Детективное путешествие

Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы, Евгения Михайлова и другие

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Александр Руж. Perpetuum mobile

И занесла же их нелегкая в этот греческий порт!

Анита обвела глазами грязную пристань, темные волны, яростно набегавшие на пирс, и вздохнула. Вид из кафе, где они завтракали с Алексом, открывался не самый радостный. Но в Пиреусе везде так – на то он и порт.

Можно было бы перебраться в Афины, до них совсем близко, и вариантов для проживания там больше, однако обстоятельства заставляли не удаляться от берега. Со дня на день разбушевавшееся Эгейское море, как уверяли старожилы, должно успокоиться, и тогда появлялся шанс уговорить шкипера какого-нибудь из стоявших на приколе судов подвезти незадачливых путешественников хотя бы до Крита, а если подфартит, то и до Италии.

Анна Сергеевна Максимова, урожденная Анита Моррьентес, и ее супруг, русский инженер Алексей Петрович Максимов, странствовали не праздно. Или нет, не так. До определенного момента это был вояж ради новых впечатлений и отдыха, но затем их затянуло в круговорот событий, непосредственно связанных с шаткой ситуацией в Европе, и они стали мечтать о скорейшем возвращении домой. Мечта почти сбылась, в румынской Констанце их ждал пароход, шедший в Россию, но Анита получила письмо от своей сестры из Испании. Та просила срочно приехать.

Не откликнуться на просьбу ближайшей родственницы, с которой они к тому же не виделись более десяти лет, было никак невозможно, и Анита уговорила Алекса переменить планы. Вместо того чтобы отправиться на восток, они двинулись на запад. Путь неблизкий, с остановками, и одна из них чрезмерно затянулась. Явление вполне себе предсказуемое, сетовать не на кого. Конец декабря – не лучшее время для плавания по средиземноморским просторам. Едва они прибыли в Пиреус, разразился шторм и бушевал уже вторую неделю, намертво заперев корабли в гавани.

Анита изводилась от вынужденного безделья и мыслей о сестре, ждущей ее приезда. Алекс тоже не испытывал удовольствия, меряя шагами серые, по-зимнему унылые улочки. В Пиреусе, как в любом портовом селении, толокся всяческий сброд, съехавшийся из разных уголков мира. Чопорные британские аристократы, пижонистые французские буржуа, желтолицые китайцы, чернокожие арапы, румянощекие славяне… Все ждали прекращения бури: одни – чтобы занять места в каютах пассажирских парусников и пакетботов, другие – впрячься в привычную матросскую работу или спуститься в чад корабельных кочегарок, третьи – возобновить рыбный промысел, прерванный непогодой. Равнодушие сохраняли только портовые бродяги, слонявшиеся по набережной. Четверо из них – имевшие цыганистую внешность и облаченные в пестрое рванье – вели себя особенно назойливо. Они предлагали услуги: подвезти на самодельной развалюхе, в которую впрягались на манер рикш, или поднести покупки. Алекс отгонял их, но они все равно слетались, как хищники в расчете на поживу.

Максимовы и сопровождавшая их служанка Вероника остановились в убогой гостинице с тараканами и такой скверной едой, что употреблять ее без риска для жизни не решился бы даже человек с луженым желудком. Средства позволяли им подобрать кров поприличнее, но эта гостиница была ближайшей к причалу. Окна выходили на море, и, просыпаясь каждое утро в стылой, небрежно убранной комнатенке, Анита первым делом отодвигала занавеску в надежде, что Посейдон усмирил свой гнев и взору предстанет спокойная глянцевитая гладь, слегка подернутая рябью от рассветного бриза.

Увы, надежды не оправдывались. Миновало Рождество, настал новый, 1851 год, дни текли за днями, а за окном ничего не менялось. Прогнозы бывалых рыбаков, обещавших скорое прекращение ненастья, не сбывались, и Анита мало-помалу погружалась в топкую, илистую, как морское дно, ипохондрию.

– Ждем еще три дня. Если ветер не уляжется, едем посуху, – рубанул сплеча Максимов, ковыряя вилкой осточертевший салат с брынзой и маслинами.

Кафе, которое они облюбовали для завтраков, обедов и ужинов, не отличалось разнообразием меню, зато, как и гостиница, размещалось в непосредственной близости от пирса и позволяло неотрывно созерцать буйство водной стихии.

– Посуху? – усомнилась Анита. – Отсюда до Мадрида? Как это у вас говорят… для бешеной собаки семь верст не крюк?

Но Алекса не так-то легко было сбить с толку.

– Пересечем Балканы и посмотрим, что делается по ту сторону. Возможно, Адриатика ведет себя не так строптиво.

– Ваши бы слова, Алексей Петрович, да Зевсу в уши, – подал голос третий сотрапезник, сидевший за их столом, и промокнул толстые губы матерчатой салфеткой.

Это был Артемий Лукич Чернояров – по его словам, коренной москвич, вынужденный в связи со служебными делами уже добрый десяток лет мотаться по заграницам. О своей работе он говорил скупо, сообщил лишь, что приписан к дипломатическому корпусу. Аниту не удивили ни этот факт, ни скрытность нового знакомца. Греция, не так давно обретшая независимость от Османской империи, находилась в сложном положении и с трудом выпутывалась из политических кризисов, связанных со сменой власти. Король Оттон слыл неважным правителем, и за его спиной плелись постоянные интриги с участием Британии, Турции и России, которая считала Балканский полуостров сферой своих непосредственных интересов.

Артемий Лукич, выполнив в Афинах деликатную миссию, полагал отправиться морским путем в Рим, а оттуда на перекладных в Лондон, но принужден был наравне с прочими несчастливцами сидеть и ждать у моря погоды. Общие чаяния сблизили его с Максимовыми, он часто подсаживался к ним в кафе и заводил беседы, чьи темы неизменно сводились к одному и тому же: как поскорее покинуть этот постылый городишко.

Лет пятнадцать назад греческое правительство приняло решение построить первую в стране железную дорогу. Но за истекшее время строительство так и не началось, поэтому единственным средством передвижения по стране оставался гужевой транспорт. В условиях здешней дождливой зимы Максимов, обладавший сугубо техническим складом ума, оценил скорость езды как катастрофически низкую. И все же бездействие казалось ему еще большим злом.

– Надо что-то решать, Нелли, – твердил он ежеутренне, удостоверившись, что море не желает смирять свой норов.

Анита кивала, издавала одобряюще-согласное мычание, но по существу вопроса предпочитала не высказываться. Она и сама не понимала, как лучше поступить: набраться терпения и выжидать или плюнуть на все и довериться лошадям. Пусть Алекс решает, с него и спрос, если что-то пойдет не так.

В то утро, сидя за столиком и лицезрея безотрадный штормовой пейзаж, они вкупе с Артемием Лукичом приступили к обсуждению перехода через Балканы, как вдруг произошло нечто, внесшее диссонанс в размеренный ход разговора.

Послышалось негромкое жужжание, и откуда ни возьмись на каменные плиты пола выскочил серый продолговатый предмет. Он двигался столь быстро, что нельзя было в подробностях определить его очертания. Присутствовавшие в кафе дамы с визгом вскочили на ноги и кинулись к выходу, а иные забрались на стулья, подобрав подолы.

– Мышь! Мышь! – зазвучало на разных языках.

Анита к мышам относилась без симпатии, но и без панического страха. В поместье, где они с Алексом проводили значительную часть времени, этих грызунов водилось предостаточно. Да и не свойственно мышам жужжать, аки пчелам.

Меж тем неопознанный объект шустро сновал по полу, выписывая вокруг столиков восьмерки и другие замысловатые фигуры. Кто-то швырнул в него полотенцем, кто-то ложкой, бестолково забегали официанты. Кажется, один только Максимов сохранял невозмутимость. Он присмотрелся к траектории движения предмета, передвинулся чуть влево и, изловчившись, схватил его рукой.

– Так и знал!

Он держал деревянную, покрытую лаком коробочку размером с объемистую табакерку. Снизу в ней были сделаны прорези, в которых крутились металлические колесики. Алекс осмотрел добычу со всех боков, обнаружил маленький рычажок, сдвинул его, и жужжание прекратилось.

Он водрузил коробочку на столик рядом со своей тарелкой. Гам в кафе постепенно улегся, и посетители, удостоверившись, что ничего ужасного не произошло, сгрудились возле отважного русского.

А он не чувствовал себя героем, его вниманием всецело завладел пойманный механизм.

– Как он работает, Алекс? – спросила не менее заинтересованная Анита.

– Сейчас поглядим.

Максимов столовым ножом поддел верхнюю часть коробочки. Крышка поддалась, обнажив мозаику из мелких деталек и хитросплетения проводков.

– Что и требовалось доказать. – Алекс поочередно потыкал пальцем в различные узлы. – Батарея, ротор, магнит… Миниатюрный электрический двигатель. Эта штука, – он покачал коробочку на ладони, – весит не больше фунта. Тяги вполне достаточно, чтобы придать ей резвость.

– Надо же! – подивился Артемий Лукич. – Я в технике, признаться, дуб дубом. Гальваника, лейденские банки… Темный лес.

– Пустяки! – небрежно бросил Алекс. – Мы не в пещерном веке живем. Физика, химия – все давно поставлено на службу человечеству.

Они говорили по-русски, и столпившийся около столика народ недовольно гудел, ничего не понимая. Господин Чернояров по-гречески обратился к ближайшему официанту, а тот, в свою очередь, затараторил с любопытствующими посетителями. Они, ворча, стали расходиться.

– Я сказал, что эта машинка – ваше собственное изобретение, – пояснил Артемий Лукич. – Она случайно завелась и вырвалась на волю, вы ее изловили. Но, как все гениальные ученые, вы нелюдим и чрезвычайно злитесь, когда кто-то посторонний лезет в ваши дела. Можете и салатницей в голову запустить.

– Спасибо, – буркнул Максимов, не отрываясь от своего занятия. – Представляю, какое мнение сложилось у них о моей персоне!

– Главное, что маневр сработал, – заметила Анита. – Все разошлись. Так что доставай записку.

– Какую записку?

– Алекс, не валяй дурака. Я же видела, как ты вытащил из этой жужжалки какую-то бумажку и спрятал в рукав.

Она наклонилась к нему и извлекла на свет четвертушку дешевой бумаги. Развернула ее и прочитала накорябанные карандашом слова:

– «Помогу добраться до Италии. Сегодня в шесть вечера за старым маяком».

Максимов потянул листок к себе, вгляделся в строчки.

– Написано по-русски. Еще один соотечественник?

– Здесь их немало. – Господин Чернояров пригубил из бокала красное вино. – Но вам не кажется, что он выбрал для общения с нами довольно необычный способ?

– С нами ли? – засомневался Алекс и посмотрел записку на свет, словно полагал, что она, помимо уже озвученного Анитой текста, содержит какие-либо тайные знаки. – Он могла предназначаться любому в этом кафешантане.

Анита с ним не согласилась.

– Людей здесь много, да. Но, судя по речам, да и по лицам, помимо вас с Артемием Лукичом, русских среди них нет. Никто бы не понял написанного. К тому же этот неведомый доброжелатель знает, что его адресат нуждается в транспорте. Вряд ли это совпадение.

Дипломат одобрительно склонил лысеющую голову.

– Вы правы, сударыня. Послание предназначено для нас. Что будем делать?

Максимов посчитал вопрос лишенным смысла.

– Что тут раздумывать! Надо пойти и встретиться с этим типом. Не думаю, что мы чем-то рискуем. А вдруг он нам действительно поможет?

Когда Алексу попадалось что-то связанное с механикой, он ощущал себя в своей стихии, а его доверие к людям, обладающим технической жилкой, было неизмеримо выше, нежели к тем, кто не умел отличить болта от гайки. Вот и теперь он изучал негаданно попавший в руки четырехколесный трофей и понимал, что имеет дело не с профаном. Чтобы смастерить такую игрушку, нужно владеть определенными навыками. Интересно, что предложит при встрече отправитель загадочного письма?

Уже стемнело, когда все трое выдвинулись на рандеву с неизвестным. Шли вдоль береговой линии залива Сароникос, на изрядном расстоянии от кромки моря, чтобы не попасть под лапы волн, по-тигриному бросавшихся на сушу.

Старый маяк стоял на окраине Пиреуса и был заброшен. Город после обретения Грецией суверенитета планировалось превратить в промышленный центр и огромный порт, который мог бы посоперничать масштабами с Лондонским и Константинопольским. В середине тридцатых годов немецкий архитектор Шауберт составил проект, по которому и перестраивались улицы, изрядно обветшавшие за времена османского владычества. Территория Пиреуса, согласно этому проекту, должна была вернуться к античным контурам, поэтому некоторые его части подлежали сносу. Население оттуда переезжало в дома поближе к центру.

На одной из таких запустелых, никому не нужных улочек и возвышался маяк, сработанный не позднее двенадцатого-тринадцатого столетия. На фоне чернильного неба, слабо подсвеченного редкими звездами, которым повезло прорвать завесу туч, он смотрелся средневековой химерой, годной разве что для обитания призраков и совершения мрачных ритуалов.

Так думалось Аните, когда она, поддерживаемая под руку заботливым Алексом, осторожно ступала в темноте по разбитым мостовым. Конечно, все эти страхи были совершенно беспочвенны – в привидений она не верила, а что касается ритуалов, то переполненный матросней, барышниками и мошенниками всех мастей Пиреус совсем не ассоциировался с каким бы то ни было мракобесием. Подобно другим портам, это был город воров, проституток, неприкаянных пилигримов, но никак не сектантов и оккультистов.

Так успокаивала себя Анита. Вместе со своими спутниками она незаметно дошла до указанного в записке места, где царила непроглядная мгла: небосвод закрывали разросшиеся деревья, а до ближайших городских фонарей было не меньше мили.

– Что-то мне здесь не нравится, – промолвил господин Чернояров. – Нет ли у вас, Алексей Петрович, с собою револьвера? Бог знает, на каких стервятников нарвемся…

В тоне его не слышалось робости, но напряжение, безусловно, присутствовало.

Раздался сухой щелчок, по которому Анита определила, что Алекс не только предусмотрительно запасся оружием, но еще и вынул его из кармана, чтобы держать наготове.

Вслед за щелчком лязгнуло, и этот звук был уже гораздо громче и сочнее. Позади покосившейся башни маяка загромыхало, и через секунду оттуда появились два желтых глаза, источавших ослепительный свет.

Анита инстинктивно зажмурилась, а Максимов вскинул руку, готовый выстрелить. Ярко-лимонный свет залил всех троих, они очутились как бы в двух колыхавшихся водоемах, поперек которых обозначились вытянутые косматые тени.

– Не стреляйте! – выкрикнул кто-то, и два световых клинка поблекли.

Анита на пару миллиметров приподняла веки и разглядела перед собой, саженях в двух, не далее, отливавший металлом короб, напоминавший не то запаянную железную кибитку, не то уменьшенный вагон на колесах со спицами. Рассмотреть его подробнее не представлялось возможным, так как свет двух фар, хоть и приглушенный, по-прежнему был направлен прямо на вооруженного Алекса и тех, кто пришел с ним.

– С кем имею честь? – прогремел Артемий Лукич, первым обретший дар речи.

Анита и не представляла, что этот канцелярист с повадками сытого кота умеет говорить так грозно.

Фары погасли окончательно, зато вспыхнул масляный фонарь. Его держал в руке человечек ниже среднего роста, сидевший на верху вагона-кибитки. Пламя озарило огороженную низкими перильцами площадку с четырьмя сиденьями, а над ней – холщовый тент. Перед правым передним сиденьем располагались три рычага: два прямых, как палки, и один изогнутый. А слева виднелось подобие воронки, прикрытой куском ткани.

Еще Анита разглядела, что колеса снабжены каучуковыми шинами. И нигде не наблюдается дымовой трубы, свидетельствующей о наличии парового двигателя. Впрочем, не слышно было ни клокотания котла, ни треска огня в топке.

– Не стреляйте! – повторил человечек и, не выпуская фонаря, вмиг спустился со своего насеста по узкой лесенке, прикрепленной сбоку от огороженной верхней площадки.

Это был несомненно азиат: глазки-щелочки, лицо с характерными широкими скулами, конусообразный головной убор со штрипками, завязанными под подбородком.

– Кань Тхань, – представился он, церемонно поклонившись. – Для ваша милости просто Кань.

– Ты из Китая? – осведомился Алекс, не опуская оружия.

Он сразу определил, что перед ним отнюдь не аристократ, поэтому не счел бестактным перейти на «ты».

Как и следовало ожидать, восточного иноземца это не оскорбило. Он поставил фонарь на землю и сложил ладошки, сделавшись похожим на статую Будды.

– Нет, гаспадина, я из Вьетнама. В прошлый год бежал на Владивосток, оттуда через Россия на Греция. И вот я здесь.

Анита отметила про себя, что все это достаточно правдоподобно. Над Индокитаем нависала угроза оккупации со стороны Франции, оправившейся после поражения императора Наполеона, и жители стран Юго-Восточной Азии, не обремененные семьями, хозяйством и имевшие кое-какие накопления, уезжали из родных краев в поисках лучшей и мирной жизни.

– За год ты неплохо освоил русский, – похвалила она Каня, и это ему понравилось, тонкие губы растянулись в полуулыбке.

Алекс решил, что можно убрать револьвер. Вьетнамец не производил впечатления разбойника, да и где ему, тщедушному, совладать с двумя крепкими мужчинами и не лишенной физической силы женщиной!

Артемий Лукич приблизился к стоявшему на колесах коробу и с опаской потрогал его поблескивавший в зыбких отсветах бок.

– Что это у тебя? Если тарантас, то где лошади? Если локомобиль, то где паровая установка?

– Гаспадина не угадала. – Улыбка на устах вьетнамца стала шире; он, можно сказать, осклабился. – Это электрический дилижанс, он работает от ток.

– Вроде вот этого? – Максимов показал ему пойманную в кафе машинку. – Какая же мощность у твоего аппарата?

– Мощности хватит, чтобы везти три или четыре человек, – заверил Кань и убрал с лица усмешку, дабы собеседники не подумали, что он шутит.

Максимов скептически покачал головой. Да, он был в курсе всех разработок в области электротехники, сделанных за последние полвека. Слышал и о тележке венгерского инженера Йедлика, и о первом пригодном для практического применения электродвигателе российского изобретателя Якоби, созданном в середине тридцатых годов. Лет двенадцать назад он лично присутствовал среди зевак, смотревших, как оснащенная таким двигателем лодка плыла по Неве против течения. В 1841 году химик из Абердина Роберт Дэвидсон построил полноразмерный электромобиль, однако эта громоздкая конструкция весила около семи тонн и через каждые полторы мили нуждалась в смене гальванических элементов. Да и скорость ее – четыре мили в час – немногим превосходила среднюю скорость пешехода.

– Гаспадина сомневается? – угадал его мысли вьетнамец. – Зря. Эта машина, – он похлопал по стальному кожуху, – бежит за час пятнадцать миль. Ей надо отдых полчаса в сутки, чтобы заправить и смазать мотор.

– Это ж сколько батарей придется иметь про запас! – воскликнул Алекс, все сильнее изумляясь.

– Нисколько, – последовал ответ. – Мотор работает на обыкновенный вода. Ее заливают вот тут.

Кань показал на уже замеченную Анитой воронку.

Максимов нахмурился. Теперь он точно мог сказать, что этот гость с Востока над ними издевается. Выработка электрической энергии из воды? До такого даже сказочники не додумались!

Он собирался уже послать наглеца куда подальше посредством русских бранных выражений, которые тот должен был изучить вместе с великим и могучим по пути с Тихого океана в Европу, но Кань упредил вспышку гнева смиренной речью:

– Пускай гаспадина не ругается. Это правда. Я забыл сказать, что в воду надо добавить порошок. Вот. – Он вынул из-под длиннополой хламиды, в которую был облачен, полотняный мешочек, подбросил его в руке и спрятал обратно. – Это химическое вещество. Оно помогает разлагать вода. Высвобождает энергию.

Анита прислушивалась к нему с возрастающим вниманием. «Химическое вещество», «высвобождает энергию» – не слишком ли мудреные словеса для оборванца, прибывшего из джунглей? Нет, за всем этим определенно что-то кроется. Но, в конце концов, прогнать его они всегда успеют.

Алекс переглянулся с ней и, по-видимому, пришел к тому же выводу. Его раздражение улеглось, и он, смирив себя, подошел вплотную к электромобилю. Постучал по борту, заглянул под днище.

– Могу я посмотреть, как он устроен?

– Не сейчас, гаспадина, – мягко отказал ему Кань. – Я знаю, что вы хорошо разбирайся в механика. Если вы увидеть, как устроен моя машина, вам она будет не нужен. Вы построите такой же, и бедный Кань оставайся без деньга.

– Твоя машина? – Артемий Лукич поднял брови. – Хочешь сказать, ты сам ее сконструировал?

– Кань никогда не лгать, – кротко ответствовал вьетнамец. – Я делал этот дилижанс десять лет. На нем и поехал из дом. Мне бы не пересечь Россия пешком.

Это верно, подумала Анита. Дальний Восток, Сибирь, Урал – расстояния почти астрономические. На своих двоих эдакую дистанцию не одолеть.

– Складно болтает, – шепнул ей на ухо Алекс. – Но по мне, все это байки. Я тебе как специалист говорю.

– Гаспадина хочет доказательства? – немедленно отозвался Кань.

То ли слух он имел сверхчуткий, то ли проницательным был, как Огюст Дюпен из рассказов американца По, но реплики вставлял всегда к месту, отзываясь порой на желания, еще и не высказанные.

– А почему бы и нет, милейший? – Чернояров поправил щегольской цилиндр и ткнул концом трости в колесо дилижанса. – Насколько я понимаю, ты вызвал нас сюда с намерением продать эту колымагу? Но мы должны убедиться, что покупаем качественный товар. Нет?

Кань вновь оскалил охристого цвета зубы и с самыми любезными интонациями объяснил, что у него и в мыслях нет обманывать почтенных господ. Если они желают удостовериться в надежности и эффективности его изобретения – пожалуйста. Кто первый?

Максимов вошел в азарт.

– А давайте все вместе! Чур, я буду управлять.

Никто не возражал. Он, не тратя времени, взобрался на верхнюю площадку электромобиля и подал руку Аните. Подъем по лесенке оказался несложным. Кань подстраховал тучного Артемия Лукича, и вот уже все четверо уселись в не слишком удобные, но сносные креслица. Алекс погрузился в изучение рычагов. Кань услужливо подсказывал.

– Нет никакая сложность, гаспадина. Потянуть правый рычаг – машина пойдет вперед. Тянуть дальше на себя – пойдет быстрее. Потянуть левый рычаг – машина пойдет назад. Крутить средний рычаг – машина будет поворачивать.

Максимов безотлагательно воспользовался советами и привел тарантас в действие. Он потянул за правый рычаг, в железной утробе что-то звякнуло, как будто тренькнул колокольчик, и казавшаяся неуклюжей громада стронулась с места. Кань надавил ногой неприметную педальку, вспыхнули лупоглазые фары. Это было наименее удивительным, ибо использование электричества в качестве источника освещения изучалось уже вовсю. Десять лет назад англичанин Молейнс запатентовал лампу, в которой светился порошковый уголь, помещенный между двумя платиновыми электродами, а четырьмя годами позже его земляк по фамилии Кинг изобрел нить накаливания, сделанную из металла. Так что поразить воображение просвещенных людей электрическими фонарями было довольно сложно.

Но сама машина! Повинуясь рычагу, она плавно набирала ход. Снабженные рессорами колеса негромко поскрипывали, пассажиров слегка покачивало. К сожалению, улочки в этом нежилом районе были изрядно выщерблены, к тому же их кривизна не позволяла развить заявленную Канем быстроту. Тем не менее короткая поездка вокруг маяка вызвала у Аниты, Алекса и Артемия Лукича искреннее восхищение.

– Это чудо какое-то! – прокомментировал Максимов, передвинул рычаг в вертикальное положение, и машина послушно остановилась. – Впервые езжу на экипаже, который не гремит, не дымит и так легок в обращении. Однако ж его скоростные характеристики покамест не подтверждены. Требуются дополнительные испытания.

Анита отдала должное его благоразумию. Машина может быть хороша на коротком отрезке и малой скорости. А разогнать ее посильнее и устроить дальний пробег – как она себя поведет?

Вьетнамский самородок и здесь не стал артачиться. Господа настаивают на испытании? Да будет так. Дорога, проложенная между Пиреусом и Афинами, имеет протяженность семь с половиной миль. Если угодно, завтра же вечером Кань готов доехать на электродилижансе до греческой столицы.

– А нельзя ли это сделать днем, при свете? – внесла поправку Анита.

Кань замялся. Он сказал, что нарочно окружил свое изобретение секретностью, поскольку боится, что машину украдут нехорошие люди. Кто бы из них отказался от двигательного средства, за которым не угнаться ни полицейским, ни жандармам?

Кань хранил бы свое детище при себе до гроба, если б не крайняя нужда в деньгах. Он долго выискивал приличного покупателя, пока однажды не услыхал в кафе беседу супругов Максимовых и господина Черноярова. Он уверился, во-первых, что они честные дворяне и с ними можно заключить сделку без риска быть надутым, и, во-вторых, машина окажется в умелых руках, так как один из них – инженер. Последнее, по признанию Каня, имело для него весьма немаловажное значение. Он вложил в создание электромобиля столько сил, что жалко было бы отдавать его кому ни попадя.

Итак, обе стороны условились о полной прозрачности и чистоте предстоящего эксперимента. Аните надлежало остаться в Пиреусе и присутствовать при старте. Максимов должен был заранее отбыть в Афины, чтобы своими глазами увидеть финиш, зафиксировать время и осмотреть дилижанс на предмет возможных повреждений, которые могли произойти по дороге. С Канем же предстояло отправиться Артемию Лукичу – как наиболее уважаемому и беспристрастному свидетелю.

В гостинице, перед сном, Анита и Алекс обменялись мнениями.

– Знаешь, Нелли, мне до сих пор не верится, что такое возможно, – признался Максимов. – Это же почти перпетуум-мобиле. Залил водички и шуруй… Звучит как миф.

– Водичка непростая, – напомнила Анита, высвобождаясь из уличного одеяния и принимая от вышколенной служанки пеньюар. – Если ты помнишь, в нее надо добавлять некий порошок. И думается мне, его рецепт Кань не выдаст нам ни под какими пытками.

– Тогда какой смысл покупать у него агрегат? Нет уж… Я согласен заплатить ему за эту штуковину, как за конюшню породистых лошадей, но он выложит мне всю подноготную. Иначе никакой купли-продажи!

На следующий день после обеда Максимов уехал в Афины. Он не спешил и воспользовался услугами горожанина, который вез в столицу продукцию собственной сыроварни. Алекс примостился на скрипучей повозке, где-то между фетой и гравьерой, и понурая лошадка, понукаемая смуглым возницей, потрюхала навстречу заходящему солнцу.

Часа два спустя, когда совсем стемнело, к тумбе, на которой когда-то стоял похищенный венецианцами в семнадцатом веке пирейский лев, подъехал Кань на своем электромобиле. Его уже ждали Анита и Артемий Лукич. Вход в Центральную гавань, назначенный точкой старта, был, в отличие от городских улочек, местом людным, и прохожие стали заглядываться на дивное сооружение, тихо катившееся по проезжей части рядом с конными упряжками.

– Я готов, – доложил Кань, притормозив возле тумбы.

– Мы тоже. – Господин Чернояров не без усилий взгромоздился на верхнюю площадку и занял позицию позади вьетнамца. – Засекайте время, Анна Сергевна. А ты, – это относилось к изобретателю, – гони во весь дух. Только гляди, в кювет меня не вывали!

– Гаспадина будет довольна, – поручился Кань, но попросил минутку обождать.

Из отсека в задней части машины он достал ведро, зачерпнул им воды из ближайшей канавы и поставил на землю. Потом развязал уже знакомый Аните мешочек, извлек оттуда щепотку порошка серебристого оттенка и высыпал его в ведро. Вода зашипела, забулькала, из нее полетели микроскопические пузырьки.

Аните невольно пришел на ум образ алхимика или чародея, колдующего над своими зельями. Каню недоставало только мантии и какой-нибудь древней книги с пентаклями и сатанинскими символами.

Число прохожих, коих привлекло необычное действо, возрастало с каждым мгновением. Кань, не скрывая беспокойства, поглядывал по сторонам и, едва реакция в ведре завершилась, полез с ним на крышу электромобиля. Там он сдернул с воронки прикрывавшую ее тряпицу и несильной струей перелил содержимое ведра, все еще шипевшее и сверкавшее огоньками, в нутро своей машины.

Праздный люд, глазевший на бесплатное представление, загудел, все гадали, что будет дальше. Кань уселся перед рычагами. Артемий Лукич нетерпеливо ерзал, ожидая отправления. Но машина оказалась окружена народом, и если б Кань отправил в ее чрево электрический импульс, обозначавший начало движения, то могли пострадать не менее четырех-пяти глупцов.

Он включил фары. По рядам пронеслось звучное «а-ах!», некоторые зрители закрыли руками лица, но расступаться не собирались.

Что за ослы, разрази их Громовержец! Аните надоело ждать, она отошла во тьму и оттуда заполошно крикнула на ломаном греческом:

– Вор! Держи вора!

Эти слова она так часто слышала в прохиндейском Пиреусе, что успела их выучить.

Люди засуетились, стали озираться, хвататься за карманы и сумки. А Анита продолжала повторять одно и то же, для пущей убедительности показывая рукой куда-то в сторону жилых кварталов.

Никто туда не побежал, но пока все сосредоточенно проверяли, не у них ли случилась покража, Кань сумел завести свой самоходный рыдван и покинуть столпотворение. Очутившись на открытом пространстве, он прибавил скорости и вписался в одну из примыкавших к гавани улиц. Публика разочарованно выдохнула, но пускаться вдогонку сочла неразумным и быстро рассосалась. Анита этого уже не видела, так как, сверившись с хронометром (17.46 по локальному времени), она покинула стартовый пятачок и направила стопы к продуктовому магазинчику, вывеску которого приметила еще при дневном свете.

Почему-то очень захотелось оливок. Как выразился бы Алекс, do zarezu. Вообще-то не барское это дело – в бакалеи захаживать. На то есть прислуга. Но ехать сейчас в гостиницу, отряжать Веронику, растолковывать ей, что к чему… Та еще клуша – уйдет, и жди ее часа полтора. Пока до соседней улицы добредет, успеет всех ворон пересчитать, на все дамские наряды налюбоваться и всем чистильщикам обуви подмигнуть. Нет, проще делать самой.

Рассудив так, Анита вошла в магазинчик. Внутри было темновато, горели только две тусклые лампы с дрянными фитилями. Они издавали надсадное потрескивание, поминутно гасли и снова тяжело разгорались. Пахло пряностями и чем-то кислым. Лавочник с мясистым носом наливал из глиняного жбана в высокий кувшин густое оливковое масло. Завершив сию процедуру, он заткнул горлышко деревянной пробкой. Деваха с похожими на паклю волосами, выбивавшимися из-под повязанного на голову платка, высыпала на прилавок горсточку медяков, взяла кувшин и, стараясь не расплескать содержимое, выплыла из магазинчика.

Стоявшая у порога Анита посторонилась, пропуская ее, после чего убедилась, что в магазине нет других покупателей, и подошла к продавцу. Он воззрился на нее с некоторым недоумением. По всему видать, высокородные особы посещали его лавчонку нечасто, а одежда свидетельствовала, что перед ним отнюдь не простолюдинка.

Анита указала облаченной в перчатку рукой на бочонок, в котором мокли оливки. Ее познания в греческом были более чем ограничены, поэтому пришлось прибегнуть к языку жестов. К счастью, обнаружилось, что лавочник худо-бедно знает французский: жил когда-то в Марселе, ходил матросом на торговом паруснике.

Он отобрал для знатной дамы несколько десятков крупных оливок и ссыпал их в кулек, свернутый из трех слоев толстой бумаги. Анита выложила на прилавок серебряную монету номиналом в два франка. Их начали чеканить в Париже в позапрошлом году. Французские франки, выплавленные не из меди, а из благородных металлов, охотно принимались практически во всех странах Европы.

Продавец залопотал, что сдачу может отсчитать только драхмами. Аниту это устраивало. Он положил перед ней красивую монету достоинством в одну драхму и равнявшуюся, согласно текущему курсу, одному франку. Пока лавочник возился с мелочью, высыпая на прилавок нужное количество медных лепт, Анита взяла драхму и поднесла к лампе, чтобы тщательнее рассмотреть. На аверсе был изображен профиль короля Оттона, а на обороте – щит с крестом, увенчанный короной.

Анита сняла с левой руки перчатку и поскоблила ногтем щеку Оттона. Так и есть! Под тонким слоем серебра открылся черный металл.

– Фальшивка! – заявила она лавочнику и зажала монету в кулаке. – Где ты ее взял?

Тот спал с лица, полуобернулся к двери, ведшей в подсобное помещение, и выкрикнул по-гречески два слова, схожих с карканьем ворона. На этот призыв из подсобки выступил здоровенный детина с закатанными по локоть рукавами. Черты одутловатой физиономии и величина носа позволили Аните заключить, что это близкий родственник продавца, скорее всего, сын. Он стал надвигаться на нее свирепо и неукротимо, как африканский носорог.

Она мысленно признала свое поведение крайне неосмотрительным. Сейчас эти двое пристукнут ее, разрежут бренную плоть на куски, утрамбуют в бочонок из-под оливок и выбросят в морскую пучину. Никто и не узнает, что здесь произошло.

Проклятье! Как же не хватает Алекса… Уж он-то разделался бы с ними в два счета.

В сложившихся обстоятельствах полагаться приходилось лишь на собственные силы и смекалку. Закричать? Если неподалеку от магазинчика кто-то есть, услышат, придут на помощь…

А если не придут, побоятся? Нет, надо действовать иначе. Но и бежать наутек сломя голову тоже не годится, гордость не позволяет.

Анита сунула руку в ридикюль и вытащила кинжал, припасенный как раз для подобных случаев. Детина с закатанными рукавами противно заулыбался, показывая своим видом, что ее отпор смешон.

Что ж, посмотрим! Анита перехватила кинжал клинком кверху и, размахнувшись, ударила рукоятью в покатый бок глиняного жбана. Она молниеносно отскочила и сделала это вовремя: из расколотой посудины лавиной хлынула вязкая масса и растеклась лужей под ногами у детины. Он по инерции сделал шаг вперед и грохнулся навзничь, приложившись затылком об угол прилавка.

Не убился? Вроде нет. Крови не видно, значит, череп цел. Такую баклушку даже кувалдой не расшибешь.

Продавец не сразу сообразил, что случилось, и застыл с разинутым ртом. Анита, не мешкая, склонилась над упавшим громилой и приставила кинжал к его бычьей шее. Лавочник, опомнившись, дернулся к поверженному Голиафу, но Анита опередила его возгласом:

– Стой! Ты же не хочешь, чтобы я перерезала ему глотку?

В нужные минуты она умела быть решительной и властной. Лавочник облизнул пересохшие губы и привалился к стене.

– Что вам угодно? – еле выговорил он, шевельнув задеревенелыми челюстями.

– Я уже сказала. Мне угодно знать, откуда у тебя фальшивые монеты. – Он медлил с ответом, и она с наслаждением вдавила кинжал в жилистую выю верзилы. – Ну?

…В гостиницу Анита вернулась в восьмом часу вечера. Принесла с собою кулек оливок и в ожидании Алекса уселась перед окном, выуживая их одну за другой и с удовольствием ощущая пряный солоноватый вкус.

Минуло восемь, девять, затем и десять часов, Максимова все не было. Анита стала тревожиться. Наконец он явился, продрогший, но довольный. С порога объявил, что эксперимент дал поразительный результат. Расстояние в семь с половиной миль между Пиреусом и Афинами электрический монстр Каня преодолел за сорок три минуты. Иными словами, скорость составила чуть меньше обозначенных создателем машины пятнадцати миль в час, однако все равно оказалась впечатляющей. Следовало также сделать скидку на неважное состояние дорожного покрытия.

Анита спросила, в котором часу машина прибыла в столицу, и признала, что выводы, сделанные Алексом, верны.

– Почему же ты приехал назад так поздно? Или вы с господином Чернояровым на радостях зашли в таверну?

– В таверну я заходил, – сознался Максимов, – но один и совсем ненадолго. Сегодня холодно, и рюмка ракии помогла мне не закоченеть. А вернулся на попутной двуколке.

– Почему не на электромобиле?

– Черноярову понадобилось заехать в посольство, он сказал, что пробудет там долго. Я не захотел ждать, оставил ему Каня и машину… А что, это важно?

– Нет… Забудь.

Максимов, воодушевленный произведенными наблюдениями и открывшимися перспективами, ходил взад-вперед по комнате.

– Мы должны купить эту машину! За любые деньги! Это же невероятно… прорыв в технике!

По его чересчур экзальтированному состоянию Анита догадалась, что одной рюмкой ракии дело не ограничилось.

Но и на следующее утро, на трезвую голову, он твердил все о том же:

– Покупаем! Пойми: если я разберусь в принципе ее действия… а я разберусь!.. то мы заработаем миллионы!

На это Анита возразила: прежде чем мечтать о баснословных заработках, следует определиться с затратами, а они, вероятнее всего, будут немаленькими.

– Кань просит за машину тысячу драхм, – ответил Максимов.

Анита перевела названную сумму в более привычные денежные единицы.

– То есть тысячу франков? Ого! На эти деньги можно два года снимать в Париже квартиру с полным пансионом.

– На самом деле он запросил тысячу пятьсот, но треть затрат взял на себя Чернояров. Он с нами в доле.

– Полторы тысячи? Не жирно ли? – усомнилась Анита.

Алекс заступился за вьетнамского гения:

– Это почти даром, Нелли! Уверяю тебя, наши издержки окупятся.

В тот же день он еще раз съездил в Афины и по имевшимся у него ценным бумагам получил в отделении Национального банка Греции тысячу серебряных драхм. Покупка электромобиля должна была состояться в восемь вечера возле уже знакомого нашим героям старого маяка. Туда же Артемий Лукич обещал принести свои пятьсот драхм, чтобы расплатиться с Канем сполна.

Но прежде чем осуществилась эта сделка, произошло еще одно немаловажное событие.

В Пиреус приехал с плановым визитом греческий король Оттон, чей профиль был изображен на монетах. Впрочем, те его изображения безнадежно устарели, ибо он давно уже не выглядел цветущим восемнадцатилетним юношей с вьющимися локонами. Нынче ему перевалило за тридцать пять, он вступил в пору зрелости, обзавелся морщинами и слегка обрюзг.

Оттон, сын Людвига Баварского, стал первым, кому довелось править Грецией после обретения ею независимости. Вопреки возлагаемым на него упованиям, он не проявлял качеств уверенного в себе государственного деятеля, строго придерживающегося намеченной линии. Весь период его правления был эпохой метаний из стороны в сторону. От него ждали самостоятельных шагов, а он прислушивался то к баварцам, то к англичанам, то к французам, то к русским и никак не мог выработать собственную точку зрения по какому бы то ни было предмету. Провозгласив курс на обретение греческим народом демократических прав и свобод, он тем не менее не оставил деспотических замашек, в чем ему в немалой степени потворствовала супруга Амалия, дочь герцога Ольденбургского.

Во многом именно из-за Амалии авторитет короля в последние годы оказался изрядно подпорчен. Она вмешивалась в политику, в которой ничего не смыслила, не смогла родить наследника престола и в довершение ко всему отказалась сменить религию, оставшись в лоне протестантской церкви. В народе ее откровенно ненавидели и считали, что она дурно влияет на монарха. Однако Оттон, человек в общем-то добрый и мягкосердечный, искренне любил ее и всячески отстаивал перед критиками и злопыхателями.

Королевская чета прибыла в Пиреус около полудня. После пышного обеда, устроенного градоначальником, высокие гости отправились осматривать достопримечательности. Анита обратила внимание, что к их приезду в порту и его окрестностях навели относительный порядок: улицы были подметены, витрины магазинов вымыты, а неприглядных нищих стало гораздо меньше. Неведомо куда исчезли и приставучие цыганистые бродяги – их не видно было уже дня два.

Что до Максимова, то он ничуть не интересовался ни вояжем короля, ни метаморфозами, преобразившими Пиреус. Его разбирало нетерпение, он был сосредоточен на предстоящем приобретении волшебной машины.

Без десяти восемь все трое – Алекс, Анита и Артемий Лукич – собрались у маяка. При Максимове был саквояж с тысячью драхм, при господине Черноярове портфель, в котором, вероятно, тоже находились деньги. Ждали только Каня с его электромобилем.

В назначенный час никто не появился. Хронометр отстучал четверть девятого, половину… Зашуршали шины, и из-за маяка, разбрасывая снопы света, выкатился управляемый Канем дилижанс.

Но что стряслось с учтивым изобретателем? Он восседал на своем месте, неприлично раскинув ноги и перекособочившись. Рычагами дергал беспорядочно, так что дилижанс двигался рывками и зигзагами.

– Тпру! – крикнул Максимов, когда машина едва не наехала на ожидавших ее покупателей.

Кань откинулся назад, потянув рычаг. Электромобиль остановился, но азиат и не подумал спуститься. Он квашней растекся по сиденью и не шевелился.

– Да что с ним такое? – непонимающе проговорил Артемий Лукич. – Умер он там, что ли?

Максимов попросил его и Аниту присмотреть за саквояжем, а сам вскарабкался по лесенке и тряхнул вьетнамца за плечо. Тот издал невнятный звук, похожий на кошачье мяуканье, и блаженно улыбнулся.

– Да он пьян, как свинья!

Алекс подхватил субтильное тельце Каня, перекинул его через плечо и с ловкостью акробата спустился с ним на землю. Сгрузив любителя выпивки под стеной башни, он похлопал по щекам.

– Эй, друг! Очнись!

Анита принюхалась: от вьетнамца за версту разило анисовкой. Не иначе на радостях слишком рано начал отмечать выгодную сделку.

– Как же нам быть? – озадачился Максимов. – Не передавать же деньги бесчувственному телу… И потом – мне нужен рецепт порошка для приготовления топлива из воды.

– Совершенно справедливо, – одобрил его рассуждения господин Чернояров. – Надо дождаться, когда он очухается. Зато у вас есть время, чтобы изучить устройство дилижанса. Мы же не собираемся покупать кота в мешке? Кань получает свои полторы тысячи, а мы – машину со всеми ее секретами.

– Логично! Пожалуй, так и поступлю.

Максимов вооружился фонарем, который нашел под сиденьем, и осмотрел всю верхнюю площадку электромобиля. Там не было ничего примечательного. Тогда он обошел машину кругом и наткнулся на десять винтов, расположенных по прямоугольному периметру.

– Вот оно! Если их открутить, можно будет заглянуть внутрь.

Пошарив в отрепьях дремавшего Каня, он вытащил отвертку, минуты две повозился с винтами, выкрутил их все до единого и осторожно отсоединил от боковины электромобиля металлический лист размером примерно два на три аршина. Прислонил его к колесу и заглянул в образовавшийся проем.

Увиденное ошеломило его. Вместительный короб не содержал никаких хитромудрых механизмов. В нем сидели все четверо цыганистых голодранцев, чьи рожи успели примелькаться и Алексу, и Аните за дни, проведенные в Пиреусе. Взмокшие и растрепанные, они держались за рукоятки, соединенные, как заметил Максимов, ременными передачами с каждым колесом повозки. Еще он разглядел гальваническую батарею, питавшую фары, и небольшую кадку, установленную точно под нижним концом воронки, куда Кань наливал свою шипящую воду.

– Вот тебе и венец технического творения! – рассмеялась Анита. – А я-то ломала голову, куда подевались эти обормоты…

Обманутый в своих надеждах Алекс заклокотал, как пробудившийся вулкан. Схватив первого попавшегося нищеброда за шиворот, он выволок его наружу.

– А ну иди сюда! И вы все вылезайте… живо!

Поскольку в его левой руке появился револьвер, те сочли за благо повиноваться. Вылезли из железного вместилища и наперебой заканючили на смеси различных диалектов, что-де ни в чем не повинны и всего лишь выполняли несложную работу, порученную им Канем, – по сигналу крутили рукоятки, приводя дилижанс в движение.

– Хорош конфуз!.. – пристыженно выдавил Артемий Лукич. – Нас всех провели, как младенцев…

– За всех не говорите, – поправила Анита. – Я подозревала, что наша коммерция закончится чем-то подобным. Видите ли, я немного разбираюсь в химии, и когда Кань на моих глазах превращал воду в чудодейственную жидкость якобы для получения электричества, мне показалось, что он готовит обыкновенную шипучку.

– Почему же ты мне не сказала? – рассердился Максимов.

– Хотела дождаться развязки, узнать, что он задумал. Если бы хотел попросту обокрасть нас, то есть получить деньги и подсунуть пустышку, то не напился бы вдрызг в самый ответственный момент.

– А и верно! – Алекс задумался. – Как-то все это не вяжется одно с другим… Слишком много нестыковок. Мы же видели, как эта таратайка преодолела семь с половиной миль за сорок с небольшим минут! Четыре лентяя могли облапошить нас на малом расстоянии и при малой скорости – например, здесь, в узких переулках. Но я никогда не поверю, что у них хватило сил придать ей быстроту лошадиной упряжки и доставить вместе с двумя пассажирами отсюда в Афины! Они явно что-то скрывают, гаечный ключ им в дышло!

Он снова притянул к себе за ворот оборванца, который выглядел моложе и пугливее остальных. Сунул ему дуло револьвера под ребро и велел рассказывать все, как на духу. К несчастью, эти охламоны чертовски плохо владели (или притворялись) основными европейскими языками, посему Максимов, как ни старался, не добился от них вразумительных объяснений.

– Ладно же! Сдам вас жандармам, тогда попляшете! – пригрозил он, но и эта угроза не возымела действия.

– Полноте, Алексей Петрович, – осадил его господин Чернояров. – Ни шиша вы от этих мерзавцев не добьетесь. Они людишки маленькие, вертели ручку за копейки. А вот этот, – он пнул сладко похрапывавшего Каня, – конечно, осведомлен куда лучше.

– Но он спит, как сурок! Из пушки не разбудишь.

– Надо пробовать… Потормошите-ка его, а я схожу к морю, наберу воды. Говорят, холодный душ приводит в чувство даже мертвецки пьяных.

Максимов отдал ему ведро, входившее в комплект машины, которая оказалась бесполезной игрушкой – такой же, как жужжалка, пойманная в кафе. Артемий Лукич ушел к заливу. Аните Алекс поручил надзирать за цыганами, которые, сбившись в кучу, боязливо жались к башне маяка, а сам взял Каня за отвороты рубища и припечатал спиной к стене.

– Просыпайся, бесово отродье!

Вьетнамец чахло бормотал, причмокивал, голова его болталась, как привязанная, но глаз он не открывал. Вскоре Алекс утомился и бросил его обратно на землю, как набитую тряпьем куклу.

– Где Чернояров? На него вся надежда. Два-три ведра…

– Боюсь, Алекс, Чернояров уже не придет, – молвила Анита так обыденно, словно речь шла о чем-то пустячном.

Он вытаращился на нее широко раскрытыми глазами.

– Как это не придет? Куда он делся – утонул в море?

– Нет. Сбежал под шумок с нашим саквояжем.

– Что??

С револьвером в одной руке и фонарем в другой Максимов обежал вокруг маяка, но Артемия Лукича и след простыл. Саквояж с тысячью драхм сгинул вместе с ним.

Не зная, на ком сорвать ярость, Алекс обрушился на Аниту:

– Ты же всегда хвасталась своей наблюдательностью! Как ты могла его упустить?

Анита отреагировала с предельным хладнокровием:

– Во-первых, не кричи на меня. А во-вторых, ты приказал мне следить за цыганами. Какие претензии?

Максимов прислонился к пустотелому коробу, а потом с размаха саданул по нему кулаком.

– Да! Это я дурака свалял! Кретин! Потеряли столько денег… Где теперь искать этого жулика?

– На его счет у меня есть некоторые предположения, – сказала Анита. – И если они небеспочвенны, то надобно поторопиться. Расшевели-ка этих лодырей, – она указала на бродяг, которые дюйм за дюймом отодвигались в тень, рассчитывая сбежать. – Нечего им прохлаждаться, пусть займутся своими прямыми обязанностями.

Алекс без долгих диспутов наставил на них револьвер, а свободной рукой сделал жест, приказывающий всей компании водвориться в покинутом ими коробе. Бродяги притворились, будто не поняли повеления, и тогда он для острастки пальнул разок над их головами. Босяки сразу полезли в машину.

– А этого куда девать? – Максимов поддел стволом револьвера наполовину проснувшегося Каня, который пучил мутные гляделки и плямкал губами.

– Давай его к ним! Поместятся. В тесноте, да не в обиде.

Алекс сгреб вьетнамца в охапку и закинул в пузо дилижанса. Бродяги посторонились. Худосочная тушка азиата шлепнулась между ними и заскребла ногтями по рифленому полу.

– Значит, так, – начала Анита повелительно, – крутите что есть силы. Кто будет отлынивать, того Алекс пристрелит без всякой жалости.

Максимов поднял металлический щит и привинтил его на прежнее место, замуровав всю ватагу внутри гулкого ящика. Закончив работу, он постучал по грани, и она отозвалась эхом.

– Все! Теперь они никуда не денутся.

– Превосходно! – Анита взялась за ступени лесенки. – Едем!

Они поднялись и расселись по местам. Алекс дернул рычаг, а Анита для пущего эффекта прокричала в воронку:

– Трогаем! – И уже Алексу, деловито: – Сворачивай вон туда, в арку. Осторожно! Кошку не задави…

Фары развенчанного драндулета помалу гасли – садились питавшие их батареи. Однако, по расчетам Максимова, запасов энергии должно было хватить приблизительно на полчаса.

– Если что, и с фонарем доедем… А куда, собственно, мы держим путь?

– Сейчас скажу… – Анита вынула из ридикюля сложенный пополам лист бумаги с надорванными краями и развернула его.

– Что это у тебя?

– Программа визита короля Оттона и королевы Амалии в Пиреус. Сорвала давеча с афишной тумбы. Тут, на наше счастье, не только по-гречески, но и по-французски… Вот! Если верить расписанию, их величества сейчас должны присутствовать на экскурсии в церкви Святой Троицы. Нам туда!

– А какое, прости, отношение имеют их греческие величества к аферисту Черноярову и нашим деньгам? – вопросил Максимов, водя рулевым рычагом вправо-влево, чтобы не врезаться в дома и не переехать уличную живность.

– Объясню попозже. Для начала вот тебе мои выводы, к которым я пришла еще вчера. Мне сразу показалось подозрительным, что наш приятель Чернояров не позволил тебе вернуться в Пиреус на этом замечательном дилижансе. Откуда у него вдруг взялись срочные дела в Афинах?

Безлюдные районы кончились, повозка выехала на улицы, освещенные газовыми фонарями. Максимов выключил фары. То тут, то там стали попадаться прохожие, – они шарахались от странного кабриолета, как от фантома, вынырнувшего из мглы.

Анита по сторонам не глядела и вела далее свой рассказ:

– Для чего же он так поступил? Конечно же, для того, чтобы ты не видел, как на самом деле передвигалась эта так называемая самобеглая каракатица между Афинами и Пиреусом.

– Как же, по-твоему?

– Если ты заметил, в передней ее части по бокам укреплены две скобы. Металл под ними весь в потертостях. Предполагаю, что в них продевались оглобли или что-то наподобие, и весь этот передвижной цирк тащили самые обычные лошади. Причем, если посмотреть на карту, дорога из Афин в Пиреус напоминает латинскую букву S. Не исключено, что Артемий Лукич и его сообщники знали, как проехать напрямик, без лишних загогулин, тем самым сделали маршрут еще короче. На въезде в Афины лошадей выпрягли, оглобли отцепили, и к месту финиша дилижанс подрулил, движимый только руками четырех бурлаков… – Анита топнула ногой и, склонившись над воронкой, распорядилась: – Не спать! Работать!

Она приложила ухо к верхнему раструбу и уловила надрывное дыхание. Бурлаки, напуганные револьвером и возможностью оказаться под арестом, старательно налегали на рукоятки. Можно было и не подгонять.

Алекс сидел напряженный, поворачивал рычаг и переваривал услышанное.

– Выходит, Чернояров с самого начала был в сговоре с Канем?

– Неужто ты поверил, что какой-то необразованный крестьянин у себя в крокодиловых болотах собрал аппарат, который опередил техническую мысль лет на сто, а то и на двести? Да откуда бы он достал столько металла, гальванический элемент, провода и все прочее? Этим его наверняка снабдил Артемий Лукич… если только нашего знакомого зовут именно так. Возможно, он и разбирается в технике… или кого-то нанял.

Заслушавшись, Алекс чуть не прозевал встречное ландо, в последний миг отвернув к тротуару. Пегий конь всхрапнул, а кучер, выпялившийся на непонятно как двигавшееся сооружение, едва не свалился под копыта.

– То есть ты давно подозревала Черноярова?

– С того момента, как мы впервые встретились с Канем. Он по-русски изъяснялся очень коряво, а записка в игрушке была написана правильно, без ошибок. Очевидно, ему помогал кто-то из русских, подумала я. А на другой день, как ты помнишь, Артемий Лукич вызвался ехать в Афины, а нам с тобой достались второстепенные роли. Тут уж я окончательно утвердилась в мнении, что они с Канем – одна шайка. Точнее, все это придумал Чернояров, а Кань – мелкая сошка, такой же наемник, как и эти портовые забулдыги, что отдуваются сейчас по своей глупости и жадности…

Впереди показался храм Святой Троицы – величественная постройка в стиле барокко, выложенная по фасаду плитами, специально привезенными из итальянского Ливорно.

– Близко не подъезжай, останови! – предупредила Анита Алекса.

Он дернул рычаг, соединенный с колокольцем внутри короба, а Анита постучала носком туфли по воронке. Дилижанс остановился за углом краснокирпичного жилого дома. В центре города вряд ли можно было остаться незамеченными, но безлошадный экипаж стал не главным магнитом, притягивавшим внимание пирейской аудитории. Церковь окружали жандармы, они расталкивали народ, который предпринимал отчаянные попытки проникнуть внутрь и хоть одним глазком посмотреть на короля и королеву. Неподалеку стояла карета с гербами, запряженная шестеркой белых жеребцов. На козлах восседал монументального вида великан, сжимавший вожжи в пудовых кулачищах, рядом стояли навытяжку лакеи.

Анита, понизив голос, передала в воронку приказ сидеть тихо и не дергаться. Затем она спустилась с верхней площадки и сделала пяток шагов по направлению к церкви. Ее пытливый взгляд рыскал по сторонам.

– Кого ты высматриваешь? – не вытерпел Алекс, прервав затянувшееся молчание.

– Нашего друга… кем бы он ни был. Король с королевой скоро выйдут, и лучше бы нам с тобой найти его раньше, чем он засвидетельствует им свое почтение.

Все время после инцидента у маяка и исчезновения Черноярова Максимов был озабочен исключительно пропажей своих кровных капиталов. Однако слова Аниты и в немалой степени голос, каким они были произнесены, перевернули его представление о происходящем. Подлый розыгрыш с машиной и дерзкое похищение саквояжа меркли перед чем-то более значительным, если не сказать, глобальным.

– Что он задумал, Нелли?

– Могу только догадываться… А вот и он! – Анита с неожиданной силой рванула Алекса за руку и развернула его на сто восемьдесят градусов. – Видишь?

За колонной, что подпирала крышу дворца, помнившего, наверное, еще современников Аристотеля, виднелась знакомая фигура, похожая на раздувшуюся кадушку на двух столбиках. Алекс сжал в кармане рукоятку револьвера и в два прыжка очутился возле Артемия Лукича.

– Здрасте, мистер дипломат… или как вас там. Не чаяли увидеться?

Чернояров отпрянул и наткнулся спиной на острое. Он ойкнул, обернулся. Позади стояла Анита с выставленным на манер рапиры кинжалом.

– Вы в ловушке, – вполголоса разъяснила она. – Стоит нам позвать жандармов, и вас отправят в каталажку.

– Это за что же? – Он силился держаться уравновешенно, хотя бледное лицо и трясущиеся вислые губы выдавали истинное состояние духа, далекое от идеального.

– Для начала за кражу. – Она мельком кинула взор на прислоненный к колонне саквояж. – Но это ведь не единственное ваше злоумышление?

Артемий Лукич стискивал в руках свой портфель и, выслушав Аниту, засунул в него пухлую длань.

– Вы правы, не единственное. У меня здесь бомба. Достаточно повернуть переключатель, и мы все взлетим на воздух!

– Враки! – бормотнул Максимов. – Бьюсь об заклад, что у вас там какое-нибудь барахло или бутылка рацины.

Но Анита не разделяла его оптимизма.

– Он не врет, Алекс. Пришел сюда, чтобы взорвать Оттона и Амалию. Так? – Вопрос относился к Черноярову, но остался без ответа. – А теперь посмотрите, где мы и где церковь. Даже если сию минуту король с королевой выйдут и направятся к своей карете, вы не сумеете добросить до них бомбу. Взрыв на таком расстоянии не причинит им вреда, зато погубит массу невинных людей. Это ли ваша цель?

– А что мне остается? – зло выцедил Артемий Лукич. – Пусть хотя бы общественный резонанс…

– Общественный резонанс обернется против вас. Скажут, безумец взорвал себя и мирных граждан, а за королем, счастливо избежавшим гибели, закрепится репутация любимца фортуны. Это сыграет на руку ему, а не вам и вашей партии.

– Откуда вы знаете про партию, черт возьми?

– У вас на шее вместо образка висит портрет Иоанна Каподистрии. Это первый правитель независимой Греции, прежде он был министром иностранных дел России. Он-то и создал партию, которая должна была максимально сблизить наши державы. Но финал оказался трагичным: Каподистрию убили, ему на смену пришел баварец Оттон, и это серьезно ослабило позиции Русской партии.

– Понимаю! – подхватил Максимов. – С тех пор на горизонте время от времени появляются сумасшедшие, которые верят: если устранить Оттона, все вернется на круги своя.

Артемий Лукич, не вынимая руки из портфеля, провел кончиком языка по пересохшему рту.

– Господа… – выговорил он хрипло. – Если вы подлинные патриоты, то должны помочь мне, а не препятствовать.

– Патриоты? – Анита пожала плечами. – Странное же у вас представление о патриотизме. Ну убьете вы короля, а дальше что? Политику Греции это нисколько не изменит, ее давно диктуют другие люди, даже не Оттон и тем более не Амалия. Вас разоблачат, и своими действиями вы дискредитируете не только вашу партию, на которую мне по большому счету наплевать, но и страну, откуда вы родом. Опять о нас будут говорить как о варварах и злодеях…

Анита за годы жизни в России настолько свыклась со своим новым отечеством, что уже и не отделяла себя от него. Поэтому словосочетание «о нас» прозвучало в ее устах совершенно органично.

– Да что с ним возиться! – Алекс в запале схватился за уголок портфеля и потянул его к себе. – Нелли, беги, зови жандармов!

Анита так бы и поступила, но тут послышался многоголосый ор, и она помимо воли повернула голову, чтобы посмотреть, что произошло. Думала, что это правящие особы вышли из церкви, но нет – причиной шума послужил оставленный без пригляда дилижанс. Запертые внутри бродяги, видимо решив, что все равно пропадать, взялись за рукоятки, и повозка покатилась по улице. Они ехали вслепую, поскольку из своего короба не могли видеть дорогу. А если б и видели, то все равно не имели возможности управлять машиной, которая все набирала и набирала скорость. Чтобы не попасть под колеса, прохожие бросались кто куда, раздавались вопли женщин, перекрываемые бранью мужчин.

– Вот болваны стоеросовые! – выругался Максимов. Он и о Черноярове позабыл, отпустив портфель.

– Алекс, их надо остановить, а то они всех передавят! Сделай что-нибудь! – взмолилась Анита.

Он ринулся выполнять ее просьбу, но его вмешательства не потребовалось. Лишенный рулевого дилижанс проехал по прямой не более двадцати саженей и с разгона врезался в стоявшую между домами будку сапожника. В ней, хвала небесам, никого не было, но столкновение получилось зрелищным и громким. Дилижанс снес будку, как кеглю. Она, дребезжа, покатилась по мостовой и вызвала еще больший переполох среди прохожих и проезжих. А сама повозка с искореженными передними колесами резко потеряла ход и, подпрыгивая, как шкандыбающий инвалид, уткнулась в конце концов в глухую стену.

– Ну, что же… не самая плохая концовка, – резюмировала Анита.

– Воистину так, – поддакнул Максимов и внезапно встрепенулся. – А где Чернояров?

Артемия Лукича как корова языком слизала. Пока они с замиранием сердца следили за дилижансом, он удрал, бросив портфель, но прихватив саквояж с деньгами.

– Вот жук! – Алекс со всеми предосторожностями заглянул в черный зев портфеля, что-то там открутил и присвистнул. – А он не шутил! Самая настоящая бомба. Медный шар, порох, обрезки железа, воспламенитель… Такой шрапнелью он бы человек двадцать положил.

– Слава богу, что мы ему помешали!

– Это да… Но он скрылся. И что всего хуже, вместе с нашей тысячей драхм.

– Не переживай. Далеко ему не уйти. Я…

Анита хотела что-то добавить, но в этот миг двери церкви отворились, и на запруженную людьми улицу вышел король Оттон под руку со своей супругой. Оба, хоть и были не первой молодости, но смотрелись великолепно – одетые в дорогое шитье, исполненные изящества и достоинства. Все-таки хорошо, что Чернояров не осуществил свой адский замысел… Анита поймала себя на мысли, что меньше всего думает об их политических взглядах и будущем Греции. Если уж на то пошло, пусть местное население решает, какой тропой следовать государству.

На другое утро Вероника, посланная на рынок за мясом и овощами, принесла прелюбопытные известия. Неисправимая сплетница, она и в Пиреусе исхитрилась найти пару-тройку поставщиц информации, кое-как изъяснявшихся по-русски. Они и поделились с нею ходившими по городу слухами, которые оказались весьма интересны.

– Этот-то… который Чернояров… сроду он по дипломатической части не служил! – взахлеб пересказывала Вероника, выгружая из корзины купленную снедь. – В России за ним три смертоубийства значатся, да еще и грабежи. Его, почитай, уж три года по всей Европе полиция ищет.

– Да… – удрученно покивала Анита. – Мне следовало догадаться, что он не организатор покушения, а всего лишь нанятый исполнитель. И где он теперь?

– Словили! – сообщила Вероника радостно. – Представьте себе, Анна Сергевна, на фальшивых деньгах попался! Прибежал вчерась в извозчичью контору, попросил лошадей наилучших, чтоб уехать поскорее. А хозяин конторы, не будь дурак, приметил, что монетки-то, которыми тот платил, вроде как ненастоящие. Взяли сокола за крылья, да и в клетку.

– Фальшивые монеты? – Максимов перевел взгляд на Аниту. – Откуда они у него?

– Не сердись, Алекс… – Она опустила глаза. – Мне довелось свести знакомство с двумя пройдохами. В подвале их магазинчика стоял пресс, с помощью которого они изготавливали поддельные драхмы. Я хотела обратиться куда следует, но потом передумала. Я ведь уже подозревала, что нас проведут с этой машиной…

– Ты подсунула Черноярову фальшивые деньги вместо настоящих? – Изумлению Максимова не было предела. – Ну знаешь!.. А если бы тебя арестовали? И еще… Ты оставила фальшивомонетчиков на свободе!

– Они при мне разобрали пресс и выбросили детали в залив. Вряд ли у них хватит наглости повторять свои преступные опыты… Ладно, Алекс, не дуйся! Может быть, я поступила неправильно, зато и Чернояров наказан, и мы ничего не потеряли.

Она подошла к шкафу и вынула из-под белья тяжелый сверток.

– Вот наша тысяча драхм. В целости и сохранности. Совсем скоро они нам пригодятся, чтобы сесть на корабль и отправиться дальше. Погода в кои-то веки благоприятствует.

И она выглянула в окно гостиницы, где после многодневного шторма в зареве позднего зимнего рассвета лучилось присмиревшее море.

Татьяна Устинова. Моя бабушка говаривала…

Третьего дня вдруг он мне объявил, что летит в командировку и там у него работы-ы-ы!.. То есть очень много у него там работы. И вся она какая-то сложная, разная, важная, и, в общем, не до меня ему решительно. Он должен приготовиться, морально и физически.

Физически он готовится очень просто – я аккуратно складываю его вещички в чемодан трепетными кучками и сорок раз повторяю, где именно внутри чемодана расположены крем для бритья, а где запонки. Иногда ему в голову приходит фантазия носить рубашки с запонками!.. Обратно я всегда получаю чемодан, который снаружи ничем не отличается от того, с которым он улетал, а изнутри напоминает как бы апартаменты уездного комиссара после веселого налета махновцев. То есть я, как нормальная взрослая девочка, решительно не могу себе представить, что именно нужно делать с вещами, чтобы они превратились в то, во что превращаются, когда я получаю их обратно!..

Нет, что ты там делал-то?! Спал в них?! Топтал их ногами?! Поливал из душа?!

Ничего я не делал. Я работал.

Итак, с физической подготовкой к сложной командировке у нас все понятно и просто.

Хуже с моральной.

Он думает о своем – он всегда думает о своем, а о «моем» очень редко, почти никогда! – смотрит в бумаги и на вопрос: «Хочешь чаю?» – отвечает рассеянно, что поедет, пожалуй, часов в семь, ибо пробки и вполне можно опоздать, а опаздывать он не может, у него где-то там, куда он летит, много трудной работы.

Да, но ты улетаешь только завтра!.. А сейчас, может, чаю?..

Ну вот завтра я и поеду в семь. А сейчас дай мне подумать.

Он всегда все забывает, теряет, не знает, и ему скучно помнить о таких глупостях, как паспорт, очки и ключи от квартиры, а уж когда… «думает о своем» – пиши пропало!

Что-то такое он потерял и на этот раз, то ли телефон, то ли билет на самолет, то ли детей. Я точно знаю, что все это никогда не теряется безвозвратно, рано или поздно находится – в карманах, чемодане или за обеденным столом в ожидании ватрушки, но вот этот момент, когда он ищет, мечется и пребывает решительно не в себе, нужно пережить. Я все про это знаю. Я давно научилась с этим справляться.

Успокойся, все будет хорошо. Не дергайся, мы сейчас все уладим. Давай я посмотрю, куда именно ты мог засунуть телефон и билет. В конце концов, телефон можно купить новый, а билет восстановить, они нынче все электронные!..

А тут мы вдруг совершенно рассорились.

Бабушка Клавдия Васильевна, когда-то учившая меня печь плюшки и правильно обращаться с таким хрупким существом, как мужчина, говаривала, что ссориться можно когда угодно, но только не на ночь и не перед работой!

Вот хочется тебе поссориться, учила Клавдия Васильевна, ссорься на здоровье, но выбери для этого правильное время! Если еще удастся выбрать правильное место – так, чтобы никто, никто ничего не видел и не слышал! – значит, ты молодец. Все уроки усвоила и, стало быть, настоящая женщина. Ссориться постоянно очень скучно, а настоящая женщина не должна позволять себе так скучно проводить жизнь. А на ночь и перед работой – запрещено строжайше, раз и навсегда!..

Итак, на этот раз я очень определенным голосом объяснила ему, что он невозможный человек, и жить с ним невозможно, и иметь дело невозможно тоже. А следующим вечером он улетел в свою командировку, где ему предстояло много сложной работы.

Весь день мы не могли поговорить. Для нас день в состоянии ссоры – катастрофа, конец света. Мы так не умеем. Мы не можем. Мы погибаем, оба. Правда.

Конечно, когда он прилетел, мы помирились и все наладилось, но что-то такое как будто колючее осталось у меня в голове, и я время от времени натыкалась на эту колючку, и царапала она меня, и не давала покоя, как камушек в ботинке.

А потом меня одолела бессонница, я до утра сидела на кухне, глотала чай, думала и вдруг все поняла!..

Я ведь тогда все неверно сделала, поссорилась, причем одновременно и на ночь, и перед работой! Все бабушкины уроки псу под хвост!

И я побежала в спальню и растолкала его, чего не делала никогда в жизни. Я толкала его довольно долго, он все не просыпался, – если уж спит, он спит крепко, – и когда наконец он открыл совершенно чистые, ясные утренние глаза цвета тающего весеннего льда и уставился на меня с изумлением, я немедленно поклялась ему, что мы никогда, никогда больше не будем ссориться. Ей-богу!..

Нет, я взрослая девочка и точно знаю, что, конечно, мы поссоримся еще миллион раз. Но только не на ночь и не перед работой!

Елена Логунова. Парад бабочек

– Мы ведь с тобой внутри совсем не каменные, – философствовала Лизавета, выворачивая с моста через Синяву на живописную дорогу с рекой по одну сторону и лесом по другую. – Хотя и вынуждены были обрасти твердой кожурой.

– Как орехи? – усомнилась я.

На звание «крепкого орешка» я никогда не претендовала. И как-то не видела третьим в нашей с подружкой компании Брюса Уиллиса.

– Нет, не орешки. Как безе, – немного подумав, уточнила Лизка.

Видно, тоже не хотела иметь дела с Брюсом. Да ну его, у него все приключения в диапазоне от локальной катастрофы до полного апокалипсиса, нам такого не надо!

Мы женщины мирные, добрые, особенно теперь, когда обе пристроены за хороших мужиков и уже не имеем вынужденной необходимости создавать между собой и внешним миром твердую защитную кожуру.

Но тогда к чему было это упоминание нашей каменной крепости?

Я вдруг встревожилась.

– Ты не сказала, куда мы едем! – напомнила я подруге.

– Я никому не сказала. – Лизка кивнула и почему-то покраснела. – Все-таки дело деликатное, личное…

Я несколько успокоилась. Деликатное личное – не в стиле «крепких орешков».

Но обрести понимание, пусть и с запозданием, все же хотелось, и я поднажала:

– Так что за дело-то?

Лизка покосилась на меня, неодобрительно покачала головой, снова уставилась на дорогу и неохотно призналась:

– Мы едем за свечками.

– Церковными? – Я снова напряглась.

Свечки в одном контексте с концом света – это пугало.

– Да нет же! За ароматическими! – Лизка, рассерженная моей непонятливостью, ударила кулаком по клаксону, и под гудок через дорогу, точно спринтер по сигналу стартового пистолета, проскочил заяц.

– Тьфу ты! – Автоледи сбавила скорость. – Носятся тут спозаранку…

– Совсем как мы с тобой, – съязвила я, досадуя, что все еще ничего не понимаю. – Зачем ароматические свечи? Тебе понюхать нечего? Приходи ко мне вечером, у бабы Дуси на мегаклумбе настурции цветут – посидим на веранде, пообоняем.

– На вечер у меня совсем другие планы, если ты еще не поняла. – Лизка быстро обшарила обочину, она же опушка леса, цепким взглядом в поисках новых зайцев-бегунов и снова нажала на газ. – Я планирую романтический ужин с соответствующим продолжением, потому-то и нужны свечи, итальянское вино, заморские фрукты, новый комплект шелкового белья и все такое прочее, чего не купишь в нашем лабазе.

– Ах вот в чем дело, которое личное и деликатное!

Теперь мне все стало ясно.

Ночью мы посадили в поезд мою тетку Веру, Лизкину свекровь, с двумя детьми: четырехлетним Тишкой и двухлетним Степкой. Тишка – это наш с Андреем потомок, Степка – отпрыск Лизки и Митяя, моего двоюродного брата. Тетка Вера поехала с нашими бесенятами к морю – в Сочи.

Вообще-то две путевки в санаторий «на все готовое» были выданы мне и Лизке – как часть бартерной оплаты нашей работы в солидной газете «ФинансистЪ», но мы же не могли укатить на курорт, бросив на произвол судьбы мужей и детей! Поэтому Лизка договорилась, что по одной путевке будут приняты и поставлены на довольствие два пацана, а по второй будет отдыхать их любящая бабка – тетка Вера.

Ну как отдыхать… С нашими бесенятами безмятежного отдыха не получится.

Впрочем, в свое время тетка Вера прекрасно справлялась с другой парочкой неугомонных электровеников, какими в детстве были я и Митяй. И я видела: она предусмотрительно упаковала в чемодан несколько льняных полотенчиков, а это превосходный инструмент воспитания в ловких и натруженных руках.

В общем, мы водворили тетку Веру с пацанами в купе, помахали вслед уходящему поезду и на радостях немного попрыгали с задорным визгом на опустевшем перроне. Уж не знаю, как там у них Сочи, а у нас в деревне Пеструхино теперь точно будет натуральный курорт! И я с мужем, и Лизка с Митяем впервые остались без деток на целых пять недель!

И вот Лизавета, мудрая женщина, решила использовать это время с пользой, организовав себе с супругом второй медовый месяц.

– Решено, я тоже накуплю вина и свечек. Не упускать же такой случай, – кивнула я, удобнее устраиваясь на сиденье.

– Но чур, мы первые! – тут же поставила условие подруга. – Ваш с Андрюхой романтический вечер будет завтра. Сегодня вы дежурите в родовом гнезде.

– Почему мы? – Я с огорчением вспомнила, что мы клятвенно обещали тетке Вере не оставлять без присмотра ее дом, милый дом.

Тетка Вера – женщина простая, не чуждая деревенских предрассудков. По ее мнению, подкрепленному глупым трепом кумушек-соседок, в уютном, чисто прибранном доме, где вдоволь припасов и всегда витает запах свежих пирогов, совершенно точно, даже не сомневайтесь, живет домовой. Очень полезная нечисть – оберегает семейный очаг от злых духов и разного негатива. Но оставаться в одиночестве домовой не любит, без людей долго жить не может, а пять недель – это же целая вечность.

Ну вы поняли.

– Так вы шо хотите, шобы я вернулась до хаты, а домового моего уже и след простыл? – бурчала тетка, в сердцах вплетая в свой среднерусский говор кубанскую балачку, подхваченную когда-то за мужем, царство ему небесное.

– Мать, да куда он денется, домовой твой, – фыркал Митяй, урезонивая родительницу. – Сто лет с тобой жил и еще сто поживет!

– Сыночек, мне ж всего-то пятьдесят девять! – обижалась тетка и озиралась, словно призывая в свидетели того домового со товарищи. – Нет, вы это слышали?!

Не знаю, как домовой, а мы с Лизаветой и слышали, и понимали, какова перспектива: не гарантируем гипотетическому домовому в отсутствие законной хозяйки комфортное существование – никуда тетка не уедет.

Естественно, такой расклад нас не устраивал.

Пришлось дать честное пионерское слово, что мы назначим дежурство и каждую ночь у домового обязательно будет компания.

Хотя я, если честно, в момент принесения этой клятвы держала за спиной фигу, а в голове мысль: на дежурство ведь вполне можно отправлять Шуруппака! Это мой кот, сущая бестия, в его обществе никто не заскучает. Особенно ночью, когда у Шурика самое веселье. Домовому будет обеспечена богатая развлекательная программа.

Шуруппак, он же Шуруп, он же Шура – выдающийся зверь. Его редкое имя – отсылка к важнейшему памятнику шумерской литературы. «Поучения Шуруппака» были написаны в незапамятные времена с благой целью обучать читателя должной набожности, прививать добродетель и оберегать общественные нормы. Прошло четыре с половиной тысячи лет, а литература мудрости по-прежнему была бы весьма полезна очень и очень многим. Включая собственно того Шуруппака, который мой кот, потому что он редкостный варвар и оглоед. Дикий и необузданный.

Да и попробуй обуздай его, такого здоровенного! У меня есть подозрение, что в прошлой жизни Шура был рыжим мамонтом и в нынешнем воплощении родился котом по чистейшему недоразумению.

– Сегодня дежурите вы, – с нескрываемым удовольствием повторила Лизка, – потому что я первая затеяла романтический вечер. Кто тебе мешал проявить такую инициативу? При прочих равных мы бы бросили жребий.

– И я заранее знаю, кто бы выиграл, – проворчала я.

Моя подруга – возможно, лучший в наших широтах менеджер по продажам. В умении навязывать добрым и не очень людям свои услуги, мнения и планы в диапазоне от сиюминутных действий до жизненных сценариев ей просто нет равных.

Как говорил поэт: сдайся, враг, замри и ляг.

Я Лизавете хоть и друг, вернее, подруга, тоже вынуждена регулярно сдаваться. Спорить с мадам Синеглазовой себе дороже. Так и Митяй считает, а он мужчина серьезный, не какой-нибудь хлипкий интеллигентик – опытный деревенский участковый. Можно сказать, наш пеструхинский Анискин.

Хмурясь, я отвернулась к окошку и притворилась, будто любуюсь видами. Хотя они были мне представлены исключительно лесом, который в летнюю пору выглядит весьма однообразно: ну зелень и зелень. Осенью хотя бы листья на деревьях разноцветные, а зимой я по стволам могу различить, где дубы, а где березы. Знаток родной природы из меня тот еще, если честно, я же вообще-то записная горожанка, в деревню только после пандемии перебралась.

– Твою дивизию! – взревела вдруг Лизка, и меня бросило лбом в стекло: подруга ударила по тормозам. – Дурында, что ты делаешь?!

– Сама дурында, – огрызнулась я сиплым шепотом: ремень безопасности разом выжал весь воздух из груди.

– Я не тебе. – Подруга отстегнула свой ремень и спешно выбралась из машины.

Я распрямилась, сдула с глаз упавшую челку и посмотрела, куда это Лизка спешит. И к кому. И, что немаловажно, зачем. Такие интонации в голосе подруги я слышу редко, но знаю, что ничего хорошего они не предвещают.

Не исключено, что сейчас кого-то будут бить!

Но нет, Лизавета не вступила в кулачный бой, ограничилась словесным поединком. А с кем?

Хм… Да, реально с какой-то дурындой.

На дороге прямо перед нашей машиной замерла в неловкой позе гражданка весьма убогой наружности: тощая, сутулая, патлатая, замотанная, несмотря на летнее тепло, в просторный цветастый платок. Синие персидские огурцы узора и красные шерстяные лохмы бахромы контрастировали с блекло-серой юбкой, при виде которой в моей памяти дипломированного филолога всплыли красивые староруские слова «сермяжный» и «посконный».

– Тебе жить надоело, тетеха?! – Лизка тоже вспомнила исконное русское слово. – Сама под колеса и ребенка туда же?!

Тут только до меня дошло, что неопрятный куль в руках тетехи и дурынды – характерной формы сверток из застиранной байковой пеленки. Понимание это мгновенно повергло меня в ужас, даже струйка холодного пота по спине побежала.

Это что же, мы чуть не сбили мамашу с невинным младенцем?!

– Дай сюда! – Поскольку тетеха ничего не ответила, наверное, от испуга потеряла дар речи, Лизавета, которая сама еще недавно была матерью невинного младенца, решительно вырвала у нее из рук байковый куль.

– Как он? Цел? – Я отмерла, тоже выскочила из машины и подлетела к подруге.

В три руки – одной Лизка держала и рефлексивно потряхивала сверток – мы принялись осторожно ворошить слои ткани, выкапывая из-под них ребенка.

Поглощенные этим занятием и вполне понятным чрезвычайным беспокойством, мы машинально посторонились, пропуская мимо уютно урчащую машинку.

И слишком поздно поняли, что это был прекрасно знакомый нам зеленый «Матиз» – любимая Лизаветина Лягушонка-коробчонка!

– Не поняла, – сказала подруга и перевела озадаченный взгляд со своей удаляющейся машинки на разворошенный байковый куль с задорно торчащим из него древесным сучком. – Это что?

– Буратино, – нервно хихикнула я, созерцая замотанное в тряпки полено.

– Не поняла, – повторила подруга и сузила брови. – Это нас так развели? Поймали на удочку благородства?

– На крючок гуманизма, – поддакнула я и щелкнула по сучку. – Где твой мобильный? Мой остался в сумке на заднем сиденье, а надо срочно звонить…

– Мой айфон в пиджаке, а пиджак на крючке. – Лизка ассоциативно посмотрела на суковатое полено и тоже нервно хихикнула.

С минуту мы стояли посреди пустой дороги, смешливо хрюкая, как парочка умалишенных.

Наконец я почувствовала, что меня отпустило. Дерзкий угон, жертвой которого стала Лягушонка-коробчонка, почему-то впечатлил меня гораздо меньше, чем едва не случившийся наезд на «мамашу с младенцем».

– Значит, сигнализировать о случившемся кому надо мы не можем, – резюмировала я и огляделась.

– Сами – нет, – согласилась подруга и тоже огляделась, для лучшего результата приставив козырьком ко лбу ладонь свободной от Буратино руки. – Надо ждать, пока кто-то мимо поедет.

– И что тогда? Тоже бросаться под колеса? – Я осторожно уточнила план.

– Нет. – Подумав немного, Лизка помотала головой. – Мы ж не сволочи последние, чтобы так пугать людей. Идем в лес. – Она решительно зашагала к обочине.

– А это зачем? – Я все еще нуждалась в объяснении. – Вернем деревянного мальчика в его естественную среду обитания?

– И снова нет. – Подруга уже лавировала между березками. – Найдем людей, попросим телефон!

– В лесу? – Я посмотрела направо – на деревья, потом налево – на реку, за которой тянулись дома нашей деревни.

– А где ж еще? – донеслось из-за частокола стройных светлых стволов. – Говорят, белые пошли.

– Куда? В наступление? – Я нетипично тупила. Потому что переволновалась. Я в нервах всегда туговато соображаю, зато болтаю за троих, причем обычно несу чушь.

– Да я про белые грибы! – высунулась из-за дерева Лизка.

Вот она несла не чушь, а свет истины. И еще полено.

– Грибы – это хорошо, – пристыженно согласилась я, стесняясь минутного помрачения рассудка, и заспешила вслед за подругой. – Но ты уверена, что мы идем в правильном направлении?

В выборе направления нас ничто не ограничивало. Тропинок и прочих следов человека в этой части леса не наблюдалось.

– Так, давай рассуждать логически. – Лизка, опытный менеджер, привычно организовала мозговой штурм. – Подосиновики растут где?

– Под осинами, – против воли включилась я в брейнсторминг.

– Правильно, а подберезовики под березами. Правда, название «белые» нам в этом плане мало что подсказывает. – Лизка остановилась, чтобы присмотреться к ближайшей березе.

Та была не чисто белой и вряд ли идеально гармонировала с одноименными грибами.

– Кажется, у белых есть еще одно название – боровики, – припомнила я, пнув своего внутреннего филолога с его богатым лексическим запасом. – А бор – это народное название соснового леса, произрастающего на хорошо дренированных песчаных, супесчаных и легкосуглинистых почвах…

– Не знаю, как насчет почвы, – подруга присела и задумчиво ковырнула пальцем мшистую кочку, – но растут тут не сосны, это точно.

– Березы, – подтвердила я, и мы переглянулись, довольные собой.

Не дурынды, однако. Березу от сосны отличаем.

Хотя с поленом в пеленках позорно сплоховали, кстати говоря. Приняли его за живого младенца.

Я стерла улыбку с лица, а Лизавета – грязь с пальца и тут же указала им в условный мрак чащи:

– Значит, нам туда! У дороги сосен не было.

Сосен не было нигде. Мы их честно искали, искренне надеясь обнаружить под ними белые, а уже вблизи грибов – охочих до них людей с желанными нам телефонами.

Вместо сосен, белых, грибников и мобильников мы нашли огромный малинник и от души попаслись в нем. Вкусных спелых ягод на кустах было много, даже удивительно, что к ним не прилагались медведи. Они же вроде любят малину.

Наверное, со стороны наши действия выглядели странно. Какие нормальные люди засядут в малиннике, когда у них машину украли? По идее, следовало куда-то бежать и каким-то образом бить тревогу, поднимать родную полицию на поиски супостата-автоугонщика. Но не зря же психологи говорят, что самый распространенный способ борьбы со стрессом – заесть его вкусненьким.

Мы с Лизкой пережили немалый стресс, и заедать его пришлось основательно. Медведям в малиннике после нас уже нечего было делать, мы самым добросовестным образом собрали в себя все антистрессовые ягоды.

Я очнулась, когда пробившийся сквозь листву косой солнечный луч вонзился мне в глаз, как красный лазер.

– Что такое? Уже вечереет? – Я завертелась на месте, недоверчиво озираясь. – Не может быть, мы же выехали из дома сразу после завтрака!

– И можем пропустить ужин, – добавила подруга, погладив себя по животу.

А вот это, пожалуй, можно было считать хорошей новостью, потому что лично я совершенно не представляла, где мы находимся и как нам отсюда выбираться. То есть на ужин в родных стенах рассчитывать не стоило.

– Лиза, – осторожно позвала я. – А тебе не кажется, что мы заблудились?

– Не кажется, – ответила подруга и помотала головой, отчего ее рыжие волосы растрепались и засияли в луче закатного солнца самоварным золотом. – Я в этом уверена! Мы заблудились, да. Но не будем отчаиваться.

– А что будем? – Сама-то я не знала, что теперь делать, и нуждалась в чутком руководстве.

– А будем мы… – Лизка со скрежетом почесала ногтем голову и выцарапала оттуда не особо оригинальную мысль: – Будем следовать прежней тактике!

– Идем куда глаза глядят, авось кого-то встретим?

– Обожаю твои чеканные формулировки! – Подруга одобрительно похлопала меня по плечу и развернулась ко мне задом, к лесу передом. – Вперед, до заката еще полно времени!

– Успеем добежать до канадской границы, – пробормотала я и зашагала вслед за предводительницей.

До границы бежать не пришлось. В сумерках, лавируя между березами, навстречу нам выбрела Лукьяниха – наша деревенская бабка-знахарка.

– А чавой-та вы тут? – Она с интересом воззрилась на нас с подругой. – И без корзинок…

Сама-то Лукьяниха шествовала не с пустыми руками: в левой она держала приличных размеров кузовок, в правой – нож, тоже немаленький. С такими аксессуарами бабка смотрелась натуральной Ягой. Запросто можно было представить, что в кузовке у нее, например, Иван-царевич, в баньке пропаренный и в печке зажаренный. Не весь, конечно. Только то, на что бабушкиного здорового аппетита не хватило.

– А вы по грибы? – пятясь и расходясь в разные стороны, чтобы оставить жутковатой бабушке с ее холодным оружием побольше места, спросили мы с Лизкой.

– За кореньями. – Лукьяниха не стала вдаваться в объяснения. – Ну а вы-то чаво?

– Ходили, гуляли, заблудились, – коротко ответствовала Лизавета. И украдкой подмигнула мне, давая понять, что рассказывать всю историю нашей прогулки не надо.

И то верно, деревенские до скончания века зубоскалить будут, если узнают, что жену и сестру уважаемого участкового нагло ограбили.

– Не подскажете, как нам отсюда выбраться? – спросила я.

Бабка с полминуты критически смотрела то на меня, то на Лизку, а потом сжалилась.

– Сосну сломанную видишь? – Лукьяниха кивнула на бурелом. – Прямо под ней ровно встанешь, перед собой поглядишь – высмотришь кривую березу. До нее дойдешь, спиной к стволу прислонишься, чтоб аккурат в изгибе оказаться, – и увидишь впереди дуб с дуплом. В него…

– В дупло не полезу! – перебила ее Лизка. – Я вам не Алиса в Стране чудес, чтобы за белым кроликом… О! – Она обнадеженно посмотрела на меня. – Алиска, а ведь это задача как раз для тебя!

– Лиз, я с кролями не дружу лет с пяти, когда один такой милый зайчик меня за палец тяпнул. Тетка Вера меня тогда в зеленку чуть не по локоть рукой макнула, чтобы как следует продезинфицировать, – без удовольствия припомнила я.

– Ну, давай сама, без кролика, просто в дупло.

– Девки, да вы чего? – округлила глаза Лукьяниха, таращась то на меня, то на подругу. – Я вообще-то пошутила – и про дупло, и про сосну с березой. Вот вы смешные, городские, а! Как и внук мой – только и лопочет: ногти мои, ногти, важнее ничего для него нету… Неужто сами не видите – вона в зелени голубое просвечивает, там уже опушка, за ней дорога и сразу мост за Синяву, в деревню нашу! Тьфу ты, бестолковые…

Бабка беззлобно плюнула и пошла в лес, сокрушенно покачивая головой.

– Где голубое? – Лизка повертела головой, сориентировалась и с ускорением двинулась к обозначенной цели.

Я – за ней. Через пару минут мы уже стояли у моста, с умилением взирая на милое сердцу Пеструхино на другом берегу.

– Мы забыли попросить у Лукьянихи мобильный, – запоздало сообразила я.

– Откуда у бабки-знахарки мобильный? Ей, небось, новости совы носят и сороки на хвосте, – отшутилась подруга. – Да и не нужен нам уже телефон, через четверть часа дома будем. Вперед, там наши мужики, наверное, уже вне себя от того, что таких прекрасных жен потеряли!

Вне себя, как оказалось, был только кот мой – Шура. Вот он страдал, да. Но не от отсутствия любимой хозяйки, а от возмутительного сбоя в строгом расписании приема пищи.

– Мо-у! – взвыл он, высмотрев меня со столба забора.

– Мо-ужно подумать, ты умираешь с голоду! – всплеснула руками Лизка.

– Уя-у! – оскорбился Шуруппак и опасно, мордой вниз, пополз по столбу, явно намереваясь сверзиться мне на голову.

– Уясни себе, животное: мы созданы не для того, чтобы тебя ублажать! – Лизавета остановилась, уперла руки в бока.

– Да? А для чего вы созданы, можно поинтересоваться? Для того, чтобы рвать в клочья мою нервную систему?

Калитка распахнулась, в проеме нарисовался суровый Митяй. Мягко бухнувшийся сверху Шуруппак замер у его ног с такой же хмурой мордой.

– Давайте мы в доме поговорим? – предложила я и ногой подпихнула во двор кота, а Лизка затолкала туда же своего благоверного.

– Стой! – Митяй застопорился на нижней ступени крыльца, чтобы внимательно оглядеть сначала Лизавету, а потом меня. – Живы, здоровы, целы?

– Ой, да что нам сделается, – отмахнулась подруга. И тут же попыталась воззвать не к мужу, а к участковому: – Вот машинку у меня угнали – это да, беда…

– Вот как раз машинке твоей ничего не сделается, она от всего на свете застрахована, от угона в том числе, – не проникся драматизмом ситуации Митяй. – В дом, дуры-бабы! У меня с вами серьезный разговор будет.

– Тогда лучше к нам, я с утра борща наварила, в морозилке пельмени самолепные, в погребе огурчики малосольные! – Хитрюга Лизка мигом собразила, что застольный разговор особо серьезным не будет, и резко сменила курс, потащив мужа не в мой дом, а в свой.

Он совсем рядом: Митяй с супругой выкупили под застройку треть участка моих соседей Буряковых.

Лизка, Митяй, я, за мной Шуруппак – мы вереницей потянулись к новому дому молодой семьи Синеглазовых. Там расселись в кухне кто где: я и братец за столом, а кот у холодильника, раскинув пушистый хвост так, чтобы в обход него к хранилищу провианта было не подобраться. Хозяйка вихрем промчалась по кухне, в скоростном режиме накрыла на стол, плюхнула Шуре в миску целую куриную грудку и только тогда сама присела, но с условием:

– Чур, сначала еда, потом разговоры!

После еды, конечно, Митяй смягчился. Даже не стал нас ругать, только попросил жену:

– Ты больше так не исчезай. Пропала спозаранку…

– Как сон, – подсказала я, потому что Митяю явно не хватало слов. – Как утренний туман!

– Вот именно, – кивнул братец. – Хоть бы записку оставила! А я же волновался, Лиза! Звонил, а ты недоступна. Ляську набирал, она тоже вне зоны. Я серьезных людей побеспокоил, запеленговал тебя…

– Что-о ты сделал? – изумилась Лизка.

– Запеленговал тебя!

Подруга приосанилась:

– Я не знала, что ты такое умеешь.

– Не я. Говорю, людей попросил. Короче, телефон твой нашелся в придорожной канаве. А вот самой тебя там не было!

– И слава богу! – Лизавета перекрестилась.

– Тогда мы стали искать телефон Алисы, и тут нам повезло гораздо больше.

– Что вообще-то странно, потому что мы все это время были вместе! – поспешила заявить я, беря под руку Лизавету.

– Чего нельзя сказать о твоем телефоне, – съязвил Митяй. – Слушай, Ляся, а ты вообще в курсе, что мобильный – это значит передвижной, перемещающийся?

– Обижаешь! – насупилась я-филолог.

– Тогда почему ты не носишь мобильный в кармане, а прячешь за подкладкой сумки, где его нипочем не найти, если не знать точно, в каком месте секретный ход к двойному дну?

– Какой секретный ход? Просто случайная дырка образовалась.

Устремленный на меня взгляд подруги из заинтересованного сделался укоризненным.

– Ну не люблю я рукодельничать, – отговорилась я. – И не умею. Притом в этой дырке есть смысл.

– И какой глубокий! – кивнул ехидный Митяй. – Пока по локоть руку не засунешь, ничего не найдешь!

– Зато в суровую годину всегда можно порыться за подкладкой и найти что-то полезное из ранее завалившегося! Помадный тюбик, заколку для волос, даже деньги! Я там недавно десять евро двумя купюрами обнаружила, – похвасталась я.

– Евро? С каких же пор у тебя эта ценная дырка, еще с доковидных времен? – прищурилась Лизавета. – В Европу мы с тобой в последний раз под новый, девятнадцатый год летали!

– Ну не хозяюшка я, ваша правда, не хозяюшка. – Я развела руками.

– Но в данном случае тебе за это можно сказать спасибо, – неожиданно смилостивился Митяй. – Потому что все три кассирши и бариста в кафе на заправке запомнили парня, который с матюками рылся в сумке, пытаясь отыскать в ней трезвонящий телефон.

– Отыскал? – заинтересовалась Лизка.

– Нет! И психанул – выбросил твою торбу вместе с телефоном в урну на выезде с заправки! – Митяй мелко затрясся, беззвучно смеясь. – А мы эту сумку, ясное дело, нашли, свидетелей опросили и уже через полчаса взяли угонщика.

– А мою Лягушонку? – Лизавету-автовладелицу, понятно, интересовала судьба ее машины, хоть та и застрахована от всего.

– А ее через час.

– Как это? – не поняла я. – Угонщика через полчаса взяли, а машину только через час?

– Он, хитрец, как раз на заправке передал тачку сообщнику, – объяснил Митяй. – Ну второго мы тоже приняли. Так что у нас организованная группа получается, не абы что, серьезный такой успех. Был бы…

Тут он вроде как опечалился:

– Но за мелочь пузатую медалей не дают.

– За какую мелочь? – переспросила Лизка, не донеся до рта надкушенный пирожок.

– За такую! – Митяй раскинул руки горизонтально, как крылья. – От горшка два вершка! Угонщики – пацаны совсем, пэтэушники. Но все-таки совершеннолетние, придется им нести ответственность.

Тут он о чем-то вспомнил, построжал и предупредил Лизавету:

– Сейчас поедем заявление писать. А то ерунда какая-то получается: дело об угоне раскрыто по горячим следам в отсутствие заявления потерпевшей! Как будто наша полиция мысли читает и телепатические сигналы в работу принимает!

– Давай заявление завтра, Митюш? А то у меня на вечер такие планы были – романтический ужин с продолжением… – Подруга сделала мхатовскую паузу.

Митяй, не дурак, заполнил ее подходящими фантазиями и порозовел щеками:

– Ладно, завтра, но прямо с утра.

– Конечно, с утра! Вот как проснемся, так сразу! – Лизавета пирожок отложила, снова подхватилась и захлопотала, убирая со стола.

Я, не желая быть третьей лишней, поблагодарила за ужин и побрела к себе, но ушла недалеко.

– Ляся, стой! – Я уже вышла во двор, когда Митяй окликнул меня из окна кухни. – Держи!

Я подставила сложенные ковшиком ладони, и брат прицельно уронил в них мой собственный мобильный.

Я первым делом проверила, не звонил ли мне Андрей.

Не звонил.

Стало обидно. Лизкин муж вон целую спецоперацию по ее поиску развернул, а мой благоверный даже не заметил пропажи любимой супруги.

– Алиса, сюда смотри! – Теперь меня позвала Лизавета.

Я подняла голову.

– Держи, тебе это пригодится! – Перегнувшись через подоконник, подруга сгрузила мне в руки помятую картонную коробку.

– Что это?

– Лампа. Пойдешь ночевать в теткин дом – оставишь на веранде для пущего душевного спокойствия, – объяснила Лизка. – Она мощная – на морском берегу за маяк бы сошла.

– И откуда такой прожектор?

– Да все оттуда же – с чердака!

Подруга то ли прощально помахала мне, то ли жестом погнала меня со двора, но я воззвала к ней:

– Лиз, постой-ка!

– Ну что еще?

– Машинку твою женщина угнала! И высокая! А повязали мелких пацанов!

– Завтра разберемся! – пообещал из глубины кухни невидимый Митяй, и Лизавета скрылась за занавесками, задернув их рывком и с треском.

Чувствовалось, что приступить к выполнению намеченной на вечер программы супругам Синеглазовым откровенно не терпится.

Я побрела к себе, погруженная в невеселые мысли.

По всему выходило, что наша доблестная полиция сработала быстро, но не чисто, задержав не того, кого надо. Я прекрасно помнила, что выскочившая под колеса Лизаветиной машины особа, эта нерадивая мать деревянного младенца Буратино, была худой и долговязой, хоть и сутулой. А задержали низкорослых мальчишек.

Я уже подходила к теткиному дому, когда меня снова окликнули.

– Лясь, Лясь, сюда поди! – Над забором на другой стороне улицы показалась и снова спряталась румяная физиономия.

И вновь возникла. И опять скрылась. Все более при этом краснея.

– Теть Зин, не с вашим здоровьем так прыгать, – сказала я, свернув со своего пути, чтобы подойти к одышливо сопящей Огневушке-Поскакушке.

Зинаида Дятлова, в народе – просто Дятлиха, дама столь же любопытная, сколь и грузная, с ее весом активная подзаборная физкультура вредна – запросто можно до инсульта допрыгаться. А мозги у Зинаиды и без прыжков давно уже набекрень, не зря родные ее даже к доктору в психушку возили. В общем, лишняя встряска организма Дятлихе ни к чему. Но дядя Петя, ее любящий муж, все пытается приучить неугомонную супругу к тихой оседлой жизни в собственном дворе и, видимо, опять убрал табуретку, с которой Дятлиха недреманным оком обозревает окрестности.

– Лясь, ну че там? Сыскали пропажу-то? – донеслось до меня из-за забора.

Я привстала на цыпочки и перегнулась через ограду. Я так могу, меня бог ростом не обидел.

Дятлиха, отдуваясь, смотрела на меня снизу вверх – физиономия широкая и складчатая, как у мопса, дыхание такое же тяжелое, глаза блестят азартом и нетерпением.

– Пропажу? – повторила я, затягивая с ответом.

Я не знала, откуда Дятлиха узнала об угоне Лизаветиной машинки, и не понимала, что ей сказать: любая информация, сообщенная главной сплетнице деревни, в кратчайшие сроки станет достоянием всей пеструхинской общественности.

– Да, да, полюбовника сыскали? – Зинаида опять нервически подпрыгнула.

– Полюбовника? – снова повторила я. – Какого еще полюбовника?

– А Митяй не сказал? – поняв, что источником инсайдерской информации я не стану, Дятлиха расстроилась, но ненадолго, быстро утешившись возможностью развесить на моих ушах дымящуюся лапшу свежей сплетни. – Витька Седин застукал свою Галку с мужиком! С ночной смены пораньше вернулся, спешил поспать завалиться, а на супружеском ложе такое, такое!

– Какое? – невольно заинтересовалась я, ожидая услышать деревенскую версию «Декамерона».

– Такое! – Дятлиха руками нарисовала в воздухе что-то затейливое. – И что самое интересное, неизвестно, кто это был!

– Герой-любовник убежал? – догадалась я.

– Утек в окно, соколик, как был, голышом! – закивала народная сказительница. – Пока, значит, Витька в залу бегал за ружьем – оно у него там на ковре над диваном висит, как украшение, стало быть. Вернулся с дробовиком, а соколик упорхнул уже! Галка, ты ж ее знаешь, баба каменная, упрется – с места не сдвинешь. Не было, говорит, тут у меня никакого полюбовника, Витя, ты что? Устал, померещилось тебе. А потная и голая я вся как есть, потому что лето, жара! – Дятлиха мелко затряслась от сдерживаемого смеха.

– А Витя что?

– А что Витя? Понятное дело, Галине не поверил, побежал по деревне с ружбайкой своей – стрелять полюбовника, а тот, видно, огородами утек, так что смертоубийства не случилось. – Дятлиха вздохнула, как мне показалось, разочарованно. – Ну участковый, брательник твой, Витьку разоружил и у себя в каморке запер от греха. К обеду выпустил, но ружье не вернул. А только Витька ведь теперь не успокоится, пока того Галкиного полюбовника не найдет. Будет бродить по деревне и к каждому мужскому заду приглядываться с подозрением!

– А это еще зачем?

– А затем, Ляся, что единственная известная Витьке примета обидчика – родимое пятно на правом полупопии! – торжествующе объявила Дятлиха и снова затряслась, хихикая. – Ты только представь, что нас ждет! Будет Витька, как маньяк какой, по деревне за городскими приезжими гоняться, штаны с них спускать!

– Почему только за городскими?

– Местных всех Витька в бане видел, так что наши пеструхинские вне подозрений и могут за свои задницы не бояться. – Дятлиха выговорилась, отсмеялась и отпустила меня взмахом руки. – Ну, иди уже. Небось у самой дел полно, тебя ж целый день дома не было…

Тут глаза сплетницы блеснули новым интересом, она сделала глубокий вдох – я сообразила, что сейчас Дятлиха спросит о причине моего долгого отсутствия, и поспешила шмыгнуть в теткину калитку.

Андрей позвонил, когда я отпирала дверной замок.

Я поставила коробку на крыльцо, вытянула из кармана мобильный и ответила:

– Да. Что?

– Ну, не сердись, Алисушка, – виновато вздохнул в трубке муж. – Я не успею к ужину. К утру только вернусь. Васятка лак запорол, будет заново варить, теперь уже под моим неусыпным присмотром.

Я подавила вздох. Искусство требует жертв!

Мой муж – художник, резчик по дереву, а Васятка – его ученик-подмастерье, талантливый, но проблемный: вечно с ним что-то случается.

– Ты не обиделась, милая? Я понимаю, скучно целый день сидеть дома одной…

– Я не дома, – сказала я, утаив, что вовсе не сидела в родных стенах. – Ты забыл? Мы обещали тетке Вере дежурить у нее ночами, сегодня наша очередь, поэтому я тут.

– Тебе там не страшно одной? – забеспокоился муж.

– С чего бы? – Я искренне удивилась. – Я же у тетки в детстве каждое лето гостила, мне ее дом как родной. И домовой, если он и вправду существует, меня прекрасно знает, как говорится, с младых ногтей. Небось не обидит по старой памяти.

– Тогда увидимся утром? – Супруг успокоился.

– Иди, вари свой лак, – отпустила я его и наконец вошла в дом.

Странное дело: и суток еще не прошло, как тетка Вера уехала, а дом уже производил впечатление покинутого и необитаемого!

– Эй, домовой, я пришла скрасить твое одиночество! – громко сказала я и захлопотала, наполняя дом звуками жизни.

Распаковала коробку, которую всучила мне Лизка. Отложила в сторону помещавшийся сверху сверток – по форме и запаху поняла, что в полотенце завернута половинка пирога с творогом, моего любимого. Прекрасно, будет чем нам с домовым перекусить, если в ночи приключится ночной дожор.

Особо рассматривать осветительный прибор в коробке я не стала, только проверила его комплектность. Цоколь на прямой короткой ножке, шнур с вилкой на конце, большая грушевидная лампочка – все вроде было на месте.

Я вынесла из сеней на веранду большое эмалированное ведро, перевернула его и поставила сверху, как на тумбочку, Лизкину лампу. Включить только затруднилась – на веранде некуда было, и я пошла искать удлинитель, чтобы протянуть его от розетки в сенях.

Очень кстати позвонила Лизавета.

– Ты как там? – спросила таким довольным томным голосом, что адресовать ей аналогичный вопрос я не стала.

Сама поняла, что подруга звонит мне в антракте между очень приятными действиями.

– Нормально, только удлинитель никак не найду. Спроси у Митяя, где он тут?

– Можешь в моей бывшей комнате взять, между стеной и кроватью посмотри, в тройник светомузыка включена, – ответил мне сам брат – тоже томным разнеженным голосом.

– Ага, не отвлекайтесь, – Я поспешила закончить разговор.

Нашла удлинитель, включила лампу, посмотрела, как она горит – и правда мощно, в сгустившейся темноте – реально как маяк! Придется мне лечь в комнате тетки, там окно на другую сторону, иначе при такой иллюминации я не усну – свет даже сквозь плотные занавески просачивается.

Но с маяком на веранде, спасибо Лизавете, действительно стало если не веселее, то спокойнее.

Я умылась, почистила зубы, немного почитала, лежа в постели. Потом пожелала воображаемому соседу:

– Доброй ночи, домовой! – и мирно отошла ко сну.

А разбудил меня в глухой полночный час, пардон за интимную подробность, мочевой пузырь. Пришлось вставать, брести, зевая и придерживаясь за стену, в туалет.

Уже выйдя из него, я вдруг подумала: а почему это так темно? Я же на веранде маяк оставила, его свет через окно кухни до коридора к санузлу легко добивал!

Пренебрегая обувью, я как была – босиком и в ночнушке – выглянула на веранду.

Маяк мой никуда не делся, так и стоял на перевернутом ведре, только уже не горел.

Я проверила соединение удлинителя с розеткой в сенях, затем по шнуру, как фронтовой телефонист, проследовала на веранду и убедилась, что вилка лампы плотно сидит в тройнике. А чего же не светит тогда? Перегорела, что ли?

Я пошевелила стеклянную грушу, уже холодную, в ее гнезде, и лампочка послушно воссияла.

Ну так-то лучше.

Я вернулась в дом. Ненадолго задержалась на кухне – отломила и съела кусочек Лизаветиного творожного пирога, запила его холодной кипяченой водичкой из чайника, опять пошла в санузел – чистить, как привыкла с детства, зубы после еды.

А когда вышла в коридор, опять оказалась в темноте!

– Да что за чертовщина?! Домовой, это ты, что ли, шалишь?

Недоумевая и досадуя, я снова пошла на веранду.

Маяк не горел. Стеклянная груша лежала на ведре у основания лампы.

Интересное кино! Не сама же она вывинтилась из патрона?!

Бредни тетки Веры о домовом стали приобретать пугающую убедительность.

Преодолевая возникшее желание истово перекреститься и пробормотать что-нибудь вроде «Чур меня, чур!» или «Изыди, нечистая!», я упрямо ввинтила лампочку в патрон.

Маяк загорелся.

– Да будет свет! – провозгласила я с нажимом.

Как бы давая понять: нравится это некоторым или нет, а свет у нас тут будет. Я так решила!

Естественно, мне никто не ответил. Деревня мирно спала. В небе мигали звезды, в траве – светлячки. У мощной лампы во множестве вились ночные мотыльки.

– Всем спокойной ночи, – сказала я, кому – не знаю.

Не мотылькам, это точно. Их мой импровизированный маяк явно лишил покоя и сна.

Я вернулась в дом, но не сразу удалилась в спальню – постояла под дверью, послушала, не заскрипят ли ступеньки крыльца.

Не заскрипели.

Успокоенная, я двинулась по коридору и почти дошла до комнаты, когда вдруг услышала звонкое «Дзынь!» – и в тот же миг свет на веранде снова погас.

– Да ладно? – недоверчиво пробормотала я, давя рвущиеся ругательства. – Ну сейчас я вам покажу!

Наверное, это прозвучало нелогично, но уверяю вас: показать кому-либо что-то в кромешной ночной темноте очень даже можно, если предварительно вооружиться чем-нибудь тяжелым.

В углу веранды скучала сестра классической швабры – щетка с длинной ручкой. Мое излюбленное оружие ближнего боя! [1]

Держа деревянную щетку, как двуручный меч, я выдвинулась на веранду грозной поступью бывалого легионера.

Ща как дам кому-то больно! Такие искры из чьих-то глаз посыпятся – никакая электрификация не понадобится!

Но на веранде никого не было. Даже мотыльки разлетелись. Еще бы, маяк-то погас – из металлического цоколя, поблескивая в свете луны, опасно торчала стеклянная «розочка» беспощадно разбитой лампочки.

Я сообразила, что на дощатом полу веранды валяются острые осколки стекла, и остановила свое поступательное движение. Машинально опустила щетку в позицию не для боя, а для уборки, но сразу же отказалась от мысли смахнуть осколки во двор. Поранится же кто-нибудь потом!

Придется отложить зачистку территории на утро.

Но какая зараза разбила лампочку?

Почесав в затылке (безрезультатно), поиск ответа на этот вопрос я решила тоже отложить.

Как говорила одна харизматичная дамочка с характером: «Я подумаю об этом завтра».

Домовой вероломно напал на меня, мирно спящую, на рассвете.

Вскочил мне на спину и, весьма чувствительно пронзая острыми когтями укрывающую меня простынку, прошел, как по бульвару, снизу доверху. И буквально сел на голову!

Спросонья я почему-то даже не подумала оказать обнаглевшей нечисти сопротивление, только жалобно прохныкала:

– Домовой, домовой, не играй со мной.

Тетка Вера всегда так говорит, когда не может найти какую-то нужную вещь и подозревает в ее пропаже своего воображаемого домового.

– Мо! – жирным голосом сказал домовой и сунулся мне в лицо усатой мордой.

– Фу! – Я выплюнула мокрую шерсть и разлепила ресницы.

– Ма! – склочным голосом соседа по коммуналке сказал обладатель круглых желтых глаз.

– Да чтоб тебя, Шура! – Я резко дернула плечом и свалила на пол зазевавшегося кота в компактной форме увесистой меховой пирамидки. – Как тебе не совестно меня пугать!

Шуруппак из-под кровати на кошачьем матерном ответно поинтересовался, как мне не стыдно его так редко кормить.

И я бы поверила, что бедный котик голодает и скитается, если бы не знала точно, что скитания его происходят между тремя домами – моим, Лизаветиным и теткиным, и всюду у голодающего бедняжки пятиразовое питание.

– Ладно, идем на кухню, посмотрим, что есть в холодильнике. – Я слезла с теткиной кровати и побрела в пищеблок.

Ночную историю с погашенным кем-то маяком я вспомнила, только когда встала у окна с живописным видом на родные пеструхинские просторы с чашкой свежесваренного кофе. И то лишь потому, что между этим окном и улицей была еще веранда, на ней – диван-качели (их туда Лизка поставила – на калифорнийский манер), а на качелях – тело! Чье именно, понять не вышло, так как оно было ориентировано ко мне задом и укутано пледом.

Я сразу же размашисто прочертила по редким опорным точкам линию сюжета.

Тетка Вера была права, нельзя бросать жилище без пригляда! Едва хозяйка уехала, ее место попытался занять какой-то бомж. Я помешала ему, когда пришла и обосновалась в доме. Бомжу пришлось удовольствоваться верандой, но мой сияющий маяк мешал ему спать, поэтому он сначала вывинчивал лампочку, а потом и вовсе ее разбил. Все очень логично!

Пока я сверлила взглядом внушительную гору под пледом, та заворочалась. Я осторожно, чтобы не звякнула, поставила на блюдце источающую предательский аромат кофейную чашку и шикнула на взлетевшего на подоконник любопытного кота.

– На заре ты его не буди, – сказала я шепотом облизывающемуся Шуре. – На заре оно сладко так спит!

И тихо-тихо двинулась к наружной двери.

Замок я с вечера закрыла, засов задвинула, а боевую щетку оставила за дверью – упущение, однако! Пришлось сначала высунуть одну руку, дотянуться до своего верного орудия борьбы за чистоту и против всяких вторженцев, а потом выдвигаться из дома-крепости целиком.

Вспомнив, что на дощатом полу веранды валяются осколки разбитой лампы, я шагала особенно осторожно. И очень удивилась, увидев, что никакого стекла на полу нет. Все оно аккуратно собрано – не иначе, моей же щеткой! – и поблескивает в коробке из-под лампы, с вечера оставленной в углу. Вывинченная из цоколя металлическая гильза со стеклянными зубами, к которой я не знала, как подступиться, чтобы не пораниться, лежит там же.

Какой хозяйственный бомж!

Или это все-таки теткин домовой постарался?

Вскинув щетку в высоком замахе, я подобралась к качелям на расстояние, подходящее для ближнего боя, но утеряла преимущество внезапности. На предательский скрип доски под моей ногой оккупант обернулся и сонным голосом бросил мне через плечо:

– Доброе утро, милая, ты спозаранку уже за уборку?

Андрей!

Я отставила щетку и объявила:

– Ты напугал меня!

– Правда? Прости, я не хотел, даже не стал среди ночи стучаться, лег тут. – Муж сел на качелях, потер лицо краем пледа. – Волновался, как ты здесь одна.

Одна ли? Я посмотрела на коробку с останками погубленной лампочки.

– Это ты убрал стекло?

– Какое стекло?

Понятно. То есть, наоборот, непонятно. По-прежнему есть две версии: бомж и домовой.

За забором зашуршало, скрипнуло, хлопнуло, пикнуло, и в калитку вплыла Лизавета с корзинкой, а за ней – убирающий в карман автомобильные ключи Митяй.

– Ой, а чего это вы тут? – увидев на веранде нас с Андреем, подруга захлопала глазами. – В доме кровати неудобные?

– Может, людям захотелось сделать это на свежем воздухе, – ответил, как сам понял, Митяй и подтолкнул застывшую супругу к ступенькам. – Давайте завтракать уже, а то спозаранку на ногах на одном только кофе!

Мы всей компанией переместились в дом и расположились на кухне. Приятно удивленный кот наскоро отыграл миниатюру «Голодаю и скитаюсь» специально для Лизки с ее корзинкой и получил кусок колбасы. Всем остальным подруга выдала пироги и бутерброды, а я – чай-кофе.

За чинным завтраком повели подобающую светскую беседу.

– Чуть свет уж на ногах? – Я деликатно поинтересовалась, чего это Синеглазовы подорвались в такую рань после бурной романтической ночи, и подула на горячий чай.

– По поводу заявления ездили, – коротко объяснила Лизавета.

– Подали?

– Нет. – Подруга досадливо стукнула чашкой о блюдце. – Я посмотрела на этих горе-угонщиков – вообще незнакомые дети. И та история, которую они рассказывают…

– Один пацан собирался ехать на автобусе, но опоздал к рейсовому, – вмешался Митяй. – Пришел на остановку, там никого, только стоит одна-одинешенька машинка без водителя, ключи в замке зажигания. Дверь потянул – открыта! А пацан тот в своем ПТУ – или как теперь это называется, колледж? – как раз водительские права получил. Такое искушение, как удержаться. Ну он и сел за руль. По дороге дружку своему позвонил, второму остолопу, ему тоже дал покататься…

– Короче, глупых пацанов я сажать не хочу, считаю нужным найти ту подлую бабу, настоящую угонщицу, – подытожила Лизка.

– А она, выходит, на Лягушонке твоей только до ближайшей остановки доехала и там на автобус пересела? – удивилась я.

– Прикинь, странная, да? – Лизка, которая искренне не любит общественный транспорт, пожала плечами.

– Чего удивляться, в деревне сейчас полно самых разных придурков – лето же, понаехали всякие, – посетовал наш участковый. – И дачники, и грибники, и любители пикников – кого только нет! У Соломиных художники полдома сняли, ходят по окрестностям, картинки свои рисуют. У Лосевых на постое какие-то просветленные, те по жнивью босиком ходят, среди стогов в позе лотоса медитируют. У Лукьянихи внук живет, ботаник, все собирает чего-то.

– Фамильное дело бабки-знахарки перенять собирается? – заинтересовалась я.

– Что? А, нет, вряд ли, он ботаник в том смысле, что умник-заучка, диссертацию пишет, козявок каких-то изучает.

– Энтомолог, значит, – подсказала я правильное слово.

– Да хоть вирусолог. Все равно времени нет толком со всеми этими понаехавшими познакомиться, хоть и надо, конечно.

– Со всеми – не надо, – вступил в беседу мой муж. – Я, кстати, поздравляю тебя, Митяй: пришла и к нам цивилизация, откуда не ждали. В Пеструхине завелся собственный маньяк!

– Какой еще маньяк? – неприятно удивился участковый.

– Боюсь, Митяй, что сексуальный, – вздохнул Андрей. – Представь: налетел на меня среди ночи, пытался штаны стянуть!

– С себя? – уточнила Лизавета.

– С меня!

– А, тогда это не маньяк! – обрадовалась я. – Это Виктор Седин.

– Ты что? Витек нормальный мужик, – возмутился Митяй. – У него жена…

– Вот именно! – кивнула я. – У него жена, у жены его тайный любовник, а у любовника на филейной части родимое пятно – по этой пикантной примете ревнивый муж и пытается его найти. Будь, Митяй, готов к новым жалобам со стороны приезжих мужчин, Дятлиха мне сказала – Витька не успокоится, пока всех подозрительных городских без штанов не увидит.

– Витек такой, упорный, – согласился Митяй и вытер пот со лба. То ли от чая упарился, то ли в предчувствии долгой и трудной работы. – Мало мне дурацких жалоб, можно подумать! Вчера только бабка Мызина прибегала, требовала, чтобы я ее пропажу нашел: у нее с бельевых веревок во дворе тряпье постиранное сперли. Какую-то скатерть цветастую с бахромой, ночнушку бязевую, панталоны… А вы ту бабку видели, нет? – Он оглядел присутствующих и помотал головой, изображая неверие. – Кому ее панталоны понадобились? Она же как дуб столетний – в два обхвата, ее исподнее разве что слону цирковому впору будет!

– То есть тебя можно поздравить и с тем, что в Пеструхине завелся собственный фетишист-извращенец, – хохотнул Андрей. – Смотри, малая родина уверенно становится продвинутым населенным пунктом, заботы у тебя уже не те, что у простого деревенского участкового!

– Оно мне надо? – кисло усмехнулся Митяй.

– Послушайте, а эта Седова, у которой таинственный любовник и муж-ревнивец, какая? Прям роковая женщина, что ли? – Лизка накрутила на пальчик рыжую прядь.

Любит, любит моя лучшая подруга лирико-драматические истории.

– Кто, Галка-то? – Митяй закатил глаза, посмотрел на жену с ее мечтательным прищуром и погрозил пальцем: – Но-но, Лизавета, не создавай себе кумира! Таких, как Галина Седова, у нас в деревне не самыми хорошими словами называют. Моральный облик у нее не особо устойчивый, по молодости, говорят, вообще интимом за деньги занималась. Не у нас в Пеструхине, конечно, а в областном центре, но это недостаточно далеко, чтобы слухи не просочились.

– Путана, что ли, бывшая? – вытаращилась Лизка.

Митяй развел руками и неожиданно напел с придыханием в надкушенный пирожок, как в микрофон:

– Путана, путана, путана! Ночная бабочка, ну, кто же виноват? [2]

И тут у меня в голове отчетливо звякнуло – будто увесистая монета в копилку упала.

– Повтори! – потребовала я, вперив взгляд в Митяя.

– Что, понравилось, как пою? – Брат приосанился, откашлялся и протянул с рычанием и подвыванием: – Я, словно бабочка к огню! Стр-р-р-ремилась так неутомимо! В любовь, волшебную страну… [3] А, есть у меня голос, да?

– Голос есть, но я не понял, у тебя в репертуаре все песни про ночных бабочек? – спросил Андрей.

Митяй, почуяв плохо скрытую критику, поморщился, но ответить не успел. Я опередила его, объявив:

– А вот я, кажется, поняла! – и стукнула в ладоши, будто ту самую бабочку прихлопнула. – Митюш, у тебя есть карта Пеструхина?

– В участке, на стене висит, с собой не ношу.

– Можно в интернете посмотреть, – подсказала Лизавета. – Только зачем?

А муж мой бесценный просто молча открыл карты и положил передо мной смартфон.

– Так… так… так… Дом Седовых, огород Мызиной и мост через Синяву практически на одной прямой! – Я поерзала пальцем по картинке на экране, кивнула своим соображениям и посмотрела на Митяя. – Товарищ участковый, дорогой Дмитрий Палыч, не хотите ли еще несколько загадочных дел раскрыть со скоростью мысли?

– Ну я даже не знаю, – закапризничал Митяй. – Поспешность – она же только при ловле блох нужна. Да, Шуруп? – Он заглянул под стол, где разлегся кот, не удостоился его царственного внимания и снова посмотрел на меня: – А о каких вообще загадках речь, Алиса Юрьевна?

Я подняла руку, растопырила пальцы и принялась показательно загибать:

– Любовник жены Седова, похититель трусов бабки Мызиной, угонщик Лизкиной машинки – по-моему, это все один персонаж!

– Но? – Митяй угадал в моем голосе нотку сомнения.

– Но надо кое-что проверить. И без тебя тут никак…

– Так что же мы сидим? Ни слова более! Вперед! – вскочила с места Лизавета.

– Хозяева! Есть кто дома? – покричал от калитки Митяй и первым шагнул во двор, не дожидаясь ответа.

В Пеструхине так можно, деревенский этикет не строгий.

Лукьяниху мы застали за праведными трудами. Она снимала с веревок просохшую постирушку, складывая тряпки аккуратной стопкой на колоде для рубки дров, и при появлении нежданых-незваных гостей уронила прищепку.

– Бог в помощь, хозяйка! – приветствовал бабку Митяй, подобрал с земли упавшую прищепку и, зачем-то повертев ее перед глазами, вернул Лукьянихе. – А мы тут мимо ехали, решили заскочить, спросить… – Он оглянулся на меня и выразительно пошевелил белесыми бровками, призывая выступить на сцену.

По дороге я ничего объяснять не стала, и брат еще не знал, зачем мы, собственно, сюда заскочили и что хотим спросить.

Я кивнула Митяю, усмиряя его несвоевременное волнение, выступила вперед и бесцеремонно поворошила сложенные на колоде тряпки. Вытянула из стопки угол узорчатого полотнища с бахромой, показала его Лизавете:

– Узнаешь? Это был ее платок.

– Это скатерть, – возразила Лукьяниха.

– Скатерть, – согласилась я. – Причем не ваша, а бабки Мызиной. Приятно видеть, что вы готовитесь вернуть ее вещички в лучшем виде – после стирки.

– Точно! – Лизка звонко хлопнула себя по лбу, словно комара пришлепнула, и тоже потянулась к тряпкам. – Вот это был ее платок, это – юбка… А где же сама наша щеголиха-угонщица?

Она огляделась, сориентировалась и устремилась к летней кухне, где за распахнутым окном маячило светлое пятно то ли блузы, то ли рубахи, но остановилась на пороге:

– И где же она?

Я подвинула подругу в сторону, быстро заглянула в кухню и увидела чей-то зад в трикотажных штанах – его обладатель низко склонился над столом.

Очень удобно!

Отпрянув назад, я нашептала Андрею – он оказался ко мне ближе, чем замешкавшийся Митяй:

– Я отвернусь, а ты штаны с него стяни!

– Ты что?! – возмутился супруг. – Я не такой!

– Пятно на заднице ищи! – Я постучала кулачком по лбу.

– Не надо искать, – раздвинув нас, сгруппировавшихся у порога, в помещение протиснулся Митяй. – Я и так знаю, что у него там родимое пятно есть, мы в голозадом детстве вместе в речке купались.

Он прошел к ближайшему стулу, опустился на него и прихлопнул ладонями по коленям:

– Ну, здоров, Дениска-редиска!

– Димон? – Тип в штанах повернулся к нам передом, к столу задом.

Я посмотрела, на что он там так увлеченно пялился. Ого! На предметное стекло микроскопа, во как!

Летняя кухня вообще крайне мало походила на место для приготовления пищи. На длинном столе аккуратным рядком помещались микроскоп, ноутбук, пара книг и альбом для рисования, закрытый и заложенный карандашом. На стенах в рамках под стеклом висели планшеты с бабочками на булавках – целая коллекция.

– Не Димон уже, а Дмитрий Палыч, здешний участковый, – вздохнул Митяй.

– Погоди-ка, Палыч, я что-то не поняла. – Я тоже вошла в кухню-лабораторию. – Выходит, ты знал, что это он – любовник Галки Седовой?

– Знал и молчал?! – возмутилась Лизавета, безошибочно прочитав ответ по лицу своего благоверного.

– А надо было срочно сообщить об этом мировой общественности? – съязвил Митяй. – Зачем? Чтобы Витек Седов, Отелло наш пеструхинский, испортил мне статистику на участке кровавым убийством вот этого дурика? – Он кивнул на того, кого назвал Денисом.

Я подошла поближе и, не скрываясь, внимательно осмотрела этого персонажа с ног до головы.

Худой, высокий – да, вполне подходит.

– И не стыдно вам, гражданин Денис, не знаю вашего отчества и фамилии, ни в чем не повинных женщин обижать? – спросила я укоризненно.

– Хто это неповинная, Галка, что ли, Седова? Да она сама ему глазки строила, хвостом крутила, завлекала! – вмешалась незаметно подошедшая бабка Лукьяниха.

– Про Галку речи нет, – согласилась я, – это личное дело их двоих…

– Троих, – вставил Митяй, подняв указательный палец. – Про Виктора не забывайте, а то это может плохо кончиться.

– Отставим в сторону преступление против морали и нравственности, – кивнула я и тоже оттопырила перст, указав им на Дениса-как-там-его-по-батюшке. – Но после бегства из чужой постели вы, гражданин Денис, еще и Уголовный кодекс нарушили! И не один раз! Сначала стырили у бабки Мызиной ее вещички…

– Мужик спасался голышом, ему же надо было хоть как-то наготу прикрыть! – неожиданно заступился за того Дениса мой Андрей.

Вот она, мужская солидарность в действии.

– Прикрыл! – кивнула Лизавета. – А потом прям так, под прикрытием, напал на нас с Алиской и мою любимую машинку угнал!

– Я не хотел угонять! – наконец-то подал голос сам Денис. – Сначала думал попросить подвезти меня, но побоялся, что вы расспрашивать станете, запомните, потом в деревне все расскажете… Но я проехал метров триста всего, оставил ваш автомобиль в полной целости и сохранности у остановки автобуса. Вы не дошли до нее?

Мы с Лизкой переглянулись и несколько сдулись. Оказывается, можно было пройти каких-то три сотни метров по шоссе и благополучно обрести свою машинку, а нас почему-то понесло в лес, навстречу новым приключениям…

– Мы не ищем легких путей, – уклончиво ответила Лизка. И, явно не желая развивать эту тему, сменила ее, повернувшись ко мне: – Но как ты обо всем догадалась, Алиска? Как поняла, что любовник Седовой, похититель тряпок Мызиной и наш угонщик – вот он? Я, кстати, внука Лукьянихи как-то иначе себе представляла, ведь бабка сказала, что он думает только о ногтях, и я решила, что это такой холеный метросексуал…

– Вот! Иногда филологическое образование бывает очень полезно! – хмыкнув, объявила я. – Не «ногти» он говорил, а «нокте» – в переводе с латыни «ночной» или «вечерний». Это о бабочках!

– Ноктюды, они же со́вки, – кивнул Денис и заговорил, все более оживляясь: – Внешне довольно невзрачные, с серыми или бурыми крыльями и нитевидными антеннами. Но здесь, в Пеструхине, я обнаружил новый вид! Название еще не дал, но вы только представьте: образование пигментов у этих бабочек идет не так, как у прочих, из-за генной мутации, то есть передается по наследству, и темные особи быстро вытесняют в популяции более светлых! Очевидно, речь идет о каком-то стремительно развивающемся эволюционном процессе, я еще не успел в полной мере разобраться…

– Понятно, отвлекся на ночную бабочку покрупнее, – съехидничал Митяй и руками обрисовал в воздухе силуэт выдающихся женских форм. – На Галку Седову!

– Это была ошибка, которая больше не повторится, – быстро сказал любитель разных ночных бабочек.

– Как и противоправные действия по хищению чужого имущества, я надеюсь, – проворчал Митяй и встал со стула. – Ну если всем все понятно, я думаю, мы уже можем…

– Секундочку! – Я жестом остановила брата и шагнула к Денису. – А зачем было лампочку разбивать? И почему только мою? Что, вашим бабочкам она особенно не понравилась? В деревне и другие уличные фонари имеются, вы их все теперь расколотите?

– Другие источники освещения в Пеструхине самые обыкновенные, а вы зачем-то ультрафиолетовую лампу включили. Это же просто оружие массового поражения, беспощадный геноцид мотыльков! – запальчиво объяснил энтомолог. – Они могли погибнуть, все, целый вид, а я его даже не успел как следует изучить!

– Ультрафиолетовая лампа? – Я озадаченно моргнула и посмотрела на Лизку. – Где, говоришь, ты взяла этот прибор?

– На чердаке, – буркнула подруга.

– Маманя ее обыскалась, – меланхолично сообщил Митяй. – А она, значит, на чердаке была… Ну ладно. Нам пора. Бабушка, до свиданья, добренького вам дня, Денис, с тобой я потом еще побеседую для профилактики.

Возглавляемые участковым, мы потянулись со двора.

Уже у калитки я оглянулась и увидела, что Лизка все еще стоит на пороге летней кухни – что-то говорит ученому внуку знахарки, а тот послушно кивает.

Я дождалась, пока Лизавета тоже проследует на выход, и уже у машины, в которую успели усесться наши мужики, спросила:

– О чем это вы там шушукались?

– Мы не шушукались, – с достоинством ответила подруга и помахала Лукьянихе, которая демонстративно захлопнула калитку и, судя по звуку, заперла ее изнутри на засов. – А договаривались о возмещении морального ущерба.

– Кому?

– Мне, разумеется! Кому же еще?

– Ну в этой истории немало пострадавших. Рогоносец Седов, бабка Мызина, даже я: реально страшно было, когда маяк на веранде как будто самоликвидировался!

– Хм… но только я додумалась потребовать моральную компенсацию, – не стушевалась подруга.

– Какая хоть компенсация тебе будет, скажи?

– О! Нечто совершенно особенное! – Лизка расправила плечи и вздернула подбородок. – Мы договорились, что Денис назовет этих новых бабочек моим именем – Лизаветус ноктис или как-то так.

– Шикарно, – кисло похвалила я.

– Завидуешь? А кто тебе мешал проявить такую инициативу? При прочих равных мы бы бросили жребий, – пожала плечами подруга.

– И я заранее знаю, кто бы выиграл…

Анна и Сергей Литвиновы. Отключение

Крис подъехал к воротам своего особняка.

Обычно он садился сзади и, пока автопилот вез его из банка домой, успевал подремать, или послушать музыку в наушниках, или и то и другое, вместе взятое. Работать в машине с документами не любил – в последнее время даже очень ровный и бесшумный ход электрической «Теслы» начал его слегка укачивать. Чай, не молод, недавно пошел пятый десяток. Да и не мальчик, чтобы в машине работать, не волонтер на побегушках, а старший вице-президент.

«Сезам, откройся!» – мысленно скомандовал он воротам. Они послушно стали раздвигаться. Автопилот подкатил по подъездной дорожке ко входу, Крис вышел, а лимузин самостоятельно отправился занимать свое место на придомовой парковке.

Хельга должна была, конечно, почувствовать его приезд и, как у них заведено, встретить его на пороге, но не тут-то было.

«Что-то случилось», – подумал Крис и по старинке, голосом, окликнул Хельгу.

Послышались шаги. «Слава богу, жива».

И вот Хельга нехотя спускается к нему со второго этажа. Смотрит в сторону, взгляд суровый, губы поджаты.

«Гнев, ревность, оскорбленное достоинство», – почувствовал он букет эмоций, которые в этот момент испытывала супруга.

– Что случилось? – вопросил он, используя традиционный, миллионы лет существующий способ человеческого общения – речевой аппарат.

– Ничего особенного, – ответила она также по старинке – шевеля губами. Но глядела искоса.

– Перестань! Даже не хочешь меня поцеловать?

– А оно тебе надо?

– О’кей, я вижу, что я в чем-то, по-твоему, провинился – давай это обсудим, но для начала я приму душ, потом мы поужинаем, а уж затем поговорим.

– Ты же у нас в семье главный, поэтому опять поступим так, как ты хочешь.

Во время этого диалога Крис успел распустить галстук, бросить его на стул и скинуть пиджак.

– Ладно, начнем прямо сейчас. Говори, в чем я, по твоему мнению, провинился.

– А ты сам ничего не хочешь мне рассказать?

– Честно говоря, нет.

– А кто вожделел сегодня прямо с утра эту новенькую из клиентского отдела? Как ее там? Каролина? Толстая корова – а ты ее хочешь!

«О черт! Не успел поставить блок!»

– Хельга! Ну мы же тысячу раз говорили с тобой! И ты прекрасно знаешь, что мужчины устроены совершенно иначе, чем вы, представительницы прекрасного пола. У нас порой помимо нашей воли вдруг вспыхивает неконтролируемое желание, и это на самом деле ничегошеньки не значит, никоим образом не меняет моего к тебе отношения, а именно глубочайшей любви, преданности и верности.

– Ах, верности! Ну да, конечно! Именно верности! Только ты при этом Кэрри – так, кажется, ее называешь, и в глаза, и мысленно – не только взглядом оглаживал, но еще и ладонью по толстой заднице пошлепал. А она вместо того, чтобы по роже тебе дать и в комиссию по харассменту заявить, только смеялась и грудь тебе в смелом вырезе демонстрировала, а ты туда был готов весь, с головой, нырнуть!

– Еще раз повторяю: это моя мужская природа, древняя, как весь наш мир, и я иногда бываю над ней не властен.

– Вот именно, иногда. И другое ведь было нынче иногда. На Джулию, подружку твою и первого вице-президента, на совещании у управляющего с вожделением глядел. Разве нет? Скажи, нет?

Крис поморщился и развел руками, в смысле: «А что я вообще мог с этим поделать?!»

А супруга совсем распалилась:

– Зачем я вообще нужна тебе, скажи?! Если ты так легко в своих фантазиях от меня отрекаешься, только и мечтаешь закувыркаться то с одной, то со второй, то с третьей!

– Ох, черт возьми, Хельга. Я не хочу и не буду перед тобой оправдываться. Я – ничего – плохого – не сделал, – раздельно проговорил Крис. – А мыслепреступление даже в делах о государственной измене, как ты знаешь, может быть лишь отягощающим обстоятельством, а никак не решающим доказательством вины. И, поверь, я тебе НЕ изменяю. Если разобраться, даже в мыслях того нет.

– Ага, а глядеть целый день с вожделением на зад и груди Кэрри, а потом на ножки Джулии, а еще на соблазнительный ротик секретарши Магды – это, в твоем понимании, совсем НЕ измена.

Разговор велся в традиционном формате, голосом, и Крис по ходу дела успел расстегнуть и снять белую рубашку, зайти в ванную, бросить ее в корзину с бельем и остаться в одной майке, соблазнительно обтягивающей его накачанные грудные мышцы и плечи. Когда он вернулся в гостиную, то почувствовал и понял, что это не он сам, а Хельга думает о его рельефной груди и мощных плечах и среди пожара ревности, отсвет которого он продолжал мысленно чувствовать, невольно начинает вожделеть его. Но теперь Крис, в свою очередь, чувствовал себя оскорбленным ее подозрениями и хотел проучить благоверную. Во всяком случае, не идти на поводу у ее вдруг возникших желаний слишком скоро.

– Хорошо, – сказал он, – если тебя так задевают мои случайные мысли и чувства, за которыми никогда ничего не следует, давай друг от друга отключимся? Хотя бы на время. В конце концов, и родители наши, и деды-прадеды, и еще тысячи и миллионы наших пращуров жили безо всякого подключения друг к другу и прекрасно без того обходились. Любили друг дружку, строили совместную жизнь, детей рожали…

На самом-то деле со стороны Криса это был шантаж чистой воды. Он ценил возможность, которая дарована ему согласно Семейному кодексу – быть подключенным к Хельге. Ведь это приносило ему бездну наслаждений – таких, каких он никогда ни с кем не испытывал, ведь Хельга первая и единственная, к которой он подключался. Вот и сейчас: завидев ее мысленное стремление к нему, он немедленно послал к черту возникшее было желание ее проучить. Нет, он использует эту возможность, и немедленно.

Крис подошел к жене и обнял, почувствовал внутри нее, как его руки коснулись ее талии – и в то же время своими собственными органами чувств ощутил ее нежную и волнующую талию под своими руками. Два этих ощущения, его собственное и ее, как бы отражались эхом и умножали одно – другое. Она сбросила с себя его руки и отодвинулась, играя – он чувствовал эту игру и заводился от нее.

Крис сделал шаг вперед и схватил жену, обняв обеими руками плотно, мощно, изо всех сил. Ей был по нраву этот твердый натиск, и она понемногу стала слабеть, растекаться – он почувствовал эту слабину. Тогда уже он отстранился от нее и ощутил ее порыв: броситься к нему. Он взял ее за руку и очень нежно, бережно повлек к дивану в гостиной. Зубчатая и режущая красная ревность в ней потихоньку уступала место страсти, и то, новое ощущение казалось таким же огненным и алым, но не скрежещущим, а гораздо более мягким, словно океанские волны. Он стал расстегивать халатик Хельги, коснулся ее обнаженной груди – и почувствовал в себе томительный толчок вожделения. ЕЕ вожделения, которое было если не сильнее его собственного желания, сконцентрированного в одном лишь месте, то гораздо более протяженнее, распространено по всему телу, от кончиков пальцев ног до подушечек пальцев рук.

Одновременно чувствовать себя и как мужчина, и как женщина, получать двойное наслаждение, одновременно и сильное, грубое, и долгое, расплавленное, протяженное – так обычно рекламировали прелести подключения среди семейных пар, и черт возьми, маркетологи были правы – несмотря на свои слабые угрозы отключиться друг от друга, Крис никогда бы в реальности не хотел, чтобы они осуществились. Вот и в этот раз: он ощутил острое, как меч, и яркое, словно вспышка, собственное содрогание, потом почувствовал, как его наслаждение отражается в жене, а после стал ощущать гораздо более растянутое по времени и пространству нежное чувство, которое владело ею, и оно все длилось и длилось. Он повернулся и устроил ее голову на собственном плече, как она больше всего любила.

Вдруг с улицы раздался сильнейший взрыв. Содрогнулся дом. Как был обнаженный, Крис подскочил к окну. За ним последовала Хельга, прижалась сзади к его спине. С того места, где возвышалась ближайшая к ним вышка, поднимался в небо столб черного дыма. И одновременно он понял, что сигнал, идущий от Хельги, вдруг пропал внутри него.

Из окон особняка, который располагался на возвышенности, была хорошо видна улица, пустынная в этот предвечерний час начала лета. Вдруг по ней пробежали двое, мужчина и женщина. Парень несся впереди, девушка чуть отставала. Оба были с пистолетами-автоматами (где только достали?) и рюкзачками за плечами. У мужчины на голове красовалась запрещенная экранирующая каска, которые обычно контрабандой поставляли с Кариб. Ее мозг защищала самодельная бейсболка, густо простроченная серебряными нитями. Инсургенты бежали во всю прыть. В конце улицы парнишка оглянулся, подбадривая отставшую девчонку, и стало видно, какое у него юное, безусое лицо.

– Сопротивление, – одними губами прошептала Хельга.

Крис ощущал удивительную свободу, но далеко не только потому, что недавно был во всех смыслах единым с женщиной, а теперь полностью, и физически, и ментально, отключился от нее. Нет, восхитительным было другое чувство: наступает тот краткий промежуток, когда думать можно о чем угодно и говорить что угодно, никто эти мысли и эти слова не запишет, не запротоколирует и не подошьет, куда следует.

– Ради этого они и стараются, – сказал он вслух, думая о сопротивленцах, – краткого мига нашей и своей свободы.

– Смертнички, – коротко резюмировала Хельга.

По улице тем временем в том же направлении, в котором убегали инсургенты, пронеслось два дрона национальной гвардии. Они мчались явно быстрее, чем бежали партизаны. Следом – машина полиции. Если ничего не случится, силы правопорядка настигнут мятежников довольно быстро. Но, может, бойцов сопротивления где-то ждет машина?

Крис заметил, что думает об инсургентах с невольной симпатией.

От нее следовало избавиться в своей голове до той минуты, когда снова включат Сеть.

Полчаса, а может, даже час у него есть.

– А ты заметила? – вопросил Крис по-прежнему стоявшую рядом нагую супругу. – Раньше они почти сразу же накрывали район вспомогательной сетью. Вызывали дроны с роутерами, вешали их в воздухе на время, пока взорванную вышку не починят, – и готово дело.

– Сейчас, говорят, со специальных самолетов выпавшие из Сети квадраты накрывают. Или со спутника, не знаю точно.

– Ты в это веришь? Почему-то мы с тобой сразу после взрыва друг от дружки прекраснейшим образом отключились и один другого не чувствуем.

– Может, власти это делают специально? Чтобы мы после взрыва расслабились и стали думать или обсуждать что-то запрещенное.

– Ты и впрямь веришь, что они настолько мудры и всесильны?..

– Тш-ш.

– Скорее можно поверить, что у них рук и средств не хватает, чтобы все разрывы Сети устранить. Вон, теперь чуть ли не несколько часов проходит, пока Сеть восстановят. Совсем не так, как лет десять назад, когда ее через пяток минут поднимали. Явно не справляются. Может, слишком много взрывов? Мы же не знаем, что происходит в других округах и штатах…

– Крис, хватит уже об этом.

– Почему б не поговорить? Сети ведь нет.

– Откуда ты знаешь? Почему ты так в этом уверен?

– Но я же чувствую! И скажи: прекрасно все-таки хоть иногда ощутить себя отключенным.

– Ага, чтобы спокойно помечтать о своих бабах.

Разговаривая, они отошли от окна, он натянул трусы и стал собирать разбросанную одежду. Хельга накинула халатик на голое тело. Крис вскипел, оттого что разговор опять коснулся больного и супруга снова обнаружила свою ревность.

– Да при чем здесь бабы? Я о другом! Разве тебе не тошно быть под постоянным контролем – утром, днем, ночью и вечером?

– А у нас есть выбор?

– Знаешь, иногда мне кажется, что ради свободы я тоже готов пойти взрывать эти вышки.

– Не смей даже думать! – возвысила она голос. – Даже думать забудь – ради себя самого! Нас обоих!

Издалека раздались автоматные очереди. Одна, потом другая. Им ответили одиночные выстрелы – инсургенты явно экономили патроны.

Супружеская пара вернулась к окну, они стали выглядывать – но все равно ничего не было видно. Особняки и холмы загораживали обзор.

В сторону, где раздавались выстрелы, пролетела с мигалкой машина «Скорой помощи».

Под аккомпанемент отдаленной стрельбы пара поднялась на второй этаж.

Хельга хотела скрыться в ванной, но Крис удержал ее.

– Знаешь, я хочу тебе сказать… Глупости, конечно, но именно сейчас, когда нас никто не слушает: я люблю тебя. Одну тебя.

Ее глубоко тронули его слова, но она не подала виду.

– А про меня ты и так всё знаешь, – она словно мимоходом и как бы легкомысленно чмокнула его в щеку.

– Да, кстати, Джулия со Стэном подтвердили, что будут у нас в субботу. Джул намекнула, что они о чем-то хотят серьезно поговорить.

– Хорошо. Устроим барбекю.

Они почти не заметили, что перестрелка прекратилась.

Когда Крис принимал душ, слышал, как по улице в обратном направлении пронеслась с воем сирены «Скорая».

«Возможно, кого-то из полицаев подстрелили», – подумал он, и эта мысль доставила ему радость, которую он, в отсутствие Сети, не стал даже пытаться маскировать от незримого всевидящего ока.

* * *

В субботу Джулия и Стэн возникли на пороге не как обычно, с дарами в руках, а стали доставать припасы из сумок, когда уже вошли в дом.

– Вино контрабандное, с Кариб, – громко провозгласил Стэн. – Настоящее, из винограда. И стейки – мясные, из убиенной коровы, а не выращенные в пробирке.

– Тш-ш, – испугалась Хельга, переменившись в лице.

– Да брось, соседушка! – по-прежнему громко продолжал гость. – Неужели ты думаешь, что им там, наверху, есть дело до наших стейков и вина? Поверь мне, правительство сосредоточено на гораздо более важных вещах, и просто нет времени и сил отвлекаться на подобные пустяки.

– Все-таки контрабанда… – пробормотал Крис, но Стэн только отмахнулся.

Джулия подбавила несерьезу, прошептав:

– Стэн знает, что говорит… Все-таки человек на такой должности…

Крис подумал: в сущности, он не знает, какую-такую должность занимает Стэн – он не ведал ничего о муже своей сослуживицы, за исключением того, что тот «работает на правительство».

И все-таки, по настоянию Хельги, которая ни в коем случае не хотела светиться под открытым небом на виду у соседей с настоящими бифштексами и подлинным виноградным вином, мясо муж стал готовить не в барбекю во дворике, а дома, в духовке. И сели обедать, из тех же соображений, не на заднем дворе, а в гостиной.

– Ах, божественный запах настоящего мяса! – воскликнул Крис, втягивая носом воздух.

– Хватит эту тему педалировать, – вполголоса приказала ему опасливая Хельга.

Расселись; стали пить и есть; неподдельный «медок» и бифштексы ударили всем в голову.

Разговор соскользнул на скользкий ледок интимных отношений. Хельга хорошо видела (глазами супруга), что ее муж посматривает на свою сослуживицу Джулию с вожделением – да, пытается всячески замаскировать это чувство, он слишком ответствен и любит ее, Хельгу, чтобы причинить ей боль, – но тем не менее. Она отмечала и своими глазами, и зрением мужа – длинные ноги гостьи-соседки, ее тонкие лодыжки, красивые запястья, длинные пальцы рук, глубокий вырез, в котором скрывались два соблазнительных полукружья. И в то же время она понимала – хотя и не была, конечно, подключена к явившемуся гостю и не имела с ним никакой связи, но ощущала это своей женской интуицией: Стэн ведь тоже испытывает к ней вожделение. Да и ее к нему тянуло: такой здоровенный, сильный, немножко неповоротливый, словно медведь или лось. И муж в то же самое время считывал ее подспудную тягу, хмурился от этого, ревновал, и Хельге было особенно приятно ощущать его ревность.

– А сейчас – сюрприз-сюрприз! – вдруг воскликнула Джулия и кивнула в сторону мужа.

Тот без дальнейших пояснений понял, о чем она, и достал из внутреннего кармана блейзера свернутую во много раз тонкую серебряную сеть. Когда Стэн развернул ее, оказалось, что суммарная площадь составляет около четырехсот квадратных футов, с ячейками размером примерно четыре на четыре дюйма каждая. Стэн бросил Крису вполголоса: «Помоги!» Хозяин на лету понял его мысль, и они вдвоем стали укреплять сетку под потолком гостиной.

У тех двух стен, где были окна – одно на улицу, другое в сад – зацепили за карнизы, у противоположных – за большую фотографию в изысканной раме, изображавшую хозяев в обнимку в одном из круизов, и за каминную трубу.

Хельга смотрела на приготовления мужчин скептически, но Джулия подошла к ней, дружески обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала: «Все будет хорошо». А потом отпрянула от нее и предложила, задорно поблескивая глазками:

– А теперь давайте подключимся друг к дружке все вчетвером.

– Это ведь запрещено, – пробормотал Крис, хотя (Хельга прекрасно чувствовала это) сама идея ему чрезвычайно понравилась, да и он заранее все понимал. Иначе ради чего, спрашивается, с таким энтузиазмом сразу бросился помогать Стэну.

– Все будет в порядке, – поддержал свою жену гость. – И никто ничего не узнает. Подумаешь, одна гостиная, триста квадратных футов, вдруг вылетит из-под контроля. Никто не будет разбираться, уверяю вас. Решат, что просто забарахлил датчик.

– Да как же потом? – воскликнула Хельга. – Ведь у нас обо всем, что здесь произойдет, останутся воспоминания. Их-то мы куда из головы денем? Ведь им все равно будет видно!

– Есть хороший способ, – благоразумно заметила Джулия, – когда ты сделала нечто действительно предосудительное и совсем-совсем неположенное, надо замещать в голове это воспоминание чем-то другим, тоже очень ярким и, возможно, недозволенным, но запрещенным в меньшей степени. У меня, например, такое дежурное, резервное воспоминание, которое я им подсовываю, когда что-то действительно хочу скрыть, – как Стэн овладел мною в примерочной кабинке магазина. Помнишь, милый? Я попросила помочь застегнуть купальник, ну, а он…

– А я не скажу, какое воспоминание резервное у меня, – гоготнул ее супруг. – И оно другое.

– Ах ты, маленький паршивец! – в шутку замахнулась на него Джулия.

– Нет, скажу! Однажды я овладел тобою, моя дорогуша, прямо в воде на общественном пляже в Дайтон-бич. Вокруг было полно людей, но мы стояли по плечи в океане, и никто даже представить не мог, чем мы там под водой занимаемся. Если б только ты, дорогая, не заорала, никто бы ничего и вовсе не заметил.

– Короче, – захлопала в ладоши гостья, – садитесь, я научу вас, как подключаться друг к другу вчетвером. Все довольно просто.

– А вы уже делали это? – вполголоса спросила ее хозяйка.

– Конечно. Нечасто и только еще с одной парой, но, самое главное, никто ведь ничего в итоге не прознал и никаких неприятностей у нас не было.

По велению Джулии все расселись вокруг круглого стола в гостиной.

– Подайте друг другу руки, – скомандовала она и взяла в свою правую ладонь Хельги (она была холодной и слегка влажной от робости и неизвестности), а в левую – длань Криса, который немедленно сжал ее; она чуть поморщилась и прошептала ему: – Легче, легче.

Другой руке Криса досталась мощная кисть Стэна, а тот, в свою очередь, взялся за подрагивающую холодную ладошку Хельги. В итоге они образовали вокруг стола человеческую цепь, связанную через четыре пары рук. Крис и впрямь почувствовал исходящее от ладони Джулии что-то; ему почудилось – это вожделение.

– Мы примерно как на древних гравюрах, – хихикнула Джулия. – Помните, пару столетий назад, в конце девятнадцатого века, спиритизмом занимались, духов вызывали? Давайте я буду вашим медиумом.

– Медиум – это что? – хриплым голосом вопросил Стэн, и Крис готов был поклясться, что тот тоже испытывает желание – но, слава богу, не к нему, а к сидящей рядом с соседом и держащей его за руку Хельге.

– Медиум, – со смешком пояснила Джулия, – это ваш проводник в мир новых, неизведанных ощущений.

– Подключаемся друг к другу, дамы и господа, – подхватил мысль жены Стэн.

– А теперь – молчание, – отдала приказание Джулия. – Закрываем глаза, касаемся друг друга лишь кончиками пальцев и потихоньку проникаем в мысли и чувства.

Сначала слегка закружилась голова, но потом Крис, помимо уже привычных чувств своей жены (а в них сейчас преобладало жгучее любопытство и, да, желание изведать неизведанное), ощутил мысли и чувства Джулии (а там было обращенное к нему: так овладей же мной, красавчик, наконец!) и мощное желание Стэна, адресованное к Хельге.

– О боже! – воскликнул он, наклонил голову и впился в губы Джулии поцелуем. Краем глаза он видел, как Стэн сжимает в объятиях Хельгу…

…После этого вечера у Криса остались самые мощные воспоминания, которые он никак не мог изгнать из своего мозга и которые Стэн посоветовал ему использовать всякий раз, когда Крису понадобится заместить что-то иное, совсем уж неположенное, нелегальное, совершенно запретное и преступное. Память о том, что было, оказалась настолько яркой, что мгновенно вымывала из головы любые неподобающие мысли.

А потом, когда они, все вчетвером, тихо лежали – кто на диване, а кто и прямо на ковре – насытившиеся, и потихоньку попивали вино, Джулия вдруг отставила бокал, хлопнула в ладоши и проговорила:

– На самом деле, господа, прекрасная любовь друг к другу была лишь прелюдией перед тем, что нам предстоит осуществить.

* * *

Главная мысль заключалась в том, что коль скоро все жители Государства находятся под постоянным контролем Сети, преступность в стране стремится к нулю. Да, еще случаются спонтанные убийства на почве, как пишут в протоколах полисмены, «внезапно возникших неприязненных отношений». Но преступления настоящие, те, которые следует предварительно хорошенько обдумать, спланировать, подготовиться, постепенно сошли на нет, потому что пресекать их стали еще на самой ранней фазе, когда только слабое намерение вдруг возникало в мозгу у того или иного индивидуума. Поэтому и особенной защиты ни правоохранители, ни, скажем, банки и ювелирные лавки не выстраивали. Ведь если захочет кто-нибудь обнести, к примеру, магазин с золотыми и бриллиантовыми украшениями, возьмет револьвер (это пожалуйста, продажа огнестрельного оружия в Материнском Государстве разрешена, надо ведь защищаться от спонтанных проявлений агрессии). Но не успеет он и десяти шагов сделать в сторону искомой лавки, как налетят на него дроны, понаедет полиция и нацгвардия, потому что преступное намерение заранее прочитает в его мозгах всевидящая Сеть. А носить прошитые серебряной нитью бейсболки или экранирующие шлемаки, как это делают бойцы сопротивления, – это далеко не выход, ведь если вдруг сигнал от какого-то гражданина пропадает на срок более двух часов (это Стэн популярно объяснил), к нему немедленно выдвигается группа экстренного реагирования.

Джулия и Стэн еще и еще раз поведали Крису с Хельгой, как можно скрыть свое преступное намерение – едва только мысль о нем в сознании всплывает, надо немедленно вспомнить что-то яркое и запретное (но не нелегальное, не противозаконное). К примеру, случай любви вчетвером.

Но долго с таким грузом и постоянным контролем за собственными мыслями тоже не походишь. Поэтому решили действовать немедленно, а именно в ближайший понедельник.

Воскресенье, совершенно пустой день, когда банк, к сожалению, не работал, Джул со Стэном посоветовали Крису и Хельге провести в объятиях друг друга. Вспышки от взаимных оргазмов, сказал он, бывают настолько ярки, что операторы устают от них и зачастую просто отключают слежку за такими парочками.

А взаимная ревность после их субботнего приключения заставит их атаковать друг дружку с возобновленной, подростковой силой. Ну и, конечно, о деле не только говорить, но даже думать им строжайше воспрещается.

* * *

Сговориться хотя бы вдвоем о чем-то противозаконном никому и никогда не удастся – именно на том и была построена система безопасности Городского банка, в котором служили на ответственных постах Крис и Джулия: мистер старший вице-президент и миссис первый вице-президент.

В субботу, после своего греховного приключения вчетвером, валяясь на ковре в гостиной под серебряной экранирующей сетью, они обо всем сговорились. Но им надо было не выдать ни себя, ни других ни одной своей мыслью. Потому и постановили действовать немедленно, как только начнется ближайший банковский день. Все утро понедельника, пока Крис брился, принимал душ, пил кофе с сэндвичем с ореховым маслом, как только являлась ему мысль о том, что они условились грабануть свой собственный банк – а она всплывала практически постоянно! – он немедленно забивал эту фантазию (как и посоветовал Стэн) картинкой из их субботней оргии.

Картинки эти были настолько ярки и в то же время запретны, что они напрочь стирали в сознании все мысли о том, что Крису совсем скоро предстоит. И все равно: подспудно он боялся – хотя и об этом тоже не должен был даже секунду думать! – что уже на стоянке банка, когда автопилот поставит в положенное место его «Теслу», к нему подскочит патруль нацгвардии и электронный голос объявит о том, что он арестован за намерение в совершении преступления, и зачитает его права. А еще он опасался, что Стэн, который, как все знали, работает на правительство – причем неизвестно даже, в каком качестве, – просто провоцирует его с Хельгой, и вся история затеяна для того, чтобы их двоих погубить. Но об этом тоже нельзя было размышлять, и чтобы забить в голове рассуждения, он снова и снова вызывал в памяти яростно эротические и ревнивые картинки их совместного субботнего «пати».

Могла ведь выдать себя и Джулия – кто знает, насколько успешно она воспользуется методом замещения, который так пропагандировал ее муж, и сколь сильно на нее подействовал их совместный свальный грех, как удачно сумеет она вытеснить из своей хорошенькой и умной головки мысли о преступлении. Но и об этом тоже нельзя было думать – гораздо лучше о том, как свершилось давно желанное и он наконец проник в Джулию, а она лежала под ним и протяжно застонала.

Он вышел из машины на пустынной подземной парковке, измотанный своими видениями, потный, несмотря на мощный кондиционер в машине, разбитый и с чувством бесплодного вожделения.

Крис прошаркал к лифту и поднялся в залитое солнцем лобби.

– Доброе утро, Джейк! – поприветствовал он охранника.

– Доброе утро, Крис! – Они давно были с охранником на «ты», показной демократизм царил в банке, да и в Материнском Государстве в целом. «Хотя какого черта я, выучившийся на магистра и имеющий годовой доход больше двадцати миллионов, должен стоять на одной доске с парнем, который еле-еле одолел среднюю школу, живет со старухой матерью в двухкомнатном кондоминиуме и накачивается по субботам дрянным пивом!» Вот это была правильная мысль, подходящая – не про то, что им предстоит совершить, и, слава богу, не про секс.

Охрана и нацгвардия и в лобби Криса не поджидала. Он поднялся на свой этаж.

Они с Джулией сидели в разных кабинетах и, по договоренности в субботу, не должны были сталкиваться сегодня – вдруг страх, который испытывали оба, при встрече взаимно умножится и Сеть сможет засечь его?

Но выходя из лифта на своем этаже – тридцать седьмом, предпоследнем, выше только пентхаус председателя правления, – Крис все-таки инстинктивно повернул голову направо: там был кабинет Джулии, и за стеклянным матовым стеклом угадывался ее силуэт. Сердце при виде размытого изображения засбоило, пропустило один удар.

Крис повернул налево и вошел в собственный кабинет. Инстинктивно заперся – чего он обычно никогда не делал.

«Джулия-Джулия! О, как ты в субботу шептала мне: ах, какой ты мощный! Какой сильный! Как мне приятно обнимать твое твердое тело! Интересно, врала? Какая разница! Главное, что она делала все с далеко идущей целью, и, самое главное, чтобы моя любовница сейчас не облажалась».

Ровно в 9.15, как и было уговорено меж ними в субботу, под серебряной сетью в гостиной дома Криса и Хельги, он вошел в систему банка. Транзакции за рубеж на сумму более одного миллиона – тем более в Карибскую республику – разрешались только при одновременной активации ключей безопасности и электронных подписей от двух ответственных сотрудников банка. Крис активировал свою подпись и ввел реквизиты получателя. «Ну же, Джул, я жду».

Нетерпение, ожидание и предвкушение оказались гораздо сильнее, чем когда он ждал, когда Джулия пустит его в себя.

«Где ты, Джулия? Уже 9.17». Он постарался преобразовать свое ожидание в нечто сексуальное, как будто бы ждал ее на свидании, порезвиться в онлайн-флирте с раздеванием. Реквизиты получателя заполнены: совместный счет Криса и Хельги в Национальном банке Свободной Карибской республики. В субботу, под сенью экранирующей сетки, они решили, что первыми будут они с Хельгой. И расходный ордер готов: 998 545 биткоинов, или ровно 10 миллиардов американских долларов. «Где ты, Джул?» И он подумал: «А хотел бы я бросить Хельгу и навсегда сойтись с Дж.?» – эту мысль можно было додумывать, она безопасна. И он сразу, без колебаний, ответил себе: «Нет, не хотел бы, она другая, и с ней все будет по-другому, а я не хочу перемен, во всяком случае, у себя в постели».

И тут она наконец явилась – вошла в программу. Нет, она не установила с Крисом электронную связь, не поздоровалась, не поприветствовала его. Просто своей высочайшей подписью первого вице-президента подтвердила транзакцию.

«Уф!»

У Криса уже был заготовлен второй ордер, на ту же сумму, и перевод в тот самый банк на Свободных Карибах, только на счет Джулии и Стэна. И он его подписал. Джул, разумеется, тоже.

Второй десяток миллиардов отправился из родного банка на Карибы.

Как они будут отходить, заранее не сговаривались. Когда Крис шел по коридору, он заметил, как его подельница выходит из своего кабинета и нажимает кнопку лифта. Он чуть-чуть притормозил и представил себе фигуру Джул совершенно без одежды, как он видел ее в субботу: длиннющие ноги выглядели сейчас, на десятисантиметровых каблуках, еще длиннее, взгляд притягивала немного тяжеловатая попа (теперь он знал ее секрет: небольшой целлюлит), чуть выше – стройная сухая талия и чересчур широкие плечи бывшей пловчихи. Возможно, для маскировки и отвода глаз Сети от главного было бы разумно нагнать ее, войти вместе с нею в лифт, а там начать раздевать – но нет, он не хотел все усложнять.

Крис улыбнулся секретарше Магде на ресепшене, похлопал по плечу проходившего мимо волонтера, дождался, пока сообщница уедет, и на другом лифте спустился на парковку. След от красного «БМВ АйИкс-тридцать», на котором ездила миссис первый вице-президент, уже простыл. Крис уселся в свою «Теслу».

«Труба» на Карибы отправлялась через час. У него еще полно времени.

* * *

В то же самое время Хельга у себя дома все раннее утро понедельника занималась тем, что продавала оба дома – их собственный и подельников, Джулии со Стэном. Когда они совещались в ее гостиной в субботу, чуть прикрыв свою наготу кто футболкой, кто рубашкой на голое тело, ее муж великодушно высказался в том смысле, что по сравнению с кушем, который они возьмут в банке, стоимость особняков пренебрежимо мала и можно их попросту бросить. Но Стэн сказал, что это окажется крайне подозрительным – их четверых все равно, конечно, рано или поздно станут искать, но если они оставят на произвол судьбы собственные коттеджи стоимостью под пятьдесят миллионов каждый, то разыскивать их примутся гораздо раньше, по горячим следам.

Чтобы ввести в заблуждение Сеть, Хельга придумала для самой себя, своего мозга и сознания крайне соблазнительную легенду, якобы между нею и соседом Стэном неожиданно вспыхнула всепоглощающая страсть и он предложил ей бросить всё, мужа, имущество, и бежать вместе с ним. Куда? Как можно дальше, хоть на Аляску. Ведь Стэн тоже давно мечтал кинуть навеки свою супружницу, эту гулящую Джул, которая у него в печенках сидит со своим неподобающим поведением, вот только искал родственную душу – а теперь нашел в лице Хельги и готов умчать ее из яркой и солнечной Флориды в суровое ледяное царство.

«А хотела бы я на самом деле, – вопросила саму себя Хельга, оторвавшись от своих мечтаний, – так поступить?» И перед ее мысленным взором нарисовалось, как они со Стэном, огромным, мощным – она едва доставала ему до плеча – входят куда-нибудь в изысканный ресторан в Анкоридже – есть же в Анкоридже изысканные рестораны, где их нет? Как он помогает ей разоблачиться от верхней одежды, скидывает свою доху из искусственного меха в руки хостес, а потом все в зале смотрят на них, такую необычную пару: он огромный, неповоротливый, истинный северный медведь-гризли, с умными, хитрыми глазками и мгновенной реакцией, и она, белокожая крошка с маленькими пальчиками, которую он смог бы при желании легко держать на ручках и баюкать, как младенца.

«Может так случиться? А почему бы и нет? Я прожила хорошую, длинную, милую жизнь с Крисом – отчего бы теперь не прожить вторую, совсем другую – со Стэном?»

И, подогревая себя этими фантазиями, она выставила оба дома, и свой, и соседский, Стэна с Джулией, на электронный аукцион, на срочную продажу, без осмотра, с дисконтом в пятьдесят процентов, если особняки будут куплены немедленно, прямо к десяти утра понедельника. На подобное предложение сразу клюнули – цены на недвижимость в Материнском Государстве шли вверх уже третье десятилетие подряд, с момента развертывания Сети над всем континентом.

После успешной продажи домов Хельга добавила к своему с Крисом счету в Национальном банке Свободной Карибской республики 22 миллиона долларов, а к счету Джулии и Стэна – 28 миллионов (их дом был ближе к пляжу, да и площадью поболее).

* * *

В те же самые часы утра понедельника Стэн занимался эмиграцией всех четверых – или, проще говоря, бегством.

Поездки на Карибы, деловые или туристические, были давно запрещены. Однако дипломатические отношения между государствами существовали, и каждое утро, ровно в 10.30, с пристани отправлялся на Карибы один вагон по трубе, построенной еще до провозглашения островной республикой свободы и независимости. В 10.45 вагон прибывал в Гавану, а ровно в 11.00 – следовал обратно. Ездили в нем обычно дипломаты и высокопоставленные чиновники с обеих сторон.

Невозможно представить, что кто-то, да еще на высоком уровне, возьмется за подделку документов. Такого злоумышленника Сеть должна была расколоть в первые же пять минут. Однако Стэн успешно ставил в своем сознании блоки из ярчайших и недозволенных эротических образов – вот он, стоя на ковре в гостиной соседей, держит крошку Хельгу на весу, поддерживая за попу и помогая совершать поступательные движения… Но эти мысленные видения, которые искусственный интеллект и операторы Сети прежде всего должны были прочитать в его голове, не помешали ему за утро понедельника создать три электронных дипломатических паспорта на имя Хельги, Криса и Джулии. У него самого подобный уже, естественно, имелся.

Он же оформил всем четверым липовую командировку на Карибы со служебной визой.

В 10.25, делая вид, что они совершенно незнакомы друг с другом, все четверо вошли в вагон «трубы», идущий на Карибы.

Вместе с ними в числе пассажиров оказалось еще человек семь. Все как один – мужчины, женщины, испаноговорящие, чернокожие – принадлежали к высшей касте правительственных чиновников Материнского Государства.

Слава богу, никто из четверки ни статью, ни одеждой среди этих путешественников не выделялся.

Едва они отлетели от берега, общенациональная Сеть пропала, но тут же подключилась местная сетка в вагоне, которая, как знал Стэн, передает в режиме реального времени всю инфу на спутник. Поэтому никто из них не расслаблялся и не предвкушал, как они станут тратить украденные деньги. Крис пробавлялся эротическими видениями, причем, чтобы не наводить Сеть на Джул и Хельгу, которые путешествовали рядом, но были якобы незнакомы, вспоминал разные приключения из старших классов школы. Джулия, которой с утра кусок в горло не лез, ее даже вырвало в туалете банка перед самым делом (потому она и опоздала совершить транзакцию), мечтала о добром запотевшем бокале мохито, а потом еще и «куба либре», и здоровенном омаре. Стэн развлекался тем, что считал годовые проценты от десяти миллиардов – не конкретизируя в уме, почему именно от такой суммы. Хельга же просто мечтала о том, как загорает в шезлонге под теплым солнышком и все ее тело словно покрывается горячей золотистой корочкой.

В 10.45 они сошли из трубы в Старой Гаване.

В первый момент прибытие их оглушило. Далеко не только потому, что солнце светило еще ярче, чем в пункте отправления, и все краски тоже казались гораздо более яркими, и обоняние ласкали десятки новых запахов, кричали и носились разноцветные птицы. Главное, что они почувствовали: Сеть исчезла. Та Сеть, которая была невидима, неосязаема, бесплотна; которая сопровождала их всю жизнь с самого рождения; которая была всепроникающей и всеведущей – ее больше не стало. И от этого возникла необыкновенная легкость – будто невидимый столб, который давил на каждого из них, рассыпался в прах. Теперь можно было думать о чем угодно, мечтать о чем угодно, и фантазировать, и планировать, и развлекаться мысленно, как только тебе заблагорассудится. И это означало удивительную свободу.

Одновременно не стало мысленной связи с партнером, и от этого каждый из них ощутил двойственное чувство: с одной стороны, как будто потерялся, словно мамочка бросила посреди ярмарки или торгового центра, и непонятно, что теперь делать одному. Но одновременно это означало еще одну, дополнительную степень свободы: твои мечты, фантазии и мысли больше не смогут никого задеть или оскорбить.

Продравшись сквозь толпу зазывал, которые наперебой предлагали вновь прибывшим услуги отелей, ресторанов и частного извоза, обе пары подельников оказались на площади, где распрощались друг с другом легкими кивками (бог его знает – пусть Сети нет, но правительственные агенты здесь, на вокзале, вполне могут следить за прибывшими из Материнского Государства) и разошлись в разные стороны.

* * *

Прошло три месяца с момента их прибытия на Карибы.

Изначально, еще тогда, на ковре гостиной дома Криса, они условились, что на Карибах разойдутся в разные стороны и затаятся. Не станут вести вызывающий образ жизни и заниматься избыточным, гипертрофированным потреблением.

Стэн и Джулия сказали (еще в ту роковую субботу, когда они вчетвером решились столь глобально изменить свою жизнь), что они, пожалуй, отправятся в Доминикану. Крис и Хельга, в свою очередь, поселились в новом семизвездном отеле на Варадеро. Больше пары не виделись.

Гигантские деньги, украденные у Городского банка, парочка стараниями банковского служащего Криса раздробила на сотни небольших счетов в тех банках, что были разрешены в Свободной Карибской республике. Образ жизни они вели совсем не вызывающий. Валялись вдвоем на пляже, подолгу купались в море. Несколько раз ездили на катере на рыбалку, ходили под парусом. Крис плавал с аквалангом, Хельга принялась осваивать верховую езду. Порой брали машину напрокат – чертовски странно было ездить без автопилота, с бензиновым двигателем – и путешествовали в Гавану или близлежащие городки. Вести паразитический образ жизни и ни капли не работать оказалось исключительно сладким занятием.

Никто их не искал, никто ими не интересовался.

Жить без Сети первое время казалось странным, но потом они привыкли. Сначала даже наслаждались, в разговорах играли друг с другом, нагромождая фантазии, за каждую из которых на материке могли бы получить по двадцать лет тюрьмы без права на досрочное освобождение: какие способы казни они бы применили к Президенту, как напали бы и взорвали Сенат или Капитолий или как сожгли бы священный звездно-полосатый флаг Материнского Государства.

У спекулянтов они покупали сигары, сигареты и даже русские папиросы, наслаждались в ресторане отеля не запрещенным здесь натуральным мясом и виноградным вином.

Но острота свободы постепенно ушла, притупилась. Крису стало не хватать подключенности к Хельге. Он все чаще чувствовал себя одиноким, заброшенным и попытался компенсировать подключение откровенными разговорами. Жена сперва, особенно под воздействием вина и табака, шла у него на поводу. К примеру, он спрашивал: «Как ты относишься к тому, что мы творили тогда со Стэном и Джул? Ревнуешь?» И она серьезно отвечала: «Но мы же оба это выделывали, значит, квиты». Но вскоре, когда супруг затевал все те же разговоры: «А ты могла бы бросить меня и уйти к Стэну?» – она только смеялась: «Конечно! Еще бы! Запросто могла!»

И он прекратил вызывать супругу на откровенность. По вечерам занимался джоггингом на бесконечном варадерском пляже, а по пути мучился вопросами: любит ли его Хельга по-прежнему или они переступили некий рубеж, за которым к былой жизни уже не будет возврата?

И вот однажды вечером, когда он достиг самой дальней, восьмимильной отметки ежедневного бегового маршрута и поворачивал, чтобы устремиться назад, к гостинице, его окликнул знакомый голос:

– Привет, дружище!

– Стэн! – обернулся к подельнику Крис. – Боже мой! Как же я рад тебя видеть! – Он и вправду был ему рад: хоть кто-то из его прежней жизни, да еще тот, с кем можно не лукавить; тот, кто знает его самые черные тайны. – Как ты здесь?

– Да вот, прогуливаюсь после ужина.

– А Джул?

– Программа визита не предусматривает сопровождающих лиц, – выкрутился темнила Стэн, ничего толком про свою жену (и мимолетную любовницу Криса) не рассказав. – А ты не хочешь прервать на пару минут свой впечатляющий марафонский забег? Выпить со старым приятелем глоток-другой освежающего?

– Конечно! Я угощаю!

– А ты, я смотрю, дружище, за последнее время разбогател, – иронически ухмыльнулся сообщник.

Они уселись в кафе на берегу. Крис размотал худи, завязанное на поясе, и набросил его на плечи: с моря дул ветерок, обвевая разгоряченное пробежкой тело.

Немедленно подскочил услужливый официант. Стэн заказал себе двойной бурбон с колой и со льдом, физкультурник Крис – литр воды и мохито.

– Как вы? Как устроились? Как живете? – с жаром принялся расспрашивать Крис, но довольно скоро из уклончивых ответов Стэна он понял, что тот вовсе не собирается что-то откровенно ему рассказывать.

Что ж! Быстро, залпом хватив свой мохито, Крис заказал второй и спросил:

– А ты не жалеешь, что мы все это устроили?

– Я нет. А ты, старина?

– Я тоже нет. Только… – Ему хотелось сказать, что он скучает по родине, по Материнскому Государству, а иногда даже по Сети, а особенно по тому, что больше нельзя подключиться к Хельге и снова испытать блаженное погружение во все извивы ее чувств. Но он сразу подумал, что Стэн, разумеется, никак не заслужил столь глубокой откровенности. Поэтому он переменил направление разговора: – Я только удивляюсь, как легко нам удалось все совершить! И никто ничего не заподозрил. Нам все сошло с рук!

– Ты, дружище, не говори «гоп», пока не перепрыгнул. Кто знает, как работают ищейки Материнского Государства. Вроде им сюда, на Карибы, ход заказан. Но, может, есть те, кто работает под прикрытием. Вдруг нас вычислят. Так что я бы на вашем месте не расслаблялся. И встреч со мной и Джулией больше не искал.

Мохито, да после физической нагрузки, ударил Крису в голову, и он вдруг пьяновато ляпнул:

– А я бы повторил.

И он сам, и Стэн хорошо поняли, что он имеет в виду: тот субботний вечер, оргию на ковре.

– Все возможно, дружище, – потрепал его своею лапой за плечо Стэн, – но не прямо сейчас.

– Ладно. Я понимаю, конечно, что вы двое все то, что было с нами в тот вечер, затеяли специально, ради успеха нашего предприятия. Но я нисколько не против. И не жалею. Вот только мне правда странно, что нам настолько легко всё удалось: раз – и мы сговорились; два – и денежки, гигантские денежки! – улетают из банка сюда, на Карибы.

– А это все по одной простой причине. – Стэн тоже заглотнул свой коктейль и сделал официанту знак: повтори, мол. – По той самой причине, что Сети, – он выдержал впечатляющую паузу, – попросту не существует. Да, ее нет.

– Как нет? – ошеломленно вылупился на него приятель.

– А вот так, – хохотнул беглый госчиновник. – Нет, и все.

– А как же… Всем внушают, все говорят…

– Дас ист нюр Пропаганда, – почему-то по-немецки припечатал Стэн. А потом перевел для ясности: – Просто пропаганда.

– Да как же? – совершенно потерялся Крис. – А подключение? Ведь я же чувствовал свою Хельгу? А ты, наверное, Джул? Как же подключение происходит, если Сети вовсе нет?

– Подключение имеет место. А вот глобальной Сети, которая следит за каждой ничтожной мыслишкой, – нет. Да ты представляешь, какие огромные ресурсы нужны, какие суперкомпьютеры, чтобы все эти наши мысленные образы и желания считывать, а потом расшифровывать и анализировать! Да это ни одно государство, даже самое богатое, включая наше Материнское, не потянет. Поэтому глобальная и всеобъемлющая Сеть, следящая за всем и вся, – не что иное, как выдумка, фейк. Гениальный ход государственной пропаганды. Все граждане поверили, теперь ходят и боятся, что, если они подумают не то или не так, за это строго накажут. Потому и преступность в стране столь низкая. А у тех, кто решает вдруг воспарить, вроде нас с тобой, все и получается без сучка без задоринки. Люди просто, как писал один старый русский писатель по фамилии До-сто-ев-ски, считают самих себя тварями дрожащими и не осмеливаются. А те, кто вдруг осмелился, – сразу выходят в дамки. Как мы с тобой и примкнувшими к нам Джул и Хельгой. В общем, давай, старина, – он снова потрепал приятеля по плечу огромной ручищей, – расплачивайся за нас обоих, как обещал, раз ты такой богатый, и разойдемся, разъедемся в разные стороны. До новых, как говорится, встреч.

* * *

Два дня спустя в Лэнгли старший оперативник, изучая очередной отчет агента-нелегала под кодовым именем «Кварц», недавно успешно инфильтрованного в Карибскую республику, спросил у своего босса (который в тот момент пребывал в благостном настроении), зачем Кварц старается (судя по его собственному отчету) уверить объектов будущей вербовки, что Сети в Материнском Государстве вовсе не существует.

– А что ты хотел? – хохотнул босс. – Чтобы эти преступники решили, будто они Материнское Государство, а также нашу всеобъемлющую Сеть взяли и так легко обманули своими эротическими фантазиями? И они такие сильные-смелые, двадцать миллиардов долларов ни за что ни про что из крупнейшего банка в стране увели, а Сеть этого даже не заметила? Нет, мой дорогой, Кварц ведет игру с этой наивной парочкой совершенно правильно. Ведь что мы в результате имеем: Кварц с женой – двое спящих агентов, плюс те двое простаков, которых они на Карибы завезли. А как ты думаешь, сколько других, подобных якобы беглецов осели в последнее время на Карибах?

– Полагаю, что много.

– Вот именно! Их будет все больше и больше наших людей на как бы свободных островах, и соответственно все более сильным будет становиться наше влияние… Ты ведь знаешь, какова конечная цель всей этой игры?

– Революция, или переворот, в наших интересах в Свободной Карибской республике, – отчеканил старший оперативник. – И последующее ее присоединение к Материнскому Государству.

– Вот именно, – хмыкнул босс. – И покрытие всех Кариб сверху совместной с нами и всеобъемлющей Сетью.

Альбина Нури. На заброшенной дороге

– Так и знал, что это кафе – настоящая помойка. Еще и цены конские. – Олег отодвинул от себя пустую тарелку и откинулся на спинку стула.

Лариса смерила мужа неприязненным взглядом и прикурила очередную сигарету.

– Помойка или не помойка, а все спорол, не поморщился, – бросила она.

Лариса слишком много курила, Олег был всем недоволен, хамил и строил из себя крутого мачо, и оба они то и дело ссорились и переругивались.

Никита уже в который раз за день думал о том, что напрасно они с Юлей ввязались в эту поездку. Детская дружба, конечно, дело хорошее, но с годами люди меняются до неузнаваемости.

Сейчас он и представить не мог, что были времена, когда они с Олежеком считались лучшими друзьями. Как вообще вышло, что улыбчивый, добрый мальчишка превратился в быдловатого недалекого мужика? Или это женитьба на их однокласснице Ларисе – красивой, но капризной и не слишком умной – превратила его в малоприятного типа?

– Нормально тут кормят, – примирительно сказал Никита. – Нам понравилось, да, Юль?

Жена слабо улыбнулась и кивнула. Похоже, и ей не по душе эта поездка – а ведь еще самое начало! Небось про себя клянет Никиту последними словами, хотя вслух пока ничего не говорит. И на том спасибо.

Подошла официантка, принесла счет. Олег, ясное дело, принялся ей за что-то выговаривать. Никита молча отсчитал нужную сумму, и они с Юлей вышли на улицу, оставив супругов Акимовых в кафе.

– Извини, – пробормотал Никита, и Юля, конечно, сразу поняла, о чем он.

Они были женаты пятый год и понимали друг друга с полуслова.

– Брось, все нормально.

Нормально не было: провести с трудом выцарапанный у начальства отпуск в компании людей, от которых тебя тошнит, – верх идиотизма. Просто Никита с Олегом случайно встретились, выпили в баре, и кому-то из них, на пьяную голову, пришла «отличная» идея вместе, на двух машинах съездить на юг. Потом Никита протрезвел, идея перестала выглядеть удачной, но отказаться было уже неудобно.

– Ну что, погнали? – Олег вышел из кафе.

Темноволосый, высокий, ширококостный, он напоминал не то известного актера, не то спортсмена, Никита все никак не мог вспомнить. Машина была ему под стать: черный внедорожник китайского производства, претенциозный и здоровенный, как слон. Сам Никита ездил на синем «Ниссане».

– Часам к восьми до Волгограда доберемся, – нарочито бодро сказал Никита и посмотрел на Юлю. – Выспимся, а завтра к вечеру уже на пляже вино будем пить!

– Отлично.

– У меня спина разламывается, – поджала губы Лариса. – И ноги отекли, в босоножки не лезут.

– Уж извините, ваше величество, не на самолете летите, – немедленно отреагировал Олег, приготовившись еще что-то сказать, но Никита быстро перебил его:

– Ладно, ребята, поехали. Не будем время терять.

Дорога была так себе, заплатка на заплатке. Никита объезжал рытвины и ямы, сосредоточенно глядя перед собой. Юля включила радио, и, хотя играла слащавая попса, которую он терпеть не мог, переключить волну Никита не просил. Хочешь покоя в семье – учись уступать. Ты не пилишь меня за испорченный отпуск, а я не мешаю тебе слушать всякую ерунду.

Прошло почти два часа. Небо потемнело, хотя не было еще и пяти, и солнце, которое до полудня палило нещадно, спряталось за невесть откуда взявшиеся тучи. Ехать по такой погоде лучше, чем по жаре, но вот дождя не хотелось бы. И, стоило Никите об этом подумать, как на лобовое стекло упали первые капли.

«Все не слава богу», – поморщился он.

Дождь припустил, разойдясь не на шутку: крупные капли барабанили по крыше, так что казалось, будто на автомобиль уселась стая птиц и принялась стучать острыми клювами. Дворники метались по стеклу, как сумасшедшие, проносящиеся мимо машины то и дело окатывали автомобиль грязной водой.

«Красота, да и только», – подумал Никита, ожидая Юлиной реакции, но та молчала.

Невысокую худенькую девушку, стоящую на обочине, первой увидела Юля. Одетая в джинсы и футболку, она переступала с ноги на ногу и ежилась под синим зонтом, пытаясь защититься от летевших в нее брызг. Руку, чтобы проголосовать, не вскидывала: видимо, уже отчаялась дождаться, что кто-то подвезет ее.

– Останови. Жалко человека, – сказала Юля, и Никита послушно притормозил.

В первое мгновение девушка, кажется, не поверила своему счастью, но потом поспешно бросилась к машине, не обращая внимания на лужи, на ходу складывая зонт.

– До Ивантеевки не подвезете? – спросила она, открывая дверцу.

– Садитесь скорее, – отозвался Никита, вспомнив, что на их пути должен быть поселок с таким названием.

– Ой, спасибо вам огромное! Тут недалеко! – тараторила пассажирка. – Никто не останавливается, все мимо пролетают, а пешком по такой погоде приятного мало!

Она оказалась старше, чем Никита решил поначалу: было ей, пожалуй, за тридцать, не девушка, а скорее молодая женщина, которая из-за субтильного сложения издалека выглядела совсем девчонкой.

Юля охотно вступила в разговор с новой попутчицей, поясняя, кто они и куда едут, а та не переставала петь дифирамбы их отзывчивости. Никита не вслушивался в беседу, снова полностью сконцентрировавшись на дороге.

Машина еле ползла. Если дождь не прекратится, до Волгограда они доберутся куда позднее, чем предполагали.

Зазвонил сотовый.

– Ответь, пожалуйста. Кто там? – не отрывая взгляда от дороги, спросил Никита.

– Да, Олег, – проговорила Юля, отвечая на звонок.

«Может, хочет сказать, что ему все осточертело и они с Ларисой решили вернуться домой?» – мелькнула мысль.

– Олег говорит, их навигатор показывает развилку через семь километров. Ты видишь ее?

Никита перевел взгляд на экран, провел по нему пальцем, чтобы посмотреть, что там, впереди.

– Вижу, – коротко ответил он.

– Говорит, если туда свернуть, то получится сократить путь на пятьдесят километров.

«Полтос», – подумал Никита. – Он точно сказал «полтос».

– Дай мне трубку.

Юля протянула ему телефон.

– Братан, свернем? Чего ползти, когда можно срезать? Погода еще хреновая.

– Там, судя по всему, проселок, не трасса. Здесь трассы-то не ахти, а уж…

– Хорош бухтеть! Танки грязи не боятся!

Никита молчал, раздумывая, а Олег продолжал напирать:

– У твоей малышки посадка высокая, проедет, не ссы.

И то, как Олег назвал «Ниссан», который Никита обожал и за который еще не выплатил кредит, и это пренебрежительное «не ссы» задели, поэтому он с досадой проговорил:

– Ладно, давай свернем.

– Вот и ладушки.

Никита передал телефон жене.

– Ты уверен, что… – заговорила она, но Никита перебил, с трудом скрывая раздражение. Не на Юлю злился – на Олега, а еще больше – на себя и свою сговорчивость, неумение говорить «нет».

– Так и правда будет быстрее.

– Не будет, – внезапно раздалось с заднего сиденья, и Никита вздрогнул от неожиданности. Он и забыл о присутствии постороннего человека в машине.

– Что, простите? – удивилась Юля.

– Говорю, не получится быстрее. Не нужно вам туда сворачивать.

Никиту поразили не столько сами слова, сколько тон, которым женщина их произнесла. Говорила сухо, напряженно, и Никите показалось, что он знает почему.

– Ивантеевка на другой дороге остается? В этом дело?

– Нет, – отрезала она. – От той развилки до моего поселка совсем близко. Доберусь.

Никита посмотрел на нее и увидел, как она нервным жестом отбросила со лба темную прядь.

– Это дурное место. Есть же нормальная дорога! Езжайте спокойно.

Юля, похоже, не на шутку занервничала.

– А что с тем проселком не так? Воруют? Застрять можно?

Пассажирка наклонилась вперед, тронула Юлю за плечо и быстро заговорила, понимая, что до развилки осталось не так долго ехать:

– Там раньше кладбище было. Не обычное, а такое, на котором в старину хоронили преступников, убийц, тех, кто не своей смертью умер, – утопленников, повешенных, кто упились до смерти. Их не обряжали, не отпевали, не поминали – таких не положено! Бросили в яму – и ладно. А еще некрещеных младенцев, мертворожденных…

– Ладно, ладно, мы поняли, – прервал ее излияния Никита, уже жалея, что проявил милосердие и взялся подвезти экзальтированную девицу.

«Истеричка какая-то!» – подумал он, а вслух спросил:

– И что с того?

Если пассажирка и обиделась на резкость, то виду не подала.

– После революции кладбище с землей сровняли, дорогу проложили. Только зря это сделали: аварии одна за другой, сколько народу там умерло, а еще больше – пропало, исчезло, так и не нашли. Люди боялись по той дороге ездить. Утром еще ничего, а ближе к вечеру… Потом, слава богу, новое шоссе построили, так сейчас никто из местных на ту дорогу не суется! В округе несколько поселков есть, и ни один человек в своем уме туда на ночь глядя не пойдет и не поедет!

– Но ведь это обычные предрассудки, – пожал плечами Никита.

– Они не любят, когда кто-то на их территорию заходит! – не слушая его, гнула свою линию пассажирка, по-видимому, надеясь убедить Юлю.

– А чего бояться-то? Призраков? Так они бесплотные!

– Призраки, может, и да, а эти… Неупокоенные! Не-мертвые! – Молодая женщина говорила горячо, хотя и видела, конечно, что ей не верят. – Какая вам разница? Можете мне не верить, можете считать деревенской дурой – ради бога! Просто езжайте, как ехали, не сворачивайте туда!

Никита содрогнулся, представив, как он берет трубку и говорит Олегу, что они не поедут короткой дорогой, потому что по ней бродят привидения, или кто там они. Можно быть уверенным, Олег поднимет его на смех и весь отпуск будет отпускать на его счет свои дебильные шуточки.

– Слушайте, спасибо, конечно, что поделились с нами…

– Значит, нет?

Юля хотела что-то сказать, но Никита твердо ответил:

– Нет. Мы поедем той дорогой.

– Хорошо. Как хотите. Я вас предупредила. – Голос стал отстраненным. – Высадите меня вон там, возле остановки. Автобус подожду.

Никита остановился, где она просила.

– Сколько я вам должна?

Юля поспешно проговорила, что ничего не нужно, им ведь было по пути. Уже выйдя из машины, женщина на минутку придержала дверцу.

– Если есть крестики, иконки – держите при себе. Молитвы читайте, как будете ехать. Авось поможет.

Не дождавшись ответа, она захлопнула дверцу и зашагала прочь.

Автомобиль тронулся с места. Пару минут оба молчали, потом Никита сказал:

– Не делай добра, как говорится. Наболтала всякой чепухи.

– А если это не чепуха? – Юля повернулась и посмотрела на мужа. Ее большие карие глаза стали еще больше. – Я не думаю, что она врала!

– Все сумасшедшие верят в то, что говорят.

– Она не была похожа на чокнутую!

Никита почувствовал, что теряет терпение.

– Перестань, пожалуйста.

– Ты просто не хочешь связываться с Олегом, – проницательно заметила Юля. – Если бы мы были одни, ты бы послушал ее и не свернул туда!

Она попала в точку, и Никита разозлился.

– Знаешь, что? Я весь день за рулем, устал, как собака! Если есть способ попасть в отель раньше, мы им воспользуемся. Все, разговор окончен.

Он сделал радио погромче. Юля надулась, но спорить не стала, отвернулась к окну. Никита жалел, что вспылил, но, с другой стороны, сколько можно давить на него со всех сторон? Олег этот, теперь еще собственная жена.

Показалась развилка.

Никита увидел, как черный внедорожник Олега свернул с шоссе, и последовал его примеру, отметив про себя, что больше ни один автомобиль туда не направлялся. И с дороги той на трассу тоже никто не выезжал.

Под ложечкой неприятно засосало, но Никита отмахнулся от этого ощущения. Что он, бабка, что ли, старая, во всякую ересь верить?

Тем временем дождь прекратился. Там, наверху, будто досуха выжимали мокрое белье, и на землю летели последние капли. Небо было по-прежнему хмурым; солнце, скорее всего, сегодня так и не покажется. Серая хмарь перейдет в сумерки, потом наступит ночь…

По спине пробежал холодок, и Никита почувствовал острое желание убраться из этого места. Развернуть машину и рвануть обратно на оживленное шоссе, и пусть Олег думает, что хочет.

«Да что это со мной? Какая ночь? До заката несколько часов! Мы давно будем в отеле, когда солнце сядет!»

– Пока вроде ничего особенного, – бодро сказала Юля, – дорога как дорога.

Лучше бы не говорила. Никита хорошо знал свою жену и понимал по ее интонации, что ей здорово не по себе.

Между тем машина катила по проселку. Дорога оказалась неплохая – лучше, чем можно было ожидать. Поначалу справа виднелись поля, но вскоре они сменились лесом, и теперь по обе стороны высились деревья и кусты.

Ехали в полном молчании. Никита бросил взгляд на часы – пять с копейками. Интересно, когда эта дорога кончится? Они ехали по ней уже минут десять. Или даже больше. Ничего дурного не происходило, но и поворота на основную трассу не видать. Никита потянулся к навигатору, однако не успел коснуться экрана, как тот погас.

Просто выключился, и все.

Никита нахмурился, а вслед за этим случились еще две вещи. Радио, которое до этого момента тренькало бодрую музычку, захрипело, зашипело и умолкло.

– Что за…

«Чертовщина», – хотел сказать Никита, но не договорил, потому что джип впереди него вдруг завилял по дороге мощным задом, как будто потеряв управление, а потом остановился, словно ткнувшись во что-то носом.

Никита ударил по тормозам.

«Дурное место», – сказала пассажирка. Навигатор и радио перестали работать, а теперь вот с машиной Олега что-то случилось.

– Чего у них там? – дрогнувшим голосом спросила Юля, наблюдая, как Олег выбирается из чрева своего автомобиля.

– Понятия не имею.

Никита открыл дверцу и на мгновение заколебался. Выходить не хотелось – хотелось дать по газам и убраться с чертовой дороги куда подальше.

Он вылез из салона.

– Ничего не понимаю. – Олег шел ему навстречу. – Колесо раз – лопнуло. И с движком, кажется, что-то. Или не с движком… Я в тачках не очень-то разбираюсь. Если что, в сервис подскочу, и все.

Увидев растерянность на его мясистом лице, Никита против воли почувствовал удовлетворение. Неужели наш супер-альфа-самец признает, что в чем-то не разбирается?! Ради этого стоило свернуть на злосчастную дорогу!

Устыдившись своих мыслей, Никита пошел к машине Олега, чтобы заглянуть под капот. Хотя, если честно, он и сам таким уж знатоком не был. Однако тут все было ясно: порвался ремень генератора.

Подошли женщины. Лариса – с сигаретой, Юля – с телефоном.

– Что там? – спросила жена Олега.

Никита ответил и увидел, как лицо Ларисы потемнело от гнева.

– Говорили тебе умные люди: поменяй ремень! Поменяй! Так нет же! Вот и дотянул!

– Я его даже купил! – заорал Олег.

– Ребята, тихо, успокойтесь, – стараясь не показать, как его самого взбесила тупость Олега, сказал Никита. Как можно ехать за две тысячи километров, не починив неисправность? – Ремень у тебя тут, в машине?

– Тут. Сможешь заменить?

– Никогда не пробовал, но примерно представляю, как это делается. Если потом не заведешься, дам тебе «прикурить». Но сначала давайте колесо поменяем. А если что, в крайнем случае в дорожную помощь позвоним.

– Связи нет, – сказала Юля. – Мой сотовый, во всяком случае, не ловит.

– Мой тоже. – Лариса прислонилась к сверкающему боку автомобиля, но тут же отпрянула, потому что он был влажным.

Никита и Юля переглянулись.

– А радио и навигатор? Они у вас работали?

– Что, и у вас тоже? – Олег, который направился к багажнику, обернулся к Никите.

Тот кивнул.

– Хорошенькое дело, – протянула Лариса. – Приехали.

– Не нагнетай, – шикнул на нее муж, и она тоже не осталась в долгу, огрызнулась.

– Мне это не нравится, – тихо сказала Юля. – Все тут ломается, связи нет.

– Вернуться мы не можем: далеко уже отъехали. Наверное, съезд с этой дороги ближе. Починимся, дальше поедем. Слава богу, с нашей машиной все нормально.

На то, чтобы заменить колесо, ушло больше получаса. Мужчины пыхтели и чертыхались возле машины, женщины стояли поблизости, о чем-то переговариваясь. Наконец запаска оказалась на месте, а пробитое колесо отправилось в багажник.

– Теперь ремень заменим и всего делов, – проговорил Олег с таким самоуверенным видом, что Никите захотелось дать ему пинка под зад.

«Баран, все из-за тебя! И на дорогу эту свернули, и застряли тут!»

– Полдела сделано! – подходя, сказала Лариса и прибавила: – Что за дорога? Ни одной машины ни в ту сторону, ни в другую. Заметили?

Все промолчали. Никита и Олег вновь принялись за работу. Вернее, Никита чинил, стараясь сообразить, правильно ли все делает, а Олег был на подхвате.

Возможно, опытный мастер справился бы со всем быстро, но Никита к таковым не относился. Время шло. Минуло шесть часов, потом семь. Стрелки подступали к восьми.

Солнце, которое так и пряталось за пеленой облаков, еще не село, но небо уже начало стремительно темнеть. Примерно час – и все погрузится во мрак. Тени удлинились, ветер о чем-то перешептывался с вершинами деревьев.

Стало холодно, и Юля пошла к машине взять кофту.

– Долго еще? – спросила Лариса.

– Стараемся, не видишь? – ответил за двоих Олег. – Иди отсюда, не говори под руку.

Восемь. Пятнадцать минут девятого. Половина.

– Кажется, все, – с облегчением выдохнул Никита. – Сейчас схожу в машину за…

– Кто это там? – спросила Лариса, глядя прямо перед собой.

Все остальные обернулись и посмотрели в ту же сторону. Возле дороги, метрах в десяти от машины Олега, стоял человек – пожилой мужчина, одетый в черный костюм старомодного фасона. Ничего не делал, просто стоял лицом к ним.

– Еще и при галстуке, – слишком громко фыркнул Олег. – Куда вырядился? На свадьбу, что ли?

«Скорее уж на похороны», – мелькнула у Никиты мысль.

– Эй, отец! – крикнул Олег. – Ты чего тут?

Старик не ответил, продолжая все так же смотреть на них. Никите вдруг пришло в голову, что здесь очень тихо. Если не считать шепота ветра и их голосов, нет никаких звуков. Лес словно затаился, и тишину хотелось назвать мертвой.

– Придурочный какой-то, – затянувшись, сказала Лариса. – Может, больной.

– Давайте-ка делайте, что там еще нужно, и поедем отсюда! – Юля нахмурила брови.

– Я сейчас… – Никита осекся.

В нескольких шагах от старика стояла девушка. На ней было белое платье в пол, волосы свисали по обе стороны бледного лица. Взгляд широко распахнутых черных глаз устремлен, казалось, прямо на Никиту.

– Смотрите! Там еще кто-то! – В голосе Ларисы зазвенел страх.

Все трое обернулись и увидели на противоположной стороне дороги юношу и девушку. Они держались за руки и, так же как все остальные, пялились на людей, стоящих возле джипа.

– Кто они такие? Что им нужно? – Юля задрожала и приникла к мужу.

А из леса продолжали выходить люди. Молодые и старые, мужчины и женщины, взрослые и дети. Лиц в сгущавшихся сумерках было не разглядеть, но Никите почему-то думалось, что смотреть на них и не стоит. Есть лица, которых лучше не видеть, как есть вещи, о существовании которых лучше не подозревать.

Молчаливые фигуры стояли вдоль дороги, не произнося ни слова, не делая попытки приблизиться, словно выжидая чего-то.

Никита, боясь себе признаться, думал, что знает, чего они ждут.

«Ни один человек туда на ночь глядя не поедет… Они не любят, когда на их территорию заходят! Неупокоенные! Не-мертвые!» – проносились в голове обрывки фраз.

Почему они не послушались? Зачем перед самым закатом полезли в это проклятое место? Через несколько минут солнце зайдет, станет совсем темно.

– Что на них за шмотки? – с тупым недоумением протянул Олег, как будто это была единственная странность во всем происходящем.

Кто-то из стоящих вдоль обочины был одет в костюм или платье, но на многих были лишь ветхие, неопрятные лохмотья. Некоторые были босы.

Сколько их тут? Два десятка? Три? А сколько еще прячется в лесу?

– Они одеты в то, в чем были похоронены, – неестественно спокойно произнесла Юля. – Кого-то обрядили, но большинство не стали. Бросили в яму да закопали. Быстрее бы с глаз долой.

– Ты чего несешь? – Видно было, что Олег потрясен словами всегда спокойной и благоразумной Юли.

– Это неупокоенные мертвецы. Тут прежде кладбище было, – все тем же неживым голосом говорила Юля.

Никита стал всерьез опасаться за сохранность рассудка жены.

Руки ее были ледяными, дыхание – частым и поверхностным. Бледное личико сердечком осунулось, скулы заострились.

– Мы подобрали на шоссе девушку, она говорила об этом месте. – Никита в двух словах пересказал все, что знал.

– Почему вы не сказали об этом? – визгливо выкрикнула Лариса.

– А вы бы поверили? Мы сами подумали, что она ненормальная!

– Придурки! Надо валить отсюда!

– А ну, заткнитесь все! – громко выкрикнул Олег. – Ходячие мертвецы, ожившие покойники… Чё за херня?!

Он поднял тяжелый разводной ключ и двинулся к ближайшей застывшей фигуре.

Остальные загомонили, пытаясь удержать его, но все попытки были тщетны. Никита схватил Олега за руку, но тот только отмахнулся. Набычившись, он направился к стоящему метрах в трех… человеку? Кто это все же был?

– Чего вылупились? Колхозники! Интересно вам? Поприкалываться хотите над…

Голос его взлетел и оборвался.

«Солнце село», – подумал Никита, хотя понятия не имел, так ли это.

Стоявшие вдоль дороги фигуры, как по команде, двинулись к Олегу. Движения их были ломаными, неровными. Руки болтались вдоль тел, а сами тела удлинялись, вытягивались, шеи выгибались под дикими углами.

А лица… Боже, как страшны были их бледные, словно рыбье брюхо, лица: мутные глаза, уродливые язвы, раззявленные рты, которые раскрывались все шире, шире, словно у пираний.

Лариса подвывала от ужаса и что-то бормотала, слов было не разобрать.

Кошмарные фигуры обступили Олега. Костлявые, изуродованные струпьями руки тянулись к нему, и те, что были ближе, коснулись его лица и тела. Там, где они дотрагивались до несчастного, кожа его оплывала, стекала с костей, будто ее разъедала кислота.

Словно очнувшись, Олег начал кричать – не то от невыносимой боли, не то от ужаса, а может, от того и другого. Он вопил неожиданно высоким, бабьим голосом, и Никита, глядя на это, понимал, что медленно скатывается в безумие.

Юля с силой вцепилась в плечо мужа, и это привело Никиту в чувство.

– В машину, быстро! – скомандовал он, схватив жену за руку.

«Пока эти твари заняты Олегом, у нас есть шанс спастись», – подумал Никита. Это было жестоко, но он понимал, что вариантов два: или умереть всем вместе, или попробовать спастись.

Крики Олега не смолкали.

– Я не могу… Надо помочь ему… – Губы Ларисы тряслись, по щекам текли слезы.

– Ему уже не поможешь! Они сделают с нами то же самое!

– Нет… Я не…

– Хочешь умереть, как он? – спросила Юля, и это подействовало.

Лариса со всех ног бросилась к машине Никиты и Юли. Те не отставали. Краем глаза Никита видел, что некоторые жуткие создания развернулись в их сторону и неумолимо приближаются.

«Ключи! Где они?» – в панике спросил себя Никита.

Кажется, в замке зажигания. Где еще им быть?

Крики Олега смолкли.

«Наверное, умер», – безучастно подумал Никита, и ему вновь пришло в голову, какая тишина царит в этом месте. Ее нарушали лишь их шаги, дыхание, вопли.

Преследователи же, выбиравшиеся по ночам из могил, давным-давно не дышали, мертвые глотки десятки лет не издавали ни звука.

Лариса первой добежала до машины, почти сразу вслед за ней забралась в салон и Юля. Но радоваться было рано. Никита, который еще оставался на дороге, ощутил чье-то присутствие. Его обдало холодом – он словно оказался голым на морозе.

Жена завизжала, глядя ему за спину, и он весь сжался, готовясь ощутить ледяное смертоносное прикосновение.

«Не оборачивайся! Не останавливайся!»

Никита рванул на себя дверцу машины и нырнул внутрь.

– Поехали, пожалуйста, поехали! – причитала Юля. Лариса глухо рыдала.

Он заблокировал двери и повернул ключ, стараясь не смотреть, что происходит за окном. Твари обступили машину (как совсем недавно Олега), силясь добраться до людей внутри. Пальцы слепо шарили по стеклу.

– Что ты стоишь?

– Не заводится, – сцепив зубы, бросил Никита.

Юля, сжавшись в комок, плакала от ужаса.

Взгляд Никиты упал на маленькую иконку, прикрепленную к приборной панели. Он купил ее в церкви и приклеил сюда просто так, без особой веры, лишь отдавая дань традиции. Никогда не думал, что станет молиться, глядя на нее, он и молитвы-то ни одной не знал. Но сейчас, в эту минуту, впившись взглядом в светлый прекрасный лик, впервые в жизни прошептал:

– Помоги! Если ты есть, помоги нам выжить! Прошу тебя! – И снова повернул ключ.

Двигатель ожил. Свет фар пронзил тьму, что наползла на заброшенную дорогу, и машина тронулась с места. Никита чувствовал безмолвную ярость нежити. Твари еще продолжали хвататься за машину, тащились некоторое время вслед за ней – тощие угловатые фигуры, перекошенные рты, жадные руки. Но догнать, вернуть беглецов не могли.

Девушки заливались слезами – теперь уже от счастья.

Они ехали. Автомобиль набирал скорость, унося их прочь от страшного места, от того, что осталось от бедного Олега, от его машины, которую Никита почти успел починить.

Кажется, мертвецы все так же стояли вдоль дороги, глядя им вслед. Никита не смотрел и надеялся, что и Юля не смотрит.

Да, снова пришло ему на ум, есть вещи, которые лучше не видеть, и места, о которых лучше не знать.

Евгения Михайлова. Папина дочь

События и персонажи вымышленные. Все совпадения с реальными фактами случайны.

Мама называла Марину принцессой на горошине. Когда малышка еще не умела говорить, начинала вдруг кричать и крутиться в своей кроватке, мама сначала пугалась, мерила температуру, давала теплое питье, баюкала, успокаивала, но однажды решила перетряхнуть постель и обнаружила под простынкой ребенка маленькую сухую крошку. Убрала ее, положила дочку, и та сразу блаженно уснула. С тех пор родители бдительно следили, чтобы под ребенком не было ни одной складочки, никакой соринки. И убедились в том, что у них едва ли не самый спокойный ребенок на свете.

Сейчас Марине тридцать восемь лет, она дизайнер-оформитель, известный в профессиональных кругах, мать девочки-подростка, которая живет у бабушки в Болгарии, и бывшая жена человека привлекательного, но слишком слабого, нелепого и не приспособленного к осмысленной, упорядоченной жизни. Может, Марина и приняла бы все это, если бы не воспаленные реакции ее мужа Кирилла по совсем не вопиющим поводам. Иногда ее посещало подозрение, что Кирилл сильно сомневается в ее любви и собственной нужности. Брак Марины не получился, вероятно, и потому, что она была слишком ориентирована на свой идеал – семью родителей. На хранителя и защитника покоя дома – отца. Ее обожали так нежно, бессонно, безгранично и в то же время с таким уважением, умом, тактом и пониманием, что Марина, возможно, исчерпала отпущенный ей судьбой лимит любви. Она очень старалась, но не смогла проникнуться подобным чувством к своему слишком обычному мужу. И после неудачного замужества, из которого выбиралась с боями и муками, она стала настолько подозрительной и осторожной, что не было и мысли пробовать еще.

Рядом с ее компьютером на столе всегда стоит снимок: молодые мужчина и женщина с двух сторон обнимают ребенка лет пяти. Это очаровательная девочка с большими глазами, чуть вздернутым носиком и выражением спокойной уверенности на круглом личике с челкой. Она в забавном комбинезоне и полосатой кофточке, напоминающей тельняшку моряка. Да, Марина в детстве носила одежду, как для мальчика. Это нравилось и ей, и маме – главным образом потому, что отец называл Марину: «папин дочь». Он страстно ждал сына, но увидев новорожденную девочку, полюбил ее с отчаянием человека, чье время на земле ограничено. Папа Марины был летчиком, самолет которого разбился во время учений. После множества операций он вернулся домой, с тоской ожидая лишь тягостного, мучительного выживания. И вдруг стал отцом. И наделил свое дитя всеми возможными достоинствами. Его дочь была одна такая, даже лучше сына, о котором он мечтал.

Марина взяла в руки снимок и рассмеялась. Эти тельняшки, разные штанишки, машины рядом с куклами были их с мамой игрой и подарком папе за его немыслимую любовь. Марина даже перенимала у мальчишек их повадки и словечки. Папу это смешило и радовало. На самом деле родители были уверены в том, что их девочка – самая нежная, чувствительная и хрупкая из всех детей на свете, ее защита была их навязчивой идеей. Боже, как же к этому привыкаешь – к бесконечной, безграничной, ежесекундной защите тех, для кого нет ничего дороже твоего слова, дыхания, взгляда. Это самая трагичная зависимость, потому что однажды крепостная стена защиты растает вместе с главными, единственными хранителями такой драгоценности, как ты. Всем остальным людям на Земле невдомек, что ты такой бриллиант в раритетной оправе.

Папа Марины умер, когда она была на первом курсе института. Они с мамой готовились к такому исходу: давно откладывали понемногу деньги и купили маленький, уютный домик в Болгарии, чтобы мама, став вдовой, уехала в тихое место у моря, где меньше напоминаний о горе. А у Марины тоже появится выбор и приют для отдыха и на случай любой беды. Приют пригодился дочери Аленьке, которая безумно любила море и вернула безутешной бабушке счастливые времена детства самой Марины.

…В то утро Марина работала над сложным эскизом. Все было: и желание, и вдохновение. И вроде нормально получалось, но какой-то детали не хватало, что делало работу безупречной для постороннего взгляда и ущербной для самой Марины. Можно показывать заказчику, и ему понравится, вне всякого сомнения. Она учла и облагородила все его пожелания. Но то, чего не хватает, станет терзать ее, мешая всем остальным делам. А время уйдет, люди начнут работать, исправить уже будет нельзя.

Марина прошла в кухню, плюхнула в чашку очередные ложки растворимого кофе, подняла тяжелый электрочайник с кипятком, и в этот момент та самая идея мелькнула перед глазами, как райская птичка. Марина сначала ахнула, потом пролила кипяток мимо чашки, ошпарив два пальца правой руки.

В их аптечке есть все виды мазей и бальзамов, пластыри и бинты. Марина знает, спасибо интернету, все способы лечения любых травм и повреждений. А это всего лишь небольшой ожог. Но муки Марины трудно описать словами. У нее немыслимо низкий болевой порог. Вот почему она принцесса на горошине.

Любая царапина доставляла Марине настоящие страдания. Она с изумлением смотрела на подруг, которые бегали в тесных туфлях на высоких каблуках, не замечая, что пятка растерта до крови. Для Марины маленький волдырь на пятке – это практически инвалидность на несколько дней. Она была совершенно здоровой по формальным показателям. Но когда у нее начинались критические дни, мама договаривалась с классным руководителем, оставляла дочь дома и вызывала домашнего врача, потому что у девочки были обмороки и панические атаки от естественной в принципе боли. Такое постороннему врачу не объяснишь. А бригада «Скорой» вообще обругает и опозорит.

Таким был их семейный секрет. Папин дочь в задорных штанишках и тельняшках, с вызывающе вздернутым носиком, на самом деле была самой нежной девочкой и постоянно до судорог боялась любой боли, даже той, которую большинство людей просто не замечает.

На борьбу с болью ошпаренных пальцев у Марины ушло не меньше двух часов. После чего она все же выпила лошадиную дозу кофе и вернула то мелькнувшее видение. Оказалось, что это не просто недостающая деталь, а маленькая звезда проекта, осветившая и изменившая все. Марина быстро довела работу до кондиции, договорилась с заказчиком встретиться в офисе и решила поехать на такси. Ей было страшно подумать о том, чтобы коснуться руля своими обожженными пальцами. Заказчик все оценил, пришел в восторг. Марина после его ухода еще немного поработала, затем опять вызвала такси – ехать домой. Вышла на улицу: уже стемнело, она встала под фонарем. Обычно такси приезжает в течение трех минут. Но на этот раз прошло больше четверти часа, а ей даже никто не позвонил. Она прошла немного вдоль проезжей части: вдруг поблизости стоит пустое такси. Слева был полудикий сквер. Рядом с его оградой замерла машина с козырьком: такси. И что-то странное там происходило. Мужчина, похоже, водитель, держал за руку маленькую девочку, от силы лет восьми, что-то быстро ей говорил и явно подтаскивал к открытой двери машины. Девочка не то чтобы сопротивлялась, она колебалась, не знала, как себя вести. Это могли быть отец и дочь. Водитель мог увидеть ребенка знакомых и предложить отвезти домой. Да мало ли что! В чужие дела лучше не лезть, так обычно говорят. Тут Марине позвонил таксист, который должен был за ней приехать. Он сказал, что попал в аварию, но может сейчас позвонить диспетчеру, чтобы ей прислали другую машину: «Это буквально минуты».

– Нет, спасибо, – неожиданно для себя сказала Марина. – Я уже поймала такси. Удачи вам.

И она сделала несколько нерешительных шагов в сторону странной парочки у той машины. Если это на самом деле такси, то оно необычное: нет крупно написанного названия фирмы и телефона, как должно быть. У Марины опять разболелись ошпаренные пальцы, заныла спина, заломило в висках и страшно захотелось оказаться дома. Мимо проезжали пустые такси, а она как заколдованная шла к откровенной неприятности. Она уже отчетливо слышала голос мужчины, который говорил:

– Я же сказал, что куплю тебе мороженое, потом отвезу домой. Ты какая-то ненормальная. Ты что, не знаешь, что надо слушаться взрослых?

В его голосе явственно звучали нетерпение и раздражение.

– Я не хочу мороженое, я сама пойду домой, – голос девочки уже дрожал, как перед плачем.

Марина с ужасом увидела, что водитель грубо схватил ребенка за руку и почти втащил в открытую дверь машины. И Марина пролетела оставшиеся пару метров, придержала дверь:

– Одну минуточку. Я как раз ловлю такси. Вы свободны? Сможете меня отвезти домой?

– Нет! – сначала рявкнул водитель. – Мне нужно… – и резко оборвал фразу.

– Вам нужно отвезти ребенка? Это ваша дочь? Я согласна, поедем вместе, я слишком устала и замерзла, чтобы ловить еще кого-то. Потом отвезете меня.

– Я не его дочь, – пропищала девочка, с надеждой глядя на Марину.

– Это не моя дочь, – произнес водитель, с подозрением глядя на телефон, который Марина вытащила из сумки, сама не зная, что с ним делать и куда звонить. – Это дочь соседей. Да, хочу ее отвезти, она у них немножко не в себе.

– Я его не знаю, – всхлипнула девочка.

Тут мужик включил двигатель и собирался рвануть. Но Марина не дала ему закрыть заднюю дверь изнутри.

– Вы без меня не поедете, – решительно произнесла она. – Я уже набрала полицию. У вас на машине нет названия фирмы и телефона, мне срочно требуется такси, а девочка говорит, что она вас не знает.

– Да господи, – вдруг добродушно произнес мужик. – У меня машина только из ремонта. Немного не доделали. Говорю же, девка соседей, и она немного не в себе. Садись и ты, раз так приспичило. Какая еще полиция: мы все потом будем до ночи давать показания. А у тебя ко мне какие предъявы? То-то и оно. Садись, поехали. Говори адрес.

Какое-то время Марине казалось, что все нормально. Точнее, ей хотелось так думать. Водитель явно профессиональный: хорошо ориентируется в Москве, умело объезжает пробки. Наверное, на самом деле увидел соседскую девочку, которая забрела далеко от дома.

Она посмотрела на затылок ребенка, сидящего на переднем сиденье. На тонкой шейке лежала узенькая косичка. И она дрожала! Так девочка боялась!

Водитель легко нашел пустынный переулок, где стоял дом Марины. Она рассчиталась, но из машины не вышла.

– У меня такое предложение, – сказала она непринужденным голосом. – Давайте мы выйдем с девочкой. Как тебя, кстати, зовут?

– Надя, – девочка повернула к Марине бледное маленькое личико, на котором засияли надеждой большие карие глаза.

– Так, – произнес водитель сдавленным от злобы голосом. – Меня достал этот цирк. Или вылезай, или оставайся. Выкину тебя где-нибудь за Кольцевой. Нам с девчонкой далеко ехать.

Что было дальше, у Марины, кажется, навсегда стерлось из памяти. Она потом могла вспомнить лишь то, что машина, в которой были заперты они с Надей, мчалась в неизвестном направлении. И это было все меньше похоже на Москву. Ко всему стало уже совсем темно. Потом был момент, когда машина остановилась, водитель вылез и стал мочиться прямо у открытой двери, придерживая ее рукой. Марина, точнее, не она сама, а ее инстинкт, который жил сам по себе в скованном страхом теле, произнесла:

– Надя, быстро ко мне.

И сама помогла девочке перелезть на заднее сиденье, посадила себе на колени, одной рукой крепко прижала, другой достала телефон. Тут в машину влез их похититель и молча вырвал телефон из руки Марины. Выключил его и сунул себе в карман. От отчаяния Марина даже видеть перестала. Что делать…

Тип посмотрел на Надю на ее коленях и буркнул:

– Так и сидите, мне по фигу.

Но когда они промчались еще какое-то расстояние, Марина вдруг услышала папин голос, мягкий и в то же время очень уверенный. Когда она перестала быть маленьким ребенком, он говорил ей, как поступать, если кто-то, гораздо более сильный, чем она, ее обижает или угрожает.

– В таком случае не надо упрямиться и стоять на своем. Наоборот: постарайся проявить совершенно неожиданную для этого человека реакцию. Что-то расскажи, по-доброму пошути, очень доверчиво попроси. Это никогда не поможет, если человек плохой. Но ты так выиграешь время и что-то придумаешь. Ты же на редкость умный папин дочь.

И Марина непринужденно, даже весело заговорила с Надей.

– У тебя ладошки как ледышки. Наверное, и ноги замерзли? – спросила она. – У тебя же резиновые сапожки. Боже! Ты без носков! Давай ты наденешь мои, шерстяные. Я обойдусь, у меня ботинки на теплой подкладке.

И они стали возиться с носками. В это время рядом появились несколько фур и стали их объезжать: грохот заглушал для водителя разговор на заднем сиденье. Марина спросила:

– А где твои родители? Почему ты оказалась одна?

– У меня только мама, – ответила Надя. – И она сейчас рожает. В роддоме. Я хотела туда пойти, ее навестить, но заблудилась. У меня нет денег.

Фуры проехали, и Марина нежно коснулась плеча водителя.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я даже не спросила, как вас зовут?

– Николай, – после паузы буркнул он. Наверняка это было неправдой.

– Очень приятно, Николай. Меня Мариной зовут. Тут вот в чем дело. Сейчас половина десятого. А у меня с мамой железный договор: если я задерживаюсь на работе до девяти вечера и она не может со мной связаться, то сразу звонит в полицию. У нее уже там полковник знакомый есть. А я ей последний раз позвонила, когда ваше такси увидела. Сказала, где я и номер машины. Она такая смешная, всегда спрашивает номер. Так что, если я ей сейчас не позвоню, она начнет обрывать телефоны полиции и вас в перехват объявят.

– Так, – сказал водитель. – Ты, скорее всего, врешь, но ты настолько паскудная баба и так мне надоела, что у тебя и мать может быть такой. Поэтому мы сейчас доедем до поворота, там через сто метров есть автобусная остановка. На ней я тебя выкину, и это без вопросов. А пока бери телефон и звони своей сумасшедшей старухе. Скажи, что у тебя все прекрасно. Просто в пробке застряла. Одно горбатое слово – и у тебя дырка в голове. Поняла?

– Конечно, – охотно ответила Марина, схватив свой телефон. Она его включила и в это же время под звук сигнала очень тихо шепнула на ухо Наде: «Попросись в туалет. Пописать. Он далеко тебя не поведет. Я тут, рядом».

Надя попросилась, Николай, или как его, вытащил ее из машины и велел присесть рядом с открытой задней дверью, чтобы слышать разговор Марины.

Марина без колебаний нажала вызов своего заказчика. Все-таки судьба заботится о женщине, которую сразу назвали «папин дочь». Ее заказчиком, тем самым, для которого она так искала сегодня одну совершенную деталь и который потом пришел в восторг от ее работы, был частный детектив по имени Сергей Кольцов.

– Мама, – сказала она ему. – Прости, что не могла раньше позвонить, я оказалась далеко, и вдруг связь пропала. Мы просто объезжаем одну страшную аварию. Где я? Точно не скажу, но вижу справа крышу крытого строительного рынка, где мы с тобой когда-то были. Там еще кладбище с другой стороны. Водитель очень хороший, он сказал, что вывернется через туннель… Да, номер тот, который я сказала, MN705… Водитель говорит: здесь недалеко есть автобусная остановка. Это в случае еще чего-то неожиданного. Ты только не волнуйся. Целую. До встречи.

Сергей в ответ не произнес ни слова, и это говорило о том, что он понимает: мужской бас не должен звучать в трубке. А у мам бывают очень тихие голоса. Тут Марина якобы уронила телефон и стала судорожно шарить по полу и под сиденьем. Машина страшно грязная и запущенная: должно же быть хоть что-то для обороны. Хоть щепка какая-то. Интуиция опять не подвела: под задним сиденьем, которое было сломано с одной стороны, стояли какие-то ящики и валялись разные инструменты. «Из ремонта», как бы не так. Марина успела схватить молоток и сунула его себе за пояс джинсов.

В это время Николай уже вталкивал в машину Надю, пытался посадить ее на переднее сиденье, но девочка громко и отчаянно закричала.

– Да черт с тобой, – сплюнул он. – Сиди с этой чокнутой, недолго вам осталось обниматься.

Все это время телефон Марины оставался включенным на связь с Кольцовым.

Вскоре показался поворот, а за ним и автобусная остановка. Ни на ней, ни поблизости не было ни одного человека. Боже, боже, что же делать?! Самое нелепое – достать молоток и попытаться им размахивать, чтобы испугать похитителя. Марина в жизни никого не ударила даже подушкой. Как ей поможет молоток? Он сам убьет ее этим молотком. И живую или мертвую легко выбросит из машины, но этого нельзя допустить. Она не может оставить Надю одну с ним. Когда появится какая-то помощь от Сергея, неизвестно. Марина понятия не имеет, насколько он хороший или плохой сыщик.

Перед остановкой Николай вышел, открыл заднюю дверь, отшвырнул Надю и схватил Марину за ворот куртки. Наверное, он был уверен, что выдернет ее из салона одним движением. Но Марина изо всех сил вцепилась в сиденье, а затем извернулась и прокусила до крови руку Николая. Он взвыл, грязно выругался, затем одной рукой схватил Марину за шею и стал душить, другой бил ее по лицу. Кровь заливала глаза и рот Марины, она не могла дышать. Но… невероятная вещь: Марина почти не чувствовала физической боли, только нестерпимо сильный пожар ненависти в груди. Николай ее почти вытащил, она цеплялась уже только ногами за спинку переднего сиденья. И тут случилось что-то немыслимое. Надя оказалась рядом с Николаем на улице и вместо того, чтобы бежать, изо всех своих силенок толкнула его сзади в поясницу. Он поскользнулся в луже с жидкой грязью и приземлился на четвереньки. И тут Марина сделала это. Никогда не поймет, как это получилось. Но она ударила Николая молотком по голове. И, вероятно, очень сильно, потому что он захрипел от боли и упал лицом в землю. Марина вышла из машины на ватных, холодных ногах. Она убийца. Ей нужно посадить девочку в автобус, убедиться, что та уехала, и срочно звонить в полицию и сдаваться.

Она нашла ручку Нади, сжала ее и попросила:

– Достань у меня из кармана платок, вытри мне глаза, я ничего не вижу. Сама не могу: не чувствую своего лица, оно как надутый резиновый шар. Где глаза, где кровь – не найду. Мы потом все сделаем. Ты поедешь домой.

Надя старательно поплевала на платок Марины, потом стала вытирать ее лицо от крови – осторожно и вполне умело. После этой процедуры Марина долго пыталась привести в порядок одежду: свитер разорван, брюки почти сползли. А когда она как можно шире открыла заплывшие глаза и осмотрелась, то увидела перед собой лицо Сергея Кольцова.

– Это правда ты? – спросила она. – Или я уже в коме с галлюцинациями?

– Смахиваю на ангела? – расплылся в улыбке Кольцов. – Мне многие это говорят. В каком-то смысле так и есть. Я с ребятами из отдела по тяжким преступлениям случайно оказался недалеко от места твоих боев. Сразу рванули. Ты молодец с этим телефоном, мы сразу все поняли. А когда ты меня мамой назвала, я прослезился. Честное слово. Если коротко и по делу, этот говнюк давно в розыске. Он когда-то был опером. Сел за изнасилование и убийство ребенка. Добрые товарищи помогли выйти по УДО, после этого еще несколько тяжких преступлений с детьми. У него и погонялово «Таксист». Уходил очень умело: опыта полно. Номера менял ежедневно.

– Я его убила? – спросила Марина.

– Моя ж ты дорогая, если бы это было так легко… Когда мы подошли, он уже встал со своей царапиной на башке и собирался тебя схватить. Вон, ведут в наручниках, рычит, сволочь. Девочку ребята отвезут домой. Она нам многое рассказала в деталях. Ребенок продвинутый. Я звонил: мать уже дома с новым братиком. Рыдает. Говорит, что завтра купит дочери мобильный телефон и они все теперь будут ходить только вместе, включая новорожденного. Ты не переживай за Надю, мне показалось, что ее мама – очень добрая тетка, просто не без тараканов. И, возможно, без денег. А тебя я везу в больницу, вид у тебя страшнейший, первый раз такое говорю женщине.

– Сережа, я тебя умоляю, пожалуйста: домой. Я только там могу прийти в себя. Я согласна куда-то заехать, чтобы снять побои для суда. Конечно, я во всем приму участие. Но сейчас я могу умереть, если не лягу на свою кровать.

– Ладно. Отвезу тебя к эксперту Масленникову, он за минуты все оформит. И главное: он не просто тебя поймет, но ему твоя неадекватность покажется нормальной. Но времени у меня в обрез. Криминал не дремлет.

Марина и Надя пошли к разным машинам, но девочка вдруг вырвала руку из ладони офицера и бросилась к Марине. Так крепко обняла, так горячо что-то шептала, что если бы Марина не теряла сознание от слабости, наверное, вцепилась бы в ребенка и потащила бы к себе. Но Сергей аккуратно их разъединил:

– Все, скажите «до свидания» и оставьте друг друга в покое. Неужели не устали за день? Завтра увидитесь. Если на то пошло, я сам привезу к тебе Надю. А пока пусть валит домой: братику сюрприз будет. Не каждому при рождении сразу так везет: не сестра, а фильм ужасов с доставкой на дом.

С экспертом Масленниковым все неприятности с осмотром и показаниями на самом деле прошли быстро и почти комфортно. И – да, Марина чувствовала, что ее понимают. Он обработал ее раны, сделал уколы от инфекций и болеутоляющие и дал с собой таблетки для сна.

Сергей привез Марину домой, довел только до ванной:

– Помойся, как сможешь, только в зеркало старайся не смотреть. И сразу спать: надеюсь, Александр Васильевич дал тебе качественные колеса. Телефон не выключай и положи рядом: утром у нас созвон. Будем вместе выбираться из потрясения и депрессии, без которых у тебя никак не получится. Это я по обильному опыту говорю. Ты слишком нежная для подобных испытаний.

– Нет, – слабо возразила Марина. – Я как раз папин дочь. Он хотел мальчика.

Но когда за Сергеем захлопнулась дверь, когда Марина совершила долгое и мучительное путешествие из ванной до кровати, она даже таблетки не стала пить: знала, что не помогут. Папин дочь терпит ужасный крах, и нет конца беспомощности, тоске и уверенности в опасности и жестокости этого мира. Сердце то колотилось, то замирало, временами обещало разорваться. Электронные часы показывали два часа ночи. А она зачем-то без всякой цели взяла с тумбочки телефон. И опять, практически без участия сознания и воли, нажала один контакт.

– Да, – сразу произнес совсем не сонный голос бывшего мужа Кирилла. – Я слушаю тебя, Марина. У тебя ничего не случилось?

– У меня все случилось, Кирилл. Ты можешь сейчас приехать?

– Разумеется, – произнес он. – Уже еду.

И только после этих слов Марина поняла, что ни на секунду не допускала мысли, что рядом с Кириллом может быть другая женщина. Жена. Да господи. У него уже полно детей может быть.

Он вошел со своим ключом: Марина его не отбирала. Он не возвращал. Наверное, для такого случая: если что-то произойдет. Подошел к кровати, посмотрел на ее лицо-рану, осторожно поцеловал в плечо.

– Ничего, что я позвонила так поздно? – спросила Марина.

– Нормально. Я один, если ты об этом.

Той ночью Марина пила какао, точно такое, как готовила ее мама, – с пенкой из взбитых сливок. Кирилл запомнил. Он кормил ее с руки крошечными кусочками теплого тоста с сыром. А когда она неловко повернулась и застонала от боли, Кирилл не просто обнял ее, он окружил ее всем своим крупным, надежным и уютным телом. Только он мог снимать боль прикосновениями больших ласковых ладоней. Только ее боль.

И Марине на заре ее сороковника, рубежа женского прозрения и главных открытий, стало наконец совершенно очевидно одно. Женщине для полного покоя и высшей гармонии с самой собой нужен единственный человек. И он не обязан быть ни особенным, ни героем, ни гением, ни победителем. Он просто свой. Родной до каждой клеточки кожи, до следа запаха на рукаве пиджака. Его невозможно никем заменить, и он не может принять другую, ту, которая, возможно, лучше и моложе. И при нем можно наконец заплакать от боли, которая вернулась. Зареветь, как при маме. Как для папы, чтобы поносил на руках. Кирилл ее и покачал в нежных ручищах, как своего обретенного младенца.

С утра Кирилл отпросился с работы и притащил продукты по списку Марины. Она встала и, пошатываясь, принялась готовить праздничный обед. Сергей Надю привезет после школы. Им двоим есть что праздновать: они живы.

Гости явились на час раньше, чем договаривались, но обед был почти готов. Сергей с непринужденностью и обаянием неисправимого нахала отобрал у Кирилла единственную бутылку пива, завернул в салфетку три «киевские» котлеты, несколько кусков хлеба и торжественно заявил:

– Едем брать «авторитета». Боюсь, он нас не покормит. Надю вечером забрать?

– Нет, – ответил Кирилл. – Я сам ее отвезу.

Надя ела с большим аппетитом, потом спросила: может ли она что-то захватить для мамы. После обеда они с Мариной пошли на кухню, где Марина разложила в судки все, что осталось от обеда.

– Надюша, я хочу тебе кое-что серьезное сказать, – произнесла она. – Мы очень сблизились во время нашего испытания. Ты показала себя прекрасным человеком. Ты ведь спасла мне жизнь.

– А ты мне, – радостно ответила Надя.

– Значит, мы в расчете. А теперь о серьезном. У меня очень напряженная работа, семья, которую я люблю. Дочь и мама сейчас в Болгарии, но мы на постоянной связи. Они – главные в моей жизни. У меня есть муж, как ты видишь. И я не берусь ни опекать вас, ни регулярно помогать. Мы с тобой друзья. Настоящие, проверенные. Ты просто должна знать: в случае беды ты можешь меня позвать, и я приду. Ты поняла, о чем я?

– Конечно. Чтобы я тебе не надоедала и не попрошайничала. Я и не собиралась, честное слово. Ты моя подруга. И если у тебя будет беда, ты тоже позови. Ты же знаешь: если тебя кто-то обидит, я сзади как врежу. Он сразу мордой в грязь.

– Ах ты ж, моя дорогая, – обняла Надю Марина. – Защитница. В общем, по делу так: звони каждый вечер только сказать, что ты дома и как дела. Один раз, вечером звони. А когда у тебя день рождения?

– Через месяц. Я позвоню, чтобы ты не забыла.

– Я не забуду. Планшет подойдет?

– Ой. Да.

– Хорошо. Из одежды еще что-то присмотрю. Значит, звонишь только как договорились. Маме с братиком привет.

– Ладно. Значит, договорились.

Почти так у них и получилось. По договору. Надя звонит Марине не чаще пяти раз в день. Если не может дозвониться, набирает Кирилла:

– Эй, Марина пропала. Может, ее опять бандит украл? Если поедешь искать, возьми меня с собой. Без меня не сможешь.

По воскресеньям они втроем обедают. Потом Кирилл отвозит Надю домой. Всегда с пакетом для быстро растущего братика.

По вечерам Кирилл говорит:

– Это чудо какое-то. Мне не нужно уезжать в свою берлогу, куда ночами приходили тоскливые голодные волки и грызли мое сердце. В жизни можно совершить только один счастливый поступок. Вернуться. Если тебя позовут.

А Марина чувствует, что она вновь папин дочь. Никогда не поздно совершить безумство, впервые подраться, вынести нестерпимые боль, страх и победить. Иногда судьба посылает шанс вернуть того, единственного. Без него вроде бы проще было жить, но, как оказалось, он унес с собой такую огромную любовь, без которой может умереть все тепло жизни.

Елена Бриолле. Царство животных

Париж, 16 июля 1911 года

Русые волосы у виска слиплись от крови. Девушка лежала на боку, разметав руки в стороны. Ее коричневое платье почти сливалось по цвету с полом гостиничной комнаты. Орудие убийства, маленький бронзовый бюст Наполеона, закатилось под кровать, но было обнаружено при первом же обыске.

Габриэль Ленуар, агент безопасности парижской префектуры полиции, давно привык, что после каждого национального праздника его регулярно вызывают расследовать убийства. Однако на этот раз его вызвали не расследовать, а только снять по всей науке Бертильона видимые следы преступления и арестовать виновную.

Ею оказалась соседка жертвы, тоже русская подданная. Согласно записям хозяина гостиницы они вместе приехали три дня назад из Санкт-Петербурга.

Пока его помощники из отдела сигнализации суетились над трупом, Ленуар осмотрел помещение. Все вещи были разбросаны. Шкаф открыт. На полу у двери валялся ключ от комнаты. Кроме вещей ветер разметал по паркету открытые письма и документы убитой, а также ее билеты на «Норд-экспресс» и багажную квитанцию.

Швейцар сказал, что после завтрака пришел вторично будить убитую девушку, но она не откликалась, поэтому решено было выбить дверь: мало ли, у нее случился удар… Когда обнаружили труп, то сразу обратили внимание на открытую дверь, выходящую на маленький балкон, смежный с комнатой арестованной.

Там же, у соседки, обнаружили второй ключ от комнаты жертвы, что и навело самодовольного квартального полицейского на мысль об убийце. Ленуар внимательно осмотрел дверь на балкон и спустился в вестибюль. Арестованная обращалась к задержавшему ее толстяку.

– Господин полицейский, – глаза у девушки уже опухли от слез, но, несмотря на это, она показалась Ленуару очень миловидной. Высокие скулы, длинные пальцы, пронзительные серо-голубые глаза. Именно такой типаж ассоциировался у сыщика с понятием «славянской красавицы». По-французски она выражалась вполне сносно, слегка раскатывая букву «р». – Я слышала, как вечером кто-то стучался в одну из соседних дверей, но сама после десяти не выходила из комнаты! Поверьте, я никого не убивала!

– Расскажете эти сказки нашему шефу, дорогуша! Вот увидите, ваши слезы тут не помогут. Габриэль Ленуар руководствуется только фактами, а факты указывают на вас.

– Благодарю, мсье! Вижу, что моя репутация меня опережает… Госпожа…

– Ольга Борисовна Семанкевич, – всхлипнула девушка.

– Госпожа Семанкевич, давайте уединимся на террасе кафе, и вы все мне расскажете.

– А… Разве вы не отвезете меня сразу в полицейский участок? Господин полицейский сказал…

– Мы отвозим в участок только преступников. А вы такой не являетесь, – твердо заявил Ленуар.

– Но почему? – брызнул от неожиданности слюной квартальный. – У нее же на столе лежит ключ от комнаты убитой! Я его сам нашел! И балкон был открыт!

– Да, но если у человека был ключ, зачем ему лезть в комнату через балкон? К тому же никаких следов от башмаков или туфель на балконе я не обнаружил. Там даже шпингалет не сбит.

– Позвольте, но что это значит? – встрял хозяин гостиницы.

– Это значит, что госпожа Семанкевич никого не убивала. Швейцар, принесите нам графин воды и кофе на террасу кафе. Турно, соберите всех соседей жертвы в библиотеке. А вы, – обратился он к девушке, протягивая ей свой платок, – утрите слезы и расскажите мне по порядку, как вы оказались в такой деликатной ситуации.

Двадцать семь месяцев и три дня

Санкт-Петербург, 12 июля 1911 года

Русские обычно упрекают друг друга в том, что предпочитают заграничные путешествия, и те, кто может позволить себе такие поездки, лучше знакомы с чужими странами, чем с Россией, где не видели ничего, кроме своего родного города. Но я уже видела два русских города! Мне двадцать четыре. За все это время я почти никуда дальше Лигово и Красного Села не выезжала. Но в семь лет мама взяла нас с братом Коленькой в поездку к тетке в Нижний Новгород. Так что теперь, когда я официально уже посетила два города Российской империи, никто не сможет меня упрекнуть в том, что я собираюсь за границу! К тому же от Петербурга до Нижнего Новгорода тысяча верст, но разве могут они сравниться с тысячью верст от Берлина до Парижа?

Петербуржцы думают, что путешествие по России не может считаться отдыхом: слишком большие расстояния, нерегулярные поезда и некомфортабельные гостиницы. А самое главное – везде мрачные лица и при разговорах не избежать политических дискуссий. Но и в Париже я тоже не собираюсь отдыхать! Как можно отдыхать, когда вокруг столько интересного!

Еще говорят, что немцы и англичане составляют свои маршруты дома и уже не отступают от них, а русский сочиняет свой маршрут по дороге и никогда его не выполняет, потому что иностранец покидает родину, чтобы посмотреть чужие страны, а русский едет в чужие страны, чтобы хоть на время покинуть родину. Но в моем случае все не так! Я не литератор (хотя и прочитала все книги графа Толстого и романы Эмиля Габорио!), а учитель математики. И я люблю все готовить заранее.

Двадцать семь месяцев и три дня. Ровно столько времени мне понадобилось, чтобы накопить на поездку за границу. Конечно, для учительницы математики в пятой петербургской женской гимназии у меня достойный заработок. Семьсот пятьдесят рублей в год. С декабря мне начисляют еше восемьдесят рублей надбавки за пятилетний стаж, а это почти семь дополнительных рублей в месяц. Но не поедешь же в столицу Франции, чтобы там считать каждую копейку… Один билет в «Норд-экспрессе» из Санкт-Петербурга до Парижа и обратно стоит двести девяносто рублей! Хорошо, что Зинаида Михайловна рассказала мне о поездках в Западную Европу для учителей от «Общества распространения технических знаний». Я пообещала, что напишу отчет о будущей поездке в Париж в их сборник «Русские учителя за границей», а они поспособствовали в приобретении билетов на поезд. В результате я поеду с другими учителями, а билеты на Невском обошлись мне на тридцать пять рублей дешевле, и это с прибавкой за провоз багажа!

До поездки я внимательно проштудировала почтовый дорожник за 1911 год, чтобы просчитать, не будет ли расхождений во времени и расстояниях в пути. Кроме того, мои приличные знания во французском (спасибо маме, которая заставляла зубрить в детстве французские глаголы!) позволили за неделю прочитать Guide Joanne. Я сделала много выписок и начала выстраивать маршруты своих будущих прогулок по Парижу. От гида Бедекера я сразу решила отказаться: мы с немцами никогда не будем смотреть на столицу Франции одними и теми же глазами…

В дорогу с собой я взяла только путеводитель Николая Михайловича Лагова «Париж. Его обычаи и порядки, развлечения и прогулки, достопримечательности, окрестности и др. места». Все же он русский человек и жил во Франции целых четыре года! Его рекомендации показались мне самыми полезными для таких неопытных путешественниц, как я.

В девятнадцать часов мы уже стояли перед «Норд-экспрессом». Этот величавый железный бегемот принимал пассажиров и каждые пятнадцать минут выдыхал пар. Еще три четверти часа, и его черные ноги понесут нас в Европу.

Для путешествия я взяла с собой чемодан из парусины и саквояж «Колумб», который обошелся мне в семь рублей. Туда я сложила белье, шаль на тот случай, если будет дуть, несессер, свою небогатую провизию, завернутую в чистое полотенце, и паспорт с визой. Хотела еще взять с собой картонку со шляпкой, но места на нее уже не было, поэтому после недолгих раздумий шляпку решила надеть на себя. Чемодан пришлось оставить в багажном вагоне. Он поедет там до самого Парижа. Мне выдали квитанцию и проводили в вагон.

Недаром говорят, что «Норд-экспресс» – это комфортабельный отель на колесах! Снаружи он покрашен в коричневый цвет, «под древесину». А внутри… При покупке билета в конторе «Международного общества спальных вагонов» я уже успела внимательно рассмотреть модель поезда. Но одно дело – модель, и совсем другое – тот сказочный мир, в котором я оказалась. На полу постелен ковер, в каждом спальном купе – бархатные занавески, а на стенах коридора – зеркала! Мысленно просчитав количество окон в вагоне, я с внутренним ликованием представляла, как завтра их зальет дневной свет и как весело будет глядеть на проносящиеся мимо леса и села.

Однако радовалась я недолго. В моем купе уже сидел молодой человек с длинными волосами и намеком на усы. При моем появлении он смутился и поспешно отложил свою книгу на стол. На обложке было написано: «Конрад Гюнтер. Борьба за самку в царстве животных и человека». Вот это да! Кажется, моим спутником в поездке в Париж будет настоящий маньяк!

Проследив за моим взглядом, молодой человек еще больше смутился, перевернул книгу обложкой вниз и предложил мне свою помощь.

– Нет, спасибо! – Я побоялась, что он сразу закинет мой саквояж на багажную полку, а там у меня все-таки дорогой несессер и духи…

– Никита Васильевич Шубаров, – представился мой спутник.

– Вы тоже путешествуете от «Общества распространения технических знаний»? – У него на носу было пенсне, и я с огорчением подумала, что даже в столице Франции меня будут окружать учителя.

– Да, я преподаю естественные науки в третьем реальном училище. Вы тоже относитесь к виду людей ученых?

Как только я говорю, что работаю учительницей математики, все мужчины теряют ко мне интерес. Однако Никита Васильевич интересовался «борьбой за самок», а я к этой категории точно не отношусь, поэтому в этот раз обошлась без обиняков.

Мой спутник вскинул брови и хотел что-то сказать, но тут в коридоре раздался чей-то бас:

– Лизонька, давай лучше оставим чемодан в багажном вагоне! Ты же видишь, что в купе и так мало места!

– Перестань! В этом нет никакой надобности! – ответил ему высокий голос, а через секунду к нам заглянула густо накрашенная женщина в коричневом платье и примерно моего возраста. Она решительно показала пальчиком в облегающей перчатке на сетку в нашем купе и сказала: – Сюда!

Ее спутник последовал за пальчиком «Лизоньки» и ввалился в наше купе с огромным чемоданом из клетчатого брезента.

– Помилуйте, господа! Кажется, вы путешествуете налегке? Думаю, что вас не стеснит этот маленький чемоданчик?

Учитель естественных наук посмотрел на вторгшегося в наше купе гиганта как на орангутанга, но свое негодование выразил только молчанием. Тем временем непрошеный гость прошвырнул одной рукою свою брезентовую махину на сетку и выдохнул. Однако, когда он с облегчением собирался вернуться в соседнее купе, его махина, подобно горному обвалу, обрушилась, полетела между нашими спальными скамейками и упала мне прямо на колени. Бам!

– Простите, простите, голубушка! – засуетился гигант, снова вытаскивая свой чемодан в коридор. – Лиза, я так больше не могу! Надо сдать чемодан в багажное отделение.

– Но, Сережа…

– Без разговоров! Иначе мы так всех пассажиров поубиваем.

Гигант медленно развернулся в тесном коридоре вагона и поплыл к выходу. Лизонька на пять секунд замерла, измеряя меня тусклым взглядом выпученных по-рыбьи глаз. Казалось, она смотрела, но не видела, реагируя только на колебания звуков окружающей среды.

– Извините, милочка! Серж такой неуклюжий! Меня зовут Елизавета Петровна Кинжалова, кажется, теперь я ваша соседка по купе. Мы с Сергеем Аркадьевичем уже сдали один чемодан в багаж, но во втором у меня коробочки для манжет и для воротников. Боюсь, что носильщики все перемнут… Тогда Сержу нечего будет надеть в Париже или придется ходить в мятом платье. А он ведь офицер, ему нельзя появляться на людях в мятом. Мы и так для поездки вынуждены переодеться в штатское.

Это звучало настолько серьезно, словно Лизоньке тоже ежедневно приходилось щеголять в военном мундире, и только сейчас она решила переодеться! Несмотря на это, мне немного взгрустнулось: судя по вполне приличному дорожному костюму ее супруга, Лизонька, как и я, похоже, готовилась к поездке в Париж по путеводителю Лагова. А там он прямо заявляет, что «русские военные совсем не имеют права путешествовать нигде за границей в своих мундирах и обязательно должны одеваться во все штатское». Причем кроме дорожного костюма опытный автор инструктирует брать с собой «какой-нибудь черный костюм, пиджак, смокинг, сюртук или жакет», чтобы у туриста была возможность сходить в театр, на публичный бал или в первоклассный ресторан, где «вообще неудобно появляться в светлом или дорожном платье». Интересно, взял ли с собой Сергей Аркадьевич черный костюм?..

Мои мысли прервал возглас госпожи Кинжаловой:

– Ах, я же оставила в чемодане новый термос для сохранения температуры… Серж! Серж, подожди!

Летучий отель

«Норд-экспресс», 13 июля 1911 года

Ночью мне никак не удавалось заснуть. Я не из боязливых, но Шубаров так долго накануне рассказывал мне о естественных особенностях поведения животных, что если я сама еще не чувствовала себя самкой, но Шубаров совершенно отчетливо представлялся мне самцом. В той отстраненности, с которой он вещал о животных, было что-то дикое и пугающее. Он даже о любви высказывался недвусмысленно: «Пока поэты воспевают любовь, а художники в красках и мраморе передают ее, физиологи и натуралисты дают свое объяснение любви, которое подчас бывает интереснее всех гимнов и пасторалей. Каким бы неромантичным оно ни казалось». А между тем, что может иметь большее количество смыслов, чем любовь? Я бы выразила ее, эту закономерность, как «x в степени n, где n – число, стремящееся к бесконечности».

Утром перед самой границей Шубаров достал из своего плетеного погребца чайник и побежал на станцию за кипятком. Надо отдать ему должное: скрягой он не был, и мы, как люди, видевшие тапочки и ночные рубашки друг друга, вполне по-приятельски попили чай с моими бисквитами и чайной колбасой.

В десять сорок мы приехали в Вержболово. Здесь из российских бокастых вагонов нашего летучего отеля мы перешли в более стройный поезд, где березовые дрова также по-европейски заменили на уголь. Ширина колеи сокращалась на 89 мм, а с ней сокращалось и время до моей встречи с Парижем.

На прусской границе у нас взяли паспорта, прусские жандармы поставили штемпель, а на таможенном досмотре проверили все чемоданы и саквояжи, которые не были сданы в багажное отделение: те, что ехали до Парижа, не осматривали, а просто перенесли в новый поезд.

После всех необходимых формальностей мы с Шубаровым наконец снова вернулись в купе. Вскоре из коридора послышался тоненький голос Лизоньки:

– Серж, ну как ты позволил им себя обокрасть на пять сигар? Ведь говорила же тебе: спрячь у меня на шляпе в виде украшений!

– Лизонька, – басил в ответ необоротистый супруг, – ну, право, там же были собаки, а твоя шляпка и то, что она украшает, мне до сих пор важнее, чем все сигары в мире!

– Ты несносен! А ведь это такие убытки! Как теперь ты выкуришь сигару во время прогулки на этом пароходе, который курсирует по Сене…

– «Бато-муш»? – Голос принадлежал новой пассажирке.

– Что они себе позволяют?.. – растерявшись, закончила свой выпад Лизонька и обернулась. Шубаров последовал ее примеру и довольно повел усами. Я еще подумала, что все-таки в любом самце есть что-то человеческое! Но потом обернулась, и всё встало на свои места.

– Простите, у вас занято? – заглянула к нам в купе новая пассажирка. – Я вам не помешаю? Только села на поезд, а у меня в купе пусто, вот я и подумала, что будет неплохо, если мы познакомимся… Да и время за разговорами пролетит быстрее…

Я уже хотела вежливо отклонить это любезное предложение, но Шубаров при виде незнакомки быстро начал утрачивать все человеческое, что в нем было, уступая место животным инстинктам.

– Ядвига Марковна Ковальчик, – представилась виновница моих эмпирических наблюдений по части естествознания. – Даю уроки музыки в орловской земской школе.

Обыкновенно провинциальные учительницы носили войлочные шляпки и темные бесформенные платья, но Ядвига Марковна напоминала, скорее, уездную дворянку. Волосы аккуратно убраны под модной шляпкой из крашеной соломы, а новое коричневое платье, скорее, напоминало фасоны, которые носили в Петербурге. Нет, в петербургских пригородах. Да, гм, в пригородах!

– Можно и мы к вам на огонек заглянем? – просунулось бородатое лицо Сергея Аркадьевича. – Спасите, не то Лизонька меня скоро съест с потрохами! – прошептал он заговорщически и посмотрел на меня и Ядвигу Марковну. Последняя раскраснелась и хихикнула. Что за манеры?

Через пять минут мы впятером уже все вместе сидели в нашем купе и делились «парижскими» планами. Выяснилось, что в столице Франции все мы окажемся впервые, поэтому постепенно нас захватило общее воодушевление. Даже Лизонька перестала жучить Сергея Аркадьевича, совершенно не обращая внимания на то, как он загадочно подкручивал усы и бросал томные взгляды то на меня, то на Ядвигу Марковну.

Кинжаловы сказали, что хотят в Париже посмотреть бульвары и большие магазины, а еще сходить хотя бы в один театр. Наша новая спутница мечтала о долгих походах по Лувру. Надо сказать, что в этом наши интересы полностью совпадали. Впрочем, кроме Лувра, я хотела посетить и Сорбонну, старейший университет Франции. А Шубаров собирался отправиться в Музей естественной истории и осмотреть Ботанический сад. Кроме того, он очень серьезно предлагал нам записывать свои наблюдения за французами как «отдельным видом homo sapiens».

– Французы стоят того, чтобы мы понаблюдали за ними и сделали собственные выводы об их «образе жизни и особенностях среды обитания».

Вскоре выяснилось, что Ядвига Марковна коллекционирует открытые письма с видами, как и я. Мы с ней быстро нашли общую тему для разговора и перешли на «ты».

– Ах, если бы, Оля, мы с тобой попали в Париж семь лет назад! Могли бы сходить на международную выставку открыток!

– Лизонька, ты будешь писать открытые письма своей мамушке? На выставку не попадем, но открыток, думаю, на наш век хватит, – басил Сергей Аркадьевич.

– Меня эти картинки мало интересуют. Я предпочитаю живые впечатления, Серж!

– Во Франции каждый год выпускают по триста миллионов открыток в год! – мечтательно сказала я. – Живые впечатления стираются, а так останется память о нашей заграничной поездке! Да и стоят открытые письма с видами всего по 3 копейки!

– Ну, раз по 3 копейки, – рассудительно вела Лизонька бровью, – можно будет тоже собрать небольшую коллекцию, да, Серж?

Так, за разговорами прошел весь день. Вечером мы с Шубаровым и Ядвисей решили поужинать в купе, чтобы доесть оставшиеся припасы, а Лизонька настояла, чтобы они с мужем пошли в вагон-ресторан. Если быть откровенной, то мне тоже хотелось в вагон-ресторан, но я посчитала, что дешевле обойдется позавтракать у себя, и начала разворачивать из полотенца свою холодную курицу. В купе зажгли электрический свет, и Шубаров тоже полез открывать свой погребец. Он торжественно вытащил оттуда весь свой дорожный запас: тающую семгу, белую булку, ветчину «от Гавриловича» и сыр «от Белова»…

– Пировать так пировать! – засмеялась я, добавляя к столу вареные яйца и бумажные салфетки.

Заметив, что Ядвися тушуется, Шубаров не по-кавалерски, но все равно предложил ей отведать всего по кусочку, и в конце концов, отбросив манеры, мы по-товарищески умяли закуски, причем в самом опустошительном количестве. После трапезы Ядвися вскинула руками и поспешно удалилась в свое купе, чтобы через минуту принести каждому из нас по ароматному апельсину. В меня уже не влезала даже долька этого замечательного фрукта, поэтому я рассудила, что сохраню его на память о нашем прекрасном вечере. До самого утра.

Современный Вавилон

Париж, 14 июля 1911 года

На следующий день Лизонька сказалась нездоровой. Кинжалов составил мне с Ядвисей компанию, чтобы позавтракать в вагоне-ресторане, а Шубаров достал из своей корзинки пару «учебников по биологии», как я называла про себя собрание его книг, и в ответ на несчастный вид Лизоньки вынужден был остаться и почитать ей отдельные главы…

Наконец, измотанные, но вооруженные знаниями из путеводителей, мы прибыли на Северный вокзал Парижа. Сколько же здесь народу! И все кричат на разных наречиях, машут руками, толкаются и спешат. Недаром столицу Франции прозвали «современным Вавилоном»!

Ядвися по багажной квитанции получила свой чемодан из телячьей кожи, села на него, замерла, уставившись на вокзал, и… потеряла сознание. Я вскрикнула, позвала на помощь Шубарова и Кинжаловых. Они только-только собрали весь свой путающийся и теряющийся багаж и передали его носильщику в синей блузе. Сергей Аркадьевич расстегнул несколько пуговиц на шее Ядвиси, а Шубаров смочил свой платок водой и протер девушке лоб и лицо. Она пришла в чувства и призналась нам, что так ждала этого момента, что, видимо, перенервничала. Решено везти ее вместе с чемоданом на отдельной тележке. Лизонька скрипела зубами от ревности, но против природы даже она была бессильна. На таможне, увидев нашу взбудораженную группу, останавливать нас не стали.

Перед вокзалом мы сели в такси и через весь Париж поехали на южный берег города в наш отель. «Отель дю Мэн» на рю дю Мэн – звучит легко, как «гобелен», – гласила реклама. В Петербурге она мне казалась верхом безвкусицы, а здесь, в Париже, среди всеобщей суеты я от души благодарила русского рифмоплета!

Сегодня в городе отмечали День взятия Бастилии – на улицы города вылилось море народу. Наш автомобиль несся с быстротой и тяжестью планеты. Шофер в дорожной кепке и замшевых перчатках смотрел только вперед. Я никогда не предполагала, что все это действо может быть так жутко и пробуждать во мне столько чувств. Париж! Я в Париже! На остановках к нам подбегают и что-то кричат газетчики. Сергей Аркадьевич покупает свежий выпуск Le Petit Parisien. Ядвися уже пришла в себя и напевает модный мотивчик. А я ничего не слышу, в голове стучит одно: «Я в столице мира!»

«Отель дю Мэн» специализировался на приеме русских туристических групп. Сюда каждые две недели заезжало по пятьдесят человек, и всех их с русским радушием и почти настоящим французским комфортом встречал Петр Иванович Зимин, хозяин отеля, человек с элегантной лысиной и толстыми пальцами. Встречать гостей ему помогал швейцар Василий, или попросту Васька.

Нас поселили на втором этаже, в соседних, маленьких, но уютных комнатах. Постели уже были заправлены чистым бельем, а в умывальнике, к моему несказанному счастью, было достаточно воды, чтобы освежиться после дороги. Часы на каминной полке тоже ходили и отставали по сравнению с моими всего на пять минут. Несмотря на то что уже начинало темнеть, мы не могли провести первый вечер в отеле и договорились собраться в вестибюле гостиницы, чтобы идти гулять.

Когда я спустилась, Ядвися и Кинжаловы уже ждали внизу. Хозяин гостиницы с жаром что-то говорил Лизоньке и показывал ей план города. Сергей Аркадьевич слюнявил указательный палец, листал газету и выборочно зачитывал сегодняшние новости.

– «На днях в Париж прибыла графиня Красинская и сразу обратилась в парижскую префектуру полиции. По ее словам, в Петербурге у нее украли фамильное колье с бриллиантами стоимостью 35 000 франков!»

– Наверняка стоимость бриллиантов ей покроет страховая компания! – со знанием дела заявил Петр Иванович.

– Так дорого? – Ядвися повернулась к Зимину и даже слегка открыла рот от удивления.

Тем временем Сергей Аркадьевич продолжал читать:

– «Полиция подозревает, что в преступлении замешан вор по кличке Новичок, который, впрочем, никогда еще не попадался».

– Новичкам везет! – усмехнулась я.

– «Накануне торжеств по случаю празднования 14 июля в пригородах Парижа неспокойно. Префект полиции Луи Лепин велел выделить еще триста пятьдесят гвардейцев для обеспечения безопасности и порядка на улицах города».

– Так мало? – воскликнула Лизонька. – Вы уверены, что хотите сегодня нырнуть в это людское море?

В это время к нам спустился Шубаров.

– Елизавета Петровна, людям, как и всем животным, присущ инстинкт самосохранения. Уверен, что сегодня, даже если мы потеряемся в толпе, он поможет нам не потерять голову! Позвольте вашу ручку, – с поклоном обратился он ко мне. Тогда Сергей Аркадьевич оставил газету на пюпитре у входа, взял под руку свою супругу и Ядвисю, и мы вышли в темноту неизведанного.

Настоящие туристы

Париж, 14–15 июля 1911 года

Весь вечер прошел сказочно! Пестрые бумажные ленты летали по воздуху из одного окошка в другое и повисали на деревьях. Мы купили пакетики с конфетти. Ими можно было осыпать любого прохожего. Казалось, все социальные перегородки исчезли. Все были товарищами, все участвовали в одной игре. Мы сражались со страстью, побеждали и тоже были осыпаны конфетти. Все перекидывались шутками, остроумно и весело, как умеют только французы. Я была в восторге! Слова «Свобода, Равенство, Братство», которые я видела написанными большими буквами на государственных школах, находили у меня на глазах конкретное выражение.

Жандармов и гвардейских из газеты Сергея Аркадьевича мы почти не замечали. Женщины носили разноцветные шляпы: сиреневые с зеленым пером, темно-зеленые с красными перьями и цветами… В Петербурге цветные шляпы были совершенно немыслимы.

Париж восхищал меня изобилием красок на сером фоне города, людским смешением, разнообразием нарядов… Картина праздника была написана яркими, живыми мазками и навсегда останется в моих воспоминаниях как первое впечатление о столице Франции.

На следующее утро город снова побледнел и посерел, но наши головы продолжали кружиться и строить наполеоновские планы по маршрутам прогулок.

Сначала мы отправились в Лувр и провели там четыре часа. Ни один музей мира так не вдохновляет и так не подавляет своими сокровищами, как Лувр. Начали с осмотра Египетских залов и закончили картинами Давида. Если женская половина нашей компании стремилась рассмотреть картины и составить о них собственное впечатление, то для Сергея Аркадьевича и Шубарова путеводитель стал законом. Они хотели увидеть только те достопримечательности и испытать перед ними только те эмоции, которые описывались в книге. Складывалось впечатление, что наши спутники потеряли способность мыслить самостоятельно и теперь за них все решал мой обожаемый еще два дня назад Лагов. Если верно утверждение, что путешественник едет в другую страну, чтобы узнать, открыть для себя новое, а турист – для того, чтобы увидеть то, что он уже знает из путеводителя, мы точно стали настоящими туристами!

После Лувра Лизонька повела нас гулять по бульварам. Здесь мы снова попали в шумную и пеструю толпу городских обывателей. Бульвары полны жизни и жизнерадостных французов! Однако после вчерашнего праздника они не оставили во мне яркого воспоминания. Несмотря на это, мы с Ядвисей купили по десять открыток с разными видами и Лувра, и бульвара Капуцинок, и Оперы Гарнье… Лизонька сначала тоже купила несколько штук, но потом, глядя на нас, только фыркала. Кажется, она уже стала замечать, как ее дорогой Серж засматривается на такую же энергичную, как и сама Лизонька, Ядвигу Марковну.

По дороге в отель я повела всех в Собор Парижской богоматери, в Сорбонну и Пантеон. В соборе к нам подошел русский чичероне и за рубль провел экскурсию. Потом дома я сравнила то, что он нам рассказывал, с путеводителем, и пришла к выводу, что деньги наш гид зарабатывает честным трудом! Все сведения оказались намного полнее, чем указанные в книге.

Из Сорбонны я никак не хотела уходить. И внутренний двор, и амфитеатр – все здесь дышало знаниями. Сколько русских студенток приходили слушать сюда лекции. Впервые мне стало грустно, что я попала в Париж не в молодые годы, а уже учительницей математики…

От Пантеона я ничего не ожидала, но он-то как раз и произвел на меня самое сильное впечатление! Храм без Бога! Человеческий разум изгнал отсюда все духовное. Какая пустота! Жутко и уныло стало у меня на душе, и образовавшуюся дыру не могли заполнить прекрасные фрески, которыми славится Пантеон. Мне хотелось поскорее уйти из этой мертвой казармы, вразнобой наполненной предметами искусства.

Единственным, кто оценил это грандиозное сооружение, был Шубаров. Но, видимо, сказалось то, что сразу после Пантеона мы пошли за ним в Музей естественной истории. Как он здесь преобразился! Если раньше он казался мне сухарем, то среди чучел животных и огромных скелетов Никита словно помолодел. Он с таким запалом рассказывал нам о каждом виде млекопитающих, представленных в музее, что меня уже не несли ноги. Я держалась только на избытке энергии, которой заразила меня Сорбонна. Но в конце концов сдалась и, отпросившись у своего гида и спутников на отдых, отправилась покупать открытки и ждать их в парке перед музеем. Свежий воздух должен был пойти мне на пользу.

Вскоре из музея вышла Ядвися. У нее тоже в руках были новые карточки. А еще через час, уже перед самым закрытием появилась блистательная Лизонька в сопровождении Сержа и Шубарова.

Встреча в коридоре

Париж, 15 июля 1911 года

Вечером, после ужина я хотела зайти к Кинжаловым и одолжить у них щетку для чистки костюмов. Мой дорожный костюм за день совсем запылился, а другого я с собой не взяла. Я постучалась. Сначала никто не открыл. Я снова постучалась и уже собиралась возвращаться, как из комнаты вышла Ядвися… У нее был такой растрепанный вид, что я забыла, зачем пришла.

– Ах… А Елизавета Петровна у себя?.. – заплетающимся языком спросила я, но тут же осознала свою бестактность и покраснела.

– Елизавета пошла в театр Сары Бернар… – поправляя свой шейный шарфик, фыркнула Ядвига.

– А Сергей Аркадьевич?..

– А Сергей Аркадьевич забыл взять с собой черный костюм, поэтому остался в отеле.

На этом Ядвися… Ядвига Марковна развернулась и пошла по лестнице вниз. Мне хотелось провалиться сквозь землю и забыть о том, что я видела. Помедлив еще немного, я сделала пару шагов в направлении лестницы, но тут же услышала слова Ядвиги Марковны:

– И впредь держитесь от меня подальше! Я дорожу такими отношениями, в которых меня ценят саму по себе, а не как калоши к паре чужих сапог!

Сказать, что мне стало обидно, – ничего не сказать! Мы так сблизились с Ядвигой за последние два дня, что мне не хотелось терять новую подругу. Особенно сейчас, когда мы были полны первых впечатлений от Парижа и когда каждый день обещал охоту за новыми. Простояв столбом еще пару минут, я все-таки спустилась вниз и попросила Петра Ивановича Зимина посоветовать мне книгу, которая успокоила бы мои нервы. Он любезно провел меня в библиотеку и вытащил один из томиков Мориса Леблана про Арсена Люпена. Вернувшись в комнату, я еще долго листала страницы этой книги. В районе полуночи в коридоре раздались шаги и кто-то несколько раз стучался в двери одной из соседних комнат, но я не разобрала, к кому именно: к Ядвиге Марковне или к Кинжаловым. Потом рядом раздались чьи-то крики, недовольный мужской голос. Похоже на Сергея Аркадьевича, впрочем, было уже поздно, и после насыщенного туристическими маршрутами дня я уже ничего не разбирала и вскоре заснула.

Борьба за самку

Париж, 16 июля 1911 года

– А утром Ядвигу Марковну Ковальчик нашли мертвой. – Габриэль Ленуар сделал карандашом запись в карманной книжке и пригласил Ольгу Борисовну Семанкевич вернуться с ним в «Отель дю Мэн». Семанкевич вздрогнула и, сникнув, пошла вслед за полицейским.

Конечно, тратить драгоценное время туристов из Российской империи на допросы – неприятная «формальность», но без нее их свободное перемещение по территории Франции было поставлено под вопрос. Потенциально эта участь угрожала всем, но пока официальные улики продолжали указывать только на Семанкевич. Ленуар коснулся указательным пальцем своих пышных усов и позвал верного Турно:

– Проводите госпожу учительницу к остальным свидетелям в библиотеку и вызовите ко мне на допрос мадам Кинжалофф.

В то время как Турно исполнял роль главного Цербера французской полиции, Ленуар обратился к владельцу гостиницы:

– Сколько всего существует ключей от номера мадам Ковальчик?

– У нее был один ключ, а у меня второй. Обычно он висит у меня вот здесь на стене с другими ключами от всех комнат. Я выдаю его служанке, когда та прибирается, и Василию, когда нужно принести в комнату дополнительную подушку или кофе.

– Другие ключи были?

– Нет, только эти. Мой ключ пропал, поэтому, когда мадам Ковальчик долго не открывала, мы и решили взломать дверь.

– Во сколько вчера Ковальчик вышла из гостиницы?

– Так вечером… Около десяти часов вечера. За ней спустилась мадам Семанкевич. Кажется, накануне они повздорили. Семанкевич была вся красная от злости, когда спустилась, и попросила у меня книгу по зоологии.

– По зоологии?

– Да! Сказала, что хочет получше разобраться в природе животных инстинктов. Но я предложил ей почитать про Арсена Люпена. Это развлекательное чтение всегда поднимает мне настроение…

– В какой театр отправились мадам Кинжалофф со своим спутником?

– В театр Сары Бернар. Не знаю, что вынудило пойти в театр такую элегантную даму с кавалером, который…

– Мадам Кинжалофф не показалась мне сегодня особенно элегантной. Что вас заставило составить о ней подобное мнение?

– Вчера мадам выглядела совсем по-другому! На ней были кровавые богемские гранаты. Очень выразительный образ! А Шубаров был одет в черный пиджак, но брюки на нем были темно-серого цвета. В театр бы его впустили, но вы же не станете отрицать, что это не комильфо?

– А во сколько они вернулись из театра?

– Почему бы вам не спросить об этом у меня самой, господин полицейский? – Выплывшая из библиотеки девушка несла себя, как полная ваза, которая боится расплескать воду на ковер. – Когда мы с Никитой Борисовичем вернулись, настенные часы показывали полночь.

– И какое мнение у вас сложилось об игре Сары Бернар?

– Что? Ах да, мы ее видели… Она уже очень стара.

– Как мсье Кинжалофф отнесся к вашему походу в театр вместе с незнакомцем?

– Вы не правы, Никита Васильевич – наш хороший знакомый! Серж спокойно к этому отнесся, потому что сам не очень большой театрал, – мадам Кинжалофф поправила прическу и села в кресло, расправив воланы своего платья. – А теперь, господин полицейский, вы скажете мне, как долго нас будут держать в этой пыльной библиотеке? В такую жару находиться там просто невыносимо!

– Мадам, в отеле произошло убийство. Если вы хотите, можете признаться в его совершении и выйти отсюда прямо сейчас. – Ленуар повернулся к Турно и попросил привести в вестибюль вчерашнего спутника мадам Кинжалофф.

Шубаров шел по ковру, опустив голову вниз, словно боялся сбиться с невидимой траектории.

– Мсье Шубарофф, во сколько вы вчера вернулись из театра? – Ленуар сделал вид, что приготовился записать ответ молодого человека, но карандаш сам по себе начал рисовать на Шубарова карикатуру. Большие мешки под глазами делали его похожим на уставшее привидение.

– Примерно в полночь.

Елизавета Кинжалофф выгнула спинку и посмотрела в окно.

– Какие у вас остались впечатления от спектакля?

– Очень положительные.

– Сара Бернар действительно так стара, как кажется?

– Ах… Мы с Елизаветой Петровной…

– Никита! – вытаращила на него глаза мадам Кинжалофф.

– Лиза, простите, я не могу… На кон поставлена моя репутация! Господин полицейский, мы не ходили в театр Сары Бернар…

– Я знаю. Вчера Сара Бернар не давала представления. Меня интересует, где же вы были на самом деле.

– Так, значит… – Мадам Кинжалофф вспыхнула и слегка повела плечами.

– Продолжайте, мсье, – обратился Ленуар к Шубарову.

– Дело в том, что в путеводителе по Парижу Елизавета Петровна прочитала о кафе-шантанах и очень меня просила отвести ее туда на спектакль. Одним словом, вчера мы были в «Диком лесу»…

– Но это же… Там же дают канкан, какой это театр? – хохотнул Петр Зимин. – Вы полны сюрпризов, Елизавета Петровна!

– Да… Да! Канкан. – Мадам Кинжалофф встала с кресла и вздернула носик. – И это неотъемлемая часть современной французской культуры. Не знала, что вы такой ретроград, Петр Иванович!

– Чем вы докажете, что были вчера в «Диком лесу», а не вернулись в отель избавиться от соперницы, мадам Кинжалофф? – спросил Ленуар.

Глаза девушки потемнели. Она обвела взглядом вестибюль и молча направилась к лестнице. Я кивнул Турно, чтобы тот составил мадам компанию, и они оба поднялись к ней в комнату.

Тем временем в вестибюль привели мсье Кинжалофф. Он походил на разъяренного медведя и что-то ревел по-русски. Ленуару пришлось изъясняться с ним через казенного переводчика.

– Это Шубаров! – первое, что выпалил французскому полицейскому из отдела краж и убийств русский медведь.

Учитель естественных наук поморщился и брезгливо посмотрел на своего соотечественника.

– Это Лизка его подговорила! Моя женушка совсем головой того! С ума сошла от ревности! А сама ходит по разным кабакам с неблагонадежными типами!

– Вчера мы ходили не в кабак, а в кафе-шантан! – поправил Шубаров.

– А девки с задернутыми юбками были на подтанцовках у певицы?

Услышав перевод разговора, Ленуар взял мсье Кинжалова под локоть и отвел в угол библиотеки.

– Мадам Семанкевич видела вчера, как из вашей комнаты выходила Ядвига Ковальчик. Вы ведь не будете отрицать, что воспользовались отсутствием вашей супруги, чтобы…

– Господин полицейский! – негодующе вскрикнул русский офицер. Затем он осекся и скрестил перед собой руки. – Я совершил большую ошибку! Весь этот Париж, атмосфера… Ковальчик вскружила мне голову, а Лизонька… От Лизоньки за последние пять лет ласкового слова не дождешься. Какую она выволочку мне устроила за то, что я не взял с собой черный костюм. И все это ради чего? Чтобы вместо театра пойти развлекаться в кафеканкан? То есть кафешантан?.. Никогда ей этого не прощу! Играет со мной, как с ручным мопсом!

– Значит, это вы стучались ночью в комнату к Ковальчик?

– Стучался – да! Но не убивал! Ядвига хотела все рассказать Лизоньке, а я смалодушничал, хотел с ней поговорить, избежать скандала…

– И поговорили?

– Она мне так и не открыла. Мне пришлось ретироваться ни с чем. Теперь я понимаю, почему…

– А ваша супруга? Во сколько она вернулась?

– Не помню. Когда вернулась, я спросил, куда подевались ее серьги с гранатами. Она картинно вытащила их из портмоне и сложила в шкатулку, а потом легла спать.

Тут послышался шум, и с лестницы сбежала Елизавета Кинжалова.

– Серж, Серж! Они пропали!

– Кто «они»? – спросил Ленуар.

– Богемские гранаты!

– Вы же поднимались не за ними.

– Вот, – мадам Кинжалофф протянула бумажное меню кафешантана «Дикие леса», – держите свое доказательство, господин полицейский! Надеюсь, что вы больше не будете пытать меня своими вопросами и поможете найти мои гранаты!

– Турно, проводите всех этих господ обратно в библиотеку! – приказал Ленуар.

– Как? Обратно в эту пыльную темницу я не пойду! – твердо заявила мадам Кинжалофф.

– Тогда придется вас туда отнести, мадам, – подошел к ней с поклоном Турно.

Паспортный контроль

За время работы в отделе краж и убийств Габриэль Ленуар давно усвоил, что эти два преступления частенько оказываются связаны между собой. Главное, понять, что именно убийца считал для себя самым ценным: деньги, любовь, чувство собственного достоинства?..

Когда Ленуар поднялся в комнату Ядвиги Ковальчик, тело жертвы уже унесли. Сыщик несколько раз глубоко вздохнул и вновь приступил к осмотру комнаты. В такие минуты он представлял, что делает реалистичный набросок жертвы, где предметы обихода и личные вещи вели его карандаш, воссоздавая характер убитого человека.

Все вокруг было разбросано, словно преступник что-то искал и спешил. Дорожные платья из добротного сукна, явно шитые на заказ, но неярких цветов – девушке не хотелось привлекать к себе внимания. Брошка геометрической формы – признак нестандартного мышления. Духи без вапоризатора – стремление к точности в жестах. И ни одной книги, ни одной партитуры. А ведь девушка давала уроки музыки… Одни открытые письма… Сколько их здесь? Сорок? Пятьдесят? Половина – с видами Парижа, как и говорила Семанкевич. Самые популярные виды: церкви и соборы, театры, государственные учреждения, Лувр и Пантеон… И многие начинаются с «Mon cher frère», то есть адресованы брату и подписаны дальше, только по-русски и без адреса. А между ними – паспорт жертвы. Ленуар его уже осматривал утром, но ничего примечательного не заметил. Паспорт относился к виду «документ обыкновенный». Но, как известно, если первый невод приходит с водою морскою, нужно закидывать его еще раз.

Ленуар достал из кармана лупу и начал внимательно рассматривать плотный лист паспорта. «Yadwiga Kowalchik, тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года рождения…» Штамп о прохождении прусской границы – 12 июля, как и полагается. Получается, что девушка прошла границу на один день раньше Ольги Семанкевич и остальных путешественников. Но почему ее дорогой чемодан из телячьей кожи содержит бирку о том, что его сдали в Петербурге в багажный вагон тоже 12 июля, когда из Северной столицы выезжали все основные пассажиры «Норд-экспресса»? Не потому ли, что при таком условии чемоданы на прусской границе не проверяли? Да и выйти из поезда на проверку багажа Ковальчик бы не смогла, потому что ее в этот момент не было в поезде? Значит, она попросила кого-то сдать ее чемодан в поезд уже после своего отъезда в Петербург. Кого? Брата? Что она там перевозила? И почему в Париже ее не остановили на досмотр? Правильно, потому что девушка по приезде в город потеряла сознание от сильных чувств… Так-так…

Ленуар еще раз провел лупой по имени загадочной путешественницы и поднял лист паспорта так, чтобы с другой стороны на него падали лучи солнца. Точно! Части имени и фамилии девушки были написаны разными людьми. Первая часть имени «Yad» была выведена с большим нажимом, чем вторая. То же самое относилось и ко второй части фамилии – «hik». Ленуар снова и снова водил лупой по тексту. Если отбросить дописанные части, получалось «Wiga Kowalc», а если еще внимательнее присмотреться, то фамилию можно было бы прочесть, как «Nowak». Выходило, что настоящее имя девушки – «Wiga Nowak». Существуют ли вообще подобные имена в далекой Российской империи?.. Ленуар вызвал к себе швейцара. Кажется, его звали Василий?..

– Так, это не русское имя, а польское, – ответил швейцар. – Они там любят давать королевские имена. А «Nowak» значит «Новый, Новичок».

Ленуар задумался и посмотрел на швейцара. Похоже, мозаика наконец-то начала складываться.

О формулярном анализе в царстве животных

– Вы уверены? – спросил Ленуар у Ольги Семанкевич, уже приглашая ее сесть в казенный фиакр и диктуя адрес кучеру. – Объясните ход ваших логических рассуждений еще раз.

– Мсье Ленуар, я уже несколько лет собираю открытки. Мне их присылают подруги из разных стран, и я регулярно их складываю в альбомы. А еще я математик и со временем вывела формулу, по которой подписываются все открытые письма.

– Да-да, это вы мне уже говорили, расскажите еще раз про формулу.

– Сначала идет обращение к адресату, например, «Милая Маня». Затем в девяноста девяти процентах отправитель сообщает место своего нахождения. Например, «Я приехал в Париж». Здесь же он может уточнить, в какой он находится гостинице. В-третьих, указывается время описываемых событий: «вчера», «сегодня» или точная дата. В-четвертых, пишут о погоде. Этот пункт присутствует во всех открытках. «Волшебный воздух и солнце буквально оживляют меня…», «здесь чудная погода» и так далее. В-пятых, идет самая информативная часть, где отправитель описывает, хотя бы и кратко, что он делал, куда ездил и какие видел достопримечательности, а также пару слов о своих впечатлениях. В-шестых, он обязательно останавливается на своем самочувствии и потом спрашивает о самочувствии, состоянии души или дел адресата. И наконец, в самом конце следует вежливая формула прощания и подпись: «Жму руку», «Обнимаю, горячо любящий Вас…» Итого, семь главных пунктов. Некоторые из них могут отсутствовать, но в восьмидесяти процентах присутствуют все семь. У меня в коллекции три тысячи пятьдесят пять открытых писем из стран Европы и с Кавказа. Выборка репрезентативна, мсье Ленуар.

Мсье Ленуар внимательно смотрел на свою спутницу и думал о том, что, если бы девушка лучше говорила по-французски, то ему бы очень пригодилась такая помощница. Формулярный анализ открытых писем – о подобных вещах обычно он мог поговорить только со своим дядей Леоном Дюроком, одним из главных администраторов Банка Парижа и Нидерландов! А тут русская учительница математики…

– Так вот. Все открытки Ядвиги Марковны написаны именно по такой схеме и обращены к брату. Все, кроме одной, с изображением Пантеона. Посмотрите, здесь она пишет: «Mon cher frère, духовная пустота порой позволяет увидеть блеск звезд. Все мы принадлежим царству животных. Все мы хищники. Иди на север и следуй за Юпитером. Твоя любящая сестра». В этой открытке нет никаких пунктов, о которых я вам говорила, кроме обращения и подписи.

– А после Пантеона вы пошли…

– После Пантеона мы пошли в Музей естественных наук. Там действительно было много чучел животных, и, видимо, Ядвига Марковна намекает на них, когда пишет о хищниках. Но дальше я ничего не понимаю…

В музее Ленуар потребовал, чтобы ему выдали план, и сразу спросил, в каком зале представлены хищники. Когда они с Ольгой поднялись на второй этаж и вошли в зал, оказалось, что хищников там больше сотни…

– Кажется, мы здесь будем ходить часами, – растерянно проговорила Семанкевич.

– Нет, столько свободного времени у нас нет, моя дорогая, – ответил Ленуар. – Для начала пойдемте на север. Эту в ту сторону.

Но и в северной части зала было много разных животных.

– Так… «Следуй за Юпитером»… Смотрите, Ольга, все чучела выставлены рядами по несколько животных в каждом. Сколько планет в Солнечной системе?

– Семь. Семь планет.

– Все верно. Давайте попробуем найти ряд, в котором только семь животных…

Они быстро начали считать. Выходило, что только в одном ряду животных насчитывалось ровно семь. Это были лисы. Подойдя к пятой лисе, самой крупной особи из всех представленных чучел на деревянной подставке, Ленуар засунул руку в открытую пасть зверя и вытащил оттуда черный мешочек.

В эту минуту за его спиной раздался щелчок. Так мог щелкать только взвод револьверного курка. Ольга Семанкевич вздрогнула и обернулась. Перед ними стоял мужчина в шляпе и натянутыми на голову женскими чулками.

– Прошу передать колье с бриллиантами мне, господин полицейский, – тихо проговорил он и протянул руку.

Ленуар схватил девушку и с силой оттолкнул ее за чучела. Нападающий бросился вперед. Раздался выстрел. Посетители музея бросились врассыпную. Ольга Семанкевич пошатнулась и упала. Ленуар похлопал по карманам, но нащупал там только свою тяжелую лупу. В следующую секунду она уже летела в господина с револьвером. Лупа ударила его по руке. Оружие выпало. Раздались крики. Сыщик навалился на преступника, и тот всем своим грузным телом упал на пол.

– Ольга, вы целы?! – заорал Ленуар.

– Да, поскользнулась… Кажется, пуля попала в чучело лисы! – ответила русская учительница математики.

Новичкам везет

Шеф бригады краж и убийств Марсель Пизон пребывал сегодня в самом лучшем расположении духа. Папки и бумаги на его столе беспечно занимали самые оригинальные места, а пыль отважно летала по кабинету, нацеливаясь на полки казенных этажерок.

– Габриэль, ты вытащил из моей задницы большую занозу! Кто бы мог подумать, что парижская префектура за день найдет и колье графини Красинской, и убийцу одной из самых знаменитых похитительниц бриллиантов. Как ты понял, что госпожа Семанкевич невиновна? Признавайся, барышня тебе просто понравилась!

– Не без этого, шеф… Нам бы точно не помешали агенты, которые так ловко обращаются с цифрами, – ответил Ленуар.

– Что? Женщины в моем отделе? Нет, у нас слишком кровавые дела для их нежных ручек.

– В любом случае Семанкевич никогда бы не стала никого убивать бюстом Моцарта. Она бы сначала все просчитала, а убийство говорило о спешке, о грубости и о срочности дела.

– Но как тогда ключ от комнаты Ковальчик, то есть Новак, оказался у Семанкевич?

– Его подбросили. Швейцар сказал, что, когда девушка утром не открывала, все решили, что с ней что-то случилось, и он вынужден был выбить дверь, которую заперли изнутри. Но если бы ключ выпал из двери в тот момент, когда выбивали дверь, то он бы отлетел в сторону, в то время как мы нашли его у входа.

– И что это значит?

– Это значит, что ночью, когда Ядвига уже вернулась к себе в комнату, кто-то открыл дверь снаружи своим ключом. При этом второй ключ, вставленный с внутренней стороны двери, упал на пол у входа. А после убийства преступник снова запер дверь на ключ, а потом подбросил его Семанкевич во время завтрака.

– Хорошо, но, кроме нашего убийцы, любой мог бы взять ключ со стены в вестибюле. Почему вы подумали на арестованного?

– По рассказам свидетелей, только он обращал внимание на такие вещи, как драгоценности.

– Но это же еще не делает из него преступника! Признайтесь, если бы он не напал на вас в музее, вы бы никогда не раскрыли этого дела!

– В музее я уже знал, кто скрывает свое лицо за женскими чулками, шеф. Дело было так. Новак привезла в Париж украденное в Петербурге колье. Штрих первый. Однако в тот же день из газет она узнала, что колье с бриллиантами оценивается намного дороже, чем ей предлагал Зимин, и решила не отдавать его «даром», а, чтобы колье у нее не отобрали, она спрятала его в Музее естественной истории. Штрих второй. И поскольку с математикой у Новак, в отличие от Семанкевич, все не так хорошо, она записала на открытке, где именно спрятала драгоценность, на память. В конце концов, открытки ведь и покупают в качестве сувениров. Штрих третий.

– А почему тогда этот Зимин пошел на убийство? Что его к этому подтолкнуло?

– Когда Новак спустилась с лестницы накануне убийства в вестибюль, Семанкевич услышала, что та сказала: «И впредь держитесь от меня подальше! Я дорожу такими отношениями, в которых меня ценят саму по себе, а не как калоши к паре чужих сапог!» Семанкевич подумала, что эти слова были адресованы ей, но Новак обращалась к Зимину. Так он понял, что Новак совершенно не настроена отдавать ему заказанные бриллианты. Кроме того, в тот же вечер он посоветовал Семанкевич почитать о приключениях Арсена Люпена, «джентльмена-грабителя». Штрих четвертый и последний.

– Ну конечно! Все дело в Арсене Люпене!

– Все дело в деталях, шеф. После убийства Новак он был уверен, что найдет бриллианты в ее комнате, но этого не произошло. Вчера Зимин сидел в вестибюле все время, пока я допрашивал русских учителей. И когда мы с Семанкевич уезжали из гостиницы, швейцар рассказал ему о том, что я понял, что убитой была «Вига Новак». После этого Зимин решил, что мне удалось разгадать загадку исчезновения бриллиантов, и увязался за нами.

– Тебе очень повезло, что пуля попала в чучело, а не, например, в лоб русской учительницы, Габриэль!

– Не каждый день пытаешься спасти барышню в царстве животных, шеф! Новичкам везет.

Вперед к звездам

После моего триумфального возвращения в «Отель дю Мэн» отношение ко мне со стороны путешествующей братии кардинально изменилось. Я думала, что они обрадуются своему освобождению из-под стражи, но по взглядам Кинжаловых было заметно, что теперь они меня боятся даже больше, чем французского гиганта Турно.

Видимо, им никто не сказал, что преступление раскрыл мсье Ленуар, а не я, чем и был вызван их неподдельный страх. Только Никита Васильевич Шубаров начал на меня смотреть другими глазами. Признаться, к своему удивлению, его взгляд был мне приятен, и я решила не вдаваться в подробности расследования убийства Ядвиги, то есть Виги Новак, и вскоре подтвердила, что помогла разрешить загадку ее смерти.

На следующий день Лизонька на весь отель отчитывала мужа и угрожала ему разводом. Серж фыркал, хотя и чувствовал себя абсолютно беспомощной божьей тварью. Мы спустились в вестибюль с Шубаровым, уткнулись носами в путеводитель и решили на целый день уехать в Версаль. Да, именно туда советовал отправиться Лагов сразу после Парижа. Подальше от царства животных и поближе к сверкающим звездам эпохи «короля-солнца».

Примечания

1

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Купидон с жареным луком».

2

«Путана», стихи О. Газманова.

3

«Я словно бабочка к огню», стихи Э. Рязанова.

Content

Детективное путешествие
Татьяна Устинова, Анна и Сергей Литвиновы, Евгения Михайлова и другие

Александр Руж. Perpetuum mobile

Татьяна Устинова. Моя бабушка говаривала…

Елена Логунова. Парад бабочек

Анна и Сергей Литвиновы. Отключение

Альбина Нури. На заброшенной дороге

Евгения Михайлова. Папина дочь

Елена Бриолле. Царство животных

Двадцать семь месяцев и три дня

Летучий отель

Современный Вавилон

Настоящие туристы

Встреча в коридоре

Борьба за самку

Паспортный контроль

О формулярном анализе в царстве животных

Новичкам везет

Вперед к звездам

Примечания