 †1869) [новое, исправленное издание было сделано о. Пинаром де Булле, Paris, 1848]. – О. Жозеф Феликс (1810–1837 †1891) издал в 1887–1891 гг. семь курсов духовных упражнений, которые он проводил в Соборе Парижской Богоматери вслед за своими же беседами: здесь он живо и самобытно развивает истины Первой недели Упражнений.

1205

Memorialis libellus… oblatus colleges suis exercitia spiritualia explicantibus clero paroeciali, Bruxelles, 1864.

1206

Шарль Вербеке, 1833–1853 †1889, Oeuvres, t. I et II, Bruxelles, 1890–1891. – Э. Де Вруа, Retraite de huit jours, Braine-le-Compte, 1928.

1207

Огаст Дигнам, 1833–1856 †1894 (cf. E. Purbrick, A memoir of F. Dignam, Lon-dres s.d.), Retreats given by Fr.D., Londres, 1896: Conferences… Londres, 1901. – Джеймс Клер, 1827–1844 †1902: The Science of Spiritual Life according to the Spiritual Exercises, Londres, 1896.

1208

Джозеф Рикэби, 1845–1862 †1932, The Spiritual Exercises of S. Ignace, Londres, 1915. – Б. Воэн, Notes of retreats, Londres, 1928.

1209

Френсис Kceвuep Венингер, 1805–1832 †1888, Цинциннати; Exercitia spiritualia, CincIIIati, 1849; опубликовал также большое число молитвенников и благочестивых руководств, а также комментарий к уставу Св. Августина для урсулинок Die vIIIkommente Klosterfrau, Innsbruck, 1844, cf. Smv. VIII, 1065–1071; [жизнеописания: F. Weiser. Ein Apostel der Neuen Welt, Vienne 1937, et A. Lamprecht, P. FransX. Wennunger, Breslau l941]. – Чарльз Коппенс, 1835–1853 †1920: Spiritual Exercises and tridua, S. Louis, 1916. – Генри Гэбриэл, родился в Гааге, в Голландии, 1860–1883 †1940 в Санта-Кларе, в Калифорнии: Eight Days Retreat, для монашествующих, 1914 [итальянский перевод: Rome, 1948].

1210

Петер Якобе, 1781–1803, Россия, †1870, Пресбург: Exercitia spiritualia in sacra octo dierum solitudine, Presbourg, 1862. – Филип Лёффлер, 1834–1850 †1902: Exercitien fur Ordensleute, Innsbruck, 1920. – Франц фон Еуммелауэр, 1842–1860 †1914: Meditationum et contemplationum S.P Ignatii Puncta, Fribourg, 1896, ей. revue, 1909, с прекрасным введением о внутреннем плане Упражнений. – Хуго Гуртер, 1832–1857 †1914: жизнеописание J. Hillenkamp, Innsbruck, 1917: Entwürfe zu Betrachtungen fur achttägl. geistl. Uebungen, Innsbruck, 1907. – Генрих Брудере, 1869–1892 †1942: Die Exerzitienwahrheiten. Innsbruck, 1910, для студентов университетов. – Еще один историк о. Альфред Федер (1872–1891 †1927) издал в 1921 г. очень хороший перевод текста Упражнений с введением и примечаниями, издания которого были пересмотрены о. Зайцем фон Френцем (10е, Freiburg, 1940).

1211

1849–1866 †1924.

1212

От 20 декабря 1929 г., AAS, 21, р. 689–706 et J. de Guibert, Documenta… п. 659–671 [C.H. Marin, Spiritualia Exercitia secundum Rom. Pontif. Documenta, Barcelone, 1941, p. 445–465].

1213

1831–1853–1913: см. статью о. П. Дюдона L'apostolat eucharistique du P.L. Cros, Etudes, 137 (1913), p. 5–36, и воспоминания о нем, собранные о. Э Лабордом: Е. Laborde, Un apotre de l'Eucharistie, le P.L. Cros, Toulouse, 1921.

1214

1824–1843 †1872; статьи в Revue des Sciences ecclesiastiques, t. 14 et 16, 1867–1868. – Позднее о. Жозеф Дарлен, 1824–1853 †1893, опубликует: Le Pain quotidien, maxims sur la communion frequente et quotidienne, Paray, 1892; его же письма и советы на ту же тему в анонимной книге: Le R. P. J. Darlin, Paray, 1895.

1215

Другие сочинения о. Кро: Le Coeur de Sainte Gertrude, Toulouse, 1869; Enfants a la Sainte table, 1907.

1216

1862–1880 †1919, Брюссель, его житие J. Severin, Bruxelles, 1921, особенно с. 68 ss.

1217

1807–1829 †1886, жизнеописание J. Burnichon, Paris, 1896. О. Готреле опубликовал, кроме того,Traité de l’état religieux, 2 vol., Lyon, 1847; Manuel de la dévotion au S.C. Lyon, 1850; Méthode pour assister les malades, Lyon, 1847; Le prêtre à l’autel (размышления), Lyon, 1874; De l’heure sainte, Paris, 1882…

1218

Родился в 1821 г., вступил в Общество в 1939, преподавал философию и богословие в Вале и в Тулузе, умер в 1884 г.; см. книгу, которую ему совместно посвятили о. Пара, Гальтье, Ромейер и Дюдон (Parra, Galtier, Romeyer, Dudori), Toulouse, 1934. Выше мы говорили, что он был издателем книги о. Кассада Abandon; среди его многочисленных трудов необходимо заметить, помимо многочисленных руководств и молитвенников для участников Апостольства, Directoire du religieux, Lyon, 1859; Directoire du Chretien… pour les personnes vivant dans le monde, Lyon, 1859; Apostolat du Coeur de Jesus, Paris, 1866; серии статей, собранных после его смерти: Mois du Sacre-Coeur, Toulouse, 1890; Le regne social du Coeur de Jesus, ibid., 1892.

1219

О развитии Апостольства молитвы см. С. Parra, Manuel de l’A. de la P., Toulouse, 1933, и Annuarium Apostolatus orationis, выходивший в Риме с 1931 г. [А также антологию текстов, опубликованных о. Т. Тони Руисом, A través de un siglo, 1844–1944, Los Sumos Pontifices у el Apostolado de la oratión, Bilbao, 1946].

1220

На ватиканской выставке католической прессы в 1936 г. фигурировало 69 разных «Посланцев Сердца Иисуса», выходящих на 45 языках, причем некоторые из них, например, выходящие во Франции, в Соединенных Штатах, в Канаде, в Испании… представляют собой настоящие духовные издания, издаваемые большим тиражом.

1221

Робер Дебросс, 1768–1814 †1848: L'Heure sainte, Paris, 1830; его же Mois angelique, Bordeaux, 1815, о почитанеии ангелов-хранителей. – О. Виктор Древон, 1820–1843 †1880, Рим; был апостолом искупительного причастия в честь Пресвятого Сердца: Le Coeurde Jesus console dans la Sainte Eucharistie, Avignon, 1860; La Communion reparatrice, Lyon, 1869. Об о. Бооне мы будем говорить позже. – Отметим также важную роль, которую сыграли многие иезуиты в подготовке и организации великих международных евхаристических конгрессов – и в последнее время отец Жозеф Бубе, 1872–1889 †1940, Рим.

1222

Ж. Б. Дельпюи, 1736–1752 †1811, бывший послушник о. Кайрона; о. Ронсен, 1771–1814 †1846; о. Роже, 1763, «отец веры» с 1795 г., иезуит с 1814 †1839, Лион. Об этой французской конгрегации см. G. de Grandmaison, La Congregation (1801–1830), Paris, 1889, и Burnichon, I, p. 115–135 [эти публикации дополняет недавняя диссертация G. Bertier de Sauvigny, Le Comte F. de Bertier et l'enigme de la Congregation, Paris 1948].

1223

Об организации конгрегации в XIX в. см. Е. Mullan, La Congregazione studiata nei documenti, Rome, 1911; G. Harrasser, Geist und Leben der Marianisch, Kongregat, Innsbruck, 1923; краткое изложение в Albers, p. 535–548, со статистикой примкнувших к Prima Primaria организаций до и после упразднения Общества (р. 547). Мы получим представление о жизни и деятельности конгрегации, почитав отчеты различных конгрессов их членов или руководителей: Salzbourg, 1896; Alt-Oetting, 1899; Barcelone, 1904; Rome, 1904; Enghien (Belgique), 1904; см. также многочисленные журналы различных конгрегации: Stella matutina, которую издают в Риме руководители Prima Primaria; Die Fahne Mariens, Vienne, etc.

1224

Адольф фон Досс, 1825–1843 †1886; О. Pfulf, P. Ad. von Doss, Freiburg, 1900, p. 237–278. – Луис Игнасио Фитер из Ургеля (1852–1873 †1902 в Барселоне, где его усилиями конгрегация достигла такого уровня рвения и организованности, что часто упоминается как образец). R. Ruiz Amado, I. Fiter, director de la Congregation mariana de Barcelona (Barcelona, 1902).

1225

1845–1863 †1911. Об учрежденной им лиге см. брошюру Ligue de saintete sacerdotale (Tournai, 1911).

1226

[См., напр., J. hem, La formation del clero secular de Buenos Aires у la Compafiiade Jesus (Buenos Aires, 1936)].

1227

1856–1878 †1927, Тулуза. Ср. в Recrutement sacerdotal (March, 1927), pp. 25–51, цикл о нем и о его работе.

1228

1769, «отец Пресвятого Сердца» с 1794 г., иезуит с 1814, †1850 в Париже; жизнеописание А. Guidee (Paris, 1860); cf. Burnichon, I, p. 94–110. Пьер Роже (1763, 1814 †1839) также содействовал основанию Общества сестер Назарета, Burnichon, ibid, I, p. 110–115 [Cf. CI. Embruyen, La vie ajailli des mines. Le P. Roger (Lyons, 1947)].

1229

Cf. B. Arens, Jesuitenorden und Weltmission, p. 62–65. – С. Аперти, 1818–1857 †1896, Мантуя. Cf. L.I. Mazza, II P. Spirituale ossia alcune memorie del P. S. Asperti, Vérone 1914. – F. Lerrasse 1831–1852 †1922. Cf. Burnichon, IV, p. 126; ibid, 126; ibid., 124–130, о различных организациях, которые просили помощи у французских иезуитов.

1230

Дж. Мизлеи, 1803–1823 †1867. – Р. Фредди, 1846–1862 †1914, ассистент и генеральный викарий после смерти о. Луиса Мартина.

1231

Этот трактат приписывался иногда Ротану, но несомненно принадлежит Байме, 1816–1832 †1892, в Калифорнии.

1232

1845–1863 †1928: этот катехизис отличается от опубликованного в трех томах в Болонье в 1878 г. каноником Энрико Сани (Enrico Sani): Manuale complete di ascetica ossia Catechismo di perfeczione.

1233

Мы найдем и другие духовные сочинения о. Франко (1817–1832 †1893) в 17 томах его Opere, Modene, 1883–1889. – О Пресвятом Сердце о. Ф. Массарути (1823–1840 †1890) публикует во Флоренции, 1880, Il Cuore trafltto di Gesu. О девственности о. Карло Патерниани (1800–1823 †1872) пишет Il tesoro nascoto, Rome, 1860; Via sicura al più perfetto amor di Dio, Rome, 1859.

1234

1847–1886 †1923 (уже будучи священником); прежде чем поступить в новициат, о. С. опубликовал в Мадриде в 1886 г. Estudios sobre las obras de S. Teresa, исследование, которое было удостоено награды на конкурсе, организованном в честь трехсотлетия святой; содержание этого первого сочинения перешло в большой труд. – Об отношениях святой преобразовательницы с Обществом о. Хуан А. Сугасти (1861–1877 †1920) опубликовал в Мадриде в 1914 г. в ответ на обвинения М. Мира основательную и научную, хотя порой слишком страстную книгу Santa Teresa у la Compania de Jesus.

1235

1861–1867 †1932, Малага: Comentario a las Constituciones de la Compania de Jesús, Madrid, 1919–1932, в шести больших томах.

1236

1817–1833 †1872, Мадрид. – Неизвестный иезуит, следуя одновременно о. Кумплидо и более раннему сочинению о. Леблана Le Saint travaille des mains, опубликовал в 1881 г. в Инсбруке Die heilung der Handarbeit; anleitung zur Vollkommenheit… труд, адресованный братьям-коадъюторам и всем, кто занимается физическим трудом. – В Испании о. Э. Иглесиас опубликовал под названием Мапа spiritual, Barcelone 1917, молитвенное руководство, предназначенное для братьев-коадъюторов.

1237

1810–1825 †1885, Сарагоса.

1238

1865–1880 †1939.

1239

1817–1841 †1876; он также опубликовал восьмидневные духовные упражнения для священников, Goa, 1861.

1240

1797–1829 †1873, Лаон. – Из сочинений Юзеба Годфруа (1817–1853 †1889) без имени автора было опубликовано три тома Avis spirituels (I, для освящения душ; II, для христианок, живущих в миру; III, для стремящихся к совершенству, Nancy-Paris, 1862–1873). Это замечания, почерпнутые из его бесед, писем, наставлений, не имеющие между собой тесной взаимосвязи, но конкретные, точные и имевшие большой успех.

1241

1807–1834 †1867; его же Méthodes (методы молитвы, испытания совести, месячных духовных упражнений), Paris, 1852. – В Ле-Мансе в 1868 г. о. Виктор Ассенфордер (1819–1841 †1882) переиздает два великолепных трактата об унынии и об искушениях о. Жака Мишеля, который был после упразднения XVIII в. настоятелем семинарии в Карпентра.

1242

1827–1847 †1901, Лилль.

1243

1861–1882 †1933, Марсель; жизнеописание автора Ferchat, Paris, 1936; четыре тома вышли в Париже в 1906–1921 г. и выдержали множество переизданий и переводов.

1244

1872–1890 †1931.

1245

1804–1842 †1891; в своих сочинениях о благочестии он выказывал такую же заботу о точности, что и в богословских сочинениях; Vie religieuse, Toulouse, 1884; Ordre surnturel et l'Eglise, societe de l'ordre surnaturel, Paris, 1886.

1246

1832–1854 †1903.

1247

1858–1877 †1937; в его книге Nature et surnaturel, Paris, 1903, также часто затрагиваются вопросы духовности, равно как и в небольшом сочинении La vie intime de catholique, Paris, 1914; его мысль об основополагающих проблемах мистики была выражена им в пространном введении, которое он предпослал десятому изданию Graces d'oraison о. Пулена, Paris, 1922.

1248

1819–1839 †1887; R. Plus, Le P. Lyonnard d'apres son memorial, Loulouse 1936; об этом дневнике (Memorial) см. выше.

1249

Из авторов, писавших о почитании Пресвятого Сердца следует также упомянуть о. Ксавье де Франсиози (1819–1846 †1908), Devotion au S.C., notions doctrinales et pratiques, Paris 1877, многочисленные переиздания; его же Esprit de S. Ignace, Nancy, 1887, собрание высказываний и мыслей святого; Эдмона Летьерса (1825–1847 †1908), Études sur le S.C., 2 vol., Paris, 1890, книга, отличающаяся ученостью, но вместе с тем недостатком критичности; Виктора Але (1827–1843 †1890), La France et le S.C., Paris, 1892, и другие книги; для работы кружков он написал Manuel de retraites, Lours, 1885, книгу, которая многократно переиздавалась; о. Франсуа Дуайота (1841–1872 †1895), Elevations sur le Coeur de Jesus, Paris, 1873; его же Guide de la vie chrétienne, Lille, 1895, очень распространенный труд.

1250

Э. Лаборд, 1850–1871 †1930; его же Lesprit de S. Frangois Xavier, Bordeaux, 1920, книгу, построенную по тому же плану, что и труд о. де Франсиози о св. Игнатии. – А. Лефевр, 1804–1823 †1882.

1251

1821–1851 †1890, Лилль; Lehre des hi. Fr. von Sales des hi. Ignatius mit Zusätzen und Erlauterungen aus den Schriften des hi. Fr. von Sales. Innsbruck, 1885

1252

Ж. Этшеверри (1815–1850 †1890) опубликовал Méditations, 4 vols. (Paris, 1877); Dévotion au Coeur de Jésus (Paris, 1879); Les mysteres de la vie cachée (Paris, 1863). – A de Teiie (1839–1858 †1918) анонимно опубликовал Méditations, 6 vols. (Lille, 1884). – П. Бодо (1846–1872 †1918) опубликовал Les evangéliques du coad-juteur (1911). Его же Documents du ministere pastorale (Paris, 1911), собрание статей, которые он опубликовал для практического пастырского периодического издания Oeuvres des Campagnes, которым он руководил много лет и в которых наряду с пастырским богословием затрагиваются многие вопросы духовности. – П. Сюо (1861–1878 †1916). Жизнеописание A. de Vassal, Toulouse, 1921. Помимо многочисленных биографий он опубликовал очень самобытные труды Le Sacré Coeur (Paris, 1895); La Compagnie de Jésus (Brussels, 1908). – A. Eicher (1818–1845 †1888).

1253

1836–1858 †1919 (Бенвелъ написал очерк о его жизни, помещенный в начало 10 издания). В дополнение к многочисленным статьям Пулен издал Journal de Lucie-Christine (Paris, 1910), автобиографию женщины, жившей в миру и наделенной дарами созерцания.

1254

1837–1855 †1918; жизнеописание А. Натоп, Paris, 1921; его же небольшой труд La grande retraite de S. Ignace, ecole d'oraison, Paris, 1916.

1255

1868–1886 †1927, Париж; мы уже упоминали его жизнеописание (J. Lebreton, Paris, 1932, итальянский перевод, Brescia, 1936); мы найдем полную библиографию его сочинений, составленную о. де Гезе (de Gueuser) в Rech. de science rel, XVIII (1928), p. 281–295.

1256

1805–1835 †1883, Гент; в Smv. IV, 380–388 приводятся подробности о его сочинения, некоторые из которых были объединены в собрания.

1257

1794–1815 †1871; проповедник и миссионер, также сыграл роль в воссоздании болландистов; Smv. I, 1775–1783; cf. É. de Moreau в AHSI, 10 (1940), p. 277–279.

1258

1835–1852 †1889; Франсуа Кикенс, 1841–1860 †1907; Поль Дютреме, 1857–1875 †1918.

1259

Т. Дюфан, 1807–1834 †1881; Р. Пьерие, 1827–1847 †1909, Маастрихт; о. Альфонс Деам (1832–1852 †1893), Le S.C. de Jésus off ert à la piété de la jeunesse studieuse, Liège, 1864.

1260

1858–1879 †1936; в Miscellanea, изданных в его честь (Rome, 1935), t. II, p. 371–403, пространная библиография его сочинений; о его духовной жизни, J. Creusen, Le «voeu d’abnégation» du P. Vermeersch в Gregorianum, 1940, p. 607–627 [Жизнеописание Creusen, Bruxelles, 1947; Miles Christi в 1923 г. был переиздан на французском языке и переведен на итальянский].

1261

1864–1881 †1940, Рим.

1262

Ш. де Смедт, 1833–1851 †1911, Брюссель; Э. Мерш, 1890–1907 †1940 [В то время как два тома Le Corps Mystique, Etude historique, в 1948 г. были расширены и переизданы, большой труд La theologie du Corps mystique, который был обнаружен почти законченным после трагической смерти автора в мае 1940 г., был опубликован в двух томах в Брюсселе в 1944 г. Об о. Мерше см. заметку Levir, Nov. rev. theologique 67 (1945), p. 677–688].

1263

Родился в 1822 г., будучи молодым англиканским священником, участвовал в Оксфордском движении, в 1852 г. был принят в лоно Католической Церкви, отправляется в Лондон, где встречается с Маннингом и Воэном, становится священником в 1893 г., иезуитом в 1857, основатель и руководитель Month, умирает в 1893; см. Month, t. 78 (1893), p. 152–181, и Cath. Enc, IV, 97–98.

1264

1820–1836 †1906, Лондон; ср. P. Fitzgerald, Notice, Londres, 1906, и книгу воспоминаний M. Gavin: Memoirs of Fr. Gallwey, Londres, 1913.

1265

1839–1871 †1900; cf. Rickaby в Month, 96 (1900), p. 337–344.

1266

1856–1874 †1939, Лондон; кроме прочего опубликовал ряд статей Ourpopular Devotions в Month 1900–1902 гг. (о крестном пути, о розарии, о месяце мае, о молитве «Ангелус», о благословении Святых Даров и т. д.), а также Notes on familiar Prayers в Month 1913–1918 гг. (о молитвах «Радуйся, Мария», «Отче наш» по-английски, «Confiteor», «Anima Christi», «Salve Regina»); резюме обеих этих серий давал каноник Буденон (Boudinhon) в Revue de clerge frangais по мере их публикации. Другие его исследования вышли в виде книг: Lhe Holy Year of Jubilee, Londres, 1900; Lhe Stations of the Cross, 1906 (французский перевод, 1907). Начиная с 1919 г. в Month, Some physical phenomena of Mysticism, серия, которая была продолжена различными статьями о случаях мистицизма, последняя из которых, о Марии Агредской, вышла в 1839 г. – Об о. Терстоне ср. заметку Дж. Мюррея (J. Murray) в Month, 174 (1939), р. 492–502.

1267

1869–1887, стал архиепископом в 1919 г., умер в 1939; в Month, 173 (1939), р. 408–415; в 1913 г. он опубликовал том Letters and Instructions of S. Ignatius.

1268

1811–1831 †1865; заметка P. Vanderspeeten, Tournai, 1873 [Новый фламандский перевод Lierre 1944–1947, 4 vol. С биографическим введением Хардемана (Hardeman)].

1269

А. Маас, 1858–1877 †1827; Ф. Бурдо, 1821–1841 †1894, Чикаго; Р. Мейер, 1841–1858 †1912; был ассистентом Англии. – Следует также упомянуть здесь труд о. Чарльза Коппенса, о котором мы уже говорили в связи с Упражнениями, The mystic treasure of the holy Mass, S. Louis, 1905; Spiritual instructions for religious, S. Louis, 1915; о. Г. Гэбриэл, о котором мы уже упоминали, также написал Ascetical Conferences, S. Louis, 1939.

1270

Й. Дегарбе, 1800–1817 †1871; Й. Шнайдер, 1824–1852 †1884, Рим; он опубликовал также Manuale Congregationis B.V.M., Cologne, 1861, и разные другие молитвенники для членов конгрегации; он дополнил свой Manuale sacerdotum книгой Lectiones quotidianae de vita, honestate et offlciis sacerdotum et clericorum, Ratisbonne, 1870, антологией, составленной из материалов, почерпнутых из соборов, Отцов Церкви и т. д. – Также многочисленные сочинения для конгрегации публиковали о. Андреас Эренсбергер, 1814–1841 †1890, Smv. IX, 279,

1271

1830–1849 †1888; Smv. IV, 149–152.

1272

1828–1858 †1907, Иннсбрук; cf. L. Fonck, в Zeitschr. F. kath. Theol. t. 31 (1907), p. 396–400, его же Commentarius de vocatione ad statum ecclesiasticum, Innsbruck, 1893, а также литургические и канонические трактаты.

1273

1841–1856 †1914; о Пресвятом Сердце писали и другие богословы: Йозеф Клейтген (1811–1834 †1883), Die Andacht zum Herzen Jesu, Minister, 1842; Иероним Нолдин (1838–1863 †1922), Andacht zum heiligsten Herzen Jesu, Innsbruck, 1883.

1274

1792–1822 †1880; Smv. VII, 1586–94; под заголовком Kleine Lesungen он публикует в Вене с 1867 г. серию небольших выпусков для благочестивого чтения, не лишенных некоторого сходства с Petite Bibliotheque chretienne о. Вандерспетена. Выше мы уже упоминали его библиографическую работу об «Упражнениях».

1275

1802–1821 †1856; его же Der Geist de hi. Franziskus Xaverius, Einsiedeln, 1851.

1276

1825–1843 †1886; жизнеописание О. Pfiilf, Fribourg, 1900; его же труд о чистоте Die Perle der Tugenden, Mayence, 1878.

1277

Ф. Гаттлер, 1829–1852 †1907; cf. J. Hattenschwiller, F.S. Hattler, Innsbruck, 1929. – M. Губер, 1833–1859 †1919, Вена.

1278

Г. Патисс, 1814–1834 †1902. – В. Катрайн, 1845–1863 †1931; его же Die Verheissungen des gottl. HerzensJesu, 1919; Fust und Freude, Innsbruck, 1931; DSp. II, 352. – T. Pesch, 1836–1852 †1899; его же Das religiose Feben, Fribourg, 1878, собрание молитв для более просвещенных кругов.

1279

1830–1850 †1912; жизнеописание N. Scheid, Fribourg, 1825; выше мы говорили о его сочинениях об Упражнениях. – [Среди писателей, получивших известность в иной области, но публиковавших также собрания размышлений, археолог Штефан Бейсселъ (1841–1871 †1915), Betrachtungspunkte für alle Tage des Kirchenjahres, 10 vol. 1901–1903 (2 издание 1907–1922 и английский перевод); швейцарский миссиолог Антон Хуондер (1858–1874 †1926), Zu Füssen des Meisters, 4 vol. 1913–1930; этот последний оставил также портрет св. Игнатия, составленный на основании текстов Monumenta, который опубликовал после его смерти о. Б. Вильгельм, Ignatius von Foyola, Beträge zu zeinem Charakterbild, Cologne, 1932, trad. Ital, Turin, 1935.

1280

1873–1890 †1932; прежде он опубликовал несколько сочинений по вопросам богословия, затрагивающих духовную жизнь: Das Gottesbedurfhiss, 1910; Warum Schuld und Schmerz? 1918; Vom Vielen zum Finem, 1921. – О. Хаггеней опубликовал под названием Grundriss der Aszketik, Fribourg, 1933, краткое изложение книги о. О. Циммерманна.

1281

1872–1894 †1938; cf. L. Koch, Jesuiten-Lexikon… с. 345–146. Об о. Липперте бы говорили выше.

1282

Если говорить только об Обществе Иисуса, то постоянный курс аскетического и мистического богословия был учрежден в 1918 г. в Григорианском университете в Риме; с тех пор в соответствии с положениями папских ордонансов об обучении, такое преподавание было распространено на все учебные заведения, где изучается богословие; журнал Revue d'ascetique et de mystique начал выходить в Тулузе в 1920 г.; Zeitschruft fur Aszese und Mystik – в Инсбруке в 1926; Manresa – в Бильбао в 1924; Ons geestlijk Erf. – в Антверпене в 1927…; в 1937 г. завершилась публикация первого тома Dictionnaire de Spiritualite.

1283

[Следует помнить, что эту фразу о. де Гибер написал в конце 1941 или в начале 1942 г., когда завоевания нацистских войск во Второй мировой войне достигли небывалого размаха. – Американский редактор].

1284

Directorium Poland (MHSI), Ex. M., p. 796: Testis est Pater Noster bonae memoriae Ignatius qui a Domino edoctus et IIIustratus his Exercitiis, plurimum initio suae conversions profecit; testes etprimi Patres, qui per eadem et spiritum Domini et vocationis beneflcium acceperunt; testes et alii, fere omnes ex nostris qui primes hos Patres sunt consecuti, qui per eadem a divina Providentia ad mundi contemptum, aeternorum amorem et idem Institutum amplectendum sunt adducti… («Об этом свидетельствует наш доброй памяти отец Игнатий, который, будучи научен Богом и просвещен посредством сих Упражнений, много преуспел в начале своего обращения. Об этом свидетельствуют и первые отцы, которые посредством сих Упражнений обрели дух Божий и свое призвание. Свидетельствуют об этом и прочие, почти все из наших, которые за этими отцами последовали и посредством сих Упражнений по соизволению Божию пришли к презрению к миру, любви к вечному и приятию сего Института…»). То же утверждение можно найти у Хиля Гонсалеса (р. 905) и в Prooemium официальной «Директории» 1591 и 1599 гг. (MHSI, Ехегсitia, р. 1009 et 1117, п. 7).

1285

MHSI, Epist. Nadal, II, p. 527–589; cf. I, p. 789–795.

1286

J. M. March, El Beato José Pignatelli у su tiempo, Barcelone, 1936, t. II, p. 180–182; J. Nonell, El V. P. J. Pignatelli, Manresa, 2 (1894), p. 274.

1287

J. Burnichon, I, р. 63.

1288

Congr. VI, decr. 29; Congr. VII, decr. 25, п. 4, Instil, II, p. 302; 326; Congr. XXVII, decr. 55, § 3, Acta Rom., IV (1924), p. 46; Epitome, n. 190.

1289

Direct, Proem., п. 3, MHSI, Exercitia, p. 1116.

1290

Epist. Praep. Gen., II, p. 365–38, n. 1.

1291

Decr. 22, 1° et 21, 1, Acta Rom., IX (1938), p. 25, n. 22.

1292

Epistula de Exercitiis Spiritualibus pro Nostris, 9 iunii 1935, Acta Rom., VIII (1935), p. 162.

1293

Необходимо, однако, отметить тенденции некоторых иезуитов, против которых в конце XVI в. была написана необычная апология, опубликованная в MHSI, Ex. М., р. 684–698: один из первых последователей Игнатия (Доменеч? Мирон? cf. р. 576–577) резко критикует здесь новые упражнения, которыми кое-кто предлагал заменить Упражнения св. Игнатия для монашествующих Общества, под тем предлогом, что Упражнения основателя были составлены скорее для мирян, чем для монашествующих, и следовательно, подобает заменить старые размышления аналогичными новыми, а выбор св. Игнатия новой формой выбора. Автор апологии отстаивает принцип, согласно которому iritus Societatis praesertim in nostris Exercitiis faciendis, sicut etiam in Constitutionibus exequendis, conservandus est, nam sunt prima rudimenta etfundamenta spiritualia nostri Instituti («иезуиты должны сохранять дух Общества, прежде всего, совершая Упражнения, а также соблюдая Конституции, ибо оба эти документа являются азами и духовными основаниями нашего Института». – N. 8, р. 687).

1294

MHSI, Ex. М, р. 885.

1295

Ibid., р. 902.

1296

Direct., 1591, с. 21, ibid., р. 1075; Direct., 1599, с. 39, ibid., р. 1175.

1297

Выше (глава III части I) мы уже встречались с этими двумя концепциями, сформулированными о. Луи Петерсом и отцом Леонсом де Гранмезоном.

1298

Примечание 18, п. 18.

1299

Глава 2.

1300

Dell'uno necessario, 3 vol., Rome, 1704–1707.

1301

Вспомним здесь также название знаменитого труда о. Ниремберга (Nieremberg) Diferencia entre lo temporal у lo eterno, Madrid, 1640.

1302

Rome, 1689–1693.

1303

С. IV, р. 164–165.

1304

С. 1,р. 39 ss.

1305

Введение.

1306

[В сущности, был сделан ряд авторитетных заявлений, предупреждавших об опасности чрезмерного стремления к адаптации и реакции на недавний буквализм. XXVII (1923, декрет 55) и XXVIII (1938, декрет 30) Генеральные конгрегации вновь призвали к верности методу св. Игнатия в Упражнениях. В двух важных циркулярных письмах преподобного отца генерала Ледоховского (от 9 июня 1935 г.) и Янссенса (от 5 июля 1948 г.) была подчеркнута необходимость разработки адаптированных и даже специализированных форм Упражнений для разных категорий верующих или монашествующих, но здесь же были указаны определенные методические принципы и предметы для размышлений, от которых нельзя отказаться, не изменив структуру Упражнений и не поставив под угрозу их эффективность. Такие прекрасные доктринальные рассуждения, которые в остальном превосходно вписываются в духовность Общества и в других случаях могут послужить прекрасным предметом для размышления или духовных бесед, могут быть неуместны во время Упражнений, если оттесняют на задний план тот душевный труд, который должен совершиться в период Упражнений, или отвлекают от него внимание упражняющегося].

1307

Constit., р. IX, с. 2, п. 1.

1308

Ibid., X, п. 2.

1309

Достаточно будет упомянуть следующие: декреты Конгрегации VI, d. 40 (Instil, II, p. 311); VII, d. 25 (p. 325); XI, d. 30 (p. 385); XVIII, d. 22 (p. 444); XIX, d. 11 (p. 448)… Из писем генералов: письма Аквавивы, и не только письмо 1590 г. о молитве, но также и письмо от 26 июня 1604 г. (Ер. Gen., I, 292 ss.) и пункты 4 и 5 из письма от 28 июня 1581 г. (р. 81); письмо Вителлески о молитве (от 2 января 1617 г., I, р. 359); пункты 6–10 из письма Карафы от 1646 г. (I, р. 437); письмо Тамбурини о единении с Богом (от 17 ноября 1706 г., II, р. 158 ss.)…

1310

Та же идея в совершенно современной форме встречается у Л. де Гранмезона., который называет в числе необходимых условия молитвы «отречение <…> от страстей плотских, себялюбивых, корыстных», Ecrits spirituels, 1.1, p. 137.

1311

MHSI, Exercitia, р. 644; cf. Directorium, с. 40, п. 4.

1312

Был ли их вклад большим или меньшим, чем вклад других: францисканцев, кармелитов..? Было бы трудно сказать это с большей или меньшей точностью, и нам нет надобности заниматься исследованием этого вопроса здесь.

1313

S. Ignace maitre d'oraison, Paris, 1925, p. 131–219.

1314

Восемнадцатое примечание, п. 18, cf. Director., с. 37 et Constitutiones Soc. Iesu, VII, с. 4, п. 8, F.

1315

Doctrine spirituelle, IIе Principe, sect. 2, с. 1 (ed. Pettier, 1936, p. 39).

1316

Trattato I, art. 5.

1317

Constitutiones Soc. Iesu, IV, с. 4, п. 3.

1318

Здесь я имею в виду, прежде всего, пространный научный труд La liturgie catholique, опубликованный в Revue de Philosophie (1913, I, p. 692–886) домом M. Фестюжъером (M. Festugiere), и полемику, которая последовала за публикацией; в связи с Обществом см., прежде всего, том о. Ф. Кавальеры (F. Cavallera) Ascetisme et Liturgie, Paris, 1914.

1319

«Упражнения», п. 355 («Правила верного чувства в Церкви», п. 3).

1320

Об интересе святого кардинала к религиозной музыке см. также весьма любопытное исследование A. Bernier, S. Robert Bellarmin et la musique liturgique, Montreal, 1939.

1321

Тем не менее, оказалось возможным (F. Cavallera, Ascetisme et liturgie, Paris, 1914, Appendice) составить список самых значительных достижений иезуитов в области литургических исследований: здесь достаточно будет вспомнить, что не кто иной, как отец Мануэль де Асеведо (1713–1728 †1796), основал в Риме академию литургии, существующую до сего дня. – [Если сердце литургии и ее важнейший акт – это евхаристия, то здесь надо учитывать также деятельность иезуитов, исторически значимую, по поощрению присутствия на мессе и благоговейного ее служения, которую они вели в своих коллегиях и семинариях, в своих братствах и в своем апостольском служении вообще. Духовной традиции их ордена вполне отвечает тот факт, что неизвестный составитель литургии дня св. Игнатия включает в нее прошение:…ut haec sacrosanta sacrificial, in quibus totius sanctitatis fontem constituisti, nos quoque in veritate sanctificent («… сия святая жертва, которую Ты соделал источником всякой святости, да освятит и нас во истине»)].

1322

Переизданный о. А. Ватриганом (H. Watrigani) (Enghien, 1922 – СВЕ, п. 77–78), который приложил к нему (р. 92–99) список мистических сочинений иезуитов, созданных за это первое столетие существования ордена; другой, более полный список можно найти в L. Peeters, Vers l'union divine, 2е ed. (Louvain, 1931), p. 270–283.

1323

Вопрос о св. Иоанне Берхмансе, как мы замечали выше, дискутируется, и несмотря на позитивные выводы, к которым приводит очень подробное исследование о. К. Schoeters'a, War Ioannes В. Mystiker? ZAM, 13 (1938), p. 239–265, по-прежнему представляется мне спорным.

1324

О весьма интересном случае этого монашествующего, который после 23 лет ревностной монашеской жизни на общих путях, внезапно был брошен Богом на путь самой настоящей излиянной молитвы, см. заметку о. Андре (LIIIe, 1921), р. 47–60.

1325

См. Е. Raitz von Frentz, La vie spirituelle d'apres le Bx. Robert Bellarmin, dans RAM, 7 (1926), p. 143–148.

1326

M. de la Taille, L'oraison contemplative, Paris, 1921, p. 34–40; L. Peeters, Vers l'union divine. 2e ed., Louvain, 1931, p. 221 ss. et passim; J. Seisdedos, Principios fundamentals de la mistica у la mistica propiamente dicha, nn. 80–92 (Bilbao, 1926), p. 118–140. У Лалемана следует строго различать его мнение, несомненно ошибочное, об отношении иезуитов ко внешним делам религиозного рвения и его же мнение о необходимости излиянного созерцания для возвышенной святости, которое по-прежнему относится к числу спорных.

1327

С оговорками и с важными разграничениями к этому течению можно отнести Скарамелли и Родригеса.

1328

La Spiritualite de la Compagnie de Jesus, dans Revue de Philosophie, t.12 (1913), p. 464.

1329

Ejercicio de perfection, p. I, tr. 5, с 4–5.

1330

Guia espiritual, III, с. 2, § 2 (ed. Madrid, 1926), p. 616–618.

1331

De Vertute religionis, tr. IV, lib. 1, de Oratione in communi, с 20, n. 5; cf. aussi La Reguera, Praxis theol. myst, I, 1. 4, n. 209–211.

1332

La Reguera, ibid., n. 204.

1333

Responsio ad Lancicii postulata, п. 36, Scr. de S. Ign. I, p. 523.

1334

Глава 1. – Можно также заметить, что в «Конституциях», в особенности в р. IV, с. 4, п. 3, там, где речь идет о часе упражнений в благочестии, который схоластики должны добавлять к присутствию на мессе, мысленная молитва явно не упоминается, но четко говорится, что они должны совершать испытание совести два раза в день.

1335

«Упражнения», 21.

1336

Ibid., п. 24–31.

1337

Ibid., п. 97.

1338

Ibid., п. 167.

1339

Introduction a la vie devote, III, с. 1.

1340

Люби и делай, что хочешь (лат.). – Прим. пер.

1341

Introduction a la vie devote, II, с. 6 et 8.

1342

Мф 16, 24; 19, 21.

1343

[См. замечания, сделанные выше, в примечании 61, по поводу труда М. Мурга «Параллели между христианской моралью и моралью древних философов» (М. Mourgue, Parallele de la morale chretienne avec celle des anciens philosophes)].

1344

Например, из книг Ш. ван ден Абеле (Ch. Van den Abeele, La T.S. Trinité, les délices de l'esprit Chrétien, Anvers, 1748, и La T.S. Trinité, les délices de l’esprit chrétien, Anvers, 1749) или из более поздних трудов Ж. Э. Лаборда (J. E. Laborde, Dévotion à la T.S. Trinité, Tournai, 1922). Подобное же заключение можно сделать на основании бесчисленных книг об Иисусе Христе.

1345

Memoriale, п. 126–129, dans Мои. Fabri, р. 554–558.

1346

Жизнь членов Общества с ее двойной целью личного освящения и внешнего апостольства.

1347

См. интересные рассуждения о. П. Леонара (P. Leonard) об этих «требованиях материала» в искусстве и о необходимости «ремесла» в живописи и скульптуре в DSp., I, 900 ss.

1348

Это текст, процитированный выше на с. 160–162.

1349

См. Н. Delahaye, Les origins du culte des martyrs, Bruxelles, 1912, et M. Viller, Martyre et perfection, RAM, 6, (1926), p. 3–25.

1350

Adv. Haereses, IV, 33, n. 8–9.

1351

Об этом развитии идеи мученичества см. М. VIIIer, Le martyr et l'ascese, RAM, 6 (1925), p. 105–142.

1352

Ad Romanos,V, 2–3.

1353

Через Него, с Ним, в Нем (лат.). – Прим. пер.

1354

В своей прекрасной книге Histoire general de l'lnstitut des Freres des Ecoles chretienne, Paris, 1937–38,1.1, p. 467, 535, t. II, p. 457; в своих советах по поводу скромности (I, р. 532) святой основатель, несомненно, вдохновлялся правилами св. Игнатия, откуда он порой заимствует термины; также и в каталоге тем для бесед (I, р. 515) он широко обращается к списку, составленному Надалем.

1355

Пасхальные духовные упражнения монсеньера д'Юльста находятся в конце тома «Conferances»; духовные упражнения для священников собраны в томе «Melanges oratories» (Paris, 1901). Сведения о «Pratique progressive de la Confession» и других сочинениях каноника Боденома можно найти в статье A Boucher, D. Spir., I, 1315–1319.

1356

«Vie intérieure simplifi ée» (Paris, 1894), опубликованная о. Тиссо, но написанная неким картузианцем (выпустившим в 1923 г. пересмотренное издание этой книги), берет за точку отсчета «Начало и основание» св. Игнатия; «Manual dell'esercitatore», изданный Росмини в Милане в 1840 г. в рамках тома «Ascetica», является очень вольным комментарием к «Упражнениям»; так, на с. 121 в размышлениях о «Начале и основании» говорится: «Человек сотворен для справедливости, которая обретается в единении с Богом» (идея служения исчезает полностью).

1357

Недавно в RAM, 21 (1940), р. 290–333, отцы Неппер и Виллер показали, что на Фому Вальгорнерского сильно повлиял Альваре де Пас (как и многие другие, которых он тоже не называет).

1358

Например, A. Tanquerey, The Spiritual Life, Baltimore, 1930, nos. 988–990.

1359

J. de Guibert, The Theology of the Spiritual Life, New York, 1953, n. 238.

1360

Cm. ibid., особенно nos. 231–251, 314–367 и 381–422. Споры о всеобщем призвании всех крещенных к излиянному созерцанию рассматриваются ibid., nos. 423–436, и в Tanquerey, op. cit, nos. 1558–1570. Также всестороннее и упорядоченное исследования молитвы, в том числе терминологии и типов молитвы мысленной, можно найти в Tanquerey, the Spiritual Life, в P. Parente, The Ascetical Life, и во многих других руководствах.

1361

The Interior Castle, Mansion VII, ch. I, in the Complete Works of St. Teresa of Jesus / Tr. E. Allison Peers, London, 1946, II, p. 331; также цит. в Tanquerey, the Spiritual Life, no. 1473.

1362

Автобиография, гл. 27, 28, в Complete Works / Tr. Peers, I, p. 169–186, см. особенно p. 170–172 и II, p. 279, footnote 1. См. также J. de Guibert, the Theology of the Spiritual Life, no. 442. Дополнительные сведения о видениях и необычных мистических явлениях можно найти, например, в De Guibert, The Theology of the Spiritual Life, nos. 437–442; Parente, The Mystical Life, St. Louis, 1946, nos. 263–291; Tanquerey, The Spiritual Life, nos. 1489–1515.

1363

Введение в спорные вопросы см., например, в De Guibert, The Theology of the Spiritual Life, nos. 381–436; Tanquerey, The Spiritual Life, nos. 1550–1570.

Content

Жозеф де Гибер, S. J.
Духовность Общества Иисуса. Исторический очерк

Введение

Первая часть. Святой Игнатий

Глава I. Личная духовная жизнь св. Игнатия

Обращение

Манреса

Студенческие годы

К вершине (1535–1540)

Вершина

Мистическая жизнь

Особенности игнатианской мистики

Психология игнатианской мистики

Упорный аскетизм

Заключение

Глава II. Подготовка учеников св. Игнатия

Первые попытки

Первые товарищи

После 1540 г. – Упражнения

Средства духовной подготовки

Применение средств подготовки

С учениками вне Общества

Глава III. Духовные сочинения св. Игнатия

Духовные упражнения: что это такое

Когда и как были написаны Упражнения?

Основная цель Упражнений

Духовное учение Упражнений

Конституции Общества Иисуса: что это такое?

Глава IV. Источники и характерные черты духовности св. Игнатия

Основополагающие источники

Частные источники

Устные источники

Методическая духовность?

Духовность аскетическая, рассудочная и волевая?

Военная духовность?

Воодушевление и разум в служении

Идея служения из любви

Вторая часть. Историческое развитие (1556–1942)

Глава V. Первые поколения (1556–1581)

Святые

Конфиденты св. Игнатия

Первые духовные авторы

Духовное чтение

Трудности и споры

Глава VI. Аквавива (1581–1615)

Человек

Руководство

Наставления

Святые

Духовные авторы

Глава VII. От Аквавивы до Риччи (1615–1758)

Духовная жизнь и апостольский труд Общества

Деятельность генеральных конгрегации и генералов

Несколько показателей

Святые

Апостольские дела

Конгрегации Пресвятой Девы

Духовные упражнения и дома́ духовных упражнений

Реформы и монашеские учреждения

Духовное руководство

Глава VIII. Духовные авторы XVII века

Испания и Португалия

Италия

Страны немецкого языка

Польша и Литва

Бельгия и Нидерланды

Франция

Глава IX. Духовные движения и споры

Частое причащение

Великие дела почитания

Почитание Пресвятого Сердца Иисусова

Спор о квиетизме

Глава X. XVIII век

Духовные авторы

Духовная жизнь иезуитов XVIII века

Глава XI. После упразднения (1773–1814)

Передача духовных традиций

Духовные авторы

Глава XII. Новое Общество (1814–1940)

Духовная жизнь: деятельность генералов

Плоды: некоторые указания

Автобиографии и биографии

Апостольские дела: Упражнения

Частое причащение. Апостольство молитвы. Почитание Пресвятого Сердца Иисуса

Марианские конгрегации и прочее

Духовные авторы

Третья часть. Некоторые общие аспекты

Глава XIII. Духовные упражнения

Место «Духовных упражнений»

Чем обязана Упражнениям духовность иезуитов

Видоизменения и обогащение

Глава XIV. Мысленная молитва

Значение мысленной молитвы у иезуитов

Формы мысленной молитвы

Продолжительность молитвы

Мысленная молитва и литургия

Излиянное созерцание

Глава XV. Преобразование жизни и аскетический труд

Духовная брань

Главенство аскетизма?

Подражание Христу

Морализм?

Глава XVI. Учение и практика

Не умозрительная духовность

Слишком вероучительная духовность

Практическая духовность?

Предлагаемый идеал

Четвертая часть. Заключение

Глава XVII. С Иисусом Христом, чтобы служить

Дополнение американского редактора

Библиография

Принятые сокращения

Примечания