Александр Прозоров, Андрей Посняков

Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

© Александр Прозоров, 2023

© Андрей Посняков, 2023

©ООО «Издательство АСТ», 2023

Император

Глава 1

У каждого мгновенья свой резон…

Чу! Росшие у болотины заросли бредины шевельнулись, словно бы там крался кто-то… Человек или зверь?

Высокий, едущий впереди небольшого обоза мужчина, придержав коня, пристально всмотрелся в кусты, поправляя висевшую на боку саблю в потертых, видавших виды ножнах. Широкое, в общем-то, добродушное, лицо всадника, обрамленное густой черною бородой с серебрившейся сединою, ныне искажало предчувствие какой-то опасности, еще неведомой и, быть может, существовавшей пока лишь в мыслях.

– Соболь! – не выдержав, выкрикнул сидевший на первом возу парень в нахлобученной по самые брови шапки, отороченной беличьим мехом. – Семен Игнатьич! Глянь-ко! И впрямь – соболек! Может, стрелой его достанем?

Он выхватил уже лежавший рядом, на возу, лук, да чернобородый Семен Игнатьевич, поправив синий, доброго фряжского сукна кафтан, под которым угадывалась кольчуга, обернулся с усмешкою:

– Ну, чё выдумал, Афанасий! Откель здесь, под Юрьевом, соболь-то? Поди, чудь местная да орденские немцы давно всех соболей повыбили. Куница то, не соболь!

– Да как же куница, Семен Игнатьич! – упрямо набычился Афанасий. – Что я, соболя от куницы не отличу?

Сказав так, парень, пряча обиду, отвернулся, посмотрел на прочих обозников – все мужиков опытных, справных… впрочем, были и молодые ребята, человек пять.

– Эй, вы-то что скажете, отроцы? Соболь?

– Да и не приметили как-то, – подъехав, ухмыльнулся в седле юноша в коротком татарском язяме до колен. – Но соболь тут давненько не водится – Семен Игнатьевич прав. Иначе что бы мы немчуре продавали? Смекай, Афанасий!

Молодой человек постучал себя пальцем по виску и засмеялся. Смех его поддержали в обозе все, даже те, что у самых дальних телег ошивались – эти-то, спрашивается, что и видели?

– Вот ржут, лошади! – обиженно сплюнув, Афанасий нахохлился, словно воробей у весенней лужи.

И в самом деле, сей обидчивый молодой человек сильно походил на воробышка – худой, сутулый, с вечно растрепанной копною густо-соломенных волос и порывистыми движениями подростка, Афанасий был нынче в обозе самым юным – парню не исполнилось еще и семнадцати.

А уже не кто-нибудь – а молодший приказчик! Ну, то, конечно, дядюшки двоюродного заслуга – славного новгородского купца, «заморского гостя» Семена Игнатьевича Игнатова: пригрел сироту, не обидел – все же родная кровинушка.

– Ладно, ладно, – посмеялся в усы купец. – Едем. Инда некоторым тут все еще соболя чудятся. Эй, Кольша, – чего застыл?

Кольша – тот самый насмешливый парень в язяме – дернул поводья коня, догнал переднюю телегу:

– Ай, Афанасий, и где же тут твой соболь?

– Да там он, там – вона, в кусточках таится, ждет, когда проедем… видать, нора у него там где-то поблизости.

– Нора, – презрительно скривился Кольша. – Вечно тебе, паря, все чудится – то соболь, то людишки лихие.

– Да не чудится! – взорвавшись, Афанасий соскочил с телеги и, догнав купца, швырнул шапку оземь. – Семен Игнатьич! Дозволь быстренько глянуть! Ну, соболь то был… И вчера кто-то за нами шел, таился – я же чувствую, я же охотник. Да у нас, в Обонежье…

– У них в Обонежье и соболей-то никто не видал, охотнички те еще! И-и-и, Афоня!

Позади снова грянул хохот – понятно, поддерживали все насмешника Кольшу, а тот и рад – сам-то коренной, новгородский, семейка его всю жизнь на Плотницком конце проживала, и все остальные обозники: кто с Плотницкого, а кто со Славны – Торговая сторона, друга за дружку горой, вечно с софийскими робятами по праздникам на мостах дрались. А Афанасий им кто? Да никто. И что с того, что Семену Игнатьевичу двоюродный племяш? С Обонежья Нагорного до Новгорода-то – у-у-у… Неделю на лодке плыть, да на коне скакать… инда еще и не во всякую пору проедешь с погоста-то Пашозерского. Чужак, чужак Афанасий – деревенщина, что с таким и говорить-то? Одеться как следует и то не умеет, все в онучах ходил, в лапотках да в кожаных плетеных поршнях, это сейчас малость пообтесался, сапоги себе справил, да в Юрьеве-Дерпте сторговал за полста кельнских грошей кафтан. С чужого плеча – сразу видно, что и говорить – деревня! Привык там у себя, в Обонежье, с весянами якшаться, а весяне те, многие говорят – язычники!

– У них там, в лесищах, пнищам трухлявым молятся, да знать ничего не знают. Какой там соболь? Белка – и та за счастье! Ох-хотник, ха!

– Дядюшка, Семен Игнатьевич! – от обиды Афоня чуть на колени не пал – хотел ведь, да постеснялся: засмеют, скажут опять – деревенщина неотесанная!

А он, Афоня-то, между прочим, и немецкий уже почти выучил, и латынь немного, и даже свейский… так, чуть-чуть, так ведь тот же Кольша и немецкую-то речь – через пень-колоду, а уж о свейской – и знать не знал. А туда же – насмехается!

– Дозволь, дядюшка, соболя поискать, запромыслить, все равно же – сам сказал – сейчас на привал.

И столько мольбы было в светлых глазах нескладного и угловатого паренька, столько незаслуженной обиды, что…

А позади-то – снова хохот:

– Афонька-то там посейчас расплачется, ровно дите малое. А говорит – шестнадцать уже!

– Да врет он все! Кольша, слышь, у них, в Обонежье, и годов-то считать не умеют… а токмо соболей!

– В Обонежье-то – и крашеная собака – соболь!

– А рукавицы они, знаете как, называют? Дянки!

– А когда хорошо, говорят – дивья!

– От деревенщины лыковые!

Тут и гость торговый не выдержал, обернулся, брови сурово сдвинув, погрозил кулаком:

– А ну, цыть! Ишь, рассупонились. Место лучше для дневки приглядывайте.

Оно, конечно, неплохо, когда есть в обозе такой человек, как Афоня, парень незлобивый, скромный, над которым и посмеяться можно без всяких обид, пошутить шуточки… как вон вчера, привязали сонного за ногу к старому пню. Забавно вышло. Оно, когда с шуткой все – и славно. И путь быстрее проходит, и об опасностях народ меньше думает, и по дому меньше скучает. Главное только, следить, чтоб до слез не доводили парня.

– Ужо, сходи, Афанасий, сбегай – может, и впрямь соболь? А не соболь, так какую иную дичь добудь – как раз нам на обед.

– Ой, благодарствую, дядюшка! Век за тя буду…

– Да беги уже! А вы что выпялились? А ну-тко – живо у меня по дрова! Во-он на этой полянке и встанем.

Схватив саадак с луком и стрелами, Афанасий бросился с дороги в лес – в густые заросли орешника, рябины и липы. Уж если куда соболь и побежал – так только туда, уж не в болото же – а тут, почитай, по обеим сторонам дороги – трясины да топи. Самому бы не пропасть – да уж Афоня человек опытный. Охотник, зря те смеются… лошади. Бывало, с батюшкой-то покойным и на медведя хаживали – сам-два – и на волка, на рысь… Ну, рысь Афанасий и сам бить наловчился. Как белку – в глаз.

Быстро прошерстив весь орешник, юноша поглядел под липами и – обнаружив лишь отпечатки оленьих копыт – остановившись, перевел взгляд на темнеющий невдалеке ельник. А не туда ль соболек и подался? Конечно туда.

Обнаружив рядом с ельником ручеек, Афоня никуда дальше и не пошел, схоронился в кустах можжевельника, держа лук со стрелой под рукою. Солнышко-то нынче разжарило – хоть и начало мая, а здесь, в ливонских землях, тепло, жарковато даже. Вот и зверь – рано или поздно, а к водопою придет, терпение только нужно. И – не спугнуть бы, не спугнуть.

Отрок улыбнулся и чуть прищурил глаза от яркого солнца. Уж тут-то он не прогадает – умеет и ждать, и таиться – охотник, что бы там ни говорил этот краснощекий черт Кольша! Ишь, смеются… поглядим еще, поглядим!

Соболь это был, соболь – что ж, Афоня не отличил бы его от лисы иль куницы?

Что-то промелькнуло совсем рядом – чья-то стремительная серая тень! Юноша вскинул лук и, углядев за кустом зайца, разочарованно свистнул – а ну-ка, беги отсюда, серый. Заяц в эту пору – никакая не дичь. Его по зиме хорошо кушать, нынче же зайца клещ сосет, болезни разные через слюну свою поганую напускает. Болезни те к косому не пристают, а вот человек от них и помереть может. Так что, скачи себе, зайчик, дальше – липу, вон, погрызи.

И вновь принялся ждать Афанасий, забыл уже и про обоз, и про то, что дневка – не вечная. Совсем забыл – охотничий азарт ухватил парня со всей своей властной силою, так, что и не упомнишь ничего, кроме охоты, и не уйдешь. Ох, напрасно отпустил парня дядюшка Семен Игнатьевич!

Таился Афоня в можжевельнике, соболя с терпеливостью поджидал, да о своем думал. О том, что вчерась шли за обозом какие-то люди – то и доложено было дядюшке, да тот лишь махнул рукой – мало ли кто нынче по дорогам ездит да ходит? Ливонские земли, это тебе не Пашозерский погост – народу-то куда как побольше. Вот и ездят. Кто в Дерпт-Юрьев на ярмарку, кто обратно, кто на поля – сев! – а кто и к озеру Чудскому, за сладкой рыбкою. Отрок и спорить не стал – гостю заморскому лучше знать. Однако для себя все запомнил – и сегодня, к ночке ближе, ладил посмотреть: кто же там все-таки бродит? Все же казалось парню – вроде как таясь шли. Не нагоняли, но близехонько – то всегда по птицам орущим видно. Они – птицы-то – и сейчас орут, кружат. Но то ясно, почему – обозники на привал становятся, дровишки для костра рубят. Вот что-то звякнуло, а вот заржала лошадь – нехорошо так, тревожно, видать, увидала змею или почуяла волка.

Оп! Налетевший вдруг ветерок, легкий и по-весеннему теплый, принес явственный запах зверя – еле различимый, но Афанасий сразу почуял, вскинул лук, затаил дыхание…

Ну, вот он – соболь! Небольшой такой зверек, мохнатый, с круглой головой и чуть вытянутой мордочкой. А мех… Пей, пей, соболек! Теперь уж ужо… А меха-то и нет! Плохой мех-то – весна. Прежний-то мех, пушистый, зимний – когда соболя только и бить! – сошел, а новый, летний… не мех, а смех!

И чего ради приложить стрелой зверя? Гордость свою потешить, чтобы знали все, кто такой Афанасий, сын Трегуба Иванкова? Не-ет, настоящие охотники так никогда не поступают – не дело то! Зверя, если не нужен, не стоит бить… Смеяться, правда, будут… Да пусть себе смеются-то! Брань – и та на вороту не виснет, а уж смех – и подавно.

Усмехнувшись, отрок поднялся на ноги и вышел из-за кустов – только соболька и видали! Ускользнул в ельник вмиг, лишь хостом махнул напоследок. Да и ладно! Куда лучше сейчас какую-нибудь дичь запромыслить – перепелку, тетерку, рябчика. Чуть подальше – во-он там, в борке наверняка есть кто-то. Наверняка! Правда – крюк, ну да ладно – ноги крепкие.

Опытный, несмотря на юность, охотник Афоня подстрелил двух тетерок довольно быстро – можно сказать, дичь сама в руки далась – и, кинув птиц в котомку, быстро зашагал к дороге.

Места кругом тянулись незнакомые, и юноша, в поисках соболя и дичи, зашел довольно-таки далеко – и теперь нужно было как можно скорей возвращаться или уж в крайнем случае перехватить обоз по дороге, стерпев все последующие насмешки. А дичь – она и на ужин сгодится, хоть в лесу ночевать, хоть на постоялом дворе – тогда уж там хозяйка пусть тетерок запечет или сварит.

Углядев за черноталом дорогу, отрок прибавил шагу и уже почти бежал, перепрыгивая с кочки на кочку, когда вдруг услыхал впереди лошадиное ржание. Обоз!

Афоня хотел уж было покричать, помахать своим – те вот-вот должны были показаться из ельника… и показались…

Какие-то мрачного вида люди, всадники в темных плащах, судя по одежде – немцы! Живо схоронившись за куст – а пущай, от греха, проедут, – юноша всмотрелся внимательнее, заметив, что никакие это не торговцы, а люди воинские, может быть даже – рыцари или сержанты, кнехты. На ком-то поблескивали кольчуги, на ком-то – кирасы латные, а у кого-то смешно топорщились бархатные, с гвоздочками, курточки – то не курточка, а боевой доспех из обшитых тканью пластин, называется – бригантина, и стоит – Афанасий сам видал в Дерпте на рынке – двадцать пять золотых монет – гульденов или флоринов или венецианских дукатов! А двадцать пять флоринов – это… это… это… ммм… это почти две тысячи серебряных грошей – жалованье младшего приказчика за целый год беспорочной службы! Даже на один грош и то много чего купить можно – скажем, кельнский фунт мяса, или дюжину яиц, или пирогов, или… да на целый день хватит, а ежели скромненько – так и на два!

– Раз, два, три… – на всякий случай отрок шепотом считал немцев, знал – купец о них обязательно спросит, а сведения должны быть точными. – Дюжина и два… дюжина и три…

У всех всадников покачивались подвешенные к седлам шлемы – обычные, без всяких выкрутасов, каски, которые с удовольствием надевали в битву и рыцари – меч с таких касок соскальзывал. Кроме касок с латами, имелись, конечно же, и длинные рыцарские мечи, и палаши, и боевые топоры – алебарды, а также еще кистени, шестоперы, палицы… ого! Еще и арбалеты – не со стременем и рычагом «козья нога», а с зубчиками – кремальерой, – удобней в лесу для зарядки, можно с лошади не слезать. Однако куда же они такие оружные направились-то? К Чудскому озеру, в псковские земли, кои ныне Господину Великому Новгороду подчиняются, или Новой Руси, как еще прозывали. Так вроде Новгород с орденскими немцами не воюет. Ни с недавно разгромленными тевтонцами, ни с ливонцами… Зачем тогда столько оружия с собою возить? Больших разбойничьих ватаг – про то дядюшка Семен Игнатьич говаривал – в здешних лесах нет, а малые…

– …три дюжины и один, три дюжины и три… сорок!

…а малые на сорок человек не сунутся! Тем более те без товаров едут, без телег… А! Вот и гербы!

Афоня наконец-то разглядел на плащах всадников золотые с черным кресты да черного же одноглавого орла на золотом поле. Теперь все ясно – тевтонцы. Новгороду – Новой Руси – они теперь не враги, мира, торговлишки выгодной ищут. У тевтонских немцев, дядюшка рассказывал, самые лучшие корабли – не у всякого ганзейского города таковые сыщутся. С такими-то кораблями – чего бы не торговать-то? Вот и посуху, бывает, торгуют… хотя эти-то вовсе на купцов не похожи… Ха! Ну, конечно ж! Ясно, куда эти тевтонцы едут, тут и думать нечего – в Псков, на службу воинскую наниматься, рубежи литовские охранять… бывшие литовские, а ныне – Новой Руси! Витовта с Ягайлой нет ныне – убиты иль бегают где – бог весть! Великий князь Егор-Георгий Заозерский всех прогнал, а еще ранее – с Ордой замирился, царицу на престол посадив. Теперь та царица князю Егору обязана, вот и мир – никто с набегами на землю русскую не приходит. Правда, у самих замятни хватает – то там, то сям мятеж – все обиженные правды ищут: то бывший московский властелин Василий, то тот же Витовт, а то и кто из татарских царевичей, бабу на ордынском троне терпеть не желающих.

Да! Эти – на службу едут, деньжат подзаработать – дело верное, платят русичи нынче щедро! А говорят промеж собою чудно. Афоня прислушался, приложил руку к уху: вроде и немецкая речь… но не такая, как у орденских или, к примеру, ревельских да дерптских немцев – другая совсем, мало что и понятно.

Да и черт с ними со всеми – пусть себе едут. А показывать себя нечего – вдруг что задумают? Одинокого-то путника пограбить – милое дело, пускай и нечего, честно сказать, с Афанасия взять. Хотя… как же нечего-то? А тетерки?

Пропустив непонятных немцев, подросток еще некоторое время выждал – вдруг да вернутся за чем-нибудь? – и, выбравшись на дорогу, побежал к обозу.

Между прочим, далеконько пришлось бежать-то! Взобрался на небольшую горушку, с нее – вниз, да вброд через неширокий ручей, потом опять на пригорок, и снова – вброд, потом – ольшаником, ельником – а уж опосля… опосля и полянка знакомая показалась.

Никуда еще не делись обозные, даже волов да лошадок, пастись пущенных, в возы не впрягли. Посреди полянки догорал костер, а вокруг… Выбежав из-за елочной молоди, отрок так и застыл в изумлении, отчаяньи и горе!

Все обозные – все, кого он знал, включая самого купца, Семена Игнатьевича – валялись на свежей травке в самых различных позах. Мертвые! Точнее сказать – убитые. Кто с проломленной головой, кто с разрубленной шеей, а кто и со стрелой в сердце… И все – добиты, ни одного раненого…

– Господи-и-и-и!

Оббежав всех и не отыскав ни одного живого, Афанасий грохнулся на колени в траву и принялся истово и громко молиться:

– Господи… да что же это такое? Да за что, Господи?

– Умм! – кто-то вдруг застонал, совсем рядом.

Афоня резко вскочил с колен, бросился к ракитнику – оттуда и слышался стон.

– Господи… Кольша! Живой!

– Живой, – красивое лицо юноши скривилось. – Только ранен малость – вон, в руку. Вовремя ты явился, Афонька… А ну-тко… помоги-ко…

Пошатываясь, раненый поднялся на ноги и, оглядев усыпанную мертвыми телами поляну, застонал:

– О, Святая София! Проклятые тевтонцы!

– Тевтонцы? – переспросил отрок. – А я же их видел – едва разминулся. Человек сорок отряд, и ехали вроде как в сторону Пскова.

– Не, не в Псков – просто к озеру, а там до Дерпта – на лодье.

– Я вначале думал – они это на службу…

– На службу? – Кольша неожиданно расхохотался, скорбно покачав головой. – Не-ет, сволочам этим денег не надобно – вон, и возы наши не тронули. Не за добром явилися – за пораженье свое мстят!

– Ты думаешь?

– Уверен… Сам посмотри.

Афоня оглянулся и вдруг увидал бегущую на поляну фигуру, в которой узнал тихого и невзрачного обозного паренька из простых – то ли возчика, то шорника, то ли просто слугу «на подхвате».

– Ого! – проследив за его взглядом, удивился и Кольша. – Это же Микита, челядин наш, раб! Э-эй, Микитка-а-а! Давай сюда-а-а-а!

Как и следовало ожидать, Микитка оказался испуган до дрожи и заикания:

– А я это… за водой, да-а… А они… Я смотрю – тут… Бух, бух… мечами, стрелами… Эвон, из ольшаника налетели… Язм в папоротниках схоронился, ага… Господи-и-и-и… что же нам теперь делать-то?

– Не знаю!!! Не знаю, не знаю, не знаю!

Кольша, несмотря на весь свой гонор, тоже недалеко ушел от раба, разве что говорил более-менее связно, да вот только предложить ничего не смог, и, видя такое дело, Афоня взял ситуацию в свои руки – а что еще оставалось-то? Хоть кому-то – да надо. Почему же не ему?

– Сперва похороним всех, – подумав, быстро распорядился отрок. – Лопаты в телегах есть, давайте могилы копать. Потом крестики сладим, помолимся… А уж потом – поедем домой. Обоз-то цел!

– С ума сошел! – отмахнулся Кольша. – Вот так вот и поедем? Втроем?

– До озера доберемся, а там людишек наймем, – Афоня даже как-то сразу повзрослел, чувствуя нежданно-негаданно свалившуюся ему на голову ответственность, которую – отрок это хорошо видел – больше не был готов разделить никто: ни новгородский приказчик Кольша, ни – уж тем более – Микитка-раб.

О челядине тоже, кстати, следовало подумать.

– Ты чей раб, Микита? Дядюшкин?

– Его…

– Дядюшка Семен Игнатьич, упокой его господи, вдовец… думаю, ты и не раб более!

– Как это не раб? – вскинулся было Кольша, но тут же осел под тяжелыми взглядами двух пар глаз: светло-голубых – Афанасия, и карих – Микиты.

– Не раб! – твердо повторил отрок. – Дядюшка – вдовец, и ныне хозяина тебе, Микита, нету.

– Что же мне – в изгои, что ль? – челядин в ужасе округлил глаза. – Скитаться? Совсем пропасть?

– Почему в изгои? – рассудительно промолвил Афоня. – Я так думаю, в рядовичи мы тебя в Новгороде поверстаем…

– В рядовичи?! – В карих глазах раба вспыхнула радость.

– Да, в рядовичи! Так, как служил – и будешь дальше служить, токмо уж по ряду. Да не бойся, не бросим, тем более – после такого вот… Нам бы обоз довести, тут ведь и соль, и крицы медные – многие кузнецы в Новгороде его ждут не дождутся. Раз уж мы живы – доведем, наймем возчиков – серебро у дядюшки было – искать надо. Ну, что смотрите? Обыщем всех да – за лопаты. Нам еще до озера добираться.

С трудом, с передышками, но вырыли-таки могилы, погребли всех, срубили-поставили кресты. Потом по очереди стали читать молитвы, уж как умели, что знали…

Кольшу пару раз вырвало, и он ушел к ручью – вымыться… А серебришко, кстати – нашли! Правда, не так уж и много.

– Одному хватит, – оглядываясь на ушедшего Кольшу, тихо промолвил раб. – Видал, Афоня, как он на серебро зыркал? Собла-а-азн!

– Да какой соблазн? – усмехнулся отрок. – У Кольши в Новгороде и дом, и семейство – куда он денется-то?

– Как бы он нас не…

– Да что ты такое говоришь-то!

– Говорю же – соблазн! – тряхнув темными кудрями, упрямо повторил Микита. – А Кольша – не святой Павел. Ничо, Афанасий, – спокоен будь, я уж за ним прослежу.

– Однако, – Афоня зябко повел плечом, хотя сейчас было довольно жарко. – Смотрю, не шибко-то ты приказчика нашего жалуешь…

– Видал кое-что, – снова оглянувшись, челядин понизил голос до шепота. – Его рыцарь один едва ль было не пришиб… да Кольша заскулил – тот его в живых и оставил… похоже, что одного – он, приказчик-то, последний и оставался – в ракитнике.

– Не убил, говоришь? – юный охотник в недоверчивом удивлении вскинул левую бровь. – Так что же – сжалился?

– Кто его знает? Может, и так.

– А зачем свидетеля в живых оставлять? Не знаешь? – глянув на собеседника, Афоня махнул рукой. – Вот и я не знаю. А что за рыцарь-то?

– Такой, лет, может, тридцать или поболе. Лицом худ, бородка рыжеватая, острая… да, в левом ухе – серьга золотая!

– Золотая?

– Неужто рыцарь будет медяшку носить?

– Знаешь, Микита, тевтонские немцы не просто рыцари, но еще и монахи. По уставу орденскому у них вообще никаких серег быть не должно!

Тут вернулся и Кольша, разговор на том и закончился – парни запрягли лошадей и, связав возы цугом, неспешно подались по лесной дороге к Чудскому озеру, оставив за собой полянку, полную свежих могильных крестов. В ольшанике радостно щебетали птицы, над желтыми одуванчиками на показавшемся впереди лугу порхали разноцветные бабочки, а в синем высоком небе ярко сверкало солнце.

Трехмачтовая палубная ладья «Святитель Петр» под синим с серебряными медведями новгородским флагом вышла из ревельской гавани почти ровно в полдень и, повернув на восток, взяла курс к Нарве. Кормчий Амос Кульдеев, коренастый, косая сажень в плечах, мужик с красным, обветренным лицом с небольшой сивой бородкой, поглаживая нывший на погоду бок под темным бархатом длинного – по стокгольмской моде – кафтана, привычно перекладывал румпель и чувствовал, как под кормою ходит-поворачивается руль, устраиваемый на лодье на манер ганзейского когга. Никаких морских разбойников – хоть ладья и пустилась в путь одна – кормчий вовсе не боялся: во-первых – что тут и плыть-то? А во-вторых, в сложившейся международной обстановке, когда Новая Русь властно выходила на Балтику, мало кто бы сейчас осмелился напасть на новгородское судно: все договоры с могущественной Ганзой новые властелины Руси подтвердили, а недобитых тевтонцев – первый на Балтике флот! – Великий Всея Руси князь Георгий втихомолку поддерживал; так, на всякий случай – в противовес императору Сигизмунду и… против той же Ганзы – мало ли, обнаглеют купчишки?

Каких-либо многочисленных и хорошо организованных пиратских групп, типа не так давно разбитых теми же тевтонцами и Ганзой витальеров, нынче на Балтике не обреталось, однако всякая зубастая мелочь, конечно, шастала – на тех пираний имелись на «Святителе Петре» акульи зубы в виде дюжины секретных «новгородских бомбард», придуманных все тем же князем Георгием и бьющих тяжелыми оперенными стрелами верст на шесть. Впрочем, бомбарды – это на спокойной воде только, а для всяких неожиданностей держал купчина Амос на своем корабле хорошую абордажную команду в лице бывших ушкуйников знаменитой хлыновской ватаги, некогда заставлявшей дрожать всю Орду, про царицу которой – великую ханшу Айгиль – ходили самые разные слухи, один нелепее другого. Говорят, слухи те распускали враги-конкуренты ханши, в первую голову царевич Яндыз и все такие прочие. Вообще же, теперь не Русь Орде дань платила – Орда – Руси: за спокойствие от хлыновцев, коих сам великий князь обещал ордынской царице унять – и унял-таки, часть ватажников взяв непосредственно под свое крыло в целях создания мощного флота, а часть – большую! – отправив на покоренье Сибири.

Об ордынской правительнице как раз нынче матросики и говорили, косясь на низкие и лесистые ливонские берега, тянувшиеся по правому борту. Особенно не унимался юнга, по-новгородски – «зуек», ма-аленькая такая птичка, на которую как раз и походил юнга – светлоокий, рыжий и веснушчатый до такой степени, что даже не было видно щек. Звали парнишку Тимошей, а кликали все просто – Рыжий – или еще – зуек. Вот этот Рыжий-то всю команду на дальних переходах обычно и забавлял – за то по большому-то счету в юнги и взяли.

Нынче же что-то про Орду разговор зашел – судно исправно шло по ветру хорошо знакомым путем, палуба была надраена – больно смотреть, все работы по кораблю исполнены, что еще делать-то? Только лясы точить.

– Говорят, великая ханша Айгиль нраву злобного, а на вид – ну, сущая ведьма! Старая вся, морщинистая, глазки узенькие – татарка ведь – лицо, как блин, а щеки такие, что…

– Ты на свои щеки посмотри, чудо брехливое! – не выдержав, расхохотался один из ушкуйников, десятник Фома, до того спокойно облокачивавшийся на увешанный красными щитами фальшборт и внимающий отроку вполне даже благостно.

– А что? – Зуек ничуть не обиделся – он вообще никогда ни на кого не обижался, не имел такой дурацкой привычки: ну, насмехаются люди, так и что с того?

И это еще с какой стороны посмотреть: можно ведь сказать – насмехаются, а можно – просто смеются, веселятся, радуются. И все ему – рыжему зуйку Тимоше – благодаря. Да никто юнгу не обижал, разве вот сейчас только ушкуйник, так тот, сразу видно – злодей, разбойник из разбойников: в ухе серьга золотом горит-плавится, пальцы перстями унизаны, сабли рукоять – самоцветами, кафтан свейский, с узорчатым поясом, на ногах – высокие сапоги, а уж лицо… вот уж кто про щеки молчал бы! Уж точно, на свои бы посмотрел – бритые, будто немец какой! Но бритые, может, день назад, а то и все два, и ныне синеватостью темной щетинившие, будто несжатая до конца стежня. Вообще, Фому на ладье сторонились, как и ушкуйников его, лиходеев… И зачем только кормчий Амос Кульдеевич таких на борт взял? Говорит – от разбойников… так вот они теперь, на корабле и есть – разбойнички-ушкуйнички – а кто же?

– Я ж не сам по себе вру, дяденька, – улыбнувшись, учтиво отозвался Тимоша. – Просто передаю то, что своим ушами на торговой стороне слыхал от гостей сурожских.

– Врут твои гости сурожские, как сивые мерины! – расхохотался ушкуйник и, неожиданно потрепав отрока по плечу, уселся на скамью-банку рядом. – Ты не обижайся, зуек. Просто я царицу Айгиль видел – в походе ордынском с князем великим был.

– Ах, вон оно что!

Свободные от вахты матросы обступили ушкуйника широким кругом, даже шкипер Амос Кульдеевич – и тот, ухмыляясь в усы, подошел, – бывалого-то человека всегда интересно послушать.

– Расскажи, Фома, расскажи!

– Да не рассказчик я…

– Так, говоришь – у самого князя Егора служил?

– У воеводы Никиты по прозвищу Купи Веник.

– О! То человек знаменитый. Воин! Так что ханша?

– Никакая она не старая, – улыбнувшись, ушкуйник мечтательно посмотрел в небо, на белых, кружащих над мачтами чаек. – Наоборот – молода, даже очень. И красива – как солнце, не отвести взгляд. Худовата – да… как и наша княгинюшка, но красавица, и, говорят, умна. К людям молодая ханша приветлива, за что народ ее и любит, но на расправу крута…

– Все они на расправу круты, – хмыкнул кто-то, и кормчий тотчас же погрозил охальнику кулаком – мол, ты тут смотри, паря, не очень-то власть критикуй, не то…

Так вот почти до самого вечера и проговорили, а вечером погода испортилась, как оно обычно на море Варяжском бывает? Ветер злой да колючий подул, погнал волну, натянул исходящие мелким дождем тучи, да так, что кормчий решил ночью в бухточке знакомой на якорь встать, отсидеться. Так-то, если погода позволила, можно было бы и ночью идти – просто мористее взять, чтоб, не дай бог, не наскочить на песчаную отмель. Да Амос Кульдеев тут все мели знал! И все же непогодь решил переждать – оно спокойней как-то.

Встали на якорь в местечке приметном – напротив кривой сосны, да сплавали на лодке к берегу, набрали ключевой водички. Капал по палубе дождь, и спать все полегли рано: кому положено – в каморках на корме, кто – в подпалубье, остальные же разбили меж мачтами узкий шатер, в нем и улеглись вповалку.

Рыжий зуек, уже засыпая, слышал, как кормчий наказывал вожаку ушкуйников:

– Ты уж смотри, Фома, в оба глаза. За кормой у нас – я приметил – постоянно чужие паруса белели, три корабля – не менее. И все, как мы шли, не отставая и вперед не гонясь.

– Ганзейцы?

– Может, они. А, может, орденские. Нам не враги, но… в море-то всякое случиться может. Особенно – когда на всех одну бухту делить.

– Ничо, Амос Кульдеевич, – с усмешкой заверил Фома. – Ужо, не провороним.

– Ты, ежели вдруг какой чужой корабль в бухту войдет, меня разбуди все ж.

Тимоша уснул рано, рано и проснулся – в щелке шатра светлело уже, нынче ночки короткие. Дождь, похоже, уже кончился – по палубным доскам капли уже не стучали, а небо… – привстав, парнишка глянул в щелку одним глазком – от тучек очистилось, и казалось белым, как творог, лишь на восток, за соснами уже начинала алеть заря.

Выбираясь на палубу, отрок поежился – брр! – промозгло было кругом, склизко, однако же организм властно требовал освободиться от лишней воды, пришлось идти на нос судна.

Справив свои дела, полусонный зуек поплелся обратно в шатер, досыпать, да чуть было по пути не споткнулся обо что-то тяжелое. И что бы это такое могло валяться на палубе? Вчера ведь только приборку делали. Пожав плечами, Тимоша опустил голову… и тут с него сразу слетел весь сон! Под ногами лежало тело знакомого матроса, вахтенного, и не просто так лежало – скажем, пьяным, – а со стрелою в левом боку!

– Господи! – перекрестившись, Тимоша открыл было рот – покричать, позвать кого-нибудь, да, наконец, просто разбудить всех.

Однако не успел – какая-то жутко огромная фигура в мокром черном кафтане, отделившись от мачты, с размаху плеснула зуйку кулачищем в зубы, да так, что несчастный мальчишка полетел за борт и, подняв брызги, скрылся в набежавшей жемчужно-серой волне.

А на судне началась драка!

Часть вахтенных была убита еще поутру, стрелками с подошедших в бухту судов – трех пузатых коггов с орлами и бело-красными флагами славного ганзейского города Любека! Ударили с арбалетов, затем тут же – тихо! – пошли на абордаж, правда, ушкуйники Фому оказались наготове. Даже из пушки успели пальнуть – попав в один из ганзейцев, однако вражин оказалось на удивление много, как и спущенных с чужих кораблей лодок.

На «Святителе Петре» утробно затрубил рог! Еще раз ударила бомбарда, на этот раз – мимо, лишь вспенив белыми брызгами море.

– Тесни их с кормы, парни! – размахивая саблей, скомандовал ушкуйник Фома. – Кто на Бога и Великий Новгород?

Завязалась рукопашная схватка, в коей ушкуйники вели себя более чем достойно, несмотря на подавляющий численный перевес, уложив немало пиратов. А перевес-то был изрядным, против тридцати пяти – пара сотен, точно.

И все же…

Схватившись с гигантом в черном кафтане, Фома хватанул того саблей, да тот вовремя успел подставить свою. Послышался звон, скрежет – враги давили друг друга клинками – кто кого? И тут-то, улучив момент, ушкуйник заехал разбойнику кулаком в скулу – все так, как обучал когда-то своих воинов сам князь Егор!

Ошарашенный противник замотал головой, и Фома с силой проткнул острием сабли его кольчугу, сразу же рванувшись на выручку к своим – битва-то уже кипела нешуточная. Рослые, как на подбор, враги орудовали топорами и палицами, а кое-кто – и свои, и чужие – прицельно били из арбалетов.

Все кругом орали, стонали раненые, и короткие арбалетные стрелы с плотоядным свистом рвали людскую плоть. Палуба вмиг стала скользкой от крови, и проткнутый саблей Фомы атлет, застонав, тяжело повалился на толстые доски. Кто-то, пробегая, споткнулся о его тело и, выругавшись по-немецки, попытался тут же вскочить… да замешкался, и просвистевший в воздухе боевой топор снес бедолаге голову.

Фома – уж так вышло – схватился сразу с тремя на узком пространстве носовой палубы, противники в тесноте мешали друг другу, и ушкуйник быстро вывел из строя крайних – одного достал клинком в шею, другой успел-таки отразить удар, да, потеряв равновесие, полетел в воду.

Оставшийся в живых воин – коренастый, в кольчуге и круглом шлеме, получив простор, начал довольно ловко орудовать коротким копьем, так, что едва не насадил на него Фому, словно жука или таракана. Менее опытный воин, наверное, обрадовался бы, оказавшись с одним врагом вместо трех, однако же ватажник, наоборот, собрался и действовал с той непостижимой четкой грацией, что приобретается лишь годами самых кровавых сражений.

Удар и – тут же – отскочив влево, уклонился, и когда враг сделает выпад… Не сделал! Видать, тоже опытный. Выжидает.

– Красота! – картинно опираясь на мачту, прокомментировал действия ушкуйника высокий человек с рыжеватой бородкой.

С непокрытой головою, окруженный вооруженными мечами соратниками в серых тускло блестящих кирасах, он держал в руках небольшой арбалет, уже снаряженный, но стрелять почему-то не торопился – просто смотрел, и золотая серьга в левом ухе его то и дело вспыхивала в лучах пробивавшегося из-за низких утренних облаков солнца.

– Нам убить его, мастер? – один их воинов обернулся.

Рыжебородый раздраженно повел плечом:

– Нет! Пусть закончат. Все-таки интересно – кто победит. Ставлю пять гульденов на того русского.

В этот момент Фома, наконец, достал своего противника, ухватив его левой рукой ха копье, правой же нанес сокрушительный удар! Сабля ушкуйника окрасилась кровью, а поверженный враг, бессильно выпустив копье, кувырком полетел в море.

– Вот теперь – пора! – подняв арбалет, рыжебородый пустил стрелу, угодившую Фоме между лопаток.

И что с того, что кольчуга? Какая же кольчуга удержит арбалетный болт? Да на таком расстоянии – и не всякие латы даже.

– Жаль, – подойдя ближе, немец с золотой серьгой поставил ногу на грудь только что убитого им ватажника. – Хороший ты был воин, русский… в иных обстоятельствах я бы с удовольствием взял тебя к себе… но, увы, не сейчас. Приказы не обсуждают.

– Господин, – кто-то из воинов подошел сзади.

Рыжебородый резко обернулся, лицо его, до этого вполне приятное и вовсе не злое, вдруг сделалось жестким, тонкие губы скривились:

– Что такое, Гельмут? Вы до сих пор не захватили корабль?

– Как раз захватили, герр Вандер…

– Не называй меня по имени!!! – злобно ощерился предводитель пиратов. – Забыл уговор?

Воин с явным страхом попятился:

– Помню, мой господин… А корабль уже наш – я об этом и хотел сказать.

– Ну, конечно, наш, – рыжебородый расхохотался. – Кто бы сомневался? Что купец, предлагал денег на выкуп?

– Первым делом и предложил, господин.

– А вы?

– Сразу его и убили. Как вы приказали, герр…

– Хорошо! – глянув на поднявшееся солнце, предводитель пиратов потер руки. – Теперь добейте чужих раненых. И убираемся отсюда к черту!

– А судно? – осмелился переспросить воин. – Просто хочу уточнить, кого вы оставите на корабле – новым экипажем?

В ответ снова послышался хохот:

– Только мертвых, мой доблестный Гельмут! Да-да, ты не ослышался – мертвецов. А корабль мы сожжем… чтоб им было приятнее сразу попасть на небо… Или – в ад, – подумав, добавил рыжебородый.

Рыжий зуек Тимоша не утонул, выплыл, все же смог добраться до берега… где ожидала засада! С полдюжины лучников в коротких немецких куртках с откинутыми зелеными капюшонами высматривали людей, покидающих обреченное судно и пытавшихся спастись вплавь. Стрелы разили метко! И луки были, на взгляд зуйка, весьма странные – слишком уж большие, в человеческий рост, Тимоша раньше никогда подобных не видел. Странные люди. И странные – бело-зеленые – куртки. И странная речь – не немецкая, рыжий смог расслышать несколько фраз, совершенно непонятных – говорили, словно сопли жевали.

Юнге удалось выбраться на берег за кустами, когда стрелки отвлеклись на плывущих со «Святителя Петра» людей, там, в кустах, мальчишка и затаился, моля про себя всех святых. Там и пересидел все – видел, как добив последних пловцов, лучники с хохотом уселись в большую лодку и погребли к ганзейским судам.

Вражеские корабли отошли, вздернув на мачты разноцветные паруса, а новгородскую ладью вмиг окутало яростное оранжевое пламя. Запылал такелаж, вспыхнули мачты, кто-то – иль показалось? – все же оставался в живых, добрался до борта, прыгнул…

Тимоша протер глаза – нет, не показалось. Прыгнул! Ну, хоть еще кто-то.

– Плыви, плыви, друг! Плыви!

Скинув намокшую рубаху – сапоги и кафтан утонули еще раньше – зуек храбро бросился в воду.

– Держись, держись, паря!

– Тимошка… Зуек…

– Давай – за меня. Не бойся, не утонем – я хорошо плаваю.

Просторная гавань славного ганзейского города Любека была полна судов. Одномачтовые пузатые когги с зубчатыми надстройками на корме и носу, длинные узкие шебеки с косыми латинскими парусами, рыбацкие шнявы, быстрые трехмачтовые хульки, основательные каракки с крутыми бортами, новгородские палубные ладьи – двух, трех- и даже четырехмачтовые – каких только здесь не было судов!

Они все были хорошо видны с террасы портовой таверны под названием «У дуба». Когда-то здесь, рядом, и в самом деле рос дуб, ныне давно спиленный – иначе как было замостить набережную? Замостили, решением бургомистра и городского совета, лет пятьдесят назад – Любек как раз тогда выкупил у императора права вольного имперского города, вот и расстарались на радостях. И собор тогда достроили, и отремонтировали ратушу, да много чего сделали.

Сложенные из серых камней стены таверны были увиты зеленым плющом, весной и летом на улицу вытаскивались столы и скамейки – три длинных стола и четыре маленьких, привилегия, строго контролировавшаяся ратманами, не дай бог больше столов поставишь – не обрадуешься, городские законы хоть и не очень строги, да зато обязательны к исполнению всеми, будь ты хоть сам бургомистр, или богатый купец – нобиль, или вечный подмастерье из тех, что всегда в нищете и грязи. Законы для всех писаны!

– Может, по кружечке? – проходивший мимо таверны молодой парень с простоватым, каким-то крестьянским лицом и увесистыми кулаками, облизнулся и грустно вздохнул. – Эх, день-то какой. Солнышко!

Его спутник – человек куда более опытный, лет хорошо за три-дцать – поправил на голове черный бархатный берет, самый простой, безо всяких украшений, однако же вполне добротный, хоть малость уже и поношенный:

– Пива, говоришь?

Парень улыбнулся, тряхнув копною светлых волос:

– А что, дядюшка Гюнтер? Праздник ведь сегодня, день святой Урсулы – забыл?

– Не столь уж она и почитаемая святая, – пробурчав, напарник резко остановился у распахнутой двери и потянул носом. – А пиво-то, Михаэль, свежее!

– Так я же и говорю! Как раз и наварили – к празднику.

Дядюшка Гюнтер почесал затылок, подумал… и азартно сверкнул маленькими, глубоко запрятанными глазками:

– А, ладно, чего уж! И в самом деле – что, в праздник без пива? Смотри, главное русского не упустить.

– Не упустим, дядюшка Гюнтер! – обрадованно присаживаясь за столик, Михаэль радостно потер руки, подзывая слугу. – По паре кружечек нам… для начала… пока.

– Хватит и пары! – Гюнтер резко пристукнул ладонью по столу. – Упустим – не носить нам с тобой головы. Как перед ратманом оправдаемся?

– Да не упустим же, говорю ж. Сам же знаешь – русский в эту пору всегда в гавань приходит. Как раз мимо таверны и пройдет.

– Да знаю… А вдруг в этот раз не пойдет? Всякое бывает. Я на этой службе пятнадцать лет уже, а ты, Михаэль, всего-то три года.

Вот сейчас по две кружечки выпьем да на постоялый двор пойдем, к русскому.

– Что, прямо к нему?!

– Ну ты и дурень! Конечно же так, издалека, посмотрим. Ну, как всегда.

Сдвинув на затылок круглую кожаную шапку, Михаэль сдул с кружки пену и, с наслажденьем прикрыв глаза, сделал длинный пахучий глоток:

– Ох, и пиво же тут нынче! Нектар.

– Бросай кружку – идем, – неожиданно встрепенувшись, словно старый сторожевой пес, дядюшка Гюнтер торопливо вскочил на ноги. – Вон он!

– Угу, сейчас… Расплачусь только.

Давясь, Михаэль в два глотка допил пиво, кинул подбежавшему служке мелочь и, припустив со всех ног, бросился догонять напарника, шедшего за высоким парнем с длинными тёмно-русыми волосами. Русский! Он!

– Ну, вот. А ты говорил – упустим.

Русский был одет не особенно богато, но вполне изысканно и со вкусом, как и положено добропорядочному молодому бюргеру средней руки: желтые скрипучие башмаки свиной кожи, темные штаны-чулки, называемые модниками на французский манер – шоссы, – короткий камзол синего бархата, шитый бисером по воротнику, легкий светло-голубой летний плащ из бумазеи и такого же цвета шапочка с небольшим белым пером. Обычный молодой человек, не из «золотой молодежи», но не бедный и за собой следящий.

– Все понять не могу, – болтал по пути Михаэль. – Вот этот русский – такой молодой и уже… уже с поручениями!

– Мы с тобой тоже – с поручениями, – дядюшка Гюнтер ухмыльнулся и прибавил шагу.

– А я вот так думаю, – не отставал говорливый напарник. – Если мы все про него знаем, так почему бы не схватить, да не пытать?

– Э, дурная твоя голова! Схватить! Это уж только в самом крайнем случае.

– Да почему ж?!

– Да потому что этого мы уже знаем, – терпеливо пояснил дядюшка Гюнтер. – Он, кстати, тоже знает, что мы знаем, потому как не дурак – дураков на такие дела не ставят. Слышал песенку? Если ставишь ты на дело девять дураков, будешь ты десятым смело – ты и сам таков. Так что не дурак, нет… И нас с тобой наверняка уже в лицо знает – мы ведь давненько за ним приглядываем.

– И какой же тогда толк?

– А толк в том, что всякий человек слаб, и рано или поздно какую-нибудь ошибку все равно сделает – и тут уж мы с тобой, Михаэль, должны быть начеку. А уж ежели что упустим…

– Так я же и говорю – схватить!

Гюнтер помотал головой:

– Вот дурень! Говорю ему, говорю… Да! Еще одно – там, в Новгороде, на немецком дворе тоже наши люди имеются – о которых кому надо знают. И, ежели мы тут кого прижмем, они – там, наших. Все почестному и вполне справедливо, а потому, как говорит наш ратман герр Енеке, делай свое дело спокойно и службой – гордись! На тайной страже весь порядок и держится.

– Да я бы гордился, – не спуская глаз с русского, Михаэль шмыгнул носом. – Жалованье бы только побольше, а то что это – сорок гульденов в год!

– Не всякий ганзейский приказчик столько имеет! – строго прикрикнул напарник. – А что бы больше вышло – так послужи с мое.

С минуту оба агента шагали молча, потом остановились за углом, дожидаясь, пока преследуемый посетит книжную лавку. Хозяин лавки был давно прикормлен, так что на этот счет соглядатаи особо не волновались: ежели что, будет на кого списать промах – на лавочника!

Старый агент Гюнтер довольно щурил глаза от солнца, а его молодой напарник искоса посматривал на женщин – молодых привлекательных дам и сопровождающих их (не менее привлекательных) служанок с большими плетеными корзинами – видать, на рынок отправились. Тоже не такое простое дело, недаром в той же книжной лавке специальное наставление продается – как, когда и где что правильно купить.

– Эх, хорошо, – протянул Гюнтер. – А ты, Михаэль, послужи, послужи…

– А правда, дядюшка, что скоро стажевые отменят?

Старый агент едва не закашлялся:

– Что-о?! Это где же ты такую ересь слышал?

– Да так… болтали…

– А ты и уши развесил, дурак! – сердито засопел дядюшка Гюнтер. – Кто же тогда работать-то будет? Такие молодые ослы, как ты? А учить-то вас кому? Так что не-ет, шалишь, на стажевые никто покушаться не будет… разве уж только полные дурни, задумавшие все дело развалить – вражины! О! Смотри, смотри – выходит. Пойдем и мы.

Соглядатаи вновь поплелись за своим объектом, который, справедливости ради сказать, вел себя довольно прилично: парики не надевал, бород не клеил, в женское платье не переодевался, даже не пытался ускользнуть узенькими проулками. Одно удовольствие за таким ходить было!

– Прежний-то похуже этого был, – на ходу учил молодого дядюшка Гюнтер. – Как только ни чудил – и бегал, и скрывался, бывало, как-то раз даже нанял какое-то отребье с дубинами… ну, мы сразу же стражу вызвали… Бедные те были дубинщики! А потом и сами… без начальства – послали людишек, да те и задели нашего черта на узенькой улочке, переломали ребра. А ты не бегай! Не своеволь!

– Может, и этому стоит переломать?

– Не, этот себя прилично ведет. И ходит почти всегда по одним и тем же местам. Вот сейчас куда идет?

– Гуляет просто… Ай, нет – в контору ганзейскую… Слушай, дядюшка! А что же он новгородское подворье для своих дел не использует?

Гюнтер расхохотался:

– Там же полным-полно наших людей! Каждое слово ратманам известно будет… не-ет, этот русский далеко не дурак. Вот, сейчас зайдет в контору, поговорит, поболтает с моряками… а нам бы то неплохо послушать, у приказчиков-то и своих дел полно, чтоб они еще к болтовне разной прислушивались. Могут и не дослышать, не сообщить.

– Это – да-а!

– У каждого свое дело, – старый агент задумался и хлопнул напарника по плечу. – Слушай, Михаэль, давай-ка обгони да прибеги в контору первым. Ежели там ставни да окна закрыты – так сделай так, что распахнули, усек?

– Усек. Дело нехитрое.

Молодой соглядатай быстро пошел вперед да, обогнав неторопливо прогуливающегося по набережной русского, скрылся за углом – там был прямой путь к ганзейской конторе… ставни которой к моменту прихода русского оказались распахнутыми. Вот под окошком-то и устроился многоопытный дядюшка Гюнтер, внимательно прислушиваясь к каждому доносящемуся слову.

У другого окна слушал его молодой коллега.

Русский пробыл в конторе недолго, вышел еще до полудня и все так же, не торопясь, направился в гавань.

– Интересовался судами, отправляющимися в Нарву, – поспешно доложил Михаэль.

Гюнтер задумчиво кивнул:

– Я тоже слышал. Что ж, пошли в порт.

Из всех отходящих в Нарву – и далее – в Новгород, кораблей, русского интересовали исключительно двух- и трехмачтовые суда, большие и надежные, каковых, если отбросить традиционно одномачтовые когги, оказалось четыре – трехмачтовая каракка «Святая Инесса», два нефа – «Золотая Дева» и «Бургундия», плюс новомодный двухмачтовый когг «Сигизмунд», недавно сошедший с гамбургской верфи.

По словам матросов, «приятный молодой человек» расспрашивал именно о надежности и мореходности судов, а также об их охране, никаких особых поручений не выказывая – кому-либо что-либо в Новгороде передать вовсе не просил.

– Зачем тогда приходил? – недоумевал Михаэль.

– А, помнишь, в прошлый раз мы на «Бургундии» грамотку перехватили?

– Да-а, – молодой агент довольно прикрыл глаза и чуть было не споткнулся. – Обещанную награду нам, кстати, так и не выплатили! А сколько уже времени прошло? Безобразие!

– Согласен, – отрывисто кивнул дядюшка Гюнтер. – В удобный момент напомню об этом герру Енеке.

– Х-хе! Давно пора напомнить, давно.

Войдя на постоялый двор, молодой человек в светло-голубом плаще с улыбкой кивнул хозяйке:

– Доброго здравия, любезнейшая госпожа Магдалена.

– И вас храни Господь, герр Теодор. Не жарковато в плащике-то?

– Да нет, знаете ли, ветрено нынче.

– Вам обед, как всегда, в апартаменты подать?

– Да уж, сделайте такую милость, любезнейшая госпожа.

Герр Теодор еще раз улыбнулся хозяйке – пышнотелой, лет тридцати пяти, даме с выбивавшимися из-под апельсинового цвета чепца медно-рыжими кудряшками – и, провожаемый загадочно-томным взглядом (хозяйка явно благоволила своему молодому постояльцу), поднялся на второй этаж, где снимал небольшую – зато с отдельным входом – комнату, пышно именуемую «апартаментами» и соответствующим образом стоившую. Что ж, за удобства нужно было платить – а деньги, слава богу, имелись.

Войдя в комнату, молодой человек уселся за стол и, пододвинув к себе стоявший на нем массивный ларец, распахнул крышку. Губы юноши тронула легкая и немного презрительная усмешка: вот эта жемчужная пуговица лежала вовсе не так близко к стенке, а эта вот лента – совсем не той стороной… А, в общем-то, нынче покопались аккуратно, почти что и незаметно. Интересно, как в вещах?

Герр Теодор поднял крышку стоявшего у окна сундука… потом подумал и, открыв окно, распахнул пошире ставни… заметив, как поспешно отвернулась маячившая на углу парочка.

– Мои маленькие добрые друзья, – улыбнулся молодой человек. – Гюнтер и Михаэль, вы снова со мною. Ну, а как же? Думаю, на этот раз ратману Енеке уж придется поломать свою седую голову.

Герр Теодор прислушался, положив руку на подоконник, – на улице весело щебетали птицы. Да что бы им не щебетать? Весна. Лето скоро.

Глава 2

Серенада

Афанасия схватили прямо на улице, едва только он вышел с подворья. Просто взяли под руки, швырнули в возок, повезли… помчались. Интересно, кто такие? И куда?

Ехали, впрочем, недолго, отрок не успел и бока отбить, как распахнулась рогожка, и звероватого вида мужик в сером немецком кафтане нетерпеливо махнул рукой – вылезай, мол.

Выбравшегося на просторный двор – неужто княжеский?! – парня тут же повели в хоромы, в высокую каменную башню, выстроенную не так давно, но уже снискавшую себе в Новгороде дурную славу.

«Пытать будут», – оказавшись в просторном, освещенном горящими факелами подвале, расстроенно подумал Афоня, краем глаза опасливо посматривая на дыбу и блестящие палаческие инструменты, аккуратно разложенные на длинном, покрытом окровавленной рогожкою столе. В глубине подвала жарко пылал камин, сильно пахло нагретым металлом… видать – калили… чтоб сподручней пытать.

Да за что же?!

Сглотнув слюну, отрок дернулся было, но тут же почувствовав на своем плече сильную стальную руку:

– Охолонь!

Юноша оглянулся – палач! Ну, точно – палач. Голый по пояс, потный, с перекатывающимися под смуглой кожею мускулами, такой и щелкнет – убьет! Пегая растрепанная бородища, на волосах – тоненький ремешок… Отвратительная, мерзкая рожа!

Зачем-то подмигнув парню, палач прищелкнул пальцами, и его помощники – тоже те еще гады! – проворно сорвав с жертвы рубаху, подвесили бедолагу на дыбу… потянули… захрустели выворачиваемые суставы, отрок дернулся, закричал:

– Ай!

– Цыть! – снимая висевший на стене кнут, кат обернулся, прикрикнул: – Не торопитесь, парни. Спешка, она в любом деле вредна, а особенно – в нашем.

– Всегда знала, что ты немного философ, Мефодий! – в подвале вдруг прозвучал дивный женский голос, певучий и властный. – А ну, подойди.

Кат тотчас же бросил кнут, а висевший на дыбе Афоня приподнял голову, силясь увидеть ту, что имела здесь такую власть. Не увидел – лишь заметил, как шевельнулась бархатная портьера, делившая пыточную на две части. Портьеру эту отрок до того как-то не замечал, все больше на инструменты косился – страшно!

– Да, моя госпожа? – заглянув за портьеру, упал на левое колено палач.

– Не в полную силу, – шепотом приказала женщина. – Не жги! Так, попугай только… а потом поглядим.

Увы, Афанасий шепота этого не расслышал, а потому приготовился к худшему и, как только кат замахнулся кнутом, закусил губу…

Ожгло! Больно, да… но не так уж, чтоб совсем нетерпимо… Но это, вестимо, только начало… Такой оглоедище, ежели захочет, враз хребет перешибет, с одного удара!

– Не бейте меня, Христом-Богом прошу, – взмолился несчастный отрок. – Я вам все, что надо, скажу… и все для вас сделаю.

– Что ж, поговорим, – снова послышался все тот же голос. – Мефодий, оставь нас… и людей своих забери… как понадобятся – кликну.

Палач с подручным исчезли, ровно их тут никогда и не было. Зашуршала штора, и запахло чем-то таким приятным, так, верно, пахло в раю.

– Ну, поведай, что хотел.

Афоня глазам своим не поверил, увидев перед собой ослепительно красивую молодую женщину, девушку, с виду лет двадцати. Златовласая, и волосы вовсе не прятала: светлые, словно бы напоенные летним солнцем и медом, локоны так и струились волнами по плечам, стянутые лишь узким серебряным обручем. Длинное темно-голубое платье в талию, какие принято носить в немецких землях, красные шелковые вставки, серебряный поясок… и лицо! Красивее, пожалуй, и не бывает! Губки розовые, пухлые… васильковые очи из-под длиннющих ресниц смотрели строго, а на щечках играли ямочки. Нет, то не дева – ангел!

«Ишь, смотрит…» – усмехнулась про себя дева.

– Ты что же, парень, княгиню свою никогда не видал?

– Как же не видал, – Афанасий хлопнул ресницами. – Целых два раза. Правда, издалека – народищу-то вокруг толпилось.

– Поня-атно…

Хохотнув, красавица подошла к столу со страшными инструментами и вдруг, присмотревшись, вытащила какой-то свиток, да тут же вслух и прочла:

– Како пичуги трепещут, а рыбы сверещут, тако и ясно всем – весна… Мефодий!

– Иду, госпожа!

– Да нет, иди пока. Там стой… – дева неожиданно заулыбалась так весело, что и Афоне стало как-то светлее.

– Рыбы, Мефодий, между прочим, не «сверещут»… Да и вообще – я такого слова не знаю. Сам, что ли, выдумал?

– Выдумал, госпожа. Для рифмы.

– Ну-у… поэт ты изрядный, однако же и размер строфы соблюдать следует… Ох, чувствую, уделает тебя Яков Щитник, он, говорят, уже поэму целую наверстал, по типу «Илиады».

– Яков Щитник, госпожа моя, на «Илиаду» точно не способен. Не Гомер – куда уж!

– Значит, уделаешь его?

– У меня, чай, тоже поэма приготовлена. Называется – «О красной полонянице-деве и о возлюбленном ее вьюноше Елисее».

– Вот как? Про любовь, значит… Смотри, я на тебя сто флоринов поставила… и двух сенных девок.

– Не подведу, госпожа моя.

– Ладно, скройся… Ну, так как тут у нас?

Прислушивавшийся к не вполне понятной ему беседе отрок не сразу и сообразил, что красавица именно к нему обращается. Дернув головой, заморгал:

– А? Что?

– Ну, поведай, – усевшись рядом, на лавку, дева махнула рукой. – Что ты там хотел рассказать-то?

– Э… о чем, госпожа?

– О том, о чем уже говорил князю! Только на этот раз – правду, иначе пожалеешь, что и на свет белый родился!

А вот сейчас она на ангела вовсе не походила… нет, ангельски красивая – да… но такая, что, при нужде, прибьет не задумываясь. Даже наверняка сама и пытать сможет. Запросто! Вон, как глазищами зыркнула…

– Ну!!!

– Так я уже говорил, вот… – торопливо начал Афоня.

– Правду!!!

– Так я… госпожа… правду и говорил, зачем мне врать-то? Только…

– Что – только? – жестко переспросила красавица.

– Но то… мои думы только… мысли.

– Давай! Излагай мысли.

Отрок покусал губы:

– Я вот что подумал еще там… тогда. Гербы-то были тевтонские, да… одначе говорили рыцари промеж собой непонятно, не так, как тевтонцы… И еще! Серьга у одного в ухе была, а ведь устав орденский всякие украшения строго-настрого запрещает.

– Плевали они на устав, – дева презрительно отмахнулась. – А вот иная речь, это уже серьезно. Как говорили? Как аглицкие немцы? Французы?

– Как немцы германские… многие слова понимал, но не все.

Красавица вскинула брови:

– Так ты, значит, немецкую ведаешь.

– А как же, госпожа моя? Я же приказчик.

– Хорошо, – дева вдруг поднесла унизанные кольцами пальцы к губам… словно бы хотела погрызть ногти, да вот одумалась, спохватилась – не к лицу.

– Надеюсь, ты все же правду сказал.

– Клянусь Святой Софией! Что бы мне…

– Чего же князю про то не поведал?

– Так то лишь догадки мои… Как можно?

Девушка замолчала, задумалась, машинально перебирая палаческие инструменты. И так они звякали, так действовали парню на нервы, что тот не выдержал, осмелился подать голос:

– Госпожа… а что со мною теперь?

– Домой пойдешь, на черта ты мне сдался. Но язык за зубами держи, не то живо отрежем…

Очутившись на улице и вдохнув полной грудью теплый летний воздух, Афанасий не поверил своему счастью. Как же все-таки хорошо это все видеть, ощущать – и ласковое дуновение ветерка, и синее высокое небо, и блеск отражающегося в седом Волхове солнышка. Ах, господи-и-и… Неужели вырвался?

– Эй, парень, а ну-ка давай обратно. Что стоишь? Ты, ты!

Перст воинского человека – слуги – уткнулся отроку в грудь.

И не убежишь – поймают! Вон, до ворот-то – далеко, хоть и распахнуты настежь. А хоромы – да – княжеские! И что с того теперь?

Поникнув головой, Афанасий поплелся к башне… снова оказавшись в мрачной темноте пыточной. Злая красавица все так же сидела на лавке… вот обернулась:

– А, ты… Вот тебе, за все твои страдания.

На узкой девичьей ладони золотом вспыхнули флорины… или гульдены, парню сейчас не до того было, чтоб приглядываться, разбираться.

– Ну, бери, бери же.

– На колени падай, дурак, – подтолкнув, зашептал позади кат. – Благодари княгинюшку…

Так вот она кто! Пресветлая великая княгиня Елена!

– …только матушкой ее не называй – не любит.

Отрок бухнулся на колени, тут же забыв все указания:

– Благодарю за добро, княгиня-матушка!

– Хм, «матушка», – скривившись, совсем как простая девчонка, передразнила княгиня. – Вот же черт худой! Да я ненамного тебя и старше! Ладно… с этим все. Ступай, парень!

– Благодарю, ма… пресветлая княгиня!

– Ступай, ступай… Мефодий! Рыжего сюда давай. Поглядим, что там были за кораблики. Да! Нянькам скажи, пущай Мишеньку на улицу выпустят – погодка-то, эвон!

Княгиня очень любила маленького своего сынишку. Конечно, не так, как мужа, великого князя Егора – к маленьким детям и в те времена (да и в более поздние) не принято было слишком привязываться – детишки мерли, словно мухи, особенно во младенчестве. Из десятка родившихся выживало дай бог, трое-четверо, вот и у Елены с Егором второй ребенок во младенчестве умер, после чего князь вдруг озаботился устройством в Новгороде и других русских городах канализации и водяных уборных по типу того, что было в древности в Риме или в той же Орде, ныне вассальной. Ах, Орда… Вспомнив позорное рабство, бывшая ордынская пленница, княгиня Елена не удержалась, заскрипела зубами да ноготь погрызла в волнении – снова ведь мысль пришла, та самая, что уж не раз приходила. Снова подумалось – а что, если бы не случился тогда в Орде князь Егор… даже не князь еще, а атаман разбойной ватаги, князем это уж потом Елена его сделала, за что собой по сию пору гордилась! А как же?

И с Москвой справились, и с Ордой, все русские земли себе подчинили, прихватили и Польшу, и Литву, и Константинополь. Почти полмира! И все эти успехи – юная княгиня это точно знала – достигнуты во многом благодаря ей! Благодаря ее уму, сметливости, хватке… ну, и красоте, конечно. Была бы уродкой – полюбил бы ее Егор? Даже если бы и взглянул, так и то – с жалостью. Ах, Орда, Орда… Еленка оказалась там еще совсем юной, преданная и проданная родным дядькой, захватившим заозерский трон, на который именно она, Елена, имела все права…. И права эти так бы и остались попранными, кабы не Егор… да не сообразившая, что к чему, Елена. Ну, что светило в Орде знатной пленнице? Ничего хорошего. Даже если и выкупят, так дорога одна – в монастырь, уж что делают в Орде с пленницами, было известно каждому, какая тут потом чистота крови? А Егор на то не посмотрел, замуж позвал… то есть это Елен-ка ему намекнула, что, мол, неплохо бы… И ватага у любимого имелась верная, так что любой князек – попробуй, вякни! За жену – муж в полном ответе, а связываться с Егором желающих находилось мало. Сначала – атаман, потом – благодаря Елене – Заозерский князь, а ныне – уже и великий, Всея Руси! Хорошо, удалось змеищу московскую – Софью Витовтовну – в монастырь заточить. Еленка, конечно бы, и ее прибила не моргнув глазом, да муж не дал… добрый и благородный человек.

Юная княгиня любила мужа вполне искренне и всем своим сердцем, но понимала, что совсем его не боится – а это… это какая-то странная любовь: будоражащая, нежная, сладостная… Это ведь совсем новые ощущения, когда знаешь, что муж тебя никогда не ударит, не приласкает по голой спине кнутом, не оскорбит даже! От того сперва как-то не по себе было, но потом… Сейчас кажется – иного и не надобно! Никогда! Несмотря на юность, Елена многому научилась в Орде – научили! – знала, как ублажить мужчин, но мужа поначалу стеснялась… недолго. Он все воспринял так, как она и хотела… даже обрадовался, как молодая жена и хотела. Добрый, поистине святой человек… немножко не от мира сего даже. Как-то Егор даже рассказывал всякие забавные небылицы про волшебное княжество, где якобы когда-то жил, а в Заозерье очутился благодаря какой-то колдунье… и с помощью колдуний же хотел вернуться обратно, да не вышло. Еленка, конечно, всем этим глупостям не поверила, однако колдуний да волшбиц на всякий случай извела, почище римской святой инквизиции. А чтоб муженька не смущали, прелестницы!

– Государыня! – заглянула в подвал сенная девка – статная, рослая, черноокая, к Мефодию-кату неровно дышащая. – Государыня! Князь великий зовет по важному делу.

Сказав так, девица низенько поклонилась, бросив на мускулистого палача полный девичьего томления взгляд.

– Зовет? – поднявшись, княгиня махнула рукой. – Ну, пойду… раз по важному. Мефодий, рыжего отпускай тоже – все, что нужно, узнала и так.

– Слушаюсь, моя госпожа.

Поклонился и кат, а Елена быстро вышла во двор и, поднявшись по каменным ступенькам крыльца, вошла в горницу.

Великий князь Георгий (для Еленки – Егор) – статный, с густыми светло-русыми локонами, небольшим усиками и бородкой, настоящий красавец – находился в горнице не один, а с архиепископом Симеоном, коего юная княгинюшка давно уже приручила, превратив в верного своего соратника. Симеон был умный, глупых людей Еленка терпеть не могла, хоть и использовала без всякой жалости.

– Вот и краса наша, солнышко! – поднявшись с лавки, князь одернул длинный кафтан темно-голубого шелка, какой носили только особы королевской крови, и, приобняв жену за талию, поцеловал ее в щеку, ничуть не стесняясь проявлять свои чувства даже и при архиепископе. За это, кстати, Елена его еще больше любила!

– Здрав будь, муж мой, – улыбнулась княгиня. – Почитай, с тобой спозаранку не виделись. А с вами, святый отче, со вчерашнего дня. Случилось что?

Елена, как и дражайший супруг ее, давно уже научилась не тратить зря время на разные условности, о деле говорила сразу, того же и от других требовала.

– Случилось, – отец Симеон как-то нервно потрогал бороду. – Случилось. С Любека, от Феодора нашего, вестей нынче нет. А корабли в Нарву пришли – средь них четыре со многими мачтами. Договаривались ведь, чтобы с ними – и весть. Вот я и пришел – порассудить, покумекать.

По давней новгородской традиции, архиепископ, кроме духовных дел, еще и окормлял внешнюю политику, теперь уже не только новгородскую. Сделав Новгород своей северною столицей, князь Егор вовсе не рушил традиции, так что отец Симеон ведал и всеми шпионами, и тайными делами.

А Елена ему во всем помогала – в охотку! Вот и связь через многомачтовые суда – пока еще на Балтике редкие – она предложила, мол, так легче все проследить. И Федор, и многие другие соглядатаи – не только в Любеке, а и в прочих ганзейских городах – с каждым купеческим караваном весточку присылали. А ныне что же – ничего?

Егор пожал плечами:

– Вестей, что ль, у Федьки нету? Я ж, кажется, просил узнать…

– Послушайте, – вдруг всплеснула руками княгиня. – Давайте-ка все с самого начала начнем. Со вчерашних дел – я тут некоторых людишек, не в обиду сказано, по-новому допросила.

– Поди, в пыточной? – прищурился князь Егор.

Елена отвечала вежливо, с достоинством, как и полагается великой княгине:

– Ты, Егор, дурой-то меня не считай, ага! Я что, не понимаю? Ежели мне начать ноздри рвать или спину плетьми жечь, так я что угодно наговорю от боли да страха. Кнуту веры нет! Однако и пыточную можно использовать… когда у человека надежда остается. Тогда и пытать не надобно, достаточно кое-что показать…

– Ну, ладно, ладно, – тряхнув головой, примирительно промолвил князь. – Так что ты там напытала?

Фыркнув, Елена не выдержала, расхохоталась – знала, мужу нравится, когда она смеется. А, посмеявшись, продолжила с полной серьезностью:

– В ливонском лесу – не тевтонцы, и в море – не ганзейцы. Лучники, зеленые с белым, откуда? Я вам скажу – из Уэльса, из Англии, и, покуда английский король с французским замирился, лучники те подались в разные земли. И многих Жигимонт император нанял!

– Император… – негромко повторил отец Симеон. – А поди, докажи! Нам вредить – оно ему надо?

Егор прищурился:

– В открытую нет, а вот с Ганзой, с тевтонцами поссорить… На них ведь открыто показывали… и дали некоторым уйти. Мягко говоря – не самым опытным и умным.

– Тевтонцы не будут воду мутить, точно, – убежденно заявила Елена. – Кто Генриха Плауэна, магистра, из узилища вызволил, куда его свои же рыцари и засадили? На чьи деньги? Магистр добро помнит… больше того, знает, что ссориться ему с нами не с руки – вмиг раздавим! Или снова в темницу засунем – врагов у него множество, только свистни.

– Пока мы тут с вами гадаем – всюду наших людей бьют! – покусал губу князь. – И вестей ни от кого нету. Что же Федька-то? Может, и не жив уж более?

– Погоди, погоди… – княгиня задумчиво нахмурила брови. – Федька ведь всегда весточки посылал, даже когда не особо что и было. Просто, чтоб знали мы… Что, совсем ничего никому не передал?

– Хотел, – пригладил бороду владыко. – Наши люди в Нарве матросиков опросили… так, потихонечку… Подходил к ним в Любеке вьюнош, обликом на нашего Федю похожий…

Елена нетерпеливо фыркнула:

– Ну, ну?!

– Ничего не просил передать, просто разговаривал. Сказал, что есть у него в Нарве приятели, которым он и хотел передать гостинец, а да пока не будет, мол, нет нужды.

– Нет нужды? – повторила княгиня. – Что, так и сказал?

– Именно так, – отец Симеон развел руками.

– Так-та-ак, – задумчиво протянув, князь вдруг встрепенулся, словно проигрывавший в покер игрок, которому вдруг пошла карта. – Раз нет нужды… то это все лежит на поверхности. Отче, что там были за корабли?

– Вот список, – хмыкнув, архиепископ достал из-за пояса грамоту.

– «Золотая Дева», – развернув свиток, вслух прочитал Егор, – «Святая Инесса», «Бургундия»… «Сигизмунд»!!!

– Сигизмунд? – ахнули все.

Князь грозно прищурился:

– Молодец, Федор! Вот уж, поистине – точней не доложишь. Сигизмунд – он Жигимонт по-нашему. Сигизмунд Люксембург – нынче король германский, брата своего старшего, Вацлава Чешского, обошел. К императорской короне рвется – вот-вот получит!

Отец Симеон усмехнулся при этих словах:

– Он еще и королевской-то короной не коронован!

– Тем более!

– А говорят, императорскую уже получил. Токмо не все князья за него молвили.

– Егор прав, – поддержала мужа Елена. – И не потому, что он супруг мой и князь великий. Просто прав – и все. Сигизмунд Люксембургский – честолюбец младой, и нет такой авантюры, в которую бы он сейчас не пустился, дабы гордость свою показать и силу. Что бы все фюрсты немецкие поняли… Ах, милый! – встав, княгиня подошла к Егору и обняла его за шею. – Вот бы тебе фюрстом стать! Тогда бы мы германцев прижали. Сами бы могли императора выбирать, с другими фюрстами договариваться… их всего семь, кажется? Тех князей, что императора избирают.

– Семь, – авторитетно подтвердил владыко. – По указу великого короля Карла Люксембурга князья те курфюрстами именуются. Внутренние дела свои сами по себе ведут, императора избирают и право управлять империей имеют. Четверо светских князей, – тут отец Симеон, чтоб не коверкать язык, перешел на немецкий, – король Богемский, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский да маркграф Бранденбургский, и трое – церковных, архиепископы Майнца, Трира и Кельна. Люксембурги – наследники Богемской короны, а Сигизмунд, удачно женившись, еще и король Венгрии. Опасен зело!

– Знаю, что опасен, – согласно покивал князь. – Он свою империю строит… точней – возрождает, мы – свою. Европа маленькая – двум медведям в одной берлоге не ужиться. Вот Сигизмунд и замыслил нас с Ганзой да с орденскими немцами стравить. Не первый же раз такие случаи! Еще и под свеев сработали, помните? Но тут мы сие за правду приняли – свеям ведь есть за что нам мстить – за Стокгольм разрушенный, за Або. Кстати, надо бы на Стокгольм им деньжат подкинуть – есть ведь!

– Ой, – закручинился святой отец. – Возьмут ли?

Егор подбоченился:

– Если лично я привезу – возьмут.

– Да, господине… тебя они уважают.

– Было бы неплохо и к тевтонским немцам заехать, – на ходу соображала Елена. – И в Ганзу – прямо по городам самым важным – в Любек, Росток, Гамбург… А еще… – тут княгиня вдруг хлопнула в ладоши. – Еще бы и по немецким землям… что там рядом-то? Бранденбург?

– Я бы и до Трира с Майнцем добрался, – усмехнулся Егор. – Уж не сомневайтесь, настропалил бы всех – хватит Люксембургам воду в Европе мутить, пора уже нам ими заняться, иначе как бы не поздно было!

Сказал, как припечатал – и Симеон, и супружница молча согласились. Князь довольно потер руки – этих двоих он считал самыми умными людьми на Руси, прекрасно разбирающимися в текущей политической ситуации. Если уж они с ним согласились, так дело ясное – надобно ехать!

– Тевтонский магистр Генрих фон Плауэн да ганзейские ратманы меня в лицо знают, – в возбуждении прохаживаясь по горнице, прикидывал князь. – В Стокгольме – тоже еще не забыли…

– Ой, не надо бы сейчас такой памяти! – Елена бросила в рот засахарившийся кусочек меда – так делала с недавних пор, когда уж очень хотелось погрызть ногти.

– Ничего, – успокаивающе улыбнулся Егор. – Главное, чтоб свеи силу нашу помнили. А они – помнят! Я им против датчан помощь предложу, а потом уж и в Бранденбург или к саксонскому курфюрсту подамся, мы ведь знакомы. Он меня и другим фюрстам представит. Что ты так смотришь-то, Елена? Сама ведь понимаешь, что мне лично – ехать. Кому же еще?

– Да уж понимаю, – княгиня вздохнула, как вздыхала бы всякая добропорядочная жена, которой предстояла долгая разлука с мужем. И так же, как любая жена, сказала: – Ты береги там себя!

Не стесняясь архиепископа – свой человек! – Егор чмокнул супругу в щеку:

– Ты про мои видения не забывай, милая. Знаешь ведь, все опасности я загодя предвижу и сразу на них реагирую.

– Да знаю, – тихо согласилась Елена и еще тише добавила: – Может быть, потому-то ты до сих пор и жив.

– Что ты там шепчешь-то?

– Говорю, молиться за тебя буду! А ты, любимый супруг мой, поезжай с легким сердцем и не переживай – я за тебя с государством управлюсь…

– Кто бы сомневался!

– …а корона германская нам бы не помешала!

Юная княгиня вдруг улыбнулась так широко и весело, что даже вечно озабоченный делами владыко посветлел лицом, да поддержал Елену:

– Правильно, не помешала бы! И что с того, что германские земли все сами по себе живут? У нас на Руси так тоже совсем недавно было, покуда ты, великий князь, не пришел.

– С папами бы еще решить, – подумав, предложила княгиня. – Их ведь сейчас трое, так?

– Так, – отец Симеон кивнул и продолжил, поглаживая бороду: – Григорий, Бенедикт и Иоанн.

– Там поглядим, кого поддержать, – махнул рукой князь. – Кто кобениться не будет и с Сигизмундом чуток подмогнет.

Посольство решили отправить тайно – Сигизмунд хоть и молод, да уперт, умен и коварен изрядно, да и руки у него длинные – зачем зря рисковать? Двойника – как когда-то заместо Егора – не ставили, ни к чему было. Просто отправили три богатых обоза да войско разом, да в разные стороны – одно в Москву, другое в Орду, третье – в сторону Вологды. Князя великого во всех трех отрядах видели, а куда он точно выехал, никто поведать не мог. Может, в Москву, а, может – и в Орду, но скорее всего – через Вологду в Хлынов да в Вятку – давно туда собирался, самолично глянуть, как сибирские дела идут.

Уезжая, князь совершенно официально, как не раз уже делал, оставил вместо себя править супругу, пресветлую княгиню Елену… тяжелую руку которой знали отнюдь не только волшбицы-колдуньи. Правила княгинюшка жестко, кровь лить не боялась и мятежи подавляла нещадно, потому и уважал ее народ не меньше, чем самого князя. Страшился! А без страха-то как?

Все три отряда – московский, ордынский, сибирский, – отгуляв да отпраздновав, вышли из Новгорода одновременно: быстро, четко, организованно. А немного погодя отчалили от Ладоги три двухмачтовые морские ладьи, две каракки и четыре когга, принадлежавшие некоему Федору Тимофеевичу, посаднику Славенского конца Торговой стороны Господина Великого Новгорода. Федор Тимофеевич, человек пожилой, опытный и умный, всегда поддерживал князя во всех начинаниях, и даже, осмелев, давал ему советы, которыми великий князь не считал зазорным следовать, за что посадник уважал его еще больше.

Курс флотилии тайны не составлял – как всегда, через Нарву и Ревель в Стокгольм – за медными крицами – оттуда в Любек, ну а дальше – домой. Правда, пассажиров на этот раз не брали, всем кормчим хозяин строго-настрого наказал, говорить, мол, все места заняты.

– Говорят тебе, все места заняты! – так и объясняли в конторе на ладожской пристани настырному ганзейскому немцу, только что прибывшему из Новгорода на большом челне. Такие рейсы – «Новгород – Ладога» и обратно – выполнялись регулярно, ибо крупные морские суда в Новгород по Волхову не поднимались – пороги! – а разгружались и стояли в Ладоге.

– Ну, как же, как же так? – заламывая руки, причитал немец. – О, майн гот! Я же опаздываю… и так на этот караван рассчитывал. Ну… может быть, как-нибудь все же можно, а? Я бы заплатил.

– Сказано же – нету местов! Раньше надо было приходить.

– О, боже!

– Ты вот что, господине хороший, – смилостивился приказчик. – Тут на якоре длинный такой кораблик стоит, видел? Трехмачтовый.

– О, я, я! – немец обрадованно закивал. – Видел. И что это за судно? Оно тоже отправляется в Стокгольм, да?

– До Готланда точно доберешься, а там уж и недалече, – покусов перо, усмехнулся конторский служащий. – «Морская Дева» – так тот корабль зовется, запомни. Шкипер с него и матросы тут недалеко, в таверне, гуляют, попутного груза ждут – с Василькова вымола им меду в бочонках обещали, не сегодня-завтра доставят, а как доставят, так они сразу и с якоря снимутся. Так что не зевай!

– О, благодарю, любезнейший господин! – рассыпался в поклонах немец.

Смешной такой, забавный – в куцем темном плаще, в кургузом кафтанчике складками. На голове засаленный берет с поникшим петушиным пером, лицо бледное, бородка рыжеватая, усики… в левом ухе – золотая серьга.

«Морская Дева» снялась с якоря еще раньше, чем отчалили суда Федора Тимофеевича. Даже меда своего не дождались готландские немцы, отплыли вмиг, видать, решили, что нечего тут больше ждать.

– Славный корабль! – стоя на высокой корме, выстроенной на стокгольмской верфи, каракки «Святой Георгий», Егор проводил взглядом таявшее в утренней туманной дымке судно. – Ходко идет.

– Так парусов много и мачты высокие, – покивал головой невысокий – с сивой окладистой бородою – боцман. – К тому же и шкипер опытный – это сразу видать. Да здесь они еще и наверняка лоцмана взяли.

– Хорош, – снова похвалил князь. – Мы за таким вряд ли угонимся.

Моряк горделиво повел плечом:

– Мы-то как раз догоним, а вот когги да ладьи… Когги слишком уж пузатые, а на ладейках парусов маловато.

– Так нарастить!

– Ежели, господине, нарастить, так это и корпус другой ладить надобно. Уже и не ладейка будет.

– Да, – согласно кивнул Егор.

В коротком немецком камзоле, в узких штанах-чулках – как в Новгороде нынче одевались многие – князь выглядел сейчас как обычный негоциант, отправившийся по торговым делам в Стокгольм или Любек. Таких людей – достаточно еще молодых, решительных, знающих языки, а также морское и финансовое дело, в отличие от всех прочих русских земель, в Новгороде хватало всегда и с избытком.

Кроме немецкого камзола – крепкие кожаные башмаки с модными пряжками, да доброго сукна плащ, да короткий, в потертых ножнах, меч на широком поясе. Небольшая «шкиперская» бородка, волевой взгляд, светлые, завитые по немецкой моде, локоны. Много, много таких молодых людей было в Новгороде – негоциантов, искателей счастья, ушкуйников. Кто-то хаживал по Варяжскому морю и был хорошим знакомцем хозяев портовых таверн от Ревеля до Любека и дальше, кто-то когда-то тревожил лихими набегами Орду, а ныне отправился на покорение Сибири, где опасностей было ничуть не меньше, чем в море.

Егор ничем не отличался от этого типа людей и не привлекал к себе слишком уж любопытные взгляды… ну, разве что женские – ну, этого уж никак было не избежать, уж новгородские-то жонки в теремах никогда не сидели, жизнь вели вольную, за что никто их не срамил… попробовали бы! Живо бы в Волхове оказались.

Да чего далеко ходить, одна из таких «жонок», шкиперша Василиса, вдова знаменитого ладожского лоцмана Тимофея Весло, ныне командовала морской ладьей в составе флотилии Федора Тимофеевича, и командовала так, что никто и пикнуть не смел! Уважали.

О том, кто Егор на самом деле такой, никто из корабельщиков не знал, только кормчие могли лишь смутно догадываться – посадник представил знатного пассажира лично, однако не говорил, что он – князь, просто приказал подчиняться сему молодому человеку беспрекословно.

Воины личной охраны – дружина! – те, конечно, знали, но держали язык за зубами, изображая из себя лишь подручных молодого купца… или небольшую ватажку – в излишние подробности жизни своих пассажиров среди корабельного люда вдаваться было не принято.

Никого из старых своих соратников и друзей сейчас с Егором, конечно же, не стояло, как раньше, плечом к плечу. Кого-то уже и в живых не было, кто-то управлял городами в разных концах страны, а кое-кто – как Федька – правил службу тайную в заморских землях.

Князь, кстати, в корабельную роспись записался под своим настоящим именем – Вожников Егор. Именно так… а не Великий князь Всея Руси Георгий Заозерский!

Плаванье проходило спокойно. Выйдя из устья Невы в Балтийское – Варяжское – море, отправили на лодке лоцманов обратно в Ниен (городишко бывший свейский, а ныне – русский, на финской Охте-реке), и дальше пошли к Нарве, а потом, без всяких приключений, и в Ревель.

Море было чистым, спокойным, и с погодою повезло, однако шли не торопясь, ветер дул в левую скулу, – а неповоротливые одномачтовые когги часто менять курс не умели, вот и приходилось подстраиваться под них.

– Ох и поползни, – ворчал на корме «Святого Георгия» старый кормчий Онуфрий Кольцо. – Пузатые слишком. Наш-то кораблик груза не меньше берет, однако ж не в пример изворотлив да скор. В Стекольнах делан.

– Я слыхал, на наших, ладожских верфях, с дюжину таких заложили, – пряча усмешку, промолвил Егор. – Мастера там не только свеи, голландцы да немцы – и своих полно.

– Хо! – хохотнув, кормчий довольно погладил румпель. – Этак скоро все море нашим будет.

– Будет, – убежденно отозвался Егор. – Никуда не денется.

– А я вот еще слыхал, будто во фряжских землях обшивку кораблю иначе кладут, не внакрой, как на нашем «Георгии», а встык, гладко. Карвель – по-фряжски прозывается, и суда так зовут – карвели.

– Может, каравеллы? – Вожников спрятал усмешку и повернул голову.

Шкипер покивал:

– Может, и так. А я смотрю, господине, ты в кораблях толк разумеешь?

– Немного, – отмахнулся Егор. – Так, интересовался – все же по морям мотаюсь.

– Ой, я когда-то с голландскими немцами помотался! – пользуясь хорошей погодой, старый моряк пустился в воспоминания. – В те-то времена, когда помоложе был, многие наши вот так, как я – кто с голландцами, кто с ганзейцами, а кто и со свеями по морям хаживал. Война тогда шла промеж королем аглицким и родичем его, королем французским, а шкипер-то наш, капитан Рогир ван Эйк, хитер был преизрядно – то за тех воевал, то за этих… так многие делали, за предательство не считали, каждый свою выгоду блюл. Что говорить, пошалили изрядно.

– А что потом? – заинтересовался рассказом князь. – Ван Эйк этот, он сейчас где? Вижу, капитан славный.

– Повесили его в Онфлере-городе, не помню уж и кто – англичане или французы. Онфлер – он в Нормандии, а за кого тогда нормандцы были – бог весть. Сын у него остался, Антоний, в Утрехте иль в Антверпене, говорят, очень на отца похож.

– А ты-то сам как, дядя Онуфрий, упасся?

– Да повезло, можно сказать, – кормчий громко чихнул и утер рукавом бороду. – Я тогда загулял, на берегу, в Дувре, остался… была там одна хорошая бабенка, статная такая, кровь с молоком. Хозяйка корчмы, Эженой звали, по-аглицки – Джейни.

– Понятно, у нее, значит, ты, дядюшка, и застрял.

– И тем себе жизнь упас. А потом снова к голландцам подался, опосля – на ганзейских судах хаживал, а потом и домой. Тут, на «Святом Георгии» нынче. Доброе судно!

Князь болтал с кормчим от нечего делать, коротая время. Дня через три должен был показаться Стокгольм, от встречи с тамошними дворянами зависело многое. А пока можно было и немного расслабиться, послушать всякие морские байки, даже вина выпить – правда, в компании начальника собственной охраны, в целях сохранения тайны, капитана и шкипера тревожить своими посещениями Егор без лишней нужды вовсе не собирался.

Спал он на корме, в предназначенной для богатых пассажиров каюте, в которой, окромя стола, небольшой кровати и лавки, имелся еще и шкаф с кружками и прочей посудой. Вот из этих кружек вино и пили под свист ветра и мерное поскрипыванье мачт. Именно так Егор провел вечер после разговора со старым моряком Онуфрием Кольцо, посидел со своими, чуть пригубившими кружки, дружинниками, да уснул – чего еще делать-то?

Наутро погода испортилась, хоть ветер стал и тише, да на небе показались низкие серые тучи и все вокруг заволокло зыбким туманом. А ситуация для плавания близ шведских берегов всегда была сложная – тут и шхеры, и полным-полно мелких скалистых островков, налети на какой-нибудь из них в тумане, и все, конец судну!

– Убрать паруса! – первый делом скомандовал опытный кормчий. – Марсовые – посматривать, остальным – молиться!

Молитвы ли помогли или что иное, а только ближе к обеду разъяснилось, и туман утек к берегам, и заголубело над мачтами небо. Радуясь ветру, шкиперы отдали приказы поднять паруса, и все три каракки рванули так ходко, что почти потеряли из виду ладьи и когги… хорошо хоть те догадались палить из бомбард, иначе бы совсем потерялись.

– Ложимся в дрейф! – глянув назад, распорядился кормчий. – Ждем.

Матросы полезли на ванты убирать паруса, отставив лишь блинд на бушприте – уворачиваться, буде понадобится, от островков-скал. Один такой, совсем маленький, однако поросший соснами и можжевельником, как раз и показался по левому борту.

– Вон, видите, крест? – переложив румпель, Онуфрий Кольцо кивнул на выступающий с островка мыс с большим деревянным крестом, серебристым от ветра и времени. – Значит, правильно идем… Да где же там эти поползни-то?

Когги с ладьями подходили медленно, едва-едва, и прошло немало времени, прежде чем моряки с ходких каракк смогли разглядеть своих сотоварищей.

– Один, два, четыре… – доверив румпель вахтенному, неторопливо считал дядько Онуфрий. – Шесть… Полдюжины коггов! И еще с дюжину – сразу за ними… У нас столько не было!

– Корабли по левому борту! – звонко закричал с марсовой площадки зуек. – Пять… нет, шесть… нет – восемь!!! Кажется, приближаются.

– Кажется? – сурово вскричал кормчий. – Вот я тя плеткой-то! Мхх… сиди уж, сам посмотрю…

– Восемь, зуек прав, – князь тоже всмотрелся в море. – Плывут как-то странно…

– Галсами идут! – недобро прищурился шкипер. – С нами сближаются. С добром зигзагами этакими не ходят! Поднять паруса! Всем готовиться к бою!

– Думаешь, лиходеи? – Егор скосил глаза.

– А тут и думать нечего! Что я, не знаю, что ли?

Отмахнувшись, старый моряк принялся яростно распоряжаться дальше. По всему судну забегали матросы и взятые с собой в плаванье воины, не исключая и небольшую княжескую дружину, экипированную доспехами на европейский манер – бригантины, латные кирасы – эти-то куда как больше кольчуг от стрел пригодны. Наступательного же оружия имелось всякого – и сабли, и мечи, и шестоперы-палицы, и любимые многими боевые топоры – алебарды.

Егор в команды шкипера не вмешивался – старый моряк все делал, как надо, не нужно было мешать.

На грот-мачте взметнулся вверх синий вымпел – команда «делай, как я» – дымя зажженными фитилями зашевелись у бомбард пушкари, на кормовой и носовой надстройках притаились лучники с арбалетчиками, по бортам поставили стену из щитов. А ну, сунься, вражина!

– Когги не наши! – вдруг закричал с кормы командир стрелков.

И тотчас же с коггов грянули пушки, и ядра просвистели над головами моряков, особого вреда не причинив и большей частью попадав в море. Что ядра? Если нужен результат – так бить только в упор и желательно в полный штиль, без всякой качки. Или залпами – так пушек для этого маловато. Пушки на корабли да, ставили, в силу компактности, а вот от громоздких баллист с катапультами давно уже отказались, особенно здесь, на Балтике, где даже в хорошую погоду всегда волна, зыбь. А с качающейся-то площадки попадешь, как же… в белый свет как в копеечку, или – вот как сейчас – в море. Потому одна надежда: у пиратов – на абордаж, у купцов – на маневренность и скорость. И у обеих сторон, само собой – на стойких и сплоченных воинов, уверенных в себе профессионалов.

Когги, конечно, никогда бы не догнали каракки даже и при слабом ветре, однако те быстроходные разбойничьи суда, что подходили по левому борту, уже успели выстроиться по ветру в линию, перекрыв курс новгородским караккам.

– Ничо! – ухмылялся в усы кормчий. – Бог даст, прорвемся. Эх, ветерка бы поболе!

А вот с ветерком-то стало сейчас совсем худо: бодренький, задувший было к полудню, бриз почти совсем стих, а низкое серое небо снова заволокли тучи, повиснув над мачтами тихой сапой, как всегда перед бурей…

Впрочем, о буре сейчас никто не думал – прорваться бы!

Снова ударили пушки – на этот раз с маячившего впереди длинного и узкого судна, в котором впередсмотрящий зуек сразу же признал «Морскую Деву» вышедшую из Ладоги чуть раньше новгородского каравана.

Егор пробежал на нос, ибо с кормы ничего не было видно, мешали паруса и поднявшийся после залпа бомбард густой пороховой дым, вмиг заволокший судно по самые мачты.

Снова грянула пушка, и просвистевшее над левым ухом Егора ядро ухнуло в море, подняв тучи искрящихся жемчужно-белых брызг.

Капитан «Морской Девы» просчитался – ветер все же был, пусть и небольшой, и неустойчивое, с высокими надстройками, судно сносило прямо на скалистый островок, полный возмущенного птичьего гама.

В образовавшуюся брешь и ринулся было «Святой Георгий», однако, когда спасение казалось таким близким, ветер вдруг сменил направление, ударив в правый борт, паруса каракки повисли бессильными тряпками… судно сносило прямо на врага! Медленно, но верно.

Одновременно с обеих сторон рявкнули бомбарды, на этот раз причинив существенный урон – на «Морской Деве» в щепки разнесло носовую надстройку, а снесенная под корень грот-мачта «Святого Георгия», падая, придавила собой старика кормчего и еще нескольких человек – и это была большая потеря.

– Приготовились к схватке, ребята! – взбежав на корму, князь взял командование в свои руки. – Врагов больше – не давайте им перебраться к нам! Пушки заряжай! Арбалетчики… Залп!

Затмевая небо, тучами летели стрелы, многие из которых тут же находили себе жертв. Корабли сближались, укрытую от ветра высоким корпусом новгородской каракки «Морскую Деву» сносило уже не так сильно. До сближения осталось всего-то с полсотни шагов… сорок… двадцать…

В ход уже пошли топоры и сулицы, полетели, круша головы зазевавшихся моряков. А вот и взметнулись абордажные крючья!

Конечно, и там, и сям воины вооружились прилично, однако же море вносило свои коррективы – полный доспех не наденешь, как и поножи или тяжелый шлем – случись что, так подобная амуниция живо утянет на дно, на корм рыбам. Короткие кольчуги, легкие нагрудники-кирасы, а многие самонадеянно обходись и без этого, став первыми жертвами безжалостных стрел.

В обтянутой синим бархатом бригантине и обычной железной каске с небольшим полями князь, сжимая в руках меч, смотрел на приближающийся борт вражеского судна, стремительного низкобортного хулька, какие строили в Зеландии по большей части для откровенно пиратских нужд.

– Пять шагов… три…

– Сеть! – оглянувшись на моряков, крикнул Вожников.

И, как только корабли со стуком столкнулись бортами, на ринувшихся на абордаж пиратов полетели рыбацкие сети, специально хранившиеся в трюме предусмотрительным новгородским кормчим… упокой его душу, Господь!

Кто-то запутался, кто-то прорвался, разрубив сети мечом или длинным матросским ножом, в любом случае нападавшим сейчас пришлось очень даже несладко – лезть вверх, продираясь через мешающие им сети. Да еще стрелки со «Святого Георгия» не упускали своего, сделав уже несколько залпов.

– Бей их, дави!

– Кто на Бога и Великий Новгород?!

Однако на месте одного убитого пирата тут же вставали трое – откуда только брались? Видать, «Морская Дева» вообще не несла в своих трюмах никакого полезного груза, только лишь воинов, отъявленных головорезов, не боявшихся никого и ничего.

– Бей их! Бей!

– Вита! Вита! Ага!

Князь Егор непроизвольно вздрогнул, услыхав старинный клич витальеров, морских разбойников и бродяг, не так давно наводивших ужас на всю Балтику. Ныне, сильно потрепанные Ганзой и тевтонскими рыцарями, они уже не имели прежнего влияния и силы… однако около трех десятков кораблей, вот, сумели собрать!

– Эй, парни! – оставив дружину у борта, Егор подбежал к лучникам. – Не спешить! Пусть те, у кого самострел, сначала сделают залп… потом вы… и так – одни за другим – ясно?

– Ясно, господине.

Самозваному командиру подчинялись на судне беспрекословно – ибо вышло так, что приказы сейчас отдавал он один, все остальные – кормчий и прочие – были либо ранены, либо убиты. И это большое счастье, что нашелся-таки человек, организовавший оборону, не побоявшийся взять ответственность на себя… и судя по всему, несмотря на молодость – человек опытный, бывалый.

– Стрелки… Залп! Лучники – не зевайте. Щитоносцы – вперед!

Не снижая натиска, враги спешно перегруппировывали силы, Егор смог хорошо рассмотреть их командира, ловкого и сильного человека в рыцарском панцире и в закрытом шлеме бацинет, с вытянутым забралом, еще называемым «собачьей мордой» и стоившим не меньше четырех золотых монет – гульденов или флоринов. Примерно столько же зарабатывал в год мальчик при солидной купеческой лавке. Очень хороший шлем, и дышится в нем легко, и пробить непросто. Вот только вид уж больно уродливый, да и обзор много лучшего желать заставляет.

Выпендривается, варнак! Или… просто не хочет, чтобы его потом узнал кто-то из спасшихся? Значит – рыцарь. Или добропорядочный бюргер, негоциант из того же Любека, Ростока или Стокгольма. Утром бюргер, вечером пират – дело доходное.

Кто бы ни был предводитель разбойников, рыцарь или бюргер, а командовал он умело – враги уже захватили почти половину корабля, от бушприта до грот-мачты, превратив усыпанную трупами палубу в скользкое месиво из дымящихся людских кишок и крови. Пираты наседали, волнами, одна за другой, перекатываясь на борт обреченного судна – вот уже держалась лишь корма, и то – только благодаря организованной Егором обороне. Все же опыт какой-никакой имелся, да…

Рыцарь! Вожак! Отбив секиру врага, князь в какой-то момент понял, что именно от разбойничьего вождя исходит сейчас самая главная опасность. Он – организовывал, он – направлял, все команды его, разумные и четкие, исполнялись пиратами беспрекословно.

А что, если внести разлад в этот четко организованный праздник смерти? Внести одним, единственно возможным, способом.

– Сражайтесь!

Ободрив своих и пользуясь суматохой, Егор скинул шлем, убрал меч в ножны и, склонившись за борт, ухватился за абордажный канат. Миг – и он оказался уже на вражеском судне. Оглядевшись, живо подобрал с палубы брошенный кем-то шлем с длинным назатыльником и прорезями для глаз, называемый «немецким саладом», нахлобучил его на голову – слава богу, подшлемник оказался на месте… оружейники называли это «мягким внутренним капюшоном из кожи», и цена его неразрывно входила в цену шлема.

Никто не обратил на князя никакого внимания – подбадривая друг друга истошными криками, враги суетливо карабкались на борт новгородской каракки. Ой, сколько же их было много!

Вот и корма… румпель… И главный враг в бацинете «собачья морда»!

Опытный в подобных схватках Егор нанес удар с ходу – однако враг обернулся, почувствовав опасность каким-то шестым, особым, чутьем… Обернулся, уклонился – удар лишь скользнул по забралу – и сам сделал выпад, намереваясь достать соперника своим длинным клинком.

Со звоном отбив разбойничий меч, князь вновь перешел в атаку, стремясь разделаться с врагом как можно быстрее – в этом был единственный шанс уцелеть.

Удар! И звон… и злой, режущий нервы, скрежет! Так, верно, скрежещут сковородки в аду, когда черти их чистят песком.

Удар! Удар! Удар!

Вражина сделал знак своим – чтоб не мешали. Видать, хотел потешиться, надеясь на свое несомненное искусство и храбрость.

Получай, ползучий гад, сволочуга! Отступаешь? Ага!!! Кто на Бога и Великий Новгород?!

Ах ты ж… Увернулся! Все же борец – сразу видно – опытный. Ударил сам… Снова звон. А если подставить под клинок шлем? Вроде прочный, не должен бы развалиться… И, когда пират ударит, достать его снизу, выпадом – в пах!

Пират, видно, увлекся схваткой, в запальчивости совершив то, на что и рассчитывал его хитрый соперник. Удар по шлему!

Егор тут же упал на правое колено, и…

И тут где-то над головой загрохотал такой жуткой силы взрыв, что, казалось, раскололось пополам небо! Взорвался пороховой погреб? Нет! Это гром… молния… волны!

Одна из таких волн ударила судно в корму с такой силой, что князь, выпустив меч, кубарем полетел в воду. Салад, слава богу, успел скинуть, но тяжелая бригантина сразу же потянула Егора дно, однако молодой человек сумел избавиться от доспеха, что было не так уж и сложно – оказалось достаточным просто развязать пояс. Обтянутые бархатом латы ушли на дно, а молодой князь вынырнул, жадно вдыхая воздух.

Внезапно налетевший шквал разметал суда, словно щепки, ни о каком бое сейчас не шло и речи. «Морскую Деву» и «Святого Георгия», притянутых друг к другу, словно сиамские близнецы, разбушевавшаяся стихия выбросила на тот самый скалистый островок и вот-вот грозила переломить пополам… а-ай! Переломила! Первой, со страшным треском, сломалась «Дева», да и каракка пережила ее ненамного. Что же касаемо остальных судов – то князю их не было видно… Уцепившись за обломок мачты, молодой человек спешно привязал себя куском каната, отдавшись на волю Бога и волн.

В фиолетовом грозном небе снова вспыхнула молния, громыхнул гром.

«Господи, – молился про себя Егор. – Дай Бог, куда-нибудь вынестись. Островков здесь полно».

Бог внял его молитвам. Уже ночью обломок мачты с привязавшимся к нему князем, поносив по морю, вышвырнуло волною на какой-то остров, который Егор не смог сразу же рассмотреть по причине дикой усталости и непроглядной тьмы. Он даже не помнил, как провел ночь, скорее всего, прикорнул где-то в забытье, а утром…

А утром в небе ярко сияло солнышко! И море казалось таким ровным, прозрачно-синим и благостным, что хотелось немедленно искупаться… что князь и сделал, разложив одежку сушиться на прибрежных камнях.

Немного взбодрившись, молодой человек немного посидел на плоском, нагретом солнцем валуне, после чего натянул на себя почти высохшую одежду и с видом заправского робинзона отправился исследовать остров, оказавшийся, прямо сказать, не очень-то и большим, и даже более того – маленьким. Князь не поленился, измерил: в долину оказалось сотня шагов, и в ширину – примерно тридцать.

Правда, кроме камней, еще сосновый лесочек и вереск на скалах, и…

И все!

Как хочешь, так и живи. Выбирайся!

Подумав, молодой человек взобрался на самую высокую сосну, осмотрелся – никакой земли нигде видно не было, вокруг спокойно плескалось казавшееся безбрежным море. Усевшись на выбивающийся из земли корень, Егор крепко задумался. Да, конечно, в этом море таких островков полно, тянутся они целыми архипелагами, и, весьма вероятно, что земля – или какой-то остров побольше, может быть, даже обжитой, населенный людьми – совсем-совсем рядом. Только вот добраться до него вплавь – занятие безнадежное. Во-первых, еще надо бы знать, куда плыть, а во-вторых – водичка в море не слишком теплая, вполне можно и не доплыть.

Егор вдруг улыбнулся и, поднявшись на ноги, швырнул в море подобранный здесь же камень. А кто сказал, что сей островок вообще никем не посещается? В этаком-то людном месте. Да быть того не может! Наверняка здесь бывают люди – те же рыбаки или мальчишки…

Подумав так, молодой человек еще раз обошел остров, на этот раз куда более внимательно вглядываясь в линию побережья. Князь прежде всего искал место, куда удобней причалить, и нашел-таки. Целых два!

Тут же обнаружились и колья, к которым привязывали лодки, и даже обрывки веревок. Отыскав все это, Егор уселся на валун и призадумался: если этот островок посещали рыбаки, не может быть, чтоб они после себя ничего не оставили. Даже не «после себя», а для себя. На всякий случай – вдруг шторм, и придется находиться здесь несколько дней.

Оп! Молодой человек пришлепнул усевшегося на шею комара, эти кровососы здесь были размером чуть ли не с буйвола! Ну, не такие большие, конечно, но будь здоров, потому и в лесочек идти не хотелось, на берегу-то их все же зудело поменьше – ветер сдувал. И все же пришлось пройтись под высокими кронами, пропитываясь терпким запахом янтарной смолы и отгоняя комаров сорванным по пути папоротником. Никакого подлеска, кроме того же папоротника, черники, для которой сейчас был еще не сезон, и – изредка – можжевельника на островке не имелось, лес стоял чистый, как в парке.

Немного пройдясь, князь обнаружил тропинку, петлявшую через весь лесочек, эта узкая, едва заметная тропка вывела Егора к небольшому шалашику, сделанному из веток и плавника. Пошарив внутри, молодой человек обнаружил там мешочек с остатками муки грубого помола и березовый туесок с солью, а еще – огниво: медная пластинка, кресало и трут. Рядом журчал родник – и князь с большим удовольствием напился, подумав – что все же Господь был за него! Верно, потому и видения не являлись.

Обрадовавшись, молодой человек собрался тут же развести костер, да снова задумался – а что же жарить-то? Ничего же при себе не осталось, ни кинжала, ни ножа – все поглотило ненасытное море! Увы… Не считать же за орудие труда висевшую на шее золотую цепочку с крестиком? Ее-то нет, конечно, а вот браслеты… Один был золотой, узенький, другой – серебряный, на стальном припое – вот этот-то и сгодился, с его помощью Егор выломал в кустах подходящую палку, заострил конец, а потом уж пришлось развести и костер – обжечь для крепости.

Подкинув в руке полученную острогу, новоявленный робинзон довольно улыбнулся и направился к валунам – там он заметил обширную, кишащую рыбьей молодью, отмель, с выступающим прямо из воды омертвевшим деревом, корявые ветви которого были усыпаны белыми чайками. Да-а, рыбка, значит, имелась…

Опытный воин, Егор быстро загарпунил пару приличных рыбин – треска! – и, посчитав, что на ужин и завтрак этого вполне достаточно, тут же и почистил добычу с помощью все того же браслета. Обваляв рыбины в муке и соли, князь насадил их на прутики и пристроил над углями, через какое-то время получив вкуснейший гриль с аппетитно хрустящей корочкой.

Запив ужин водою из родника – пришлось уже использовать вместо кружки собственные ладони, – молодой человек подбросил в костер смолистых веток – от комаров – и, улегшись рядом на мох, принялся смотреть на море. Дело близилось к ночи, и красное солнце медленно погружалось в алую пелену волн. Никаких парусов Егор поблизости не увидал, и сам не заметил, как уснул под нудное зудение комаров и резкие крики чаек.

Князя разбудил громкий гудок корабельной сирены. Встрепенувшись, Егор вскочил на ноги, увидев, как в туманном утреннем мареве пенит волны огромный бело-голубой лайнер – паром «Силия Лайн – Серенада» рейса Хельсинки – Стокгольм – Хельсинки!

Глава 3

Голландец

«Серенада»…

Егор побежал к кораблю, громко крича и размахивая руками… Паром вдруг прямо на глазах исчез, растаял, обратившись в белое плотное облако, которым, собственно говоря, и был.

Привиделось! Молодой человек расстроенно плюнул и принялся разжигать давно догоревший костер – прогнать надоедливых комаров да подогреть оставшуюся от вчерашнего пиршества рыбину.

– Ага, – бормотал про себя князь. – «Серенада», как же! Нет, конечно, хорошо бы сейчас туда – ужин «все включено», дьюти-фри с дешевым спиртным, ночной клуб «Антлантис» с живой музыкой и танцполом.

Егор как-то пару раз так путешествовал, один раз – с друзьями, а другой – с одной девушкой, чем-то похожей на княгиню Еленку. Тоже блондинка, только сероглазая и себе на уме. Впрочем, Еленка тоже – себе на уме, хотя князя своего любит сильно – этого не отнимешь.

Молодой человек неожиданно улыбнулся, вдруг подумав, что давно уже стал здесь, в этой эпохе, своим. Жена вот, ребенок… княжество… Целая Русь… и не только! Вот ведь причудливые изгибы судьбы – жил да был себе обычный молодой парень, Вожников Егор, в юношестве еще получил звание КМСа по боксу, в армии отслужил под Козельском, в РВСН, потом шоферил, да занялся лесом – пару пилорам завел (спасибо дядюшке), год на факультете социальных наук отучился, потом перевелся на «бухгалтерский учет и аудит» – заочно – для предпринимателя дело нужное. Еще в университете Егор подружился с так называемыми реконами – людьми, всерьез занимающимися реконструкцией исторического костюма, обрядов, быта, разных знаменитых сражений, даже пару раз участвовал в фестивалях, и по Волхову «драккарил».

А потом вдруг познакомился с бабкой Левонтихой, колдуньей, у нее сайт свой в Интернете был… или «ВКонтакте» группа… Сам же Вожников и захотел способность великую получить – опасности загодя предвидеть, выкупил у Левонтихи снадобье, да принял – при этом и в прорубь надо было нырнуть, так Егор и нырнул… а вынырнул уже в начале пятна-дцатого века, сразу после нашествия на Русь ордынского эмира Едигея! Не сразу эта мысль к молодому человеку пришла, что в глубокой он… в глубоком прошлом, однако же – пришла, никуда не денешься. Когда средневековые города одни за другим пошли, потом – лихая ватага ушкуйников, ордынское рабство, побег… Княжество! Сначала – с помощью Еленки, с которой в Орде познакомился и вместе с нею оттуда бежал – стал Егор Вожников белозерским князем… Соседей-хитрованов прижал, Москву алчную, потом и до Орды очередь дошла, до Литвы, до Константинополя… Все теперь под рукой «Великого князя Георгия» хаживали! А кое-кто – интриги плел… как Сигизмунд Люксембург – Зигмунд – король венгерский и германский.

Дела, конечно, имелись вполне неотложные, шутка ли – всей Русью править, да еще с интриганами успевать управляться, о своем положении-то некогда и подумать было… разве вот только сейчас появилось времечко!

Способность-то, кстати, Егор получил, не обманула бабка – перед лицом грозившей опасности являлись ему видения… правда, как-то нерегулярно в последнее время. К примеру, нападение пиратов князь не предвидел – ничего подобного в голове, перед глазами, не появилось… Может, потому что выпил много? Спиртное способности подавляло, да… А. скорее, просто потому, что лично Егору опасность смертельная не грозила – вона, выжил же! От меча иль стрелы разбойничьей не погиб, в море не утонул, не сгинул. Чего переживать-то? Сиди вот теперь тут, на острове, кукуй, вспоминай что-нибудь веселенькое… какие-нибудь соревнования по боксу еще в юности или, вот, «бухгалтерский учет и аудит».

Нельзя сказать, чтоб молодой человек не пытался вернуться обратно домой, в свою эпоху – по возможности ни одной колдуньи не пропускал, все надеялся, вдруг да они смогут? Не смогли. А одна из волшбиц – красивая, кстати, и молодая – на вопрос Егора – когда же он вернется домой, прямо так и ответила: «Никогда! Живи тут и не трепыхайся, парень, – сам во всем виноват!»

Да уж, сам… Вожников поворошил прутиком угли и тяжко вздохнул. Окромя себя самого, кому еще предъявлять претензии? Бабка Левонтиха ведь предупреждала – мол, не вздумай в прорубь в грозу нырять, да Егор не внял тогда – какая зимой гроза? А ведь случилась!

С другой стороны, давно уже все меньше и меньше тянуло обратно – ведь все здесь: семья, друзья, дела государственные. Шутка ли – Русь и прочие земли нынче под его рукой! Это вам не две пилорамы и лесовоз с фискарсом! Так просто не бросишь, даже если бы и возможность была. На кого все оставить-то? Да и семью жалко, Еленку – любит ведь… да и так – неплохая девчонка, красоты редкостной. Егор родную свою супругу тоже любил, и очень даже сильно. Да сын, Миша… И еще детишки пойдут.

Какие, к черту, пилорамы, когда тут Сигизмунд Люксембургский воду мутит, гад! Не он ли пиратов послал? Нет, вряд ли – не мог он никак прознать про замысленный князем вояж, никак не мог, все в глубокой тайне делалось.

Просто разбойники, витальеры, не до конца добитые Орденом и Ганзой. Еще лет двадцать назад они могли и сотню кораблей запросто выставить, а то и две, флоты громили, города захватывали… а теперь. Просто Ганза и Орден посчитали что пираты им больше не нужны – лишняя головная боль! Зачем открытый разбой, когда и легальным образом можно делать деньги куда большие, нежели тривиальным лиходейством? Тем более многие бывшие пираты, разбогатев, купили себе дома в больших ганзейских городах, обзавелись семьями, деньги торговлю вложили… почтеннейшие бюргеры! Столпы общества – кто-то и бургомистром стал, а многие – ратманами, зачем им теперь бывшие дружки – «кровавая пыль девяностых»? А низачем, дискредитируют только да деньги зарабатывать мешают, а еще – что самое неприятное – смущают простой народ, голытьбу, всяких там «вечных подмастерий», крестьян и прочих. И если раньше, чего греха таить, многие ганзейские города оказывали «своим», прикормленным, пиратам поддержку, то постом сговорились такого больше не делать – вот и кончилось пиратское братство. Нет, разбойники оставались, конечно – свято место пусто не бывает, – но уже не те, не те… измельчали! На караван торговый могли напасть… и то – далеко не на всякий. И хорошо, что…

Вдруг снова прозвучала сирена…

Егор вздрогнул – неужто «Силия Лайн Серенада»? Не показалось?

Молодой человек вскочил на ноги, всмотрелся – звук гремел где-то за деревьями, на другой оконечности островка…

Вот снова!

А вот показались мачты… И паруса. Паруса обычной рыбацкой шнявы – юркого, с низкими бортами, суденышка с двумя мачтами и узкой кормою. Именно там, на корме и трубили в рог – видать, подавали сигналы собратьям. Ловившим рыбу где-то поблизости.

Вожников улыбнулся – ну, вот и выход. Чего еще ждать-то?

Едва не споткнувшись, он бросился по берегу к мысу, закричал, замахал руками. «Робинзона» заметили, стоявшие на корме люди доброжелательно замахали в ответ, и вот уже судно, сменив курс, мягко стукнулось бортом о плоские камни. Упал с борта узкий дощатый трап.

– Добро пожаловать на «Сесилию», уважаемый господин! – сделав приглашающий жест, широко улыбнулся какой-то элегантный господин, по всей видимости, шкипер или даже хозяин судна.

Лет тридцати, высокий, в коротком зеленом плаще поверх темного, шитого серебром, камзола, со светлыми, падающими на бархатный воротник волосами и узкой рыжеватой бородкой. В левом ухе золотом горела серьга.

– Я – шкипер и хозяин этого славного судна, Антониус Вандервельде, – слегка поклонившись, представился галантный молодой человек. – А вы, сударь, я так понимаю, потерпели крушение в недавний шторм? Ох, и страшное же было дело – много погибло судов.

– Да, я с судна… – поднимаясь на борт шебеки, неопределенно пробормотал князь. – И хорошо заплачу, коли вы доставите меня в Стокгольм!

Герр Вандервельде приложил руки к груди и с сожалением молвил:

– Увы, Стокгольм слишком уж отсюда далек. А мы идем в Штеттин, и никак не можем изменить курс – просто протухнет селедка.

– Что ж, – рассудив, что не в его положении привередничать и навязывать своим спасителям иной маршрут следования, князь махнул рукой. – Штеттин так Штеттин. Оттуда, куда нужно, доберусь.

– Проходите, проходите, господин, – шкипер гостеприимно проводил спасенного на корму. – У нас, конечно, не торговое судно – каморки маленькие, но все же там можно выспаться, отдохнуть.

Антониус Вандервельде и князь Егор говорили по-немецки, на том его диалекте, что был в ходу в северонемецких городах и в Ливонии. Южные же немцы, откуда-нибудь из Баварии или Швабии, их речь, конечно, поняли бы плохо, а то и вообще бы не поняли. Впрочем, Егор умел говорить и так, как принято в Швабии, Баварии, Каринтии, – настояла имеющая склонность к иностранным языкам супруга. Немецкая речь ей нравилась, да частенько и необходима была, а учить одной было скучно, вот любимого мужа и напрягла.

Вообще, конечно, правильно сделала, особенно что касаемо северных диалектов – без этого никуда, все же соседи, можно сказать – друзья.

– Вы, господин, судя по выговору, из Ревеля?

– Из Нарвы, – Егор оглянулся на пороге предоставленной ему каюты и вдруг хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл! Меня зовут Генрих, Генрих Мюллер из Нарвы, я финансист.

– О, финансист… понятно! Всегда уважал ученых людей, герр Мюллер. Приятно познакомиться, очень и очень рад.

– Я тоже рад, – улыбнулся Вожников. – Надеюсь, вы понимаете, что все ваши услуги будут щедро оплачены?

– О, мой господин! Поверьте, мы и без того оказали бы вам всю возможную помощь. Шторм, он, знаете ли, всякого может коснуться… и весьма ощутимо, ха-ха-ха! Я велю принести вам что-нибудь перекусить, и… наверное, те сапоги, что у нас есть, вам придутся впору. Отдохните, поспите, а ближе к вечеру прошу вас ко мне на обед. Очень приятно будет пообщаться.

Так толком и не выспавшийся из-за комаров и разного рода переживаний Вожников воспользовался любезным предложением хозяина «Сесилии» с удовольствием и самой искренней благодарностью. И пусть каморка оказалась узенькой и похожей на гроб, а кровать – чрезвычайно жесткой и узкой, тем не менее это все же был не шалаш, не мох и не скалы. И, слава Господу, не зудели вокруг комары!

Немного подкрепившись все той же печеной рыбой – что еще могли есть рыбаки? – спасенный с большим удовольствием опорожнил кувшинчик белого вина, объемом литра полтора точно, после чего завалился спать, упершись ногами в переборку. Было хорошо слышно, как бегали по палубе матросы, как свистел в свою дудку боцман и хлопали на ветру паруса.

Что ж, пусть Штеттин. Там тоже есть подворье новгородских купцов… и, может быть, что-то удастся узнать о судьбе подвергшегося пиратскому нападению каравана. Неужели ни одно судно не спаслось? Маловероятно.

Как и обещал, ближе к вечеру любезнейший господин Вандервельде принял «герра Мюллера» в своей каюте, оказавшейся куда просторней, нежели предоставленная гостю каморка.

Стол уже был накрыт – ржаные лепешки, суп из кореньев и свежей крапивы в большой серебряной супнице, жареная, обильно сдобренная шафраном и прочими пряностями рыба, просяная каша на конопляном масле, паштет из мелко порубленных птичек – воробьев или синиц – со свеклой и морковью, вареные пестрые птичьи яйца, орехи, изрядный кувшинец вина. С него и начали.

Выпив за знакомство, поели, затем снова выпили и перешли к неспешной беседе, изредка прерываемой лишь появлением помощника шкипера – несколько угрюмого молодого парня с вытянутым мосластым лицом. Помощник советовался с хозяином по поводу курса и ночлега, предлагая пристать к какому-то островку… что и было сделано, и новые приятели, вышедшие на палубу освежиться, с полчаса любовались закатом и островом – точно таким же, на котором до того прозябал князь, правда, куда большем по своим размерам. И лес тут рос гуще – не только сосновый бор, но и ельник, и даже виднелась крытая лапником рыбацкая избушка, сложенная из серых от времени бревен.

– Тут раньше было языческое капище, – охотно пояснял шкипер. – Даже приносили в жертву людей! Да-да, не удивляйтесь, такие вот были когда-то кровавые и безбожные времена, не то что нынче. Да-а… подумать только, сколь великих успехов с соизволенья Господня достиг человеческий ум! Мельницы, бумага для письма, стекло, изящные ткани, доспехи по фигуре – все для удобства жизни. А ведь еще каких-то лет двести назад ничего этого не было! И все жили в дикости… бедные, бедные люди.

За соснами пламенел закат, и отражающиеся в темных волнах кроны деревьев казались объятыми пламенем. В быстро темнеющем небе прямо на глазах вспыхивали желтые звезды, и мерцающая половинка луны качалась над крышей рыбацкой избушки, уже почти неразличимой из-за наступившей ночной тьмы.

– Гейнц, – обернувшись, шкипер подозвал молодого матроса. – Зажги-ка в моей каюте свечи, да не сальные зажигай, достань из шкафчика хорошие, из русского воска.

Кивнув, матрос убежал исполнять приказание, а хозяин «Сесилии» посмотрел на звезды:

– Вот ведь горят. И указывают дорогу морским судам… только здесь слишком уж много островов и скал для того, чтобы идти ночью. Ну, что, дражайший герр Мюллер? Спустимся ко мне? У нас еще остался марципановый пирог, правда, немного черствый, сладкий мармелад из корней лопуха с шиповником, орехи и, конечно, вино. Посидим, поговорим, выпьем… как принято у нас в Голландии, я ведь оттуда, из Гента.

Собственно, говорил один шкипер, судя по всему, относившийся к той, не столь уж и редко встречающейся, породе людей, что нуждаются вовсе не в собеседниках, а, скорей, в слушателях, что сейчас было князю на руку – он вовсе не хотел в подробностях рассказывать о себе – врать. Тем более столь гостеприимному и любезному человеку, как герр Антониус Вандервельде.

А герр Вандервельде говорил о многом – от устройства небесных сфер, описанного знаменитым Николя Оресмом, до рецепта похлебки из чечевицы с шалфеем, толченым жареным луком и корицей.

В эту ночь Егор уснул поздно, а проснулся лишь от беготни матросов – судно снималось с якоря. И снова безбрежное море, и поросшие редколесьем скалистые островки, и крики кружащих над мачтами чаек.

Чу! Вот впереди показался парус, потом – еще один, и даже несколько – еще немного, и Вожников смог разглядеть около двух десятков вымпелов ганзейского города Ростока. Быстро догнать медлительные пузатые когги юркой шняве не составило никакого труда. По приказу капитана, на грот-мачте взвился цветастый зелено-красный стяг – как видно, сигнал приветствия. Точно такими же флагами отсалютовали и ганзейские корабли – не слишком ли много чести для простых рыбаков? Или шкипер Антониус Вандервельде был у ганзейцев на особом счету? Оказывал какие-то услуги? Наверное, так.

Нагло вклинившись в середину торговой флотилии, «Сесилия» зарифила паруса, уравнивая скорость, да так и пошла вместе с коггам, странно, что их капитаны не протестовали, уж точно – имелись у голландца какие-то заслуги.

Вечером опять пили вино со шкипером, а утром… Утром в каморку Егора ввалились трое дюжих матросов, и еще пара, вооруженных абордажными саблями, дожидалась у двери. Рядом, с самым озабоченным выражением лица, стоял Вандервельде, презрительно прищурившийся при виде схваченного гостя.

– Да что происходит?! – громко возмущался Егор. – Объясните, уважаемый господин шкипер?

Голландец покривил губы:

– Дело в том, герр Мюллер, что у нас есть все основания полагать, что вы не тот, за кого себя выдаете.

– Не тот? – округлив глаза, усмехнулся князь. – А, скажите на милость, кто?

– Пират. И пособник пиратов, – жестко произнес хозяин «Сесилии». – А потому сейчас вас закуют в кандалы и посадят в трюм.

– Но… где доказательства?

– Вы непременно узнаете их на суде.

Ну, хоть так. Хоть суд будет, а там… Там все, что угодно, произойти может – Егор суда не боялся, а потому дал спокойно себя заковать – ну, не драку же устраивать: парочку-тройку рыбаков, конечно, вырубил бы, а дальше – увы. Тем более никаких нехороших предчувствий не наблюдалось, и предупреждающие видения князя тоже не посещали.

– Ну, вот – в трюм, – пожимая плечами, звякнул цепями арестант. – Что, в каморке-то нельзя оставить? Боитесь, что сбегу?

– В каморке? – подумав, шкипер махнул рукою. – А и в самом деле, зачем привычное место менять? Вам ведь там вполне уютно, правда?

Вожникова живо водворили обратно в каюту, только теперь уже не на правах гостя, а – арестантом, о чем красноречиво свидетельствовали красовавшиеся на руках и ногах цепи, ходить особенно не мешавшие, но вот если бежать… или, не дай бог, плыть… Ко дну и пойдешь, не во время шторма, так сейчас – прыгни только.

Кормить, кстати, хуже не перестали, даже давали вино, правда, уже не в капитанской каюте. Хм… давали… Егор усмехнулся – еще с «пило-рамных» времен он не любил безличных глаголов – «схватили, повезли, кормят». Всегда интересовался – кто это все делает, почему, с какой целью и на какие средства? Вот и сейчас все делалось по приказу герра Антониуса Вандервельде… на первый взгляд, если только глазам и ушам верить. А ежели включить голову, то вовсе не факт, что хозяин «Сесилии» в этой затее главный. Ему могли и приказать. Те, у кого есть какие-то «доказательства» о причастности «герра Миллера» к пиратскому братству. Впрочем, никаких таких доказательств вполне может и не быть, просто имеется большое желание расправиться с Егором! И кому же он дорожку-то перешел? Да много кому из сильных мира сего… но только – в качестве великого князя. Герр Мюллер – точно никому не нужен, будь он хоть трижды финансовый гений. А если так, тогда получается, что кто-то знал все… или почти все, и следил за князем аж с самой Ладоги… Перед схваткой с пиратами, кажется, маячило впереди какое-то знакомое судно… как его называл покойный кормчий Онуфрий Кольцо – хульк!

Однако похожих кораблей много, да издали они все похожи, только по количеству мачт и различишь, пожалуй, одни пузатые когги и выделяются среди прочих. Ладно, что гадать? Скоро Штеттин, а там… там и своих полно, и ганзейцев.

Города, куда пришли уже к вечеру, князь так и не увидел – узника сразу же засунули в подогнанный на самый причал крытый возок, запряженный четверкой мулов, вот эти-то выносливые, но весьма неторопливые существа и повлекли повозку по мощеным улицам, подпрыгивая колесами по булыжникам. Рессор, конечно же, никаких не имелось, что Егор сразу же почувствовал на своих боках – трясло немилосердно, однако можно было утешать себя тем, что ехать, ясное дело, недолго – средневековые города все же не мегаполисы.

А ехали – долго! Один раз только остановились – снаружи послышались чьи-то голоса и звон монет… потом скрип – такое впечатление, что поднимали не особенно старательно смазанную решетку. И поехали дальше, только уже более плавно, лишь иногда подпрыгивая на ухабах – судя по всему, возок выехал за город.

Проехав еще, наверное, около часа, остановились на ночлег в какой-то роще, куда узника вывели подышать и покушать, правда, ненадолго, почти сразу же сунув обратно в возок, так, что Егор толком и разглядеть ничего не успел, отметил только, что сопровождали его около двух дюжин вооруженных всадников… явно не рыбаков, а людей воинских, кое на ком были надеты и кольчуги, и латы.

Все это сильно не понравилось узнику – к чему бы такие почести простому пирату? И хозяина «Сесилии» что-то нигде не было видно… мавр выполнил свое дело?

– Как вам путешествуется, дражайший герр Мюллер… или как вас там на самом деле зовут? Надеюсь, уже не очень трясет?

– Да нет, не очень.

Услышав знакомый голос голландца, князь испытал нечто вроде радости – ну, хоть один знакомый. От этого уже можно было плясать, шкипер, по всему, никаким фанатиком не был.

– Правда скучновато как-то, – поспешно признался Егор. – Даже поболтать не с кем.

Чувствовалось, что герр Вандервельде тоже изнемогает без достойного собеседника – как все люди такого склада, он просто не мог не изнемогать! – и, может быть, куда даже более, нежели сам князь.

– Прямо хоть стихи читай, – пожаловавшись нарочито громко, с тоской, Вожников тут же продекламировал. – О любви к прекрасной даме пусть тревожат сердце менестрели… не помню уж, как там дальше.

– Любите фон дер Ауэ? – узнал поэта голландец.

Князь хмыкнул:

– Не я – жена. Все время на ночь читала. А по мне, так к черту всю эту любовь-морковь и сладкие сиропные сопли. Бабье чтиво!

– Совершеннейше с вами согласен! – Вандервельде немного помолчал и продолжил уже куда тише: – Я смотрю, вы человек спокойный. Это хорошо! Вот что… сейчас все улягутся, посидим с вами у костра, может быть, даже и вина выпьем.

– Да, вино-то было бы неплохо, – скрывая радость, охотно поддержал идею Егор.

– Ну, ждите, герр…

На небольшой поляне, таинственно мерцая углями, догорал небольшой костер, над которым, на железном вертеле, жарился, вернее – подогревался, изрядных размеров окорок, кусок которого сразу же предложил узнику любезный голландец, ныне одетый в простое дорожное платье и длинный плащ с капюшоном.

– Кушайте, господин Мюллер… Ладно, буду уж так вас пока называть. Ешьте, и не задавайте вопросов – уговор?

– Уговор, – согласно кивнул Вожников. – Только как же я есть-то буду – цепи мешают.

– Ну-у, не так уж сильно мешают. Как говорят у нас в Генте – мешала веревка висельнику повеситься!

Расхохотавшись, шкипер – или уж кем он там был, начет этого в душу Егора уже закрадывались смутные сомнения – жестом подозвал воина, угрюмого молодца с вытянутым лицом, которого Егор уже видел на той же «Сесилии». Ага… значит, не все там были рыбаки! Или даже вообще, все – не рыбаки вовсе!

– Шорника позови.

Явившийся на зов шорник проворно освободил запястья Егора от цепей, и князь сразу почувствовал себя гораздо лучше, что даже не счел нужным скрывать:

– Эх, хорошо – теперь, любезнейший герр Вандервельде, можно и вина выпить! Так что вы там говорили про фон дер Ауэ? Ой! – молодой человек вдруг осекся. – Прошу покорнейше извинить, я же обещал не задавать вам вопросов.

– Ничего, ничего, – лично разливая по походным кружкам вино из объемистой дорожной фляги, голландец негромко расхохотался. – Такого рода вопросы как раз задавать не возбраняется! Они весьма пользительны для доброй, располагающей к отдохновению, беседы. А вот если спросите – куда и к кому мы едем, да где мы сейчас – ответа вы, увы, не получите, а получите только лишь мою неприязнь и самые искренние сожаления о несдержанном вами слове.

– О, избавьте меня от всего этого, любезнейший господин!

Вожников помахал руками, разминая запястья, а заодно и выбирая момент для удара – боксер-разрядник, пусть даже бывший, это очень даже серьезно, все равно, что пистолет в рукаве.

Егор ни минуты не сомневался, что, при нужде, сможет вырубить сразу человек трех, пусть даже и вооруженных, лишь бы на подходящем расстоянии оказались. Правда, вот момент сейчас был не особенно подходящий, а точнее – не подходящий вовсе. Нет! Для того, чтоб морды вражинам начистить – так в самый раз, а вот для побега – увы, было еще несколько несвоевременно. Хотя бы для начала прикинуть маршрут, да сообразить, куда податься, да и от кандалов на ногах избавиться бы не помешало.

Будь молодой человек поглупее, да не проживи здесь, в пятнадцатом веке, столь долго, так, верно, заорал бы днем благим матом, рассчитывая, что привлечет внимание проезжих-прохожих – дороги в Европе и в эти недобрые к путешественникам времена пустынными вовсе не были. Только вот и люди были куда осторожнее и излишнее нездоровое любопытство в подобных ситуациях проявлять вовсе не стремились – попробуй-ка на крик сунься, живенько огребешь, и хорошо, если по зубам, а то ведь и мечом запросто проткнуть могут.

Итак, для начала нужно было хоть что-нибудь вызнать, получив из того же герра Вандервельде всю возможную информацию, причем – не задавая прямых вопросов. Все это сильно напоминало Вожникову старую детскую игру – «да» – «нет» не говорить, «холодное» – «горячее» не называть. Что ж, коли уж на то пошло – поиграем!

– Хорошее вино, – сделав жадный глоток, похвалил Егор. – Вкусное. Поди, из Неаполя?

– Не, местное, – голландец улыбнулся, показав крупные белые зубы. – Из Мозеля.

– Славно. И все же как-то скучновато мы едем, так и состарюсь.

– Не успеете, – хмыкнул хозяин «Сесилии». – Хотя, признаюсь, ехать-то еще порядком. Однако парни у меня хоть куда, да и вообще, вряд ли кто осмелится напасть… с нашей то подорожной!

Тут голландец поспешно прикусил язык, сообразив, что сболтнул что-то лишнее. Егор тут же сделал вид, что ничего такого не расслышал, попросил еще вина, выпил, смачно закусив куском окорока.

Отправив обратно в возок, руки ему так и не сковали, забыли или не сочли нужным, ведь пленный князь вел себя более чем пристойно – не орал, не буянил, не дрался и не пытался бежать. Зачем зря народ расстраивать? Вот, когда нужно будет, тогда и можно подраться, коли возникнет такая нужда… именно нужда, а не потребность души, которая, честно сказать, у Вожникова давно уже возникла, и, будь князь человеком несдержанным, или – веди себя Вандервельде по-хамски… Что-то, наверное, и случилось бы… что-нибудь весьма несвоевременное, спонтанное и глупое.

А так… путешествовал он вполне комфортно: днем отсыпался в кибитке, а каждый вечер пил вино, подолгу беседуя со своим тюремщиком. Именно с голландцем, с ним одним, воины явно подчинялись шкиперу, боялись его, без нужды даже и подходить не осмеливались. Однако дисциплинка!

Иногда ночевали и на постоялых дворах, но узника все равно держали в повозке под строжайшей охраною, и все же, мало-помалу у Вожникова складывалась более-менее цельная картина. Он догадался уже, что везут его куда-то в самое сердце Германии, в Нюрнберг или еще дальше, на юг.

И ясно уже стало – к кому. К германскому и венгерскому королю Сигизмунду Люксембургу, так мечтавшему стать императором! А, может, он уже им и стал – выбрали. Тогда имеет ли смысл бежать? Сигизмунд явно не осмелится сделать хоть что-то плохое столь знатному пленнику, побоится… хотя – кто его знает, отморозков тоже хватало и среди императоров.

И тем не менее…

Пламя горящих в гулкой просторной зале свечей отражалось в лицах судей багровыми отблесками, не сулящими ничего хорошего подсудимым… среди которых был князь Егор и какой-то худой и сутулый мужчина с добрым морщинистым лицом и горящим взором.

Судьи только что возвратились из тайной комнаты, куда уходили на совещание, и приговор уже был вынесен, оставалось только лишь его огласить. Что, скинув с головы капюшон, и сделал один из собравшихся, оглядев всех ненавидящим взором фанатика:

– Ян из Гусениц, зовомый Ян Гус, бывший профессор… бывший ректор… бывший…

Слова отзывались в мозгу Егора холодным безжалостным эхом.

– Еретик! Еретик… еретик… еретик… По приговору суда, волею императора и святейшего папы… К смерти без пролития крови… к смерти… смерти… смерти…

– Некто, дерзновенно именующий себя фюрстом и королем Русии… королем Русии… Русии… Русии… Самозванец и еретик, смущающий людские умы… Еретик… Еретик… Еретик… К смерти… смерти… смерти…

И вот уже на узкой площади они стояли рядом у позорных столбов – бывший профессор Пражского университета Ян Гус… и Егор Вожников… Великий князь Георгий!

– Самозванец! Смерть ему, смерть!

У ног приговоренных к смерти уже лежали пухлые вязанки хвороста и дров, осталось лишь только поджечь… и ухмыляющийся палач в красном капюшоне, сплюнув, поднес к хворосту пылающий факел!

И сразу же занялось пламя, лизнуло Егора в щеки… и уже больше не отпускало… Затрещал вскипающий жир, и страшная, нестерпимая боль пронзила все тело…

– Не воруй, не воруй лес, ага-а-а! – подпрыгивая, грозил кривым пальцем палач, в котором Вожников тут же признал известного на весь район взяточника – помощника районного прокурора.

– Я не ворова-а-ал! – кривясь от боли, закричал Егор. – У меня лесопорубочный билет в порядке, сами видели… И знаю я, кто все это подстроил, знаю!

– И мы знаем! Все про тебя знаем, все-о-о!

Егор проснулся в холодном поту, уселся на полу в кибитке, обхватив руками голову. Князь прекрасно понимал – это был не просто сон, – видение. Наконец-то… Что ж, выходит, Сигизмунд все же решил перестраховаться, просто-напросто убрав своего самого опасного – в недалеком будущем – соперника. Принцип вполне понятный – нет человека, нет и проблемы. Сигизмунд еще довольно молод, умен и весьма хитер… но не мудр – социального опыта маловато. По такому же принципу – «человек – проблема» – он расправится и с Яном Гусом… сильно подставив своего старшего брата, короля Чехии Вацлава, и получив головную боль на долгие годы в виде знаменитых гуситский войн. Даже крестовый поход пришлось организовывать против войск Яна Жижки, громившего германских рыцарей более чем успешно. Да, крестоносцы победили, конечно – силы и ресурсы не сравнить! – но ведь все вполне могло обернуться иначе: как лет сто спустя – с Лютером. Тоже ведь точно такая же ситуация – погрязшая в грехах и роскоши официальная церковь, движение за реформацию, за возвращение к добродетелям, к традиционной христианской морали… за секуляризацию церковных сокровищ и земель. После сильно манило и короля Вацлава, и многих прочих очень даже могущественных феодалов, просто у чешского короля не хватило политической воли поддержать Гуса, а вот у неких германских князей с Лютером вполне получилось. Так и здесь могло бы, на сто лет пораньше.

Даже и то, что Гус был казнен, не сняло бы проблемы, нашелся бы кто-то другой – Иероним Пражский, Николай из Дрездена, да тот же Ян Жижка – по сути, чешский Томас Мюнцер. И вот это обернулось для восставших не очень-то хорошо: слишком уж ярко выраженный социальный момент и радикальные, с явным еретическим душком, идеи так называемых «чашников» оттолкнули от сторонников Гуса очень многих, и в первую очередь – рыцарей, бюргеров, прелатов – тех, кто имел уже и деньги, и силу, и власть. Именно эти слои поддержали… поддержат лет через сто – Лютера с его девяносто шестью тезисами, а ведь с Лютером папа намеревался поступить точно так же, как и сейчас поступили с Гусом. Но – не удалось! А сейчас – удалось… то есть еще не удалось, но удастся – Гуса все же сожгут в Констанце по решению церковного собора. А какой был удобный момент, куда удобнее, чем через сто лет будет! Три папы! Каждый друг друга проклинает, новоизбранного Александра вообще в грош не ставит никто. Так что мог бы и Жижка… или кто другой – было бы желание. Так что, знаменитый, приписываемый товарищу Сталину, принцип тут не сработал, Сигизмунд на авось действовал, не просчитывая «вдаль» ничего. Или просто не мог просчитать, не хватало умения стратегически мыслить… хотя тактик-то он был неплохой, этого не отнимешь – и Венгрию к рукам прибрал, и императорскую корону. Обставил старшего брата Венцеля – Вацлава.

Про себя усмехнувшись, Вожников тряхнул головой. Похоже, германский король Зигмунд – Сигизмунд был из тех, кто сначала бьет, а уж потом – думает. Такой вполне мог и казнить, причем где-то в глубине души чувствуя, что потом сам же сильно об этом пожалеет. Поддержал бы Гуса, папу бы кинул – стал бы богатейшим и сильнейшим в Европе властелином. Или – не стал. Как карта легла бы. В любом случае с Сигизмундом нужно было держать ухо востро… о чем более чем настойчиво говорили видения. Надо же – костер! Егор передернул плечами. Ишь, сжечь решили – то же еще, Жанну д’Арк нашли… которая, вообще-то, по большей части – миф, выдуманный после крушения Наполеона. Ну, нужно было французам себя хоть чем-то утешить.

С утра по обеим сторонам дороги вновь потянулись леса, впрочем, быстро сменившиеся зеленеющими всходами полей, перемежающимися стерней и явно заброшенными землями – лет шестьдесят назад страшная эпидемия чумы – «черная смерть» – выкосила почти пол-Европы, уничтожив множество людского ресурса и тем самым на полтораста лет задержав наступление Нового Времени – «открытие» Америки, Реформацию, конкисту, распространение научных взглядов на мир.

Впрочем, чем дальше ехали, тем больше попадалось на пути выглядевших довольно зажиточными деревень, городков, феодальных замков – человеческая популяция восстанавливалась быстро.

Вожников давно уже мог наблюдать за тем, что творилось снаружи через слегка разошедшийся шов в самом углу кибитки – вот и развлекался, смотрел попеременно то правым, то левым глазом, прислушиваясь к разговорам попутчиков и встречных. Ехали долго, и северогерманская речь уступила место иной – южной – с большими вкраплениями латыни, а также итальянских и даже французских слов. Вот когда князь с благодарностью вспомнил супругу – диалект южных немецких земель именно она заставил выучить, и теперь Егор, пусть не все, но в общих чертах кое-что понимал.

Они уже проехали многолюдный и шумный Нюрнберг, и двигались дальше на юг, благодаря видению, князь теперь хорошо знал, куда – в Констанц конечно же!

А вот ему лично туда что-то не очень хотелось! Наступила пора действовать, и действовать безотлагательно – своим видениям Егор привык доверять.

Потянувшись, узник снова припал глазом к щелочке, навострил уши – «автозак», как он прозвал свою кибитку, и сопровождавшие его воины во главе с Вандервельде что-то остановились, застряли в плотной людской толпе и никак не могли никуда двинуться – пробка!

– Да что там такое, что? – привстав в стременах, выкрикнул шкипер. – А ну, Герхард, сбегай, узнай.

Молодой, еще безусый, воин в кургузой курточке и смешном ярко-васильковом берете с петушиными перьями, при палаше, спешившись, юркнул в толпу… вернувшись минут через десять – красный, взлохмаченный, без берета и с оторванным рукавом… хорошо, палаш не потерял, Аника-воин!

– Там это… обоз с мукою – длии-и-инный, как змей! Все ворота заняли, нам с повозкой не протиснуться точно.

– Не протиснуться? – погладив по гриве коня, голландец покусал ус. – А другие что делают? Тут же с повозками не одни мы.

– Другие… я не…

– Так спроси, если не вызнал! Вон, у этих бродяг и спроси.

Вандервельде кивнул на только что развернувшийся фургон – запряженную парочкой мулов телегу с разноцветным красно-желтым шатром с веселыми зелеными звездочками и треугольниками и забавными рисунками, издалека напоминавшими граффити. Мулов вел под уздцы высокий атлет в разноцветном трико и коротком, накинутом на плечи, кафтане.

– И вам не проехать? – глянув на растрепанного Герхарда, улыбнулся атлет. – Тут нынче можно и до вечера простоять – обоз из Вормса пришел. Так что лучше всего будет через другие ворота въехать – через Птичьи или Святого Якова.

– А вы через какие поедете?

– Мы – через ворота Рыбаков, там потом у реки и встанем.

Юный воин довольно тряхнул локонами:

– Ну и мы за вами.

– Так вам круг получится.

– Ничего, мы у реки коней напоим.

– Ну, дело ваше, поехали. Первый раз в Аугсбурге?

– Угу, первый.

– Тогда смотрите, не отставайте, Аугсбург – город большой, людный. Да и ярмарка нынче.

Еще раз улыбнувшись, атлет повел своих мулов вперед и даже любезно дождался, когда воины развернут «автозак» с узником.

Значит, Аугсбург… Вожников задумчиво почесал бородку, пытаясь вспомнить, а что он вообще об этом городе знает? Выходило, что ничего. Абсолютно. И это было очень плохо, поскольку именно здесь князь и намеревался бежать – а чего еще ждать-то? Тем более – здесь народишка много, поди-ка беглеца сыщи, особенно когда города не знаешь. Быстро продумав план, князь уже совершил кое-какие предварительные действия и к вечеру, оказавшись во всеоружии, лишь молился, чтобы все прошло гладко.

Первым делом нужно было усыпить бдительность охраны, а уж потом, освободившись от ножных оков, бежать с первым проблеском рассвета. Ночью побег не имел смысла – князь не знал города, да и главные улицы, скорее всего, перегораживались на ночь решетками, к тому же беглеца могла схватить ночная стража. Поэтому – на рассвете. Егор уповал и на то, что вымотавшиеся за долгий день воины вряд ли поднимутся с первыми лучами солнца.

Такой вот был план… и князь начал действовать, в первую очередь пожаловавшись Вандервельде на оковы.

– Натерли, совсем уж сил нет. Нельзя ли перековать? Хоть с кузнецом местным договориться.

И в самом деле, кожа под оковами сочилась кровью – Егор специально расковырял, расцарапал, стараясь не слишком усердствовать, дабы не подхватить какую-нибудь заразу.

– М-да, – подняв факел повыше – удобнее рассмотреть, – протянул голландец. – Что ж, сейчас пошлю кого-нибудь за хозяином – пусть позовет кузнеца. Думаю, у него таковой имеется, я слышал звон – кто-то правил подковы.

Путники остановились на небольшом постоялом дворе, заняв его целиком и заплатив – Вожников это хорошо видел и слышал – за три дня вперед. Видать, шкипер почему-то решил не торопить события… быть может, собирался выторговать себе куда более солидное вознаграждение за сановного пленника?

– Вам так нужны деньги, герр Вандервельде? – дожидаясь кузнеца, узник и его пленитель мирно уселись за стол в небольшом, освещенном тусклыми свечками, зале – немного подкрепиться, выпить вина и, как всегда, предаться беседе. – Скажите, сколько – и я вам их дам! И, знаете, почему?

Голландец ухмыльнулся:

– Знаю! Потому что кое-кто потребует с вам сумму гораздо большую! Но деньги мне не нужны…

– Не нужны-ы?!

– То есть нужны, но не это главное.

– А что же? – вскинул брови князь.

– Титул имперского рыцаря, – мечтательно улыбаясь, герр Вандервельде горделиво расправил плечи. – Его может мне дать только один человек – славный господин Зигмунд, германский король и император Священной Римской империи! А ему нужны вы. Вот и обменяемся.

– А титул русского боярина… барона… вам бы не подошел? – тут же справился князь.

И оба сразу замолкли, поняли, что проговорились. Егор теперь точно знал, что голландец все про него знает – впрочем, князь об этом и раньше догадывался, а вот теперь, по сути, признался, пообещав то, что может дать только правитель Руси!

– Нет, господин… э-э… великий герцог… Титул русского барона мне не нужен, я вовсе не собираюсь жить в Русии.

– Великий герцог? – Егор сурово нахмурил брови. – Я не герцог, герр Вандервельде, а великий князь. По-вашему – король Русии!

– О, ваше величество, прошу меня извинить. Надеюсь, я за время нашего общения я не нанес урон вашей чести?

– Так, – отмахнулся Вожников. – Самую малость. Но я вас прощаю… Жаль, что мы не смогли договориться – теперь все денежки получит жадный король Сигизмунд!

– Император!

– Он что, уже короновался?

– Н-нет… но – вот-вот. Его поддерживают почти все курфюрсты.

– Вот именно что – почти. Черт побери, так вы найдете, наконец, кузнеца, Вандервельде?

– Да-да, – поспешно закивал голландец. – Я лично этим займусь. Сейчас! А вы пока кушайте, ваше величество, думаю, охрана вам не будет слишком уж докучать.

– Охрана… – князь едко хмыкнул вслед поспешно уходящему шкиперу. – Скорей, конвой.

Вожников хорошо понимал, что то, что он великий князь, ничего здесь не значило – в этим времена томились в плену и короли, как французский Иоанн Добрый после битвы при Пуатье. Венценосных особ точно так же, как простых рыцарей, отпускали за выкуп, а могли и казнить. Или убить в бою, как погиб Иоанн, король Чехии, сражаясь на стороне французов. Так что титул титулом, а… а бежать надо! Тем более он, Егор – православный… для многих здесь – хуже, чем еретик. Схизматик!

Впрочем, голландский авантюрист Вандервельде относился к нему уважительно. Вот и сейчас привел не только кузнеца, но еще и молотобойца с переносной наковальней и горном.

– О! – глянув на кандалы, дюжий чернобородый кузнец поправил свой кожаный фартук и оглянулся на шкипера. – А вы говорили – подковы.

– Так вы с этим не справитесь, что ли? – герр Вандервельде вскинул левую бровь. – Просто перековать.

– Да справлюсь, конечно, – усмехнувшись, кузнец махнул рукой. – Но будет стоить дороже – пять флоринов!

– Сколько-сколько?! – возведя к потолку руки, округлил глаза пират. – О, Святая Дева! И эти люди еще называют нас, благородных пенителей моря, разбойниками! Почему так дорого?

– Я же не спрашиваю вас, кто этот достойнейший человек? – с ухмылкой промолвил кузнец, кивая на князя.

Голландец замахал руками:

– Ну, ладно, ладно, согласен. Пять флоринов так пять флоринов. Проходите на задний двор, там есть бочка с водой и все необходимое – хозяин корчмы покажет. Эй, вы, двое! Сопроводить!

Герр Вандервельде подозвал двух воинов из тех, кто оказался поблизости, – угрюмого, с мосластым лицом, и юного Герхарда в куртке с оторванным рукавом – видать, все некогда было пришить.

Все пятеро – кузнец с молотобойцем, двое стражей и князь – в сопровождении хозяина отправились на задний двор, где был разбит небольшой огородик с садом.

– Осторожней, репу мне не подавите! – пригладив седую бороденку, озабоченно предупредил трактирщик.

– Не пода-авим.

Примостившись у самой ограды, рядом с большой, наполненной мутной водицею бочкой, молотобоец поставил наковальню на землю и, сходив за углями, принялся раздувать горн, что само по себе было довольно муторным делом, тем более сейчас, когда на улице уже начинало смеркаться.

Шкипер поначалу присматривал за всем, встав в дверях черного хода, затем смачно зевнул и, махнув рукой, удалился.

Ногу князя примостили на наковальне… Звякнул молот. Ничего не скажешь – ловко! Два у дара – и кандалы слетели с левой ноги, еще два удара – и с правой.

Кузнец потер руки:

– Ну, что ж, теперь – новенькие. Давайте-ка вашу ногу, господин…

А вот теперь – шалишь! И это просто прекрасно, что оба стража слишком приблизились к кузнецам – любопытные, однако…

Первым вырубить кузнеца и молотобойца…

– Вы как разговариваете с королем, сволочи? Вот вам!

Согнувшемуся молотобойцу – короткий прямо удар (джэбб) в переносицу, кузнецу – буквально через секунду – хук в челюсть… Оба поплыли сразу, и сразу же настал черед стражей, так, чтоб не успели и пикнуть или схватиться за мечи. Мосластому – апперкот в подбородок – мощно этак, красиво – тренер бы похвалил… Мальчишке с оторванным рукавам – свингом… не, не в челюсть, хоть в печень – боксер ребенка не обидит. Вот так!

Ага! Все же не зря Егор получил когда-то кандидата в мастера спорта! КМС – он в Африке КМС, тем более здесь, в Аугсбурге.

Мосластый – тут уж Вожников бил от души, ушел в полный нокаут, парнишка же, отлетев на грядки с репой, держался за бок и глухо стонал… Больно, да, очень больно… однако же не смертельно.

А это кто еще там?

Выхватив из ножен мосластого меч, князь быстро обернулся, встретившись взглядом с прятавшимся за яблоней трактирщиком… Вот дурачок, ты бы еще за удочкой спрятался… или за лыжной палкой.

– А ну! – сдвинув брови, молодой человек грозно взмахнул мечом. – Говори, песий сын, где Птичьи ворота?

– Туда, туда, – жалобно блея, указал старик. – Тут, в заборе, кали-точка.

– У, смотри у меня!

Погрозив хозяину постоялого двора кулаком, Егор выскочил на улицу и, забежав за угол, выбросил меч в кусты, ловко перебравшись через ограду… все туда же, на постоялый двор. И даже более того – в свою кибитку, где и затаился, едва сдерживая смех и вслушиваясь в нарастающую суматоху.

В случае поимки князю сейчас не грозило ничего – он же не убежал! Вот он, спит себе спокойненько там же, где и всегда. Упаси, Господь – никакого оружия при пленнике нету! А то, что простолюдинов слегка проучил, так это правильно, в следующий раз будут обращаться с особой княжеских – почти королевских! – кровей куда болек почтительно. А то ишь, выдумали… все по-простому, без должного церемониала… Забыли, песьи морды, что пленник не простой человек, а великий князь! Забыли. Вот князь им и напомнил.

– Как убежал? Куда? Да вы что, белены объелись, дьявол вас разрази? – слышался возмущенный крик разбуженного Вандервельде. – А вы что глазами пилькаете? Как – руками? Просто ударил? Ну-ну…

– Он туда, в калиточку пообедал… к Птичьим воротам.

– К каким еще воротам?

– К Птичьим, я покажу, идемте…

В возок так никто и не заглянул – не догадались! Вот уж верно говорят, ежели хочешь что-то спрятать, так прячь на самом видном месте, где никому и в голову не придет искать.

Спокойно дождавшись рассвета, Вожников, улучив момент, выбрался из возка и, прихватив сушившуюся на заборе курточку с капюшоном, выскочил за ворота, где тотчас же смешался с толпой мелких торговцев, грузчиков и мастеровых. Уже трезвонил, звонил колокол, возвещая начало рабочего дня, и князь, накинув капюшон, придал своему лицу самое озабоченное и хмурое выражение – как у всех. За городскими стенами всходило солнце, отражаясь в стеклах ратуши, в окнах богатых домов и в цветных витражах собора. Похоже, все сейчас двигались в одном направлении – к главному городскому рынку, куда Вожникову было не очень-то надо. Если начнут искать – так именно оттуда, ибо где еще беглецу удобней всего отыскать земляков? Один ведь долго-то не побегаешь, тем более в незнакомом городе, в чужой стране.

Глава 4

Жонглеры

На рынок князю было не надо! Он все подумывал, где бы свернуть, куда бы податься и, наконец, схватил за руку пробегавшего мимо мальчишку-нищего:

– Эй, малый! Рыбацкие ворота в какой стороне?

– А вон! – мальчишка махнул рукой в сторону кривой и темной улочки, застроенной узкими фахверковыми домами, так, что верхние этажи уступами нависали над нижними, не пропуская животворящие лучи солнца к текущим помоям.

Ударивший в нос князю стойкий запах мочи и фекалий мог бы свалить с ног и быка!

– Вы по ней до конца, господин, а там спросите, – крикнул вслед беглецу нищий.

Егор обернулся и едва успел уклониться от выплеснутого прямо ему на голову содержимого ночного горшка.

– За такие дела морду бить надо! – выругавшись, погрозил кулаком князь. – Вот ведь чучела, а туда же – Европой себя называют. Не устроить простых нужников!

Слава Господу, зловонная улица быстро закончилась, выведя беглеца на небольшую округлую площадь, от которой отходили улица пошире, прямые и замощённые мелким булыжником – насколько представлял себе Вожников, Аугсбург ведь тоже когда-то построили римляне, как водится, по образцу своих военных лагерей.

На площади торговали зеленью – укропом, луком, редиской.

– Эй, бабуля, к воротам Рыбаков – куда?

– Вон, прямо. Купите лук, господин!

– В следующий раз – всенепременно.

Обнадежив старушку, беглец, зашагал вдоль застроенной богатыми каменными особнячками улице, в конце которой виднелось какое-то большое вычурно-узорчатое здание с высоким шпилем, наверняка главный городской собор, весьма даже приличный… впрочем, беглецу сейчас было не до аугсбургских красот.

– Ворота Рыбаков? А вон, господин, монастырь Святой Урсулы – видите?

– Угу.

– Так вам туда. Чуть дальше другой монастырь будет, тоже доминиканский, Святой Магдалены…

– Магдалена? А, знаю, знаю – лыжница. А дальше куда?

– А там уж и недалеко. Увидите. Удачи вам, господин.

«Какие удивительно доброжелательные люди в этом вонючем городке! – поблагодарив прохожего, вдруг подумал Егор. – Они, несомненно, достойны канализации и даже бани. Впрочем, и то и другое здесь, наверное, есть… только отнюдь не для всех. Средние века – все живут корпорациями – гильдиями, цехами. И всякая корпорация одеяло на себя тянет. Цех кузнецов, цех портных, цех булочников… Российские железные дороги, Газпром, Росгидро… Министерство обороны, МВД… Феодализм, однако, живуч!»

Около мужского монастыря Вожников едва не подрался с монахами, дюжими упитанными молодцами, живо напомнившими Егору знаменитых альхеновских «сирот» из бессмертного романа «Двенадцать стульев». Такие же рожи – ого-го, не одну женщину мимо не пропустят – одну юную девчонку с корзиной, как видно, служанку, так и вообще, зажали, задрали юбку… Егор не сдержался, подскочил, съездил особо наглому по сопатке – тот так и сел, мотая круглой башкой, словно оглоушенный бык, остальные вытащили было ножи, но князь красноречиво показал сволочугам кулак с таким грозным видом, что те сочли за лучшее ретироваться. Трусоваты оказались братцы!

– Не слишком тебя обидели? – подняв корзинку, Вожников подмигнул девчонке – совсем еще молоденькой, сероглазой, с веснушками, в смешной войлочной шапке.

– Да нет, – девушка улыбнулась. – Не слишком. Не успели просто. Ой, говорила мне матушка на рынок окружными путями ходить.

– Правильно говорила, – охотно покивал князь. – Сразу видно, матушка твоя – женщина мудрая. Зря ты ее не послушала.

– Зря.

– К воротам Рыбаков – туда? – спросив, Вожников показал рукою.

Девчонка кивнула:

– Туда. А там, за воротами, у речки – жонглеры. Кибитка у них, представленья на площадях будут давать, славно!

– Любишь жонглеров?

– Угу! Они такие веселые, песни поют.

– А зовут-то тебя как?

– Грета. Я тут, у ворот Рыбаков, близко живу. Иногда и на речку купаться бегаю – и сегодня прибегу, там же жонглеры!

Жонглеры. Так называли бродячих уличных акробатов, певцов и актеров, развлекавших горожан забавными сценками, кукольным театром, хождением по канату, клоунами, всем тем, чем всегда славились циркачи.

С помощью этих бродяг Вожников и намеревался выбраться из города, ну, а пока неплохо было бы найти у этих достойных людей приют – больше просто не у кого было! Князь сбежал, в чем был – в грязном рваном камзоле и чужих башмаках, даже прихваченный в драке меч, и тот пришлось выкинуть. Да и сильно бы он помог, когда в этом городе у беглеца ни друзей, ни денег, ни крова над головою? Общества средневековых городов – весьма закрытые: чужого, без особых на то причин, не примет ни одна гильдия, ни один цех, даже корпорация профессиональных нищих. Одному же в средневековье не выжить, значит, следовало искать приюта у таких же чужаков, как и сам беглый князь – у бродяг-жонглеров, жилище которых – крытая рваной рогожкой кибитка, а родина – весь белый свет. Правда, как стать нужным жонглерам? Что сделать, чтоб завоевать их доверие?

Уже у самых ворот беглец оглянулся, услыхав за спиной крики. Монахи! «Сироты», черт бы их побрал. Они уже успели вооружиться дубинками, видать, все же осмелев и решив намять-таки бока осмелившемуся вступиться за девушку наглому проходимцу – князю.

А вот это было бы сейчас на руку! Лишь бы кибитка странствующих циркачей оказалась сейчас у реки. Рано еще, едва рассвело, а жонглеры, кочуя от площади к площади, показывали свои представления днем или даже ближе к вечеру, чтоб собрать побольше публики. Не должны бы уехать, не должны, да и девчонка эта, Гретхен, сказала…

Молодой человек нарочно задержался у ворот, пропуская вперед рыбаков, тащивших на плечах весла и свернутые сети, постоял, подождал – не отстанут ли монахи? А те вроде бы и потеряли преследуемого, заозирались, положив дубинки на плечи – пятеро здоровенных рыл, таким бы на галерах веслами махать или в какой-нибудь крестовый поход отправиться, а не грехи в кельях замаливать. Экие добрые парни, молодец к молодцу! Грудь колесом, косая сажень в плечах. И дубинки у них ничего, увесистые.

Ага, заметили… Побежали! Не слишком ли быстро, а? Спортсмены хреновы.

Миновав ворота, Егор и сам прибавил шагу, едва только увидал метрах в двухстах от рыбацкой пристани знакомый расписной шатер с зелеными треугольниками и звездочками. Мулы уже были запряжены в кибитку, и сидевшие вокруг шатра жонглеры торопливо доедали похлебку, судя по донесшемуся аппетитному запаху – уху. Вожников и сам бы был не прочь навернуть с полкотелка – да не до ухи сейчас, некогда.

Наверное, здесь все-таки трапезничали далеко не все артисты – кудрявый старик в куцем сером плаще, длинный худосочный парень с изможденным лицом и одетая в мужское платье – узенькие штаны-колготки – шоссы – и короткую безрукавку, худая девчонка, довольно-таки миленькая на личико, большеглазая, с заплетенным в пучок каштановыми волосами. Но тощая – да… почти как модель, в чем только душа держится?

Того улыбчивого атлета, что Вожников заметил вчера, почему-то нигде видно не было, может, отошел отлить или по каким иным важным делам?

Обернувшись, князь обнаружил погоню довольно далеко, видать, запыхались, оглоедища. Показав им средний палец, молодой человек, больше не обращая внимания на доносившиеся позади угрозы, быстро спустился вниз, к кибитке и, вежливо поздоровавшись, быстро спросил:

– Ну, как вам тут, ничего?

– Да неплохо, – сдержанно отозвался старик. – Место красивое.

– И все же я на вашем месте немедленно бы отсюда убрался! – князь суетливо оглянулся и махнул рукой в сторону бегущих монахов. – Местный епископ послал своих людей проучить вас… вы же знаете, как к вам относится церковь.

– Да знаем, – старый жонглер быстро подошел к повозке и позвал остальных: – Иоганн, Альма! А ну в кибитку, живо.

Парень и девчонка удивленно переглянулись:

– В кибитку? Зачем?

– Ежели вы не поторопитесь, они все же намнут вам бока! – подогнал нерешительных Вожников. – Давайте, давайте, скорее – едем!

– Но наши мулы, – неожиданно встрепенулся старик. – Они слишком медлительны… Говорил же, не надо было посылать в город Готфрида и Айльфа!

– А кто бы тогда занял нам место? Труппа Алексиуса Канарейки тоже здесь, мы все знаем.

Посмотрев на быстро приближавшихся монахов, беглец хлопнул жонглера по плечу:

– Давай, старина, погоняй, а я их отвлеку, чего уж! Где потом вас найти?

– Выше по реке встанем… там не так удобно, зато не на монастырской земле.

– Это только чертов аббат считает рыбацкую землю своею! – обиженно сверкнув глазищами, выпалила девчонка. – Ладно, дядюшка, погоняй! Поехали. Места вверх по реке вовсе не менее красивы, чем здесь.

– Зато рыба там плохо клюет, девочка! И до города далековато.

– Зато никто не выгонит.

– С верхних-то пустошей? Да кому они нужны…

Старик дернул поводья, и кибитка покатила прямо по траве к видневшейся на вершине холма старой, построенной еще римлянами, дороге.

– Эй! – высунулась из-под полога девушка. – Добрый человек, а как же тут будешь их отвлекать?

– Не беспокойся, уж отвлеку как-нибудь.

На самом деле молодой человек еще не знал, как он будет отвлекать монахов и, главное, зачем – они ведь не за жонглерами, а за ним гнались. Вот и пускай побегают, порастрясут жир!

– Эге-гей, ослищи паршивые! Что-то не очень-то быстро вы двигаетесь, кургузые рыла!

«Паршивые ослищи» (они же – кургузые рыла), обалдев от такой наглости, с яростью прибавили ходу, размахивая дубинами и выкрикивая на ходу ругательства, явно не совместимые с образом смиренного божьего человека.

– Ну-ну, доходяги, быстрее! – на бегу издевался Егор. – Так вы норм ГТО не сдадите.

Скрывшись за кустами, беглец быстро рванул к реке – схватиться одному с пятеркой разъяренных верзил с дубинами не хватило бы никакого бокса! А потому нужно было поскорее где-то спрятаться, укрыться… хотя бы вот, нырнуть в реку, да спрятаться на плавнях, в камышах, что Вожников, не снимая одежки, и сделал, успел лишь башмаки скинуть, надеясь их потом подобрать.

Напрасно надеялся! Нашлось, кому подобрать обувку. Те же хари и подобрали, рыла кургузые.

– Ой! – бежавший впереди отморозок резко остановился. – Башмачок! Чур, мой. Я первый увидел.

– А я – второй, брат Дитмар, – ухмыльнулся другой здоровяк, опуская дубину и подбирая второй башмак.

«Уж придется мне, видно, босым ходить», – видя такое дело, тоскливо подумал князь.

Окружающая обстановка нравилась ему все меньше и меньше – и промок, и башмаки, похоже, навсегда потерял, да и камышовые заросли на поверку оказались вовсе не такими густыми, какими виделись с берега.

Ну, конечно, толкового-то плана не было, впопыхах все, впопыхах, импровизация, блин, сплошная.

– Говорю же, я эти башмаки первый увидел, брат Дитмар!

– Нет, я, клянусь святой Афрой! Братья, вы все свидетели.

– Может, лучше в кости их разыграть?

– Это мою-то находку – в кости?

К вящему удовольствию скрывающегося в камышах Вожникова, дело между монахами шло к хорошей драке, что было бы весьма своевременно и более чем славно. Ну! Подеритесь же, подеритесь! Такие хорошие башмаки… почти «Саламандра».

Егор вдруг насторожился, услыхав, как позади зашуршали камыши, кто-то подходил… Циркачка!

Большие карие глаза, миленькое личико в обрамлении длинных каштановых волос, мокрых, как и вся одежка девчонки.

– Ты откуда тут взялась, чудо?

– Я – с тобой! – девушка храбро сверкнула глазами и кивнула на монахов. – Ты один, а их пятеро. Не могла же я тебя одного тут бросить!

– Да-а… – не зная, что и ответить, князь покачал головой. – И как теперь с тобой быть, чудо?

– У меня, между прочим, имя есть – Альма, – неожиданно обиделась незваная спасительница.

Егор улыбнулся:

– А я – Георг. Ого! Смотри-ка, нас, похоже, заметили.

И впрямь, монахи вдруг перестали собачиться, злорадно подворачивая рясы.

– Да, – протянула Альма. – Нам тут от них не уйти – отмель. А вообще, я очень хорошо плаваю, я ведь в Констанце родилась, на Баденском озере. Знаешь, какое оно огромное, Георг? Как море!

– Плаваешь, говоришь, хорошо, – Егор озабоченно посмотрел на преследователей и вдруг улыбнулся. – А бегаешь как – быстро?

– Ты предлагаешь мне сейчас убежать? Тебя одного здесь на расправу бросить?

– Зачем на расправу, – взяв девчонку за руку, подмигнул молодой человек. – Ты просто отвлеки их, пусть они за тобой побегут… во-он туда, где сети рыбацкие сушатся. Нет, ты точно быстро бегаешь?

– Эти жирные каплуны меня нипочем не догонят!

Егор взял Альму за плечи и посмотрел в глаза:

– Ну, беги тогда, девочка. Да! Ты сможешь сделать так, чтоб они за тобою погнались… хотя бы парочка.

– Сделаю. Не переживай, Георг!

Выскочив из камышей, Альма нырнула и, вынырнув ниже по реке, быстро побежала по отмели к берегу, на ходу задирая монахов:

– Эй, засранцы! Вы, кажется, позарились на нашу кибитку, подлые прощелыги?

И тут она добавила такое, от чего покраснели бы уши не только у боцмана торгового флота, но и у учащихся классов ЗПР общеобразовательных российских школ.

Конечно, прощелыги обиделись.

– Ну, и денек сегодня, прости господи! То бьют, то обзывают… то вещи свои норовят отобрать.

– Опять ты про башмаки, брат Дитмар! Давай-ка лучше догоним эту шлюшку, да отымеем ее все впятером. Этот-то черт никуда от нас не денется.

– А что? Неплохая идея, братья.

– Тогда что стоим-то? Бежим!

Бросив дубинки, монахи, грозно сопя, погнались за быстроногою Альмой.

Тем временем беглец тоже не терял времени зря. Выскочив из камышей на отмель, он помахал рукой рыбакам да заорал что есть силы:

– Эй! Эй! Эгей!

Одна из рыбацких лодок поворотила к отмели:

– Ты что так орешь, парень? Всю рыбу нам распугаешь!

– Настоятель… Ох…

– Да что за настоятель-то?

– Аббат монастыря Святой Магдалены послал монахов забрать ваши сети! Говорит, в счет долга!

– Не может быть! – побагровел один из рыбаков, плечистый, с большими натруженными руками. – Он же обещал подождать до осени.

– Видать, решил не ждать, – скромно заметил Вожников. – Да сами-то посмотрите!

Выкрикивая угрозы и потрясая дубинами, монахи бежали к развешенным для починки сетям.

– А ведь и правда! – один из рыбаков почесал затылок. – Неужто будем все это терпеть?

– Но ведь… аббат может пожаловаться епископу!

– И пусть жалуется! Договор же был? Был! Все мы тому свидетели, так что пошли, парни! Покажем толстощекими братьям, как зариться на чужое!

Бросив снасти, рыбаки дружно погребли к берегу, огибая отмель и разогнав лодки да такой степени, что те буквально вылетели на низкий берег. Поглядывая на них, Вожников довольно щурился – две дюжины разъяренных мужиков с тяжелыми веслами… Монахам не позавидуешь!

Наверное, сейчас можно было бы и уйти, поискать Альму и остальных жонглеров, однако любопытство оказалось сильней осторожности: не сильно отставая от рыбаков, Егор прокрался кусточками и затаился в барбарисовых зарослях, с большим интересом глядя на разворачивающееся действо.

Рыбаки налетели на монахов, не особенно-то и выясняя, что к чему. Для этих простых славных парней и так все было ясно, а потому не стоило зря выжидать, раз уж решили проучить захребетников да отстоять свои сети.

– А вот тебе, гадина, получай! Н-на!

Прибежавший первым здоровенный плечистый мужик с такой силой звезданул монаха по хребту, что весло не выдержало, сломалось.

– Ай! Ай! – завопил брат Дитмар – судя по выроненным башмакам, это был именно он. – За что?

– А вот уберите ваши паршивые руки от наших снастей! Ни черта не получите!

– Да что говорить? Бей их, парни! Вот вам, вот… Получайте!

Монахи, конечно, пытались протестовать, правда, их никто не слушал.

– Да не нужны нам ваши дрянные сети! Мы тут ведьму ловим.

– Ага, говори, говори… ведьму. Что-то не вижу я тут никаких ведьм, а вы, парни?

– И мы не видим…

– Так из-за вас и сбежала! Подождите, еще будет вам на орехи.

– Слыхали? Эти толстобрюхие охотники за чужим добром нам еще и угрожают?

– А еще они назвали наши снасти – дрянными!

– Вот, сволочи!

Монахи все же были не столь глупы, как казались. Почуяв, что дело пахнет хорошей трепкой, «охотники за чужим добром» побросали свои дубинки и, приподняв рясы, побежали к городским воротам с такой скоростью, что за ними едва поспевали невесть откуда взявшиеся собаки.

Пару раз самонадеянным бедолагам еще перепало веслами… ну, а потом рыбаки просто не смогли догнать братию, да не особенно-то к этому и стремились – главное, сети-то отстояли, прогнали вражин.

– А лихо мы намяли этим жирнягам бока!

– Да уж – долго будут нас помнить!

– Как бы аббат не осерчал, парни.

– А что аббат? Договор-то был! А кто его нарушил? Уж точно не мы.

– Тем более настоятель с епископом давно во вражде живут – какие-то луга не поделили или выгоны.

Дождавшись, когда эти столь славные люди вернутся обратно к лодкам, князь тоже покинул свое укрытие и задумчиво огляделся по сторонам. Фургончик жонглеров, кажется, покатил туда… ну да – вверх по течению.

Егор еще недолго поискал башмаки, да, не найдя, плюнул – алчный монах брат Дитмар, похоже, прихватил их с собой, из рук не выпустил. Вот же паразитина, теперь ходи из-за него босиком. А что делать?

– Эгей! Подожди, а!

Услыхав за спиной звонкий голос, молодой человек обернулся, увидев позади Альму. Раскрасневшаяся от бега девчонка, однако же, улыбалась очень даже довольно:

– А здорово мы этих каплунов проучили! Верно, Георг?

– Верно.

Несмотря на всю свою худобу, юная циркачка выглядела вполне миленько, и мужское платье – узкие чулки и короткая курточка ей очень шло. Если бы еще остричь длинные медно-каштановые локоны – так и совсем бы сошла бы за мальчика… Хотя нет, не сошла бы – двигалась-то не по-мальчишески грациозно. И еще – глаза, какие у нее были замечательные глаза – большие, блестящие, светло-карие, с затаившимися в уголках золотистыми чертиками.

– Ты так смешно говоришь, Георг, я даже не все понимаю. Ты, верно, с севера?

– С севера, – махнул рукой князь. – Я, по-моему, говорил уже.

– А по-моему – нет! Я что-то не помню.

– Вы, значит, из Констанца, – нагнувшись, молодой человек сорвал росший в траве колокольчик и с галантным поклоном преподнес его Альме. – Вот, моя прекрасная дама – вам!

– О, благодарю вас, благороднейший рыцарь, за столь чудесный подарок, который… который… – девушка неожиданно расхохоталась, смешно наморщив лоб. – Забыла! Как дальше – забыла.

– А, так это из пьесы, – догадался Егор. – Так вы и театральные преставления даете?

– Да, – Альма скромно опустила ресницы. – Устраиваем иногда мистерии, а еще у нас кукольный театр.

– На все руки мастера!

– Ну да. Я, например, акробатка, и еще могу играть на виолине, старик Корнелиус – клоун, Иоганн – ты его тоже видел – ходит на ходулях. Еще есть Готфрид, возчик, он ухаживает за мулами и иногда поет, а мой брат Айльф – жонглирует ножами. И так ловко у него получается! Впрочем, я тоже могу.

Альма снова потупилась – видать, все же скромничала:

– Ты так на меня смотришь, Георг!

– Как? – срывая ромашку, засмеялся князь. – На вот тебе еще цветочек.

Юная циркача расхохоталась:

– Так у меня скоро будет целый букет. Или венок. Пока до кибитки дойдем, как раз и насобираю. Ну, не смотри так, ладно?

– Да как я смотрю-то? – всплеснул руками Егор. – Объясни, сделай милость.

– Ты смотришь на меня, как на глупого мальчишку, – девушка обиженно отвернулась. – Или – как свою на младшую сестру… глупенькую такую, забавную. Я и в самом деле смешная?

Губы девушки задрожали – вот-вот расплачется, слез только здесь еще не хватало.

– Что ты, что ты, – поспешно замахал руками беглец. – ты очень красивая, Альма… нет, честное слово, красивая, всеми святыми клянусь! Хочешь, еще подарю цветочек? Вон какой красивый, смотри… Василек!

– Опять шутишь! Вот, увидишь еще… Ой! – циркачка вдруг осеклась, искоса взглянув на своего спутника, и, как бы между прочим, поинтересовалась: – Ты ведь меня проводишь до нашего возка, правда? А то вдруг монахи опять нападут – они ведь меня за ведьму приняли. Это все потому, что я в мужском платье, а это большой грех. Но я же акробатка и не могу выступать в юбке, вот и приходится… Так ты проводишь?

Князь улыбнулся:

– Конечно, провожу. Не переживай, никто к тебе по пути не пристанет.

– А потом мы вместе поедем в город, – обрадованно покивала девушка. – Готфрид с Айльфом уже, верно, заждались. Мы будем выступать, а ты посмотришь, вот увидишь, как весело!

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулся Егор, снова сорвав для Альмы цветочек. На этот раз – клевер.

– Да что я, корова, что ли?

Кибитка обнаружилась чуть выше по реке, километрах в трех от ворот Рыбаков и отмели. Сдавленная скалистыми утесами река здесь казалась куда более бурной, а растительность вокруг – куда более скудной: низкая, выжженная солнцем, травка, желтоватые кусты дрока, да несколько сосен – пиний.

– Эге-гей! – увидав фургон, обрадованно закричала девчонка. – Корнелиус! Иоганн! А вот и мы явились!

Оба жонглера – старик и подросток – смазывали заднюю ось повозки дегтем, но, услыхав крик, разом обернулись.

– Альма! – Корнелиус радостно распахнул объятия. – Иди же сюда, моя девочка, дай мне тебе обнять.

– Это Георг, – обнявшись со стариком, циркачка кивнула на князя. – Ну, вы его знаете. Хочет с нами в город – посмотреть.

– Э… – молодой человек хотел было протестовать – уж больно ловко эта, мягко говоря, несколько взбалмошная девчонка приняла за него решение.

В город! Ага. Волку в пасть! Впрочем, оставаться здесь, на пустынном берегу, тоже было чревато – если беглеца уже ищут, так могли объявить по площадям приметы, а одинокий путник непременно привлечет внимание… хотя бы тех же рыбаков или окрестных селян, да мало ли!

– Да-да, поеду с вами в город, – решительно кивнул Егор. – Только мне бы высушить одежду… или у вас, может, найдется чего?

– Ой, я ведь тоже мокрая! – Альма запоздало ойкнула, похлопав себя по бокам. – Прямо как с гуся – вода. Так и льется. Иоганн, миленький, дашь мне свои штаны? И рубашку? Я б, конечно, и в юбке могла – но мне же выступать, правда.

– Да бери, – буркнул парень. – Мне что, жалко, что ли? Только вряд ли у нас что-то есть на Георга… разве что только из того, в чем мы играем мистерии.

В это Вожников и облачился. В концертный костюм, так можно сказать – разноцветные – красно-синие – шоссы, этакие колготки с толстыми кожаными подошвами, длинную, на манер римской тоги, накидку странного рыжевато-зеленого цвета и не менее странную шапку, больше напоминавшую клоунский колпак.

Увидев беглеца в таком виде, Альма ахнула и поспешно прикрыла рот рукой, чтобы не расхохотаться. Впрочем, Егору нравилось – в таком наряде его не узнала бы родная мать и даже налоговый инспектор – что уж говорить о Вандервельде и его людишках?

– Ну, что? – взгромоздившись на место возницы, оглянулся старый Корнелиус. – Теперь можно ехать?

– Да-да, поехали, – забравшись в фургон, крикнула Альма. – Только, дедушка…

– Что еще-то?

– А давай нынче не через ворота Рыбаков, а хотя бы через Птичьи или Святого Якова…

Старый жонглер удивленно хлопнул глазами:

– Так это же круг какой!

– Ничего, что круг, дедушка. Главное, там монастыря по пути нет – я же в мужском платье, все монахи плюются, обзывают ведьмой.

У Соборной площади жонглеров, как и уговаривались, встретили их собратья – Айльф и Готфрид, уже подыскавшие удобное для выступления местечко невдалеке от рынка, по дороге к монастырю Святых Ульриха и Афры.

– Там и ехать удобно – в объезд, – сменив старика Корнелиуса за вожжами, пояснил Готфрид. – По главным-то улицам только благородные господа могут себя позволить ездить. Остальные – голь-шваль – прочь, брысь, гнусная сволочь!

– И у нас так же, – высунувшись из кибитки, охотно поддакнул Вожников. – Мигалки всякие, крякалки, эскорт… так и ездят. Все равно что на лбу себе написать – «ВОРЮГА»!

– Ой, а это наш спаситель – Георг, – Альма кивнула на князя и рассмеялась. – Он нам здорово против монахов помог. Потом расскажу, ага.

– Правда, от ворот Рыбаков они нас все равно погнали, – тяжко вздохнул старый жонглер. – Нынче вверх по руке встанем.

– Все им неймется, – покачав головой, Айльф неожиданно подмигнул Егору. – А что, Георг, я так понимаю – ты на наше преставление решил взглянуть?

– Да решил. А вы что – против? – Вожников напрягся, ожидая чего-то неприятного не столько лично для себя, сколько для своих планов.

Атлет улыбнулся:

– Да нет, мы-то не против, друг Георг. А вот как бы для тебя это потом боком не вышло, сам же знаешь, как к нам церковь относится.

– Не выйдет для него боком, – махнула рукой Альма. – Он же не здешний – с севера, по разговору не слышите, что ли?

Пригладив волосы, Айльф покивал, тоже забираясь в кибитку:

– А, с севера. То-то я и смотрю. А к нам зачем? Паломник, студент?

С любопытством обернувшись на шпиль собора Святой Девы Марии, Вожников едва сдержал улыбку:

– Студент я… бывший, да.

– Ага! – девчонка обрадованно хлопнула его по спине. – Так я и знала – наш брат, бродяга! Дядюшка Корнелиус, а давай Георга к нам в труппу возьмем!

– Это если он сам захочет.

Фыркнув, старик подогнал мулов, и кибитка, свернув за угол, покатила к видневшемуся на холме монастырю с высокой, выстроенной на итальянский манер колокольней и мощными стенами, сложенными из серого дикого камня.

– Может, все-таки не стоит дразнить епископа? – покосившись на колокольню, Корнелиус придержал мулов. – Может, где подальше встать?

– Где подальше, дядюшка, там и народу меньше, – запрокинув голову, хохотнул Айльф. – Да не слишком там монастырь и близко, забыл, что ли?

– Да помню.

Старый жонглер подогнал мулов, сворачивая в сторону рынка. Там циркачи и встали, невдалеке, на небольшой круглой площади с римским фонтаном, проворно превратили кибитку в сцену и привязав мулов к росшему рядом тополю, от которого – до старого платана – дружно натянули канат.

– Ну, теперь смотри, Георг! – потерев руки, Корнелиус подмигнул князю. – Может, что и понравится.

Быстро на лицо маску, старик взял в руки небольшую лютню и, взобравшись на «сцену», ударил по струнам:

– Не проходите мимо, добрые люди, добропорядочные бюргеры и славная молодежь, мастера и подмастерья, хозяева и служанки, поглядите-ка, задержите ваш шаги, затаите дыханье, представление начинается! А ну-ка, сможет ли эта девчонка дойти по канату во-он до того дерева? Не свалится ли?

Не особенно избалованный зрелищами народ быстро окружил жонглеров, люди ободрительно щелкали языками, прихлопывали и что-то выкрикивали.

– Эй, эй, давай, девчонка, не трусь!

– Упадешь, так мы тебя поддержим!

– Ой, братцы, до чего же она худая! Я сперва думал – парень.

– А тебе, Герман, пухленькую Жизель подавай? О, грудь у нее пышная. Как две дыни!

– Ай! Смотрите, смотрите – шатается! Ой!

Дойдя до середины каната, Альма действительно замедлила ход и как-то неуверенно замахала руками. А потом и свалилась! Правда, не до конца – ухватилась за канат руками, подтянулась и, отвесив затаившим дыхание зрителям грациозный поклон, пошла себе дальше до самого тополя, где и спрыгнула наземь под шумные аплодисменты присутствующих.

– Ай, девка! Ай, молодец!

– Эй, Герман, а твоя Жизель смогла бы по веревке – вот так?

– Да на нее никакой веревки не хватит, даже самой лучшей, из русской пеньки! Только ступит – оборвется любая.

Раскланявшись, Альма вновь подбежала к тополю, но облаченный в жилетку умопомрачительной расцветки, сшитую из разноцветных лоскутков, Иоганн догнал ее, схватил за руку и, тряхнув белобрысой челкой, обернулся к заинтригованно притихшей толпе:

– А что, если мы ей завяжем глаза? А, добрые люди? У меня вот и лента есть… Может, вот ты завяжешь?

Жонглер обратился к высокому толстогубому парню в бархатной синей куртке и кожаных башмаках, с пухлым кошельком на поясе:

– Давай, давай, завяжи!

– А что, и завяжу! – подбадриваемый соседями, губастый взял ленту. – Уж так завяжу, крепко! Нипочем ничего не увидит. Ага! Вот.

С завязанными глазами юная акробатка на ощупь взобралась на дерево и, нащупав ногами веревку, пошла под нарастающий рев толпы.

– Иди, иди, девчонка, ага!

– Ой, да он ей завязал плохо!

– Ага, а ты сам-то хоть и с открытыми глазами – пройдешь?

Снискав бурные овации, девушка уступила место своему старшему братцу: мускулистый, обнаженный по пояс Айльф поднимал и жонглировал разными тяжестями: запасными тележными колесами, бочонками, даже старой наковальней! Сменившие его Готфрид и Иоганн ловко перекидывались зажженными факелами, а в перерывах старый Корнелиус развлекал народ забавными песенками из жизни разных социальных групп: больше всего доставалось на орехи монахам и богатеям.

– Так их, так! – одобрительно смеялись собравшиеся. – А песню о Лисе знаете?

«Пеня о Лисе» была представлена в лицах: хмурый Готфрид играл скупого богача, Иоганн – злого стражника, Айльф – доброго молотобойца, а ловкая и подвижная Альма – хитрого Лиса. Стоя на краю сцены, старик Корнелиус громко объявлял, где происходит очередное действие:

– А вот мы на лугу, там тучное стадо и небольшая полянка. А вот он, наш лис… А вот и стражник! Не догнал, не догнал!.. Вот крепкий дом богача Толстеуса, у-у-у, сколько в нем добра: серебряная посуда, скользящие в руках ткани, огромные сундуки, полные золотых монет. А вот и сам хозяин – жадно пересчитывает свои богатства! Смотри, не ошибись, толстопуз!

Длящуюся всего-то минут десять пьесу народ принимал лучше всего: и смеялся, и хлопал, и щедро кидал денежки в большую, подставленную Корнелиусом кружку, из которой старый жонглер сразу же после выступления отсыпал треть воинам городской стражи. Просто подошел и, не говоря ни слова, отсыпал в подставленный стражником в серой кольчуге мешочек, наверняка заранее приготовленный. Ну а как же? Всем кушать хочется, всем кормиться надо – это в средние века хорошо понимали.

Пока собирали кибитку, Альма с Иоганном сбегали, купили на рынке припасов – едва успели, поздновато было уже, сумерки над головами сгущались.

– Пора, пора, – старик Корнелиус сурово погонял мулов. – Пошли, но-о, пошли-и-и! Нам еще за городом сколько ехать.

– А неплохо мы сегодня заработали, правда, дядюшка? – прижалась к старому жонглеру Альма.

– Неплохо, да, – старик откликнулся не очень-то весело. – Правда, стражникам пришлось куда больше дать… и на воротах так же придется.

– А что такое?

– Просто больше их нынче, ловят кого-то, – чуть помолчав, пояснил старый жонглер.

– Ловят, дядюшка? А кого?

– То ли поляков… то ли чехов… то ли вообще – татар. В общем – чужаков каких-то, – махнув рукой, Корнелиус обернулся к чутко прислушивающемуся к беседе Вожникову:

– Эй, Георг, не твой брат-студент что натворил?

– Не, – тут же улыбнулся Егор. – Средь нашего брата татар нету.

– Ты все же смотри, молчи больше, – старик предупреждающе покачал пальцем. – Узнают по выговору у ворот – хлопот не оберешься. – У нас ведь как? Сначала похватают кого попало, а уж потом разбираться будут. Стражник сказал – по всем постоялым дворам вестники посланы, по деревням, селеньям. Награда немалая обещана – целых пять дукатов!

– Пять дукатов! – ахнул белобрысый Иоганн. – Мы и за полгода столько не заработаем!

– Заработали бы, – Айльф вдруг нахмурился и с ненавистью сплюнул на дорогу. – Если бы лишние рты не кормить. А то стражникам на площади – дай, у ворот опять же – дай, аббату – дай… А он еще и людей послал – нас выгнать. Мало дали, что ли?

Корнелиус обернулся:

– Вообще ничего не давали. Не успели просто.

– А-а-а, тогда понятно, – атлет задумчиво почесал выбритый до синевы подбородок. – Как бы с нас и в верховьях не взяли. Тамошняя-то земля, она ведь тоже – чья-то!

– Да кому они вообще нужны, эти пустоши? – со смехом дернулась Альма. – Нет, ну, правда – кому?

Брат с нежностью прижал ее к себе и погладил:

– Э, не скажи, сестренка! Нынче нет земли без хозяина. Нет!

Айльф как в воду глядел: в верховьях реки, на пустоши, едва жонглеры успели развести костер, как к ним сразу же подошли двое, представившись слугами некоего барона фон дер Леха, и попросили плату за пользование землей и водой в размере дюжины серебряных монет, без собой правда разницы, чьих – мы, мол, ежели что, так сами на господских весах взвесим.

– Нет, ну надо же! – не выдержав, возмутился Готфрид. – Двенадцать грошей требуют! Да на любом постоялом дворе возьмут вполовину меньше!

– Может, и так, господин, – один из слуг – кривобокий, лет сорока – скривился. – Но ведь здесь-то вы не одни – и повозка, и мулы… К тому же вы ведь можете ловить и рыбу.

– А откуда мы вообще знаем, кто ваш господин и чья эта земля?

– Сейчас воины прискачут – узнаете! Ага!

Вожников было напрягся, однако до воинов местного барона, слава богу, дело не дошло – за восемь кельнских серебряных грошей все-таки сговорились.

Слуги ушли, а Готфрид, усевшись к костру, продолжал бурчать – все же считал, что восемь грошей за такое гиблое место – много:

– Нет, вы только послушайте! Рыбу они нам разрешили ловить – да рыба тут сто лет не водилась, одни, прости, господи, жабы! А заработали-то мы – не очень… Эх! Нам бы пьес побольше…

– Хотя бы одну, но хорошую, – поддакнул Айльф. – Через две недели праздник – день святой Афры. С хорошей-то мистерией нам был разрешили где-нибудь на окраине выступить. А по праздникам и на окраине народу полно, тем более – в день святой Афры!

Быстро поужинали купленными в городе припасами – парной телятиной по полтора гроша за фунт, двумя большими жареными линями за два с половиной гроша, да хлебом, да с луком, да еще запили вином – ужин не так уж и дешево обошелся: землекопу, к примеру – почти что сутки за такое работать.

Вожников уснул вместе со всеми, под телегою – в повозке спала Альма и старик Корнелиус, остальные – вот так, на подстеленной мешковине, на травке. Да и неплохо – здесь, в Южной Германии, ночи стояли теплые, сухие.

Сразу уснув, Егор проснулся средь ночи от громкого кваканья лягушек и потом долго не мог уснуть, ворочался, пока, наконец, не провалился в звенящую черноту сна.

– Хватайте его, вот он!

Хозяин постоялого двора – чернобородый, с хищным оскалом, мужик – выхватил из-за пояса нож, позади маячили дюжие слуги с дубинками, а у ворот – четверо воинов в блестящих, надетых поверх кольчуг панцирях, с короткими алебардами и в круглых открытых шлемах. Хорошие доспехи – они везде в Европе во время Столетней войны подешевели в разы, теперь почти любой рыцарь мог себе позволить экипироваться как следует. Полный доспех – латы – еще формировался, еще – особенно в Германии и восточных землях – в цене были кольчуги… такие, как на этих. Черт! Еще один! С арбалетом!

Солнце вроде было, жара летняя… и вдруг – дождь… капли дождя, хмурое осеннее небо. А вот уже – снег: падает и тут же тает, а под ногами чавкает жирная грязь.

– А ну-ка, парень, нож брось!

Это они ему, Егору… Князю великому!!! А им до черта, что князь.

– Теперь руки вытяни… ага…

Вот и веревки. Схватили, связали – довольные все, щурятся… еще бы, деньгу от Вандервельде срубили нехилую. Вон он, гад голландский стоит, ухмыляется, бацинет под мышкой держит, сука! А солнце-то, солнце – садится пожаром… режет глаза! Господи… Это же не солнце! Огонь! Лижет, лижет лицо… плавит кости, и кровь уже в жилах кипит! Костер! Аутодафе! Рядом так же пылает Ян Гус – не ко времени реформатор… Боже! Боже! Горячо! Больно-то ка-ак! А-а-а-а!!!

Закричав, Вожников проснулся, выкатился из-под телеги и некоторое время лежал на спине, глядя в звездное небо. Господи… снова видение! И смысл его – более чем ясен, кто бы сомневался? Егор ведь собирался идти… неважно куда… в Чехию пробираться или в Бранденбург, на север… И вот, оказывается, чем весь его путь закончится, так толком и не начавшись. Костер!!! Черт побери, костер… Ну, как же так? И что делать? Видениям своим князь привык доверять – никогда они его еще не подводили, не возникали на пустом месте. Значит – ясно – схватят, по какой бы дороге ни шел. И что теперь? Затаиться на какое-то время здесь, в Аугсбурге? А на какое время? Что было в видении? Сначала – явно – лето, потом… Потом – осень, зима… Значит, до весны беглеца точно искать будут! Значит, продержаться до весны. А как? Что делать, где и на что жить? Пока-то, наверное, можно и с жонглерами – главное, им как-то помогать, не быть лишним ртом. Надо что-то придумать… что? Ах, как же душно!

Егор спустился к реке, разделся, нырнул в бурные воды, ощутив, наконец, желанную прохладу… и не только прохладу – холод! Выскочил на берег – зуб на зуб не попадал, видать здесь, в верховьях, несшие в речку воду ручьи с горных склонов просто не успевали нагреться. Однако ж холодно… Брр!!!

– Что, тоже не спится, Георг?

Услыхав девичий голос, молодой человек быстро отступил за какой-то куст. Хоть и ночь – да луна, звезды, не так уж и темно.

– Душно как, – спустившись к воде, Альма наклонилась, зачерпнула ладонями воду.

Напилась, умыла лицо:

– Жарко. Ты, я смотрю, купался?

– Купался, – тихо отозвался Егор. – Ты только не вздумай – холодно!

– Холодно? – девушка обернулась, как показалось князю, с какой-то затаенной насмешкою. – В самом деле?

– Да-да. Тебе вряд ли понравится.

– Но тебе же понравилось.

– Так я с севера…

– Ну вот и я… искупаюсь.

Потянувшись, Альма, ничуть не стесняясь, мигом скинула с себя всю одежку и не торопясь вошла в воду… поплыла… нырнула…

Черт!

Так не показалась! Там же ручьи… ноги свело и…

Больше не раздумывая ни секунды, Вожников бросился в воду, нырнул… распахнул глаза… ну, где же она? Где?

Вынырнул… Альма уже плыла рядом!

– Действительно, холодновато. Я уже и замерзла.

– Так вылезай на берег, чудо!

Девчонка и в самом деле была сейчас, как чудо… чудо, как хороша! Изящная, легонькая, хрупкая… но эта хрупкость вовсе не производила впечатления беззащитности, наоборот, казалась обманчивой – такой же, как у дамасского кинжала или меча. И вовсе она не худая, нет. Модель!

– Слушай, мне и в самом деле холодно, милый Георг. Обними меня за плечи… согрей.

Призрачный свет луны, отражаясь в блестящих глазах юной акробатки, рельефно подчеркивал всю красоту ее тренированного гибкого тела: тонкую талию, стройные сильные бедра, изящную вогнутость пупка и грудь – маленькую, но упругую… которую так хотелось обхватить рукой… что князь и сделал, и услышал в ответ:

– Да! Я хочу этого, Георг… пожалуйста…

На месте Вожникова тут никто бы не устоял, не винил себя потом и Егор: просто забыл в этот момент обо всем: и о далекой супруге, о том, кто он вообще такой и зачем здесь… Были двое. Плыла над головами луна… Нежная теплая кожа в капельках холодной воды… в быстро высыхающих капельках. Короткий вздох… Выдох. Соленый вкус поцелуя… тонкий, трепетно изящный стан… плечи… бедра… Манящее ощущение прикосновений… и – огонь! Внезапно вспыхнувшее пламя! В широко распахнутых глазах девушки серебром взорвалась луна…

Альма стонала, изгибаясь, и запрокинув голову, смотрела невидящими глазами в усыпанное золотыми звездами небо. Вокруг пахло жимолостью и мятой, и двое лежали в траве, в серебряном лунном свете тела их казались скульптурами.

– Как славно, – прильнув к Егору, девчонка заглянула ему в глаза.

– Согрелась? – гладя Альму по спине, прошептал князь.

Циркачка поцеловала его в губы:

– Согрелась, да… Хочешь, погадаю тебе?

– Может, не надо?

Вожников и в самом деле этого не очень хотел, опасаясь колдуний со времен бабки Левонтихи, с того самого момента, когда – исключительно по собственной вине! – оказался в прошлом. Опасался… и вместе с тем когда-то надеялся с помощью колдуний вернуться. Увы, не вышло.

– Давай, давай, вот, посмотри мне в глаза… нет, нет, не смейся… Ой…

Девушка неожиданно отпрянула, словно бы увидела вдруг в глазах Егора нечто странное и страшное. Даже задрожала, и кожа ее покрылась мелкими пупырышками.

– Ну, ну, милая барышня, – Егор растер Альме кожу между лопатками. – Ты и впрямь, что ли, замерзла?

– Нет, – рассеянно отозвалась девчонка. – Просто я… просто мне… мне показалось вдруг, что ты – чужой.

Князь посмотрел на звезды:

– Так я и есть чужой – с севера.

– Нет, нет, не с севера… не знаю, как и сказать… совсем из далекого далека. Поверь, я это знаю, чувствую – моя родная тетушка была колдуньей… три года назад ее сожгли на костре.

– Еще что ты про меня скажешь? – улыбнулся Егор.

– Еще? – Альма вдруг рассмеялась, снова прильнув к любовнику всем своим горячим телом. – Еще скажу – что ты добрый. Очень-очень добрый – я тоже это чувствую, знаю. И еще знаю… – девушка вдруг погрустнела, почти до слез, и тихо продолжила: – Еще знаю, что нам с тобой не быть вместе. Никогда! Просто – вот сейчас, здесь… недолго.

– Ты хорошая девушка, Альма, – так же тихо прошептал князь. – Добрая, сильная, смелая… Как ринулась мне на помощь, а!

– Но ты же оставался один, а их – много. Как же было не помочь?

– Вот я и говорю – смелая. Вы, кажется, пьесу собирались ставить? Ну, это… мистерию.

– Пьесу? Ах, да… – юная акробатка засмеялась. – Хотелось бы, но…

– Могу вам в этом помочь, – тут же заявил молодой человек. – Я же этот… драматург, клянусь всеми святыми! Драматург.

Глава 5

Драматург

– Драматург? – щурясь от утреннего солнышка, недоверчиво переспросил Корнелиус. – Ты, Георг – драматург?

Егор пожал плечами:

– Ну да, а что в этом такого? Некоторые студенты изучают юриспруденцию, некоторые – богословие, иные – медицину… Так и я – драматургию изучал. Короче, могу вам поспособствовать с пьесой! И даже в ней сыграть… конечно, не главную роль, а так, на задворках где-нибудь – принеси-подай.

– Дра-ма-тург, – все еще не веря, по слогам повторил старый жонглер и, обернувшись, повысил голос: – Эй, вы там! Наш Георг драматург. Слышали?

– Так это славно! – тут же подскочил Айльф. – Ко дню святой Афры мы уж точно разучим пьесу, мистерию! Неплохо заработаем, ага!

Бросив возиться с колесом, к костру подошел вечно угрюмый Готфрид и, шумно высморкавшись, осведомился:

– Позволь спросить – у кого же ты учился, любезный Георг?

– У многих, – не раздумывая, соврал Вожников. – По книгам, правда. Аристофан, Вергилий, Данте, Франсуа Ви… впрочем, нет, этот еще не родился, по-моему…

– Кто не родился?

– Один… очень талантливый человек. Так вам нужна хорошая пьеса?!

– Да!!! – хором отозвались все.

– За две недели?

– За две недели.

– Сделаем! – обнадеживающе хохотнул Егор. – Что нам стоит дом построить – нарисуем, будем жить. Только вот что – обещайте во всем меня слушаться…

– Клянемся святой Афрой!

– И еще надо будет прикупить костюмы и реквизит.

– И за этим не станет дело, дружище Георг! Лишь бы вышло.

– Выйдет, не сомневайтесь, – поднявшись на ноги, Егор важно поклонился и тряхнул головой. – Думаю, «Ирония судьбы» нам как раз подойдет. И забавно, и реквизита много не надобно…

– Что нам подойдет, дружище?

– Ну уж не «Семнадцать мгновений весны» – точно! Говорю же – «Ирония судьбы»… «С легким паром», короче.

– С легким… паром… ага…

– Кстати, я с вами сегодня не поеду – здесь подожду, над пьесой подумаю. Ну, что смотрите? – Егор оглянулся, глядя на заинтересованные лица своих новых друзей. – Поезжайте. Удачи!

– Э-э… господин Георг, – покусав губу, неожиданно промолвил Готфрид, – Может быть тебе… вам… нужна чернильница, перо, бумага… не самая дорогая, конечно, но… местную, аугсбургскую-то, мы вполне сможем купить, тем более, я думаю, не так-то много ее и надо, бумаги… Ага?

– Купите, Готфрид, купите, лишней не будет.

Рассеянно махнув рукой и еще раз пожелав уличным артистам удачи, Вожников уселся у костра и с видом только что осененного музой поэта задумчиво посмотрел в небо… Хо!!! Самолет! Пассажирский лайнер, какой-нибудь «Боинг» или «Эрбас»… точнее – след от него… Нет! Просто облако. А похоже!

Весь день Егор приспосабливал рязановский сюжет к местным реалиям, и вроде бы, на первый взгляд, получалось неплохо, уж по крайней мере, куда лучше, нежели давно уже забытый ремейк «Ирония судьбы-2». Повеселее как-то, тем более что князь решил вставить в пьесу побольше эротических сцен – народу нравится! – особенно в эпизод «баня» так и просились женщины, тем более сейчас, в средние века, городские бани выполняли функцию публичных домов – лупанариев, а кроме этого, также служили и просто для раскрепощенного общения мужчин и женщин. Время от времени озабоченная сильным падением нравственности горожан церковь эти бани-лупанарии закрывала… и тогда средь вечных подмастерьев и прочего небогатого холостого люда резко возрастало количество гомосексуальных контактов… приходилось бани снова открывать, уж тут точка в точку – «по многочисленным просьбам трудящихся». Вот в такой-то бане и начинало разворачиваться действо…

– Ха-ха-ха! – держась за бока, покатывались со смеху возвратившиеся к вечеру жонглеры. – Ой, держите меня! Так что же та булочница? Так вот и сказала – «Зайчик ты мой»?! А в Нюрнберг кто должен был ехать? А! Тот монах… понятно. И с булочницей у них дома похожи… так они везде похожи, что здесь, в Аугсбурге, что в Нюрнберге, что в каком-нибудь Любеке. Отличная пьеса, Георг! Только вот до конца мы ее вряд ли доиграем.

– Как это не доиграем, дядюшка Корнелиус? – «драматург» обиженно приподнял брови. – Поясни!

– Поясню, – со вздохом кивнул старый клоун. – Праздник-то – церковный, не какой-нибудь языческий, а у тебя тут – баня! И этот еще, пьяный монах на речной барке. Епископ и так на нас зуб имеет, это уже не говоря про аббата. Не, такую – не дадут доиграть.

– Ничего, – подумав, Вожников согласился со всеми доводами. – Переделаем, коли уж на то пошло, время есть.

На следующий день новоявленный драматург приступил к делу, уже вооружась пером, чернильницей и двумя дюжинами листов чудной аугсбургской бумаги ценой по полфлорина – на взгляд Вожникова, слишком дороговато. Бумажные мельницы принадлежали монастырю Святой Магдалены, конкурентов в этом сегменте экономики пока еще не было, так что цену аббат ломил – будь здоров – не кашляй! И все равно выходило куда дешевле пергамента.

Подумав, Вожников без особого сожаления выкинул из сценария эротические сцены, – все-таки день святой Афры, а не Валентина, да и дополнительных актрис – девок из того же лупанария – нанимать выходило дороговато, раздевать же в угоду толпе Альму князь не хотел – да и мало кому понравилось бы тонкое тело юной акробатки. Иное дело – развеселые девки из городской бани – упитанные, плотные, с грудями, как дыни.

С распределением ролей Егор управился быстро, заменив разбитную булочницу скромной вдовицей – Альмой, а пьяного монаха – на лекаря, коего должен был играть Иоганн. В роли Ипполита, на радость аугсбургским женщинам, блистал атлетически сложенный Айльф, он же играл и одного из друзей, второго – а также и маму главного героя – воплощал в жизнь старик Корнелиус, третьему другу – Готфриду – досталась роль практически без слов. Только пить. Правда, уже не в бане, а в корчме, куда четверо друзей заглянули обмыть предстоящую помолвку.

Две недели пролетели незаметно, как студенческий триместр – не успели глаза со сна протереть, а уже сессия! Жонглеры перед праздником волновались – все же такую длинную пьесу они играли впервые, пригласив на предварительный просмотр одного из помощников бургомистра – тот пришел в полный восторг и долго бил себя по ляжкам, восклицая:

– О, майн гот!

«А ведь мог бы – и „Дас ист фантастиш!“ – расслабленно подумал Егор. – Ежели бы эротические сцены не убирать».

– Хорошо, очень даже, очень, – мотал головой ратман, допивая второй кувшин вина, заботливо купленный Готфридом специально для этой цели. – И забавно, и… без всего такого лишнего. Хорошо!

Роль суфлера взял на себя сам режиссер, он же давал краткие пояснения, где именно происходит действие – декорации в те времена были понятием более чем условным, да иди еще, попробуй, купи на низ сукна да краски – цена-то кусается ого-го как! Какая-то паршивенькая красочка модного цвета ультрамарин – флорин за унцию! Заработная плата местного «офисного планктона» за целый месяц, и то если без штрафов и добровольно-принудительных выплат на подарки боссу! Жирная свинья – и та всего три флорина стоила, а тут просто немного краски… Ах-хренеть!

– И вот мы в Нюрнберге, в доме вдовы… – утробно вещал из-за кулис Егор. – Вот ее сундуки, полотенца, накидки… Вот она идет – скромная красавица в простом платье… – тут молодой человек обернулся, жестом позвав Альму. – Давай! И котелок возьми, польешь Иоганна водой…

– А-а-а-а! Зачем ты меня поливаешь, женщина?

– Зачем поливаю? Ах ты, худой пес! Подожди, вот я сейчас возьму дубину, да отколочу тебя так, что спина затрещит!

– Верно, вдовушка! – радостно вторили зрители. – А ну-ка, намни ему бока!

– Теперь ты, Ипполит! – Вожников повернулся к Айльфу. – Готов?

– Угу.

– Ну, ни пуха.

Под аплодисменты зрителей на сцене появился запомнившийся многим красавец атлет, и князь запоздало подумал, что именно ему и нужно было поручить главную роль. Ему, а не тощему подростку Иоганну. Впрочем, и так все шло неплохо.

– Ах, какой прекрасный подарок, милый! Эти благовония… ах… я давно о таких мечтала. И у меня для тебя кое-что есть. Вот… смотри.

– Чудная бритва, любимая! И какая острая… ею можно запросто разрубить горла сразу трем сарацинам!

Спектакль прошел на ура, впрочем, Вожников и не ожидал иного – все-таки классика. Собравшийся в честь дня святой Афры народ отличался щедростью, и заработанных бродячими артистами денег оказалось раз в пять больше, чем обычно, что, естественно, радовало сейчас всех, даже вечно хмурый Готфрид – и тот улыбался.

По дороге к бивуаку заглянули на рынок, а потом еще прошлись и по лавкам – благо денежки позволяли – накупили себе подарков и хорошей еды с вином, закатив по возвращении настоящий пир.

– Ну, как мне, идет? – радостно кружась вокруг костра, Альма приподняла подол платья из добротного аксамита цвета морской волны. На рукавах и кое-где по подолу желтели шелковые вставки – для красоты и демонстрации определенной зажиточности: не каждому горожанину по карману такое платье!

– Славно, славно, сестренка! – хлопнул в ладоши Айльф. – Красавица ты у меня, ага!

– Да ну тебя, братец, – девушка фыркнула, отвернулась, но все же – видно было – похвала пришлась ей по вкусу, и это заметили все… кроме вдруг погрузившегося в какие-то свои мысли Егора.

Набравшись храбрости, белобрысый Иоганн даже толкнул его локтем:

– Эй, Георг, дружище. Правда ведь, наша Альма – красавица?

Князь дернул головой:

– А? Что? Ах да, ну, конечно – красавица, кто бы спорил. И пояс ей этот весьма к лицу, видать – новый.

– Да у меня не пояс, платье новое! – обиженно ахнула девчонка. – Кручусь тут, кручусь… а вы…

– Вот и хватит крутиться, – старый Корнелиус разлил по поставленным кружкам вино из большого кувшина. – Садись к нам, Альма, выпей. Неплохо мы сегодня потрудились, слава святой Афре!

– Святой Афре… и – нашему Георгу! – подняв кружку, продолжил слова старика Айльф. – Добрую пьесу сочинил, ага!

– За это и выпьем.

– Ты чего такой грустный, Георг? – выпив, атлет удивленно воззрился на князя.

– Да я не грустный, – не очень-то вежливо отмахнулся тот. – Просто кое о чем задумался. Есть одни мысли…

– Что за мысли? – Корнелиус подвинулся ближе. – Верно, хочешь податься в родные места, а? До весны-то подожди, деньжат подкопишь – мы после Аугсбурга сразу в Констанц вернемся, там не бедные люди живут и денежки кидают охотно. Заработаем!

– Вот и я про то думаю, – неожиданно улыбнулся Егор. – Как нам еще больше заработать. Куда больше, совсем другие деньги, нежели нам на площадях бросают… совсем другие.

– Грабить никого не пойду! – сурово заявил Готфрид. – За такие дела, знаешь, и повесить могут.

Вожников удивленно приподнял брови:

– А я вам что, грабить предлагаю?

– Так ты же сам сказал – совсем другие деньги, так?!

– Так, да не так, – уже не сдерживая смеха, князь махнул рукой. – Не так, как ты почему-то подумал, славный дружище Готфрид! Не будем мы никого грабить… другие способы есть. Вот что! – посмеявшись, Егор продолжал уже на полном серьезе: – Сейчас ведь в городе все лавки работают, так?

– Так. Праздник ведь – вот и торгуют.

– Тогда мне надо в город – чего зря время терять? Тем более купцы сейчас радостные, податливые…

– Да мы же только что из города! – ахнула Альма. – И ты снова собрался. Зачем?

– Подстричься хочу, – Вожников подмигнул девчонке и снова рассмеялся. – А то ты у нас такая красивая, а я вот оброс – бородатый, косматый – страх один!

– Да не такой уж страх, – девушка тоже расхохоталась и, покрутив на пальце локон, предложила: – Давай, я тебе подстригу, ага?

– А ты умеешь?

– Спрашиваешь!

– Да ты не бойся, – хохотнул Айльф. – Голову от шеи не отстрижет… хотя – может… если захочет.

– Да что ты такое, братец, говоришь-то!

Альма и впрямь сносно владела ножницами, и подстригла князя «в кружок» довольно быстро и ловко, ну, а щетину Вожников уж сбрил сам, после чего, достав писчие принадлежности и листок бумаги, расположился на старом пне.

Видя такое дело, жонглеры удивленно переглянулись:

– Ты же в город собрался… вроде.

– Собрался, – прищурившись, князь склонил голову набок, глянув на своих новых знакомцев и уже, можно сказать, сотоварищей с этакой хитрецой. – Только сперва о горожанах хочу кое-что узнать. Вы ведь не первый раз в Аугсбурге?

– Ха! Тысяча первый!

Вожников потер руки:

– Замечательно! Вот и расскажите мне о сих уважаемых бюргерах – о купцах, владельцев рядков и лавок, ну и мастера, если сами торгуют, подойдут тоже.

– Ого! – присвистнув Айльф, сдвинув на затылок шапку. – А ты знаешь, сколько здесь таких, дружище Георг? Рука писать устанет!

– Ничего, как-нибудь разберусь. Да! Вы мне только тех называйте, кто с умом дела ведет, дураков пока не нужно.

– Однако, – покачав головой, Корнелиус снова потянулся к кувшину, разлил. – Интересно, зачем тебе умники?

– Узнаете, – подняв кружку, хохотнул князь. – Кстати, от вас тоже кое-что потребуется… по ходу пьесы, само собой.

В город Вожников отправился не один – Альма и Иоганн изъявили желание составить ему компанию. И в самом деле, почему бы и не прогуляться в столь чудесный праздничный денек? Ни Иоганн, ни Альма так, как другие жонглеры, не пили, а если и захмелели, то лишь слегка: для хорошего настроения – в самый раз, а вот для тупого сна с раскатистым храпом – явно маловато будет.

– Ну, пошли, пошли, раз уж так хотите, – накинув на плечи летний плащ, Егор махнул рукою. – Вместе-то все веселей.

– Вина там купите, – поднял голову уже разлегшийся на солнышке у повозки Готфрид. – А то наше-то, чувствую, очень скоро закончится.

– Хорошо, возьмем, – Альма со смехом пригладила волосы. – Еще что-нибудь?

– Да ничего. Вино, главное, не забудьте.

Они шли, весело смеясь и дурачась, и путь показался князю довольно коротким – не заметили, как уже и показались ворота Рыбаков, широко распахнутые, с гостеприимно поднятой решеткой – праздник! Пей, гуляй, веселись!

– Вот вам, ребята, в день святой Афры! – подойдя, Альма без всякого стеснения сунула стражникам по серебряной монетке.

– Спасибо, красавица! – ухмыльнулся в рыжие усы дородный, в кольчуге с нагрудником, воин с алебардой на длинном древке. – Обратно сегодня пойдете?

– Угу!

– Можете особенно-то не торопиться – до полуночи ворота открыты будут. Праздник!

Девушка всплеснула руками:

– Вот славно! Вот и мы повеселимся, на людей посмотрим… Это хорошо, милый Георг, что ты нас с собой взял! А то сидели бы сейчас у телеги, ковыряли в носу или спали бы. Верно я говорю, Иоганн?

– Ага! – с готовностью кивнул подросток. – Уж тут-то мы точно повеселимся.

– А вот и нет! – пряча усмешку, Вожников резко оборвал обоих. – Сначала дело сделаем, а уж потом веселиться будем… может быть.

– Может быть?

– Ла-адно, не злись, девочка! – расхохотался Егор. – Пошутил я.

Достав из-за пазухи свернутый в свиток листок, он зачитал вслух:

– Итак, первый в списке – некий Вольфганг Эйке, торговец тканями… живет он на улице Менял, в том же доме – и лавка. Ну, что смотрите? Идем! Вы же город куда лучше моего знаете.

Друзья проболтались по делам почти что до темноты, кроме торговца тканями Вольфганга Эйке посетив еще ювелира Генриха Штольца, а также герра Адольфа Браве, кузнеца по ножам и бритвам, заглянули в мастерскую мебельщика Хамстера Кунца и побывали еще у полдюжины не менее почтеннейших бюргеров славного города Аугсбурга. Кто-то смеялся, кто-то задумался, но большинство все же заключили соглашение с некой «жонглерской» организацией «Корнелиус АГ».

Все трое сильно устали, но все же остановились на освещенной факелами соборной площади – поплясать под игру уличных музыкантов. Повеселиться – за тем ведь и пришли! Князю казалось – он и шагу уже не может ступить, и это он-то – тренированный и выносливый воин, что уж было говорить о его юных спутниках? Однако нет – едва заиграла музыка, как усталость тут же ушла, растаяла без следа. Да и музыканты играли так, что ноги сами собой в пляс пускались. Волынка, флейты, лютни, бубны…

Ай-ля-ля, ай-ля-ля…

Что-то типа «Бони М» или приснопамятной «Белой верблюдицы» из репертуара знаменитой ордынской певицы и танцовщицы Ай-Лили.

Заглянув Вожникову в глаза, Альма обняла его за плечи:

– Давай вместе! Покружим, ага.

Обхватив юную циркачку за талию, князь закружил девушку так, что отражавшиеся в ее карих глазах факелы превратились в длинную золотисто-оранжевую полоску, войлочная шапка давно слетела с головы, потерялась где-то, и волосы, чудные каштановые волосы, растрепались по плечам… и князь наконец заметил, что это новое платье очень идет Альме, просто как по фигуре сшито, и…

– Пойдем, – шептала девушка в ухо. – Пойдем, а? Пора уже возвращаться… пойдем.

Пробираться вверх по реке в ночной тьме оказалось не таким уж и простым делом, несмотря на звезды и луну. Пару раз идущий впереди Иоганн уже спотыкался, падал, но, слава богу, все обошлось без травм. Егор и Альма часто останавливались, целовались и шли дальше, лишь услышав озабоченный крик Иоганна:

– Э-эй! Ну, где вы там?

Костер уже едва тлел, а из-под повозки доносился густой и довольный храп.

– Есть будешь, Иоганн? – присев к костру, обернулась Альма. – Тут еще рыба осталась.

– Завтра, – юноша потянулся и устало зевнул. – Пойду-ка я спать, вот что.

– Вот и хорошо, – прошептав, девушка взяла князя за руку. – Пойдем и мы, да? Нет, нет… не в повозку, там же Корнелиус… вон туда, к реке.

Они медленно спустились вниз, обнялись, поцеловались, Егор чувствовал, как тяжело дышала девчонка, как обольстительно вздымалась под тонкой материей ее грудь. Ах, эти глаза… губы… И шепот, едва слышный шепот, таящий нешуточную страсть.

– Подожди… я сниму платье… Ой, нет… без тебя не справлюсь – завязки…

Альма повернулась спиной, и молодой человек на ощупь развязал тонкие шелковые ленточки, стягивающие лиф. Поцеловал девчонку в плечо, погладил по спинке… нежно поласкал набухшую грудь… С тихим шорохом упало под ноги платье… Оба повалились в траву, тесно прижимаясь друг к другу и чувствуя теплоту кожи… нет! Жар!

Качнулась в небе луна, побледнели звезды, и где-то за горами алой пока еще едва заметною ленточкой подобрался рассвет.

– Ой! – вздрогнула Альма. – Что ж, мы с тобой уснули… прямо здесь?

– Тебе неуютно, краса моя?

– Уютно. Только ты на моем платье лежишь… Ай! По мне ползет кто-то… прямо по спине, меж лопатками… верно – паук!

Егор хохотнул:

– Это пальцы мои, милая.

– Да? Тогда пусть ползут… ниже, еще ниже… ах…

Назавтра труппа Корнелиуса, дождавшись возвещавшего окончание рабочего дня трехкратного звона колокола собора Святой Девы Марии, принялась вновь окучивать горожан, только уже несколько по-иному. Герр драматург внес в постановку некоторые дополнения, и ныне разворачивающееся на сцене кибитки действо выглядело примерно так:

– А вот перед вами, достопочтенные зрители – зажиточный дом вдовы, – вдохновенно вещал Егор. – Стены его обиты прекрасным темно-голубым бархатом ценою полтора флорина за локоть, приобретенным вдовой в лавке почтеннейшего и уважаемого всеми купца, председателя гильдии, герра Вольфганга Эйке! Вот и сама вдова, одетая в платье из белого дамаска, ценою два с половиной флорина за локоть, но купленного все у того же господина Эйке за гораздо меньшую цену – нынче скидки, мои господа!

Князь нарочно называл цены во флоринах – флорентийских золотых монетах – подобные же чеканились и в Венеции, так их называли дукатами (на востоке Европы – цехинами), делали их и на монетных дворах владетельных германских князей, и в вольных имперских городах, и называли просто и без затей – «гульдены» – «золотые». Но сказать «флорин» считалось куда круче – они в те времена котировались, как в современной России доллары.

– Ах, какие прекрасные благовония, – вдыхая, округляла глаза «вдовушка» Альма. – Где ты купил их, милый?

– Как где? – ахал «Ипполит» Айльф. – Конечно же в лавке славного купца герра Иоахима Миллера, что у Красных ворот.

– Видно, недешево обошлись тебе эти прекрасные благовония, милый мой?

– Сказать по правде, не так уж дорого – пять флоринов флакон…

Зрители при этих словах ахали: цена-то была та еще! Ничего себе – «недорого», скажем, лавочный мальчик на побегушках зарабатывал столько же в год!

– Но эти благовония действительно прекрасны и стоят этих денег! Ни один мужчина не устоит перед ними, ни один, клянусь святым Зимпертом, спасителем детей, день которого, как напоминает нам всем наш уважаемый епископ, уже в следующее воскресенье. А между тем кружки, повешенные в соборе Святой Девы Марии – пусты! А пора уже начинать опускать подаяние в честь благочестивого святого Зим-перта, пора!

– И у меня есть для тебя подарок, милый… вот.

Айльф чувственно прикрыл глаза и восхищенно свистнул:

– Какая чудесная бритва! И какая острая. Да ею же запросто можно зарезать дюжину сарацин!

– Еще бы, мой милый! Она же сработана в мастерской известного на всю Империю кузнеца Адольфа Браве, кстати – старосты цеха изготовителей бритв и ножей! В этой мастерской на улице Святой Урсулы можно заказать многое и по вполне умеренным ценам.

– Прекрасная бритва, ах! А что это блестит у тебя в ушах, дорогая?

– Как? Ты еще спрашиваешь? Да разве сразу не видно, что это серьги самой искусной работы нашего знаменитого ювелира Генриха Штольца?! Его лавка у монастыря Святой Урсулы торгует и по воскресеньям!

– По воскресеньям!!!

– Именно так! С разрешения господина епископа. Слишком много покупателей, знаешь ли.

– Ай-ай-ай… Ай! А что это за бродяга спит у тебя вон там, на сундуке?

– Не на простом сундуке, милый, а на сундуке из мастерской мебельщика Хамстера Кунста! Прекрасные сундуки, лари, дорожные саквояжи, а также стулья, кресла, скамейки и прочая мебель, как на заказ, так и на продажу – бесплатная доставка по городу на больших и удобных телегах! Всегда трезвые грузчики! Обращаться в любое время по адресу…

Вот так все и проходило. Задуманная Вожниковым кампания принесла свои плоды очень быстро – доходы рекламодателей за неделю возросли в целых три раза, соответственно, увеличились и гонорары артистов. Иоганн с Айльфом даже заказали себе самое изысканное платье с золотым и серебряным шитьем, пошитое в портняжной мастерской господина… тьфу! В общем, приоделись – то же касалось и Альмы, выглядевшей нынче не хуже настоящей принцессы.

– Вот он, шоу-бизнес-то! – издеваясь, хохотал по пьяни Егор. – Разбогатели! Зажрались!

Вообще-то, носить подобную одежду простолюдинам не дозволялось – только всяким там князьям, баронам, герцогам и всем таким прочим, да и тем – каждому по своему статусу, однако же Аугсбург недавно купил себе звание вольного имперского города и нынче плевать хотел на все законы. Вот кое-кто этим и пользовался.

Ужас! Простолюдина от владетельного сеньора не отличишь! Позор и слом всех нравственных устоев.

Некоторые было кинулись жаловаться, да местный епископ горой встал за жителей – именно в его карманы поспешно введенный налог на роскошь и шел, чего бы не заступиться-то? Кровное дело!

Труппа старика… нет – почтеннейшего господина Корнелиуса уже к осени нынешнего, тысяча четыреста тринадцатого, года гремела на весь город, и уважаемые артисты давно не ночевали в кибитке, сменив ее на приличную корчму на тихой улочке Ратманов, невдалеке от ворот Святого Якоба. Айльф, Иоганн и все прочие уже давно не жонглировали, Альма не ходила по канату – все только играли пьесу – пока что одну – главную! – нынче приносящую нехилый доход. Однако же рано или поздно и сия гениальная постановка должна была приесться, и Вожников, предвидя такое, уже взялся за новый проект, не менее гениальный, задумав воплотить на кибиточной сцене целый сериал по мотивам знаменитой «Илиады». Постановка уже имела рабочее название, как принято было в средние века, довольно громоздкое – «Троянская война, или Похождения знаменитого проказника Гектора в обществе веселых и приятных девиц». Альма должна была играть Елену, Айльф – Гектора, Иоганн – Ахиллеса, а по поводу «девиц» князь уже вел переговоры с городской баней – чтоб отпустили своих б… ммм… б-банщиц, да. Пьесу сию Егор называл «мыльной оперой» и задумал сдобрить постановку изрядным количество эротизма, для чего нужно было заручиться согласием епископа… что никакой проблемы не представляло – двадцать процентов от будущих доходов, и хоть все пусть на площади голыми скачут! А что? Папе Иоанну не до того – интриг хватает, да и сам-то он – бывший кардинал Балтазар Косса – личность та еще: прелюбодей, разбойник и пират.

Да, с епископом аугсбургским Альбрехтом можно было вести дела – сквалыжный, конечно, и жадный, не меньше, чем доминиканский аббат, отец Йозеф, но, в отличие от последнего – умный, и выгоду свою на десять шагов вперед просчитывающий. С умными людьми – пусть они и сволочи – уж куда приятней дела иметь, нежели с честным и порядочным дураком – тот уж если втемяшит себе что-то в башку, так никакой колотушкой не вышибешь!

Кстати, именно от епископа Альбрехта Вожников узнал о голландце Вандервельде, когда приходил к почтеннейшему прелату договариваться насчет банных девиц.

– Ты ведь с севера, Георг, да? – благословив преклонившего колено князя, негромко осведомился святой отец.

Вожников тут же помотал головой:

– Нет, падре, я из Константинополя.

– Наверное, генуезец? Или из Венеции?

– Нет – грек.

– Ага, ага… – сидя в высоком резном кресле, епископ – худой, в фиолетовой мантии из дорогущего шелка и гламурной, украшенной жемчугом, шапочке – бросил на посетителя проницательный взгляд. – Приходил тут ко мне один… какой-то голландец, помощи в одном деле просил – мол, императорской важности дело!

– Голландец? – князь сделал вид, что задумался. – Нет, у меня таких знакомых нет.

– Некий Антониус Вандервельде, короля Зигмунда доверенный человек… – епископ неожиданно зло усмехнулся. – Императором себя мнит, чучело, к землям нашим присматривается…

– Это вы про голландца? – невинно переспросил молодой человек.

– Про какого еще голландца? Про Зигмунда же! – епископ Альбрехт скривил губы в ехидной улыбке и посмотрел на посетителя так, как смотрит на прогульщика-врунишку учитель, причем оба знают – кто и почему врет.

– Ты, Георг, вид-то не делай, будто не знаешь, что мы с королем-то не очень дружим… мягонько говоря, – попенял прелат.

Егор пожал плечами – мол, ваши дела, а я-то человек маленький. По всей Священной Римской империи Сигизмунда за императора где-то признавали, где-то не признавали, а где-то – да, признавали, но лишь формально. Сложные были в Германии властные отношения, собственно, и Германии-то никакой не было – так, конгломерат. Аугсбургский епископ императора недолюбливал – о том все знали, – даже именовал не по-латыни – Сигизмунд, а по простецки, на немецкий манер – Зигмунд.

– Да, насчет голландца, – вдруг вспомнил епископ. – Он все тут просил… даже не просил – требовал от имени императора…

– Ай-ай! – молодой человек скорбно покачал головой. – Какой негодяй!

– Вот и я говорю – наглец, каких мало, – согласно кивнув, отец Альбрехт снова пронзил посетителя взглядом и продолжал, не спуская с князя маленьких подозрительных глаз: – Просил помочь мне отыскать и арестовать одного человека с севера. Не сказал – кого именно – мол, не его тайна, но портрет описал точно.

– Да что вы!

Епископ прищурился:

– Ну-ка, подними, любезный Георг, голову да посмотри на меня… Ага, вот так…

– Не понимаю, святой отец, чем дело?

– Не понимаешь, ага… – прелат прищурился и зябко потер ладони. – Смотрю я на тебя и мысленно дорисовываю – бороду, космы… плюс – северный говор… Это же на тебя голландец охотился… пока я его из Аугсбурга не выгнал – слишком уж наглый. И – хоть и не дурак, но жадина та еще!

«Кто бы говорил!» – опустив глаза, подумал про себя Вожников, недоумевая – к чему бы вся эта прелюдия?

Впрочем, тут и думать было нечего – все ясно и так.

– Скоро праздник у нас, – негромко промолвил епископ. – Деньги понадобятся…

– Двадцать пять процентов! – враз сообразил Егор.

– Тридцать! – епископ прихлопнул ладонью по столу. – И ни медяхой меньше!

Князь неприязненно скривился: ишь ты, уже и до медях дошел, вот крохобор-то!

– Хорошо – тридцать, – поспешно согласился Егор. – Только… мало ли, возникнут какие трудности, так я могу обратиться…

– Можешь, можешь, сын мой! – прелат отечески развел руками. – Разве же я хоть когда-нибудь отказал тебе в аудиенции? Все в городе знают – любого приму, будь он хоть князь, хоть грязь, хоть вот, прости Господи, комедиант, как ты, Георг. Так что милости прошу, заглядывай.

– Спасибо за благословенье, отче.

Приложившись к унизанной драгоценнейшими перстнями – какой-то там «Ролекс» не стоял и рядом! – епископской длани, молодой человек еще раз поклонился и вышел, в который раз уже восхищаясь умением прелата со всем изяществом и тактом обтяпывать свои личные финансовые дела.

Жадный, хищный, жестокий, епископ Альбрехт Аугсбургский, тем не менее, благодаря своему недюжинному уму и великолепному по тем временам образованию, имел репутацию кристальной честности, щедрого и великодушного человека, истинного пастыря заблудших человеческих душ!

Да, принимал каждого, никому не отказывал. Только цену за аудиенцию брал, собака, такую, что многим потом икалось! Вот и сейчас за десять минут Вожников уплатил два флорина. Флорин, между прочим, стоил визит врача… так ведь и епископ тоже врачевал – только не тела, а души, вот и брал в два раза дороже, что где-то и справедливо, в общем-то.

Князь хорошо понимал, почему отец Альбрехт не отдал его Вандервельде. Не только потому, что ненавидел императора, тут еще был и изрядный денежный интерес – хитроумный епископ внимательно следил за каждым финансовым успехом. И всегда имел свою долю – что уж говорить: феодализм, как же без этого?

Вот и Егор тоже платил. Не зря, как выяснилось. Однако выяснилось и другое – князь сидел в Аугсбурге, словно в ловушке – Вандервельде, конечно же, разослал своих людей по всей округе: по всем постоялым дворам, по всем дорогам – покинуть город означало гарантированно попасть в его цепкие руки… о том же красноречиво свидетельствовали и видения.

Правда, и князь не сидел сиднем – действовал. Он уже отправил три письма на родину через купцов из Ростока, и по одному – всем курфюрстам… от имени Великого князя, разумеется. Написал да, так, на всякий случай, хорошо понимая, что ни один из адресатов – кроме, разумеется, родной жены и новгородского архиепископа Симеона – за чистую монету письмишки эти не примет. Великий князь Всея Русии – а передает послание через каких-то там купчишек, акробатов, жонглеров… Нонсенс! И это еще мягко сказано.

Правда, уже и здесь, в Аугсбурге, появились заделы на будущее – на то самое будущее, ради которого и пустился великий князь в столь опасное путешествие, оставив дома жену и маленького сына. Финансовая империя! Вот если бы удалось оплести денежными цепями хотя бы Германию! Вот тогда можно было бы говорить о реальном влиянии, вот тогда никто бы из курфюрстов не вякнул, не говоря уже о вольных имперских городах и прочих баронах-рыцарях.

В письмах-то Егор не только приветы передавал, но и просил прислать денег – золотишка, камней драгоценных – специальных людей для того отрядить, самых верных! И деньги те в дело пустить, а дело это уже сейчас устроить… и для того жонглеры, увы, не надобны. Надобно искать фигуру покрупнее… и такую фигуру Вожников уже обнаружил, проанализировав некоторые финансовые потоки – кто-то взял в долг, кто-то где-то поменял золотишко на серебришко и наоборот… и все это как-то мимо еврейской кассы, а ростовщичеством в те времена занимались почти исключительно евреи, а тут их подвинули, и у того, кто подвинул, деньги имелись серьезные. Подпольный миллионер! Местный аугсбургский Корейко!

Стоило с ним познакомиться, тем более что театрально-рекламный бизнес осенью начал давать ощутимые протечки, виной чему были объективный экономический закон спроса и предложения. Ну и конкуренция – куда же без нее-то? Местные жонглерские труппы давно уже сообразили, в чем причина феноменального финансового успеха «констанцких выскочек», и, беззастенчиво передрав все ноу-хау, принялись рекламировать все, что только было возможно, включая предметы религиозного культа: мощи святых, подозрительные, различной емкости, ковчеги со Святым Граалем и все такое прочее. И все – вот ведь хитрые гады! – исправно платили епископу, а кое-что – аббату.

То, что «гады» еще в августе сожгли фургон и пересчитали ребра Иоганну, это было бы еще терпимо, а вот резкое падение прибыли вполне могло поставить крест на дальнейшем существовании труппы. И поставило!

В один далеко не прекрасный момент Корнелиус пригласил артистов к себе, в закуток – жонглеры снимали весь второй этаж весьма приличной по местным меркам корчмы с полным пансионом – и, оглядев всех погрустневшим взором, молвил:

– За последнее выступление у нас денег – как в мае. Скоро снова в кибитке будем жить.

– Да-а-а… пошли дела-а-а, – неопределенно протянул Готфрид и, как всегда, нахмурился. – А я ведь предупреждал! На той неделе еще.

– Уезжать отсюда надо, – негромко предложил Айльф. – Домой, как и собирались ведь осенью. Так осень уже! Вот и поедем!

– Правильно! – тряхнув белобрысой башкой, Иоганн радостно поддержал коллегу. – Давно надо было ехать. Тут нас убьют всех скоро!

До того молчавшая Альма, поправив унизанный жемчугом воротник дорогого платья, встала и неожиданно улыбнулась:

– Уезжать да – надо. Но вовсе не из-за того, о чем сейчас сказал Иоганн. Дело в другом…

– В чем же?

– В Констанце ведь наверняка еще не ставят такие пьесы… Я спрашивала у наших купцов… Многие уже готовы платить! Но – в Констанце. Дома! Так что едем.

Взволнованно накрутив локон на палец, девушка посмотрела на Егора:

– Георг, ты с нами?

– Нет, – сказал, как отрезал, князь.

В конце концов, а чего ждать-то? Рвать так рвать, прощаться так прощаться. Тем более в Констанц ему по-любому нельзя – там император, да и люди голландца по всей округе – просто так из Аугсбурга не выберешься.

– Вы же знаете, у меня в Констанце могущественные враги… Я вам говорил уже, кажется.

– Да, говорил, – грустно кивнула Альма. – Потому я и спрашиваю, мало ли, вдруг ты все же надумал?

Вожников хмуро покачал головой:

– Нет. Хотя, поверьте, мне и грустно расставаться с вами.

– И нам…

– Тем более я научил вас всему… и еще дам кое-какие полезные указания, – молодой человек неожиданно подмигнул юной циркачке. – Альма, ты ведь обещала научиться читать и писать, нет?

– Умею уже! – скромно опустив глаза, девчонка даже покраснела от гордости.

Жонглеры очумело переглянулись:

– Альма умеет читать? И писать? Господи… неужели правда?

– А вы думали, я такая тупая, что ли?

– Тихо, любезнейшие господа, тихо! – успокоив всех, Егор вновь посмотрел на Альму. – Тебе я оставлю новую пьесу, покажу, что и как… Корнелиус, когда вы собрались ехать?

– Наш земляк Ульрих Трот, торговец тканями, как раз завтра собирается выехать. Вот и мы бы с ним – все веселее, да и безопаснее все же.

– Правильно, – улыбнулся Егор. – Тогда не будем сегодня работать. Просто закатим прощальную пирушку, ага?

Высказанную идею жонглеры подхватили с дружным энтузиазмом, напрочь прогнавшим всю грусть… лишь у Альмы глаза все равно были на мокром месте. Кстати, и юный Иоганн вроде как тоже всплакнул… впрочем, в те времена не стеснялись слез.

– Трудно нам будет без тебя, Георг.

– Ничего, прорветесь, мой мальчик… Главное – трудиться и… что?

– И не забывать делиться! – улыбнулся подросток. – Как ты и говорил – с сильными мира сего.

– Кстати, Иоганн… – князь вдруг вспомнил что-то важное, что-то такое, о чем как-то говорил мальчишка, и на что он сам почему-то не обратил тогда внимания. А следовало бы обратить!

– Слышь, мальчик… Помнишь, ты как-то обмолвился, что у кого-то занимал деньги?

– Так я совсем немного, – парнишка удивленно хлопнул ресницами. – Да почти сразу и отдал.

– А на что занимал, интересно узнать? – вклинилась в разговор Альма.

– На картинку, – почесав подбородок, юный жонглер опасливо посмотрел на девчонку. – Только ты не смейся, ладно?

– Да не буду. Что за картинка-то?

– А вот сейчас покажу!

Парнишка враз унесся в свой угол, вытащив из-под кровати дорожный сундучок, работы мастера… да пес с ним, с мастером, главное, что сундучок был удобным и весил-то всего килограмм десять (без поклажи, естественно) – настоящий дорожный сундук, такой и одному, при нужде, нести можно!

Видать, Иоганн давно хотел похвастаться, да прочему-то стеснялся… и Вожников сейчас понял – почему.

На пергаментном листе размерами примерно формата А-4 была изображена небесной красоты обнаженная девушка, чем-то похожая на Альму, только грудь побольше. Нимфа! Что и говорить – нимфа! Однако, кроме нимфы, по краям картины еще маячили достаточно натуралистично изображенные фигуры, мужские и женские… в таких позах, которых, по соображениям этики, никогда не мог бы себе позволить, к примеру, журнал «Плейбой», не говоря уже о «Максиме».

Такая вот средневековая порнография, причем – очень хорошего качества и нарисованная вовсе не без таланта, можно даже сказать – изысканно и добротно.

Иоганн показал картинку с гордостью, как самый дорогой для него предмет, этакий фетиш:

– Вот!

– Ох ты ж блин! – цокнул языком князь. – Это кто еще?

Мальчишка повел плечом:

– Как это – кто? Святая Афра!

– Ах, святая… Одна-ако! – Вожников удивился еще больше и спросил про остальные фигуры.

– А это грешники, – не отрывая от картинки глаз, спокойно пояснила Альма. – В лупанарии все происходит, святая Афра, прежде чем принять крещение, гулящей девкой была. А потом приняла мученическую смерть за Христову веру.

– А, вот оно как, – протянул молодой человек. – Тогда понятно. И сколько ты за эту картину отдал, мой юный продвинутый друг? Если не секрет, конечно.

– Да никакой не секрет, – Иоганн пожал плечами. – Всего-то десять флоринов.

Егор подумал, что слышался:

– Десять?!!!

– Торговец-то просил дюжину, да я сторговал до десятки.

– Умный ты у нас…

– Вы только взгляните, сколько на ней золотой краски!

– Краски? – князь хлопнул в ладоши. – Да тут и без краски, я бы сказал, есть на что посмотреть… верно, Альма? Смотрю, ты глаз не сводишь.

– Красота какая! – с неким оттенком зависти негромко произнесла девчонка. – Блестит все… ах!

– Ну, вот, – подросток довольно улыбнулся и тряхнул челкой. – А вы говорите – десять флоринов!

– За такую красоту и дюжину не жалко отдать, – шмыгнув носом, Альма взяла парнишку за руку и, хитро прищурившись, попросила: – А можно я буду иногда у тебя эту картинку смотреть? Даже не брать никуда, а вот с тобой, вместе?

– Конечно, можно, – великодушно согласился Иоганн. – Мы же с тобой – как брат и сестра.

– Ой, и правда, – девчонка рассмеялась и, обняв юного жонглера за плечи, чмокнула в губы.

Вожников только головой покачал – вот она, волшебная сила искусства – да, чуть выждав, спросил:

– Так ты, говоришь, помнишь, у кого денежку занимал?

– Помню. Что же я, совсем без памяти? – Иоганн обиженно шмыгнул носом. – Правда, не знаю, как торговца зовут, но где он торгует – знаю, и показать могу. А зачем тебе это, Георг?

– Надо, – не вдаваясь в подробные объяснения, кратко пояснил молодой человек. – Так пошли, покажешь. А они тут пока поляну накроют…

– Э… какую поляну, Георг?

– На стол соберут, – Егор живенько накинул на плечи добротный зеленый плащ – хоть и солнечно за окном, а уже не лето – вот-вот и октябрь. – Ну, идем же!

– Надо так надо, – кивнув, согласился парень. – Картинку только вот сейчас уберу – и идем. Да недалеко тут.

Меняла, у которого юный жонглер занимал деньги, вовсе не маячил с весами на рынке, а скромненько торговал себе в лавке всякой скобяной мелочью – хомутами, подковами, дверными ручками, и визиту двух «достойнейших молодых людей» ничуть не удивился, хотя князь сразу с порога заявил, что вовсе не собирается здесь ничего покупать.

– Так вы, верно, хотите занять денег? – догадливо улыбнулся лавочник – невысокий, юркий, в смешной круглой шапке и с узким лицом, выглядел он довольно забавно, тем более – беспрерывно сыпал любезностями и время от времени кланялся… Однако глаза… глаза оставались холодными, подозрительными и такими… такими… в общем, не глаза, а экран игрального автомата!

– Что вы говорите? Случайно отдали амулет… ай-ай-ай… печально. И что за амулет? Старинный константинопольский солид? Действительно, монета редкая… Поискать? Что ж… наверное, это возможно. Эй, Бруно!

Хлопнув в ладоши, ростовщик вызвал из глубины лавки мальчика в кургузой бархатной куртке, темненький, с грустными карими глазами.

– Постой-ка у дверей, парень… Так вы…

– Да-да, мы готовы заплатить, и неплохо…

– Хм… – лавочник задумался. – Я, конечно, поищу… Но, возможно, придется подождать… до вечера.

– Это аванс, – отсчитав деньги, Егор расстроенно покачал головой. – Вечером нам некогда будет. Вот если бы вы прислали своего мальчика с вестью – мы бы знали, приходить утром или, увы, нет.

– Хорошо, пришлю, – тут же уверил торговец. – Говорите – куда, я слушаю.

Ближе к вечеру жонглеры, как и договаривались, устроили прощальный пир, где много было съедено разных изысканных вкусностей, типа паштета из соловьиных язычков или фаршированных белыми грибами воробьев, тушенных в белом вине с шалфеем. Еще больше пили, уж от души: Вожников сильно подозревал, что вот так просто расслабиться среди родных людей ему еще очень долго не светит! А потому не стеснялся, хлебал белое вино кружками, а красное прихлебывал из тонкого, венецианского стекла, бокала.

Тем не менее опьянел гораздо меньше других – пили-то, чай, не водку, а слабенькое винишко. Первым сдался Корнелиус – махнул рукой, облобызал Егора, да, пошатываясь, пошел себе спать. Готфрид уснул прямо тут же, на столе, юный Иоганн – под лавкой, ушел в свой угол и Айльф, а вот Альма, как ни странно, продержалась куда дольше других, хотя и тоже нализалась изрядно… и кинулась приставать к Вожникову:

– Ах, Георг… обними, поцелуй же меня, ведь мы с тобой теперь не увидимся… быть может – никогда! Ты добрый человек, милый Георг, и умный, а я…

– Ты тоже умная, девочка… Спать не хочешь?

– Нет! Хочу с тобой… чтоб мы… как тогда, помнишь?

Вскочив на ноги, Альма собралась было стянуть с себя платье, да вот незадача – пошатнулась, упала бы, да князь вовремя подхватил девушку на руки, унес в постель, да чмокнув в нос, улыбнулся:

– Спи, чудо! Тоже еще, сексу ей захотелось… Тогда уж зачем было так пить?

– К-кто пил? Я? – осоловело приподнявшись на локте, Альма моргнула и, упав головой на подушку, тут же уснула.

Не выдержала, бедолага…

– Господин Георг, – подошел к столу корчемный служка. – Вас там спрашивали.

– Кто?

– Мальчик из лавки купца… з-забыл, как его…

– Бруно зовут?

– Купца-то?

– Нет, мальчика.

– Ага. Именно так он и сказал – Бруно.

– Так позови же его, не стой!

– Понял, господин Георг.

Поклонившись, слуга выбежал во двор и вскоре вернулся вместе с лавочным мальчишкой в смешной кургузой куртке.

– Вы просили зайти, г-господин, – чуть заикаясь, сообщил тот.

Князь широко улыбнулся:

– Просил, да. На вот тебе грошик.

– О, благодарю, достопочтеннейший го…

– Еще один такой хочешь?

– Угу, – обрадованно кивнув, отрок тут же вздохнул. – Но ваша потеря так и не отыскалась, мой господин, увы.

– И черт с ней, – Егор махнул рукой и, понизив голос, осведомился: – А тебя хозяин, лавочник, посылал к кому-то?

– Н-нет…

– Значит, не хочешь второго грошика, – с укоризной попенял Вожников.

Парнишка вскинул глаза:

– П-почему не хочу? Хочу.

– А что тогда врешь-то?

– Вру? Ой… – чуть помолчав, юный Бруно решительно тряхнул длинными, тщательно расчесанными гребнем – от вшей – волосами. – Да, посылал хозяин. У него самого есть… как и сказать-то…

– Свой хозяин, – охотно продолжил князь. – И кто же это?

– Некий Ганс Фуггер, владелец бумазейной мастерской и еще кой-чего. Нас, посланцев, встречает всегда в какой-нибудь корчме… Но я знаю, где он живет, проследил как-то, так что показать могу…

– Вот и молодец!

– А, раз молодец, так гоните, уважаемый герр, серебряху!

Глава 6

Воротилы

– Ну, будь здоров, Бруно, не кашляй! – кинув в подставленную ладонь серебряную монетку, Вожников показал мальчишке кулак и, предупредив, чтобы парень лишний раз глаза не пялил и не вздумал следить, зашагал к корчме с гостеприимно распахнутыми дверями, что располагалась на самом краю города, за монастырем доминиканцев, недалеко от ворот Рыбаков, с которыми в здешней жизни князя было связано так много…

Не слишком ли много воспоминаний? Не слишком! Ах, Альма, Альма… дай, бог, счастья тебе, девочка.

– Кого, вы сказали, ищете, достопочтенный герр? – почтительно переспросил слуга – дюжий молодец с кулачищами, словно две дыни, и квадратной мордой.

– Некоего господина Фуггера. Я знаю, он сейчас здесь, у вас.

– А… он вам назначил встречу?

– Конечно! – от возмущения князь сдвинул брови, однако счел нужным добавить еще кое-что. – Правда, мог и забыть, давненько мы с ним договаривались. А, чтоб вспомнил, ты ему, парень, скажи – дело, мол, бумажных мельниц касается, тех, что на Лехе-реке.

И вновь сверкнул серебром грош, полновесный, рильский. Он же – альбус, он же – «белый пфеннинг», который – по счетной системе – целых двенадцать геллеров весил.

– Напомню, – радостно сверкнув глазами, служка усвистел куда-то на второй этаж, правда, тут же вернулся:

– Забыл спросить, господин – как о вас доложить?

– Доложи – Георг из Кост… Из Конст… Из Константино…

– Понял – из Констанца, мой господин. Так и доложу. А я ведь бывал в Констанце!

«Иди, иди… – присаживаясь на широкую скамью перед большим столом, ввиду раннего времени пока что пустующим, ухмыльнулся про себя князь. – Бывал, ишь ты… Знал бы ты, парень, где я бывал…»

– Вас ждут, господин. Я провожу, идемте.

Вожников загрохотал башмаками по лестнице, поглядывая на широченные плечи служки.

И что такая шайба в корчме делает? Плечищи – косая сажень, кулачищи – с голову, и на тебе – на побегушках, каждому грошику – пусть даже и «тяжелому» рильскому – рад.

– Вам во-он туда, герр Георг.

Ишь, имя-то запомнил, орясина.

– Вот…

Парняга как-то незаметно испарился, оставив посетителя один на один в небольшой комнатке с широким, забранным свинцовым, со стеклом, переплетом, окном и небольшим столиком, за которым сидел невидный собой человек неопределенного возраста, правда, скорее, молодой, нежели старый – и только это, наверное, и можно было о нем с первого взгляда сказать. Лицо тоже неприметное, какое-то… не сказать, что уродливое, но и не симпатичное, точно… впрочем, когда сидевший вдруг поднял свои оказавшиеся пронзительно-синими глаза и улыбнулся… А ведь приятный мужчина, вполне… И лет ему не очень-то много.

– Ну, здравствуйте, господин Георг, присаживайтесь. Не думаю, что вы из Констанцы.

– Доброго дня, герр Фуггер.

– Доброго, доброго… Так что вы там хотели сказать начет бумажных мельниц?

– Да ничего особенного, – усаживаясь в небольшое креслице, светски развел руками князь. – Просто землю в верховьях Леха я вчера перекупил.

– Что?! – Синие глаза ростовщика округлились, но он быстро взял себя в руки. – Перекупили? Хм… И что же вы теперь хотите?

– Хочу взять вас в долю, почтеннейший господин! – рассмеялся Егор. – Думаю, чего я один-то буду напрягаться, строить? Уж лучше с вами – на паях.

– Почему именно со мной? – не спуская с вошедшего настороженных глаз, тут же поинтересовался Фуггер.

– Потому что вы один из умнейших людей в этом городе, – умело интригуя, князь понизил голос почти до шепота. – Но даже и вы пока не знаете – что такое бумага, и сколько ее понадобится уже в самом ближайшем будущем! Раз в десять… нет, в сто раз больше, нежели сейчас!

Холодом сверкнули глаза:

– Вы, герр Георг, сказочник? А не вас ли я видел как-то с жонглерами? То-то я и смотрю – и голос мне ваш знаком, и акцент, выговор…

– С жонглерами – это я все придумал, – скромно признался Егор. – И, поверьте, поимел совсем неплохие деньги.

– Не сомневаюсь!

– Очень хорошо, что не сомневаетесь. А насчет бумаги – пока просто поверьте. Надеюсь, Гуттенберг еще не успел изобрести печатный станок?

Конечно, этот короткий разговор еще не стал ключом к появлению ЗАО «Ганс и Георг», но тропинка в ту сторону уже оказалась протоптанной, правда, идти по ней Егору пришлось ох как нелегко!

Явно заинтересовавшись, Фуггер назначил новую встречу, все здесь же, в корчме у ворот Рыбаков, на которой устроил набивавшемуся в компаньоны князю настоящий экзамен. И Вожникову пришлось попотеть да раскинуть мозгами, хоть он и на факультете «Бухгалтерский учет и аудит» учился.

Однако средневековая финансовая система – это что-то! При всей схожести монет – золотых и серебряных (расчеты и операции с золотом, кстати, мало кому дозволялись!), нужно еще было учитывать некие довольно-таки интересные особенности, делающие банковское дело и вообще торговлю занятием весьма нескучным и для средних умов – попросту неприемлемым.

Во-первых, золото и серебро, кроме нарицательной, имели еще свою собственную стоимость, изнашивались и постоянно подвергались порче. Во-вторых – десятеричной системы в Европе еще не очень знали – считали на дюжины, а на Руси и Восточной Европе – на «полсорока», та еще была морока! Ну, и в-третьих, счетная система – и реально денежная – это были две абсолютно разные вещи. К примеру, золотой рейнский гульден стоил три марки пять шиллингов, при этом гульден – реальная монета, а марки и шиллинги – у. е. – единицы чисто счетные. Были еще геллеры, денарии, альбусы, и разные счетно-конвертируемые системы: кельнская, рейнская, рильская…

Егору пришлось со всем этим разбираться, вникать… хорошо хоть Фуггер почему-то чувствовал к нему благорасположение, хоть и узнал, конечно же, что никаких участков под мельницы «герр Георг» не покупал.

– Я просто собирался купить, – с самой радушной улыбкой Вожников развел руками. – И уже договорился с местным бароном.

– Так-так, – покивал головой ростовщик. – А что вы там говорили о бумаге? Мол, спрос почему-то должен в разы вырасти. Я пока что не понимаю – почему?

– Сейчас поймете, – едва речь зашла о конкретном деле, князь сразу стал серьезным. – Я вам кое-что расскажу, некую идею озвучу…

– Идеи – хорошо, – герр Фуггер натянуто скривил губы. – Но к ним бы еще и кое-что материальное. Я так полагаю – потребуются деньги, но… кроме денег – что еще?

– Не что, а кто, – спокойно уточнил Егор. – Нужен хороший кузнец… быть может, ювелир даже, который бы смог работать с мелкими деталями, скажем, из свинца или олова…

– Есть такой Адольф Браве, да вы, должно быть, знаете…

Князь хлопнул себя по лбу:

– Ах да, да – и как я мог забыть? Но сей достойный кузнец, сколь помнится, специализируется на бритвах?

– Он что угодно может выковать, – заверил ростовщик. – Талант!

– Есть еще один талант, – Вожников задумчиво почесал голову, припоминая одну важную вещь. – Художник, он рисует некие картинки на божественные темы… весьма фривольные, к слову сказать. Отлично рисует, декорирует золотой краской.

– А, – ухмыльнувшись, перебил Фуггер. – Вот вы о ком. Я знаю его, да – действительно, незаурядный художник. Считайте, что и с ним договорились.

– И нужен бы хороший гравер.

– Таких в Аугсбурге много.

– Тогда слушайте…

Егор не просто рассказывал, еще, взяв лист бумаги и перо, чертил чертежи, так что к концу его выступления Ганс Фуггер уже достаточно хорошо представлял себе печатный станок – первый в Европе, за несколько десятков лет до Гуттенберга… правда, пока только на бумаге, но деньги на изобретение уже пошли – молодой ростовщик оказался парнем хватким.

Впрочем, и весьма недоверчивым:

– Сказать честно, не представляю пока – что и для кого мы будем размножать… или, как вы говорите – печатать?

Вожников пожал плечами:

– Для начала – Библию, что же еще-то? А потом и любовные романы запустим, и пьесы, и – те самые картинки, только их производство будет уже куда более дешевым. Понимаете, можно даже целые подшивки этих картинок выпускать – каждый месяц, с натуры кое-кого зарисовывать, рекламы давать…

– Что давать – я не понял?

– Ну, о товарах разных рассказывать – не за бесплатно, конечно.

– Ага, ясно. Хорошая мысль! А вы далеко не дурак, герр Георг, я это сразу почувствовал, иначе бы вообще с вами не говорил. Все хорошо!

– Еще бы!

– Только это все – в перспективе, пусть даже и в не такой уж далекой, – резко охолонул князя «денежный мешок». – Пока процесс наладим, пока продадим, пройдет… ну, месяца три, уж точно. А до этого времени… может быть, предложите еще что-нибудь?

– Конечно, предложу, – хмыкнул князь. – Вы только в Аугсбурге что-то покупаете-продаете?

– Не только, – Фуггер подозрительно сузил глаза. – И с ганзейскими городами торгую, и с Италией, с Константинополем даже – хлопок для бумазеи где я буду брать? Только на юге. В Константинополь или в Венецию его привозят из далеких восточных стран – а уж там мои агенты скупают.

– А кораблей своих нет?

– Пока нет. Но – думаю. А почему вы спрашиваете?

В синих глазах купца снова зажглось недоверие, складывалось такое впечатление, что его собеседник уже не раз пожалел, что связался с князем. И это впечатление нужно было менять.

– Паломники, – негромко произнес Егор. – Паломники, бродячие актеры, студенты… Дать им хорошую охрану, организовать – вы ведь все равно обозы без стражников не пускаете?

Герр Фуггер неожиданно рассмеялся:

– Ага, попробуй, без охраны пусти! И так-то по пути плачу каждому встречному-поперечному.

– А теперь и другие будут платить.

– Паломники и студенты?! Так это же народ пустой, нищий!

– А мы много брать и не будем… потому что их самих – много. Курочка по зернышку клюет, а тут побочный доход почти без всяких вложений – чего упускать-то?

– Упускать нельзя, да, – подумав, согласился торговец. – Так они же сами по себе ходят, разбойников не боятся – нищие, чего их грабить-то?

Князь сдвинул брови, постучав пальцами по столу, – они сидели все в той же корчме у ворот Рыбаков, где, собственно, и познакомились:

– Так надобно распустить слух – мол, нападают и на нищих, хватают, угоняют в рабство. Ну, и людей нанять, с добрыми и мужественными лицами – днем они верные стражи, ночью – злые разбойники в масках. Чтоб паломники боялись! Чтобы вместе держались, чтоб к нам шли. И вот еще что… из Аугсбурга, скажем, в Констанц – какая дорога?

– Хорошая, римская, – прищелкнув пальцами, герр Фуггер попросил подбежавшего служку принести кувшинчик вина. – И дальше, на юг, такая же.

– Это славно, – Вожников довольно потер руки. – Надо будет по хорошим дорогам большие повозки пустить – чтоб ходили по расписанию, скажем, раз в неделю, возили бы людей.

– Думаете, будет спрос?

– Будет! – уверенно кивнул князь. – А не будет, так сформируем.

– Что сделаем?

– Вот журнал издавать начнем… ну, в смысле – картинки в переплете, там все и опишем.

Первый «междугородний автобус» – устрашающего вила колымага с большими колесами, запряженная четверкой неутомимых мулов – начал курсировать уже через пару недель, пока только по маршруту «Аугсбург – Констанц», однако два раза в неделю, по средам и пятницам, и по вполне приемлемой цене в десять грошей. Удобство первыми оценили паломники, особенно когда пошли дожди – под крышей-то путешествовать было удобно – сиди себе на мягкой соломе, спи, тем более что на римской-то дороге почти не трясло – легионеры на века строили, бюджеты не пилили, щебень с песком налево не пускали – смерть!

К весне следующего, тысяча четыреста четырнадцатого года компаньонам удалось почти все из задуманного, пока что исключая постройку собственного флота – дороговато было, да и венецианцы препоны чинили: этот вопрос предприниматели оставили на потом, пока что сосредоточившись на том, что уже начинало приносить неплохую прибыль.

Поставленные на реке Лех бумажные мельницы работали без перерыва, снабжая бумагой выстроенный здесь же печатный двор с четырьмя станками, число которых компаньоны планировали со временем увеличить до дюжины, а то и больше. Все легально, все по закону – напоив бургомистра и ратманов, зарегистрировали в ратуше цеховой устав, назначив старостой нового цеха печатников почтеннейшего герра Адольфа Браве, кроме умелых рук и безупречной репутации, еще имевшего обширные связи среди верхушки других ремесленных объединений.

Роскошно изданный экземпляр Библии на Пасху, сразу после мессы, торжественно преподнесли епископу Альбрехту, ему же каждый месяц выплачивали положенные пятнадцать процентов – за покровительство бизнесу, иначе здесь просто не умели вести дела – феодализм, что уж говорить-то!

К Пасхе же вышел и долгожданный номер журнала комиксов, обильно сдобренный рекламой почти всех уважающих себя бюргеров – вплоть до сапожников и устроителей блошиных бегов. Комиксы – это была придумка Егора, народ-то кругом почти сплошь неграмотный, печатное слово не разумел, а вот картинки рассматривал с удовольствием. Первый номер так и назывался «Святой Зимперт – спаситель детей» и имел подзаголовок – «для семейного просмотра», второй же выпуск – «Житие святой Афры до принятия веры в Господа нашего Иисуса Христа» рекомендовался «только для взрослых» и разлетелся словно горячие пирожки, так что пришлось срочно печатать дополнительный тираж и анонсировать в следующем номере продолжение. Святая Афра-то ведь была проституткой, и ее «житие», почти полностью придуманное Егором и воплощенное в краски талантливым художником Гердтом Малером (кстати, автором той самой картины, так понравившейся Иоганну и Альме), содержало в себе легкую эротику, очень и очень красивую, что вызвало яростные нападки аббата… без особого труда отбитые «тяжелой артиллерией» – епископом Альбрехтом.

Не то чтобы аббат так уж сильно радел за общественную нравственность, его просто бесило, что пенки-то со всего дела снимал епископ, а не он сам.

«Турфирма „Паломник“», как Вожников называл созданное им транспортное предприятие, весной пополнилась еще двумя кибитками о шести колесах каждая (Грузоперевозки компании «Ганс и Георг». Всегда трезвые грузчики!), а также тремя экипажами класса «люкс» – легкими колясками на железных рессорах, рассчитанных уже на куда более состоятельных людей, нежели паломники и студенты.

К этим коляскам в рекламных целях «прицепили» комикс, посвятив путешествиям целый номер, обильно сдобренный эротическим картинками и описаниями различных красот и чудес в Констанце и Нюрнберге – туда тоже уже открылся маршрут, благодаря комиксам быстро ставший популярным у местной «золотой молодежи».

Дела шли в гору, но Егору было радостно не только от этого – еще в начале весны он получил с польскими купцами письмо от любимой супруги, а затем – почти сразу – и от архиепископа Новгородского Симеона, в котором тот хвалил «княгинюшку нашу Елену» за строгость и решительность «в важных государственных делах».

Послание же Еленки, окромя обязательного «сиропа», типа – люблю, жду, надеюсь и «мне без тебя плохо», содержало еще и четкие инструкции, как вести себя мужу в отдалении от жены и вообще – «в краю чужом и опасном».

«Женок же гулящих – пасись, хоть то, я понимаю, трудно, однако же можно болезнь нехорошую поиметь. Путешествующим одиноко или долгое время в иных краях без семьи живущим лучше молиться беспрестанно, иль, уж в самом крайнем случае – женку простую найти, купить на базаре служанку добрую – цена им шестьдесят золотых монет, больше платить не нужно».

Сие вполне открытое предложение несколько озадачило князя и даже вызвало к жизни некие дурные мысли на предмет верности дражайшей супруги! А если и она так вот… купит кого-нибудь? Ишь, цены-то уже знает. Хотя нет… то – позор для женщины, а мужчине ничего, наложниц иметь можно, а человеку знатному – и нужно даже, в том зазора ни мужу, ни жене нет – и Еленка то хорошо понимала, все-таки немало времени провела на востоке, в Орде.

«Все письма твои, любезнейший супруг мой, я получила, – писала княгиня дальше. – Миша растет славно, не болеет… Черчение твое, что во втором письме прислано, я кузнецам переправила – те станок печатный изладили, и уже первую книжицу отпечатали – Азбуку».

– «Азбуку», – умиляясь, тихо повторил князь. – Вот, молодцы какие! Не то что мы тут – одни комиксы гоним в погоне за золотым тельцом.

«Также сообщаю, любимый, что большие баркасы – как ты хотел – ходят по Волхову до Ладоги и обратно каждую пятницу и среду, а когда большая ярмарка – ежедневно. О других делах: московиты воду тайно мутят, но покуда, силы нашей убоясь, сидят смирно, на Заозерье я летом собираюсь – могилкам родным поклониться, да проверить – как оно там? Все же – родина. Да! Приезжал из Орды муж ученейший именем Карим Заурбек, хотел с тобой поговорить насчет векселей да бумажных денег, кои бы и мы у себя на Руси, и они бы в Орде, заместо злата да серебра принимали, ибо уже невозможно купцам монет всяких изрядную толику за собою возить. Да не везде еще их и получишь монеты-то, товар на товар бедолаги меняют, часто и не нужный, покуда деньгу где найдут».

– Здесь, в Европе, так же, – вспомнив разговор с Фуггером, усмехнулся Егор. – Права Еленушка – пора ассигнации вводить.

«Теперь – об уборных».

– О! Это правильно! Самый, пожалуй, важный вопрос. Гигиена!

«Указ я, о благостный муж мой, самый строгий издала, чтоб всем, даже и малых усадьбах выгребные ямы устроить, а у кого нету – тех пребольно батожьем бить».

– Да-а, – взяв со стола недопитую кружку с вином, князь восхищенно присвистнул. – Вот ведь, слава тебе, Господи, повезло мне с женой. И красива – глаз не оторвать, и ума – палата, хотя, между прочим – блондинка. Впрочем, обидные про блондинок анекдоты – завистницы сочиняют, а дураки мужики – подхватывают, особенно когда какую-нибудь юную златовласку за рулем крутой тачки видят. Обидно им, понимаете ли, завидно! Нет чтоб искренне восхититься красотою двойною – и машинной, и женской – они ведь того стоят, наверное… А об уборных… Неплохо бы и здесь – батожьем! Очень даже неплохо – подкинуть идейку епископу?

«А еще, по римскому древнему примеру, трубы в землю кладем – уборные с водосливом ставим, пока, правда, не каждому то по силам. В общем, работаем».

Егор закашлялся – вдруг сдавило грудь, до слез, почти до рыданий… Ленка. Ленка… Когда же увидимся-то? Хотелось бы верить, что – скоро. Скоро… Но время-то идет – вот бы и не расставаться больше!

«В общем, работаем» – это ж, его, Егора, фраза, княгинюшка ей от мужа своего научилась. Как и следующей, в письме последней – «Люблю. Жду. Лена».

А сексуальную проблему – права женушка премудрая! – нужно было как-то решать. Князь, как и любой здоровый мужик, похаживал, конечно, в баню, но туда и приезжие частенько заглядывали – а что они с собой принесут, чем наградят банных дев? В Италии, между прочим, сифилис – почти эпидемия, это уже не говоря о чем попроще. Ничего пока еще толком лечить не умели! Вожников, правда, надеялся на свои видения, но… все же предпочел бы подстраховаться. Именно так и поступить, как мудрая супруга присоветовала, она вообще много чего советовала, и устно, и – вот сейчас – в письмах. Все муженька направляла, считая вполне искренне, что без нее Егор бы совсем пропал, сгинул.

Так Вожников и поступил уже в ближайшее воскресенье – отстоял вместе со всем местным истеблишментом обедню, получил благословенье епископа, из собора Святой Девы Марии на улицу вышел… и ноги сами повели его к бане…

Была там одна такая рыженькая… ой!

– Нет, шалишь, дьявол!

Оглянувшись, молодой человек перекрестился на острый шпиль собора и решительно повернул к рынку, где и остановился в задумчивости перед торговцем людьми, уважаемым синьором Винченцо Фразой из славного города Турина.

– Хотите верного помощника, слугу? – Купец – живой, черноглазый, подвижный – по воскресеньям вел торговые дела лично. – Могу порекомендовать вон того парня, всего за семьдесят флоринов!

– Семьдесят? – машинально переспросил Егор. – А его случайно зовут не Аристотель? Или, может быть – Пифагор? Платон?

Итальянец расхохотался:

– Хорошо, синьор! Только для вас – пятьдесят.

– Да мне, в общем-то, слуга и не нужен – я служанку ищу, – несколько смущенно признался князь. Он всегда почему-то смущался, когда покупал рабов.

– А-а-а! – обрадованно воскликнул работорговец. – Так бы сразу и сказали, мой господин! Вот, смотрите, очень хорошая девушка, белошвейка… Девяносто флоринов!

– Ой!

– Восемьдесят пять.

– Да мне не нужна белошвейка, я обычную, простую служанку хочу купить. Найдутся у вас такие, уважаемый герр?

Синьор Фраза приложил руки к груди:

– О, не сердитесь, друг мой! Уверяю вас, что-нибудь стоящее всегда подберем. Вот, к примеру…

Он обвел рукой невысокий помост с выставленными для продажи рабами:

– Вы, господин, помоложе желаете?

– Да уж не старую.

– Угу… Тогда эти! Эй, вы, – сюда.

К краю помоста подошли три совсем уж юные девочки лет по тринадцати, и Вожников разочарованно махнул рукой:

– Не, таких молодых мне не надо.

– Всего шестьдесят флоринов, учитывая доставку и налог с продаж, – вкрадчиво пояснил купец. – А если надумаете брать сразу трех – отдам за сто пятьдесят!

– Нет!

Молодой человек чувствовал себя как-то противно, даже подумывал бросить всю эту затею да пойти, к черту, в баню – авось с сифилисом пронесет! Нехорошо, нехорошо стоять вот эдак, выбирать – все же живые люди, не роботы…

– А это кто там у вас сидит, горюет?

Князь вдруг натолкнулся взглядом на сидевшую у помоста девчонку в рубище и – в отличие от всех остальных – в массивных железных цепях, уже натерших несчастной запястья до крови. Темно-рыжие космы, опущенное в обнятые руками коленки лицо.

– А-а-а, это Лерба, мы ее Кошкой прозвали, – неприятно усмехнулся торговец. – Я ее с берберского корабля купил. Поначалу злющая была – ужас! Я уж думал – нипочем такую злюку не продам, да ведь ничего, и не таких обламывали. Всего-то малость постегали кнутом да отдали на ночь слугам, а потом снова постегали, вот…

Нагнувшись, купец приподнял одетую на девчонку жилетку, обнажив смуглую спину в белесых рубцах. Невольница не прореагировала на это никак – даже лица не подняла.

– Я честный человек, уважаемый, – оглянувшись на Вожникова, негромко произнес итальянец. – Это вам всякий скажет. Вот и сейчас – если вдруг надумаете брать, так смотрите – что! Впрочем, вы с ней легко справитесь, если у вас сыщется хорошая плеть… Честно сказать, у меня уже спрашивали про нее какие-то монахи… видать, решили исповедать несчастную, обещались завтра прийти.

Девчонка вздрогнула, видать, расслышала, что сейчас сказали.

– Ну, ты сиднем-то не сиди, Лерба, лицо-то яви, не то живо у меня получишь, тварь!

Звякнув оковами, рабыня подняла лицо, сверкнув блестящими зелеными глазищами… тут же погасшими.

Остренький подбородок, тонкий изящный нос, лоб… для канона средневековой красоты низковат… Красивые зеленые глаза…

– Рот открой, тварь! Покажи господину покупателю зубы.

Белые ровные зубы…

– И сколько вы за нее хотите!

– Что вы, господин, – замахал руками купец. – Даром отдам… почти. Пятьдесят пять флоринов!

– За ту, которую еще нужно воспитывать?

– О, многим людям этот процесс нравится, господин. Вот и тем монахам я как-то подобную тварюшку продал… теперь они за новой пришли. Брат Дитмар, брат Фридрих и прочая братия из доминиканского монастыря.

– Ладно, беру… Сейчас пришлю слугу с деньгами, а вы пока упакуйте товар.

– Что сделать?

– От цепей-то освободите, ну. Надеюсь, она не сбежит по дороге?

– Не сбежит, – поджав губы, уверил почтеннейший синьор Фраза. – Ей тут бежать некуда – живо поймают, да будут бить кнутом, а потом заклеймят, может, и ноздри вырвут. Оно ей надо? Эй, Лерба, – согласна со мной? Согласна, спрашиваю, тварь?!

Невольница поспешно кивнула, бросив на работорговца полный затаенной ненависти взгляд.

Егор давно уже подумывал о том, как искоренить позорную торговлю людьми, да пока так ничего конкретного и не придумал. Наказывать работорговцев – этого никто сейчас не понял бы и не принял. Да и эксплуатировали купленных невольников, честно сказать, не так чтоб уж очень, не в масштабах античности – брали в качестве домашней прислуги, и многие вскорости выкупились на волю, правда, своих хозяев старались не покидать без особой на то причины – изгои в средневековом обществе не нужны никому, одному – не члену клана, гильдии, цеха или иной корпорации – просто не выжить. Никак.

Оставшуюся часть дня – почти до вечера – князь провел в трехэтажном особняке своего компаньона, герра Ганса Фуггера, которого давно уже звал просто – Ганс. Ганс был вполне счастливо женат, имел четверых детей и целую кучу племянников и племянниц от умершей в лихорадке сестры. Племянников Ганс воспитывал точно так же, как и своих собственных детей, различий между ними не делал, одинаково сердито покрикивая на всех, кто попадался под руку.

– Эй, Якоб, забодай тебя комар! Ты куда ножницы задевал?

– Это не я, батюшка, это Тереза!

– Я вот тебе дам – Тереза… Тереза, иди сюда!

– Уу-у-у, это Якоб все… Сказал, давай Фрица подстрижем…

– Вот отправлю на мельницу – будете там баранов стричь, и никаких вам гостинцев!

Отобедав с Фуггерами, Егор попутно решил несколько важных вопросов относительно нового номера комиксов и строительства еще одной мельницы, после чего откланялся, отправившись к себе – вот уже более полугода князь снимал «апартаменты» на постоялом дворе господина Лукрециуса Фогта, уважаемого далеко за пределами Аугсбурга за честность и отсутствие назойливого любопытства к своим постояльцам.

«Апартаменты» представляли собой расположенные на втором этаже добротного каменного дома покои, вытянувшиеся анфиладою и включавшие в себя кабинет с писчими принадлежностями и большим столом, просторную опочивальню с высокой, под бархатным балдахином, кроватью на резных – в виде львиных лап – ножках, умывальную с большой бочкой – ванной и настоящим венецианским зеркалом из тонкого и почти прямого стекла, и небольшую каморку для слуг.

Именно оттуда, из каморки, едва только князь поднялся домой, стремительно выскочила какая-то растрепанная рыжая бестия, бросилась вошедшему под ноги, вероятно, намереваясь убить…

Егор выхватил кинжал:

– Остановись! Кто ты?!

– Я твоя новая служанка, мой господин, – подняла лицо… та самая невольница со строптивым нравом, которую, как помнил князь, нужно было все время бить.

– А, понял… как тебя…

– Лерба, мой господин.

– Лерба, да… Ты что под ноги-то кинулась?

– Просто хотела снять с тебя башмаки, господин, – так и не поднимаясь с колен, пояснила девчонка.

Он была все в том же невообразимом рубище, грязная, босая…

– Я тут прибралась немного.

Действительно – князь оглянулся по сторонам – и подоконники от пыли протерты, и пол вроде вымыт… Ого! Даже серебряный кубок – подарок Ганса – начищен до блеска. Видать, и впрямь эта невольница сильно боится кнута.

– Ты что такая грязная? – велев девчонке подняться, нахмурился князь. – Там, в умывальной – бочка. Натаскай, нагрей на кухне воды и вымойся, поняла? Только не вздумай потом надевать свою рвань – выкини, там, верно, вшей…

– Нет у меня вшей, господин, – невольница обиженно дернулась. – Я специальной травой натиралась.

– И все равно – помойся.

Вожников вовсе не думал использовать наложницу прямо сейчас, просто выпил в одиночестве немного вина, любуясь через тонкие стекла закатом, да, как стемнело, завалился спать – устал за день.

И, уже засыпая, услыхал чей-то шорох… слова…

– Ты устал, мой господин?

– Ну да, устал… ты не видишь?

– Вижу. Давай я разотру тебе спину – сниму усталость. Я умею, не думай.

Князь хотел было прогнать служанку, но… раз уж она так хочет понравиться своему хозяину – почему бы и нет?

Он перевернулся на живот, чувствуя, как ловкие пальцы служанки стаскивают с него рубашку… и еще ощутил прикосновение… вытянул руку:

– А почему ты голая?

– Ты же сам приказал, мой господин – выкинуть рубище.

– Ах да, да… приказал, помню.

– Расслабься, мой повелитель… и ни о чем не думай.

О, эта рабыня знала толк в массаже! Уже через пару минут князь ощутил прилив сил и почувствовал, как куда-то исчезла без следа накопившаяся за день усталость. Горячие девичьи бедра сжимали его бока, ловкие ладони на ошупь, в темноте, растирали тело… и было так хорошо, что молодой человек боялся пошевелиться… и все же… все же не выдержал, повернулся… Ощутив кожей волнующее прикосновение упругой женской груди…

– Распахни ставни, Лерба. Сегодня полнолуние… я хочу видеть тебя.

– Как скажешь, мой повелитель.

Легкий звук шагов, лязганье рамы… и юное женское тело, вдруг явившееся в ночи под бьющим фонтаном серебристого лунного света!

– Какая у тебя нежная кожа, Лерба… только эти рубцы на спине…

Девушка вздрогнула:

– Господин, прошу, не надо сейчас о них! Я просто хочу любить тебя, хочу, чтоб ты был доволен.

Вот вам и кошка! И в самом деле, она так боится плети, или все же прикидывается в каких-то своих целях? Уселась сверху… Вот сейчас сверкнет глазищами, выхватит нож – да всадит по рукоять в сердце, на том вся княжья миссия и закончится.

О, нет… зеленые жгучие очи говорили об обратном!

– Наклонись, – погладив невольнице грудь, Егор обнял ее за талию, погладил по спине, притянул к себе, нащупал губами ее губы…

– Господин… – томно вздохнула девчонка. – Ты сейчас хочешь поцеловать рабыню! Это как-то… не принято.

– А мне плевать, что не принято! – князь улыбнулся, с нежностью поглаживая по спине прильнувшую к нему фею. – Я хочу целовать не рабыню… а красивую молодую женщину, обворожительно прекрасную, нагую… тебя, Лерба!

– Ах…

Губы любовников слились в затяжном поцелуе, скрипнула кровать… девушка встрепенулась, задрожала… со стоном запрокинула голову…

И уже стало без разницы – господин и служанка, бесправная рабыня, наложница, купленная на рынке за пятьдесят пять флоринов, нет! Просто молодой видный собою мужчина и трепетно юная женщина, хотевшие сейчас одного…

– Ах… мой господин…

Лерба снова застонала, когда князь начал целовать ее грудь, и шелковая бахрома на балдахине кровати заколыхалась в такт вспыхнувшей страсти, а сердца молодых любовников забились в унисон.

Скрипела кровать. Девчонка стонала. За окном завистливо вздыхала луна.

С новой служанкой князю повезло, и далеко не только в сексуальном плане, хотя и это было для молодого мужика вовсе не лишним – не импотент все же. Лерба оказалась девушкой хоть и обидчивой, да умной, и перемены в своей судьбе оценила со знаком плюс – ну, где еще сыщешь столь благородного и доброго хозяина, как герр Георг из Константинополя? К тому же и собой он мужчина красивый, видный… и не жадный – можно и планы строить на дальнейшую жизнь, про которую раньше Лерба и думать не думала, считая, что никакой жизни у нее уже больше не будет. Так, рабство дремучее.

А вот нынче все наоборот оказалось! Новый хозяин все торговыми да банкирскими делами занимался, вот и со служанкой расчеты произвел. Вернулся как-то усталый, хмурый – дожди в последнее время шли да снега в горах таяли – весна! – вот на дальней мельнице колесо потоком воды и сорвало. Хорошее колесо, верхнебойное, такое нелегко поставить – вот и прикидывал герр Георг, сколько теперь вложить – две дюжины гульденов или поменьше?

Думал, думал… да возьми и спроси у невольницы – так, машинально:

– А ты-то что молчишь все?

– Да так, – Лерба давно всю строптивость свою подальше засунула, понимала – второй такой шанс судьбу свою изменить ей вряд ли выпадет, а потому за господина своего держалась.

– Что так? – поднял глаза князь. – Отвечай, когда спрашивают.

– И отвечу, – вымыв хозяину ноги в большом медном тазу, служанка вкинула голову. – Только прежде, чем говорить, знать бы – как именно колесо сорвало? Шкивы, шестерни – целы ли? А желоб? Или там несколько желобов было?

– Иди ты! – удивившись, Егор пристально посмотрев на рабыню. – И откуда ты, дева, все это знаешь-то?

– У моего отца когда-то мельница такая была, – опустив глаза, тихо призналась Лерба. – Там… в Трансильвании. Пока турки не пошли в набег…

Князь самодовольно прищурился:

– Ну, сейчас-то там набегов нет!

– И отца нет, – дрогнули на веках девчонки черные пушистые ресницы. – И семьи моей – тоже. Давно. Можно, господин, я не буду вспоминать об этом?

– Ну, извини, – «герр Якоб» погладил служанку по волосам. – Мы же с тобой о мельнице говорили. Что там да как – я не знаю, доложили просто про колесо. Думаю вот, кого послать – герру Браве не до того, и с печатным двором дел хватает… Впрочем! – князь неожиданно взял Лербу за подбородок и улыбнулся. – Кого послать – я уже надумал. Собирайся! Дам тебе провожатых, поедешь завтра же.

– Но… – вздрогнув, девчонка и возразить ничего не успела – Вожников просто не дал.

– Коль уж про шкивы с желобами спросила, значит – представление имеешь. Да ведь не просто так я тебя посылаю – и, кроме жалованья, заплачу… Черт! – выругавшись, молодой человек вдруг хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл, договор-то мы с тобой не составили!

– Какой, мой господин, договор?

– Об оплате, какой же еще-то? А ну, идем в кабинет. Свечу захвати, пожалуйста.

Усевшись за стол, князь придвинул к себе чернильницу и лист чудесной – собственного производства – бумаги:

– Итак… платить я тебе буду по два флорина в месяц, что…

– О, господин! – служанка бухнулась на колени.

– Встань, Лерба, – строго взглянул на нее «герр Георг». – И помолчи, не мешай. Просто пока слушай. Два флорина в месяц, это составляет двадцать четыре флорина в год, не так уж и много, но для прислуги вовсе неплохо…

– Но я же твоя собственность, мой господин! – все же не выдержала девчонка.

Князь стукнул ладонью по столу:

– Сказал же ведь – помолчи! Ох, женщины…

– Молчу, молчу, господин.

– В собственности ты моей будешь два месяца, после чего я и начну платить, как сказал, а, кроме того, доплачивать за исполнение разных поручений – вот как завтра. – Егор неожиданно замолчал, задумался и через некоторое время продолжил: – Проживу ли я здесь, в Аугсбурге, год – вопрос интересный, скорее всего – уеду.

– И я с тобой, господин, – сверкнула глазищами Лерба.

Молодой человек взглянул на нее и неожиданно расхохотался:

– А вот это – вряд ли! Я, видишь ли, женат, а супруга моя женщина нрава крутого, строгого – и никакой наложницы рядом с собой не потерпит. Потому – так: пока я здесь, служишь, а как уеду – будешь свободной и сама по себе… Да не бойся, одна не останешься – к какой-нибудь корпорации я тебя пристрою. Ты грамоту знаешь?

– Н-нет.

– Учи! Жалованье я тебе за полгода вперед заплачу – учителя сама сыщешь, мне этим заниматься некогда. Все! – отложив перо, князь присыпал написанное мелким речным песочком. – Как вернешься, позову нотариуса. А сейчас – спать, тебе завтра путь предстоит неблизкий.

Дела фирмы «Ганс и Георг» шли настолько успешно, что неизбежно должны были вызвать зависть – и вызывали. Появились и недоброжелатели, и откровенные враги – к примеру, аббат монастыря Святой Магдалены отец Йозеф, сочинявший про корпорацию такие гнусные небылицы, коим позавидовал бы и его знаменитый тезка – рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс.

Кроме того, постепенно поднимали головы и конкуренты, быстро пронюхавшие технологию печати. Вожников им в том особых препятствий не чинил, понимая, что остановить технический прогресс сил у него не хватит, он же не российский сырьевой олигарх – главный тормоз развития науки и техники, именно благодаря нефтяным королям народ и в начале двадцать первого века передвигается на ужасных бензиновых колымагах, изобретенных больше ста лет назад! Сырьевое лобби гнобит на корню все исследования – у них уже все есть, ничего нового не надо, более того, любой прогресс – опасен, ибо грозит полным исчезновением феодально-добывающе-сбытовой популяции. У Вожникова таких рычагов влияния в руках пока не было, да он не собирался тормозить технический прогресс и связанное с этим развитие общества. Не тормозить, а возглавить! И получить неплохую прибыль, черт побери.

Тем не менее конкуренты и завистники не дремали, и, уяснив, кто есть кто – уже совершили несколько покушений, два – на герра Фуг-гера и одно – на Егора. Первые два предотвратили охранники банкира, последнее князь сам предвидел, благодаря видениям, и успел принять соответствующие меры. А вот с неделю назад какие-то неизвестные люди попытались поджечь типографию, но были отогнаны – а частью убиты – охраной.

Который раз уже Егор вынужденно благодарил про себя старуху Левонтиху: все же не обманула колдунья, опасности-то князь предвидел! Правда, только те, что угрожали лично его жизни…

Посланная на дальнюю мельницу Лерба вернулась лишь через три дня, да и то к вечеру, усталая, но довольная, из чего князь, как только увидел девушку, заключил, что его поручение та исполнила четко и скрупулёзно, о чем тут же и доложила:

– Там не все так чисто, мой господин…

– Постой, постой, – герр Георг тут же охладил ее пыл. – Во-первых, вымойся, успокойся, а потом уже и на доклад: все подробно, со справками.

– С чем, мой господин?

– Иди умойся, дева! Да! И на колени никогда больше не падай, поняла? Я же тебе не римский папа… хоть их и трое нынче, да четвертым что-то не тянет быть – не оттяпали бы голову, ха-ха! Шучу. Ну, иди – что встала?

Вняв всем урокам – девчонка училась быстро, – Лерба явилась на доклад чистенькая, в белом нарядном переднике и новой юбке из темно-синего вельвета ценой по одному флорину за локоть. Ишь ты, половины месячного жалованья не пожалела! Женщина… Как же им без шмоточек-то? Да никак. За то – в том числе – мужики их и любят.

Что и говорить, юбка шикарная, а вот рубаха куда поскромней – из дешевой бумазеи, опять же производства корпорации «Ганс и Георг». Дешевой, но массовой! Уже полгорода в таких рубахах ходило – красивые ведь, тоненькие, с рисунком.

– Ну, вот теперь садись, садись, дева, – встав, Вожников чмокнул девушку в губы и усадил в креслице для гостей. – Рассказывай, что там да как?

Доклад затянулся за полночь. Лерба оказалась девушкой на удивление дотошной, не упускавшей ни одной мелочи, какая почему-либо ей казалась важной, да еще и князь постоянно что-то переспрашивал, уточнял, делал записи. Непростое оказалось дело!

После доклада Егор отправил измученную дорогой и вопросами девушку спать, сам же крепко задумался, сидя в обитой зеленым бархатом кресле и словно наяву представляя все, столь подробно описанные Лербой, события.

Девушка выехала из города в сопровождении трех стражей – дюжих, готовых к любым неожиданностям, молодцов, вооруженных короткими палашами, арбалетами, палицами. Выехав римской дорогой, через пару миль свернули на тянувшуюся вдоль речки тропу. Недавно прошли дожди, и копыта лошадей скользили по раскисшей глине, да так, что кое-где приходилось спешиваться и брать коней под уздцы. Узкие обычно ручьи ныне разлились в могучие бурные реки, и приходилось немало помучиться, чтобы отыскать брод. Еще хорошо, что по совету хозяина, Лерба надела в дорогу мужское платье – с длинной-то юбкой точно намучилась бы.

Воины ее костюм воспринимали спокойно, хоть для многих сие было и внове – да в последнее время в городе появилось так много новинок, что на женщин в мужском платье можно было бы и внимания не обратить! У одного из парней Лерба заметила тонкую, с золотым тиснением, книжицу – «Жития святой Афры, выпуск № 12» – и краем глаза усмотрела такие рисунки, от которых ее бросило в жар. Правда, воины никакой непочтительности не проявляли, наоборот, слушали каждое слово сопровождаемой девушки, будто она являлась их командиром. Да именно так ведь все сейчас и было!

К мельнице, расположенной в самых верховьях бурной реки Лех, среди мощных, поросших редколесьем утесов, добрались, слава Святой Деве, затемно, едва успели до того, как с синих горных вершин спустился густой туман.

Наскоро перекусив, заночевали в доме для приказчиков, а уж с утра, дождавшись, когда прояснится, Лерба отправилась непосредственно к речке, где уже начинали копошиться рабочие – плотники делали новое колесо, ремонтировали шестерни и желоб. Поток разнес в клочья все! Однако, присмотревшись и поговорив с людьми, посланница все же позволила себе усомниться в дикой силе стихии.

Старый желоб, выброшенный бурным течением на берег, оказался пробит в нескольких местах, буквально расколот, словно какой-то великан колотил по нему острым камнем! Такой же вид имели и остатки колеса – одни лопасти, без втулки, ту, верно, унесло вниз по течению… А лопасти почему не унесло? И желоб? Просто так повела себя река? Странно – русло здесь прямое, все должно было унести, а тут вот кое-что выкинуло.

Девушка еще раз всмотрелась в бурное течение реки, что-то про себя прикидывая, размышляя… и, вдруг услыхав за спиною шаги, обернулась, готовая тут же метнуть заранее приготовленный кинжал, – а в этом деле уж Лерба была мастерица, правда, своему господину про то покуда не говорила – зачем?

Приготовилась… но не метнула, увидев перед собой паренька лет, может, тринадцати-четырнадцати, в синей вельветовой курточке, тонкого, с наивным взором и растрепанной темной чёлкой, явно не представлявшего никакой угрозы.

– Привет! – сверкнув карими глазами, улыбнулся парнишка. – Я – Бруно.

– А меня Лербой зовут.

– Я знаю, – Бруно попытался пригладить растрепанные волосы, впрочем, безуспешно. – Тебя к нам за бумагой прислали, верно? Ну, образцы взять, так многие делают, ничего удивительного, присылают приказчиков…

– А не удивительно, что я – девушка? – хмыкнула служанка.

– Ничуть, – мальчишка повел плечом и сплюнул. – К нам уже тут две женщины приезжали, одна, как ты, приказчица, другая – хозяйка. Обе, конечно, вдовицы… ты тоже вдова?

– А я что, такая старая? – обиженно дернулась Лерба. – И не приказчица я, просто меня послали посмотреть… Мы такую же мельницу собрались ставить…

– А-а-а!

– Вот ваш хозяин и разрешил посмотреть.

– Так тебе на другую мельницу надо, – засмеялся парнишка. – Эта-то – сломана.

– Как раз хорошо – мне интересно, как чинить будут. Посмотрю.

– Смотри. А чего здесь бродишь?

– А… ищу место, где бы искупаться. Ты такое знаешь?

Бруно охотно кивнул:

– Угу. Хочешь, так провожу – я как раз туда и собрался. Правда, тут не очень-то близко идти.

Годы горького рабства сделали Лербу, и без того умную, девушкой весьма осторожной и подозрительной. Вот и сейчас, сразу после осмотра желоба, она не побежала обратно к мастеру и рабочим, не кинулась с расспросами вновь, почувствовав, что здесь что-то явно нечисто. И этот вот парнишка, Бруно, пришелся сейчас очень кстати – поболтать он, как видно, любил.

– Я раньше в одной лавке служил, – на ходу повествовал мальчик. – За пять флоринов в год.

– Негусто!

– Уж так, негусто. Я хотел бы читать да писать выучиться, тогда бы мне платили хотя бы дюжину, но ведь на учебы тоже деньги нужны, правда?

– Ох, – улыбнувшись, Лерба искренне посочувствовала пареньку. – Учеба – тяжкое дело. И вовсе недешевое.

– Это так. Так вот, я – как герр Фуггер стал на дальние мельницы людей набирать, сюда и подался. Лавочнику за меня заплатили, да уже и отработал все… почти.

– И с чего же это тебя взяли?

– Потому что – смышленый, – не моргнув глазом похвастался юный работник. – А умные люди везде нужны. Сейчас вот я с лотками работаю – бумагу делаю, а вот грамоте выучусь – со шрифтами буду! А даже сейчас, знаешь, сколько мне платят? Не поверишь!

– И сколько же?

– Тридцать флоринов в год! Как какому-нибудь писцу или счетоводу.

Лерба поспешно спрятала усмешку:

– Ну да – солидно.

– Ты как-то странно говоришь… словно придыхаешь.

– Я в Трансильвании раньше жила… но дед мой отсюда, из Швабии, из-под Штутгарта.

– Ага, понятно. Ну, вот и пришли – раздевайся.

– Что-что?

– Говорю, раздевайся да ныряй, я отвернусь, если ты стесняешься.

Сам же Бруно не стеснялся ничуть: быстро сбросил одежку да, подняв тучу брызг, бросился в воду.

Лерба тоже долго не думала – уж больно хорошее было местечко, такой спокойный закуток, омут, а вокруг – заросли краснотала, бредины, барбариса. Красота, покой!

Вынырнув, мальчишка выплюнул изо рта воду и махнул рукой:

– Ну, что же ты?

– Иду… Можешь не отворачиваться… Ой! Студено-то как, о, Святая Дева!

Они так и сидели потом на бережке – обсыхали, ничуть не стесняясь друг друга. Бруно все время болтал, похоже, наконец-то нашел благодарного слушателя: рассказывал про свою прежнюю жизнь, лишь иногда искоса поглядывая на Лербу.

– А вода-то холодная, – передернув плечами, заметила та. – Хорошо хоть солнце.

Бруно посмотрел на нее и заулыбался:

– Вот и славно, что холодная. Старики говорят – от того молодость сохраняется. Вот тебе сколько лет?

– Не знаю, – честно призналась девушка. – Может, семнадцать, а. может, и все двадцать.

– Вот видишь! Старовата ты уже, пора в студеной водице купаться!

– Это кто старовата? Я?! – Лерба вдруг по-настоящему рассердилась. – Ну и злой же у тебя язык! Ничего, сейчас я его остужу…

– Эй, эй, что ты делаешь?

– Вот выкину тебя в воду, и сиди там, охлаждайся… молодой ты наш! Ага… Оп!

– Не надо, не надо, нет… А-а-а!!!

Загнав Бруно в воду, девчонка не выпускала его оттуда, пока парень совсем не закоченел – а пусть знает, как говорить гадости! – но, наконец, и ее суровое сердце смилостивилось.

– Вылезай уж, ладно. Одевайся, да пошли.

Долго дуться Бруно не умел, и, придя в себя, снова начал болтать, только уже с опаскою, на личности не переходил… и в самом деле – смышленый. Лерба тоже поняла, что несколько перегнула палку, и теперь слушала своего юного знакомца внимательно, часто и подолгу смеясь, так что совсем скоро они с Бруно стали, как брат и сестра. И вот тогда-то хитрая девушка и перешла к давно мучившим ее вопросам, кои она опасалась пока задавать более взрослым людям.

– Колесо? Лопасти? – наморщив лоб, переспросил парнишка. – Все правильно, их туда и должно было вынести, там же – стремнина. Ужасно сильное течение, под водой, я там никогда не купаюсь – опасно!

– И куда та стремнина идет?

– Мимо самого берега, а там – заворачивает, так что все и выкинуло.

– Все, да не все, – посматривая на валявшиеся по всему берегу щепки, пробормотала про себя Лерба. – Тут одни лопасти. А втулка?

– Так и втулка где-то здесь валяется. Ну, не может она никуда исчезнуть – выкинуло б, я же говорю – стремнина!

Девушка задумчиво покусала губу:

– Ты иди, Бруно, а я тут пока… ну, мне, в общем, надо…

– Надо так надо, – не стал спорить парнишка. – У меня тоже сразу после потопа так живот прихватило… да и не только у меня одного.

– А потоп… он с грозой был?

– Конечно, с грозой – так ухало, аж в ушах звенело, – ахнув. Бруно хлопнул себя по коленкам. – Я уж думал – плеснет сейчас в голову, тут концы и отдам. Пронесло, хвала Святой Деве! Еще хорошо, что монахи у нас оказались – они, видать, всем нам Божье соизволенье и вымолили.

– Что за монахи? – тут же напряглась Лерба.

– Да за бумагой приехали. К нам часто приезжают.

Втулку девушка так и не нашло, а вот явные следы волочения имелись – кто-то торопился от нее избавиться… зачем?

А затем, что втулку явно заклинили железным штырем – так бы колесо в щепки не развалилось, его просо сорвало да унесло – потом притащили бы, подлатали, поставили. Не-ет, кому-то хотелось, чтоб ремонт затянулся, чтоб солидные средства на него потратили.

С втулкой все ясно. А вот – желоб…

Лерба наклонилась, провела по расколотым доскам рукой. С одной стороны, да – принесенными потоком камнями именно так желоб и могло раздолбать. Однако если посмотреть более внимательным взглядом – вот здесь вот явно был сучок – плохое место, именно сюда камень и ударил… словно направил кто-то. И вот тут – точно так же, и вон здесь… Слепая стихия? Ага, как же! Скорее уж, дьявольская рука.

Рука… рука… Но не дьявольская, вполне человеческая, – закрыв ставни, подумал про себя Егор. И эти странные монахи, угощавшие персонал мельницы и бумажной мастерской вином. За бумагой приехали… А зачем тогда на ночь остались? Убоялись ливня и ветра? Может быть… А, может быть, и специально остались – просто ждали грозу, ею и воспользовались, причинив фирме «Ганс и Георг» убытки в размере уж никак не меньше четырех сотен флоринов… а учитывая упущенную выгоду – и куда большие. Следует усилить охрану! Более того – создать специальную службу безопасности, хватит полагаться на ленивых стражников.

Что же касается Лербы – девчонка, несомненно, достойна награды – на этом экономить не нужно.

Уже утром, вызвав невольницу в кабинет, Егор зашуршал бумагами:

– Я обещал тебе заплатить – и сдержу свое слово.

– О, господин, – низко поклонилась служанка.

– Но денег я тебе не дам! – усмехнувшись, князь протянул Лербе грамоту с мелкими буквицами, затейливыми подписями и узорчатой печатью из покрытого золотом серебра – сей хитрой технологией ювелиры Аугсбурга славились далеко за пределами своего родного города. – Ты получишь вот это!

– А что это? – хлопнув ресницами, полюбопытствовала девчонка.

– Ценная бумага, вексель, – Егор пояснил все с задумчивой улыбкой. – А я бы назвал – акция. Дающая тебе право на часть мельницы… той самой. И на часть от ее прибыли, само собой. Небольшую, но поверь, весьма заманчивую часть.

– И что мне с этим делать? – все еще не понимала невольница.

– Ничего не делать. Просто раз в полгода получать деньги. Ты все поняла, душа моя?

– Да поняла… – Лера кивнула и, чуть помолчав, призналась: – Просто как-то все это непривычно, право.

Этот вечер князь провел со своим компаньоном в одном из самых дорогих питейных заведений города – таверне «У трех дубов». Дубов давно уже не было, их заменяла вывеска и старинный, еще римский, фонтан, ныне – благодаря новым хозяевам (Георгу и Гансу) – действующий.

Они сидели на втором этаже, за небольшим столом на террасе, выходящей в весенний благоухающий сад, и, потягивая дорогое вино, неспешно обсуждали дела, в том числе – и недавнее происшествие на дальней бумажной мельнице.

– Так твой доверенный человек – женщина? – все никак не мог поверить герр Фуггер.

– Юная девушка! – Вожников расхохотался, подняв золотой кубок с терпким, самого изысканного вкуса, вином. – Это моя служанка.

– Служанка?!

– Более того – наложница, которую я недавно купил. И был весьма удивлен ее познаниями и – как оказалось – умом.

– Да, бывают умные женщины, – согласно кивнул банкир. – Я знаю многих таких… Но чтоб служанка…

– Просто ей в жизни не очень-то везло, – князь посмотрел в сад, прислушиваясь к соловьиным трелям, и продолжал, все с той же легкой улыбкой: – Хотелось бы, чтоб умным людям везло, чтоб ум было легко превратить в богатство… так и будет, поверь мне, Ганс!

Фуггер усмехнулся:

– Так уже есть. Мы ведь с тобой не дураки, а богаты… но вместе с тем – и не князья, однако.

Егор не стал спорить. Лишь усмехнулся… где-то в глубине души.

Глава 7

Колдунья

О мрачном подземелье монастыря Святой Магдалены давно ходили легенды. Говорили, что очень часто средь сырой тьмы раздаются крики и стоны, даже тогда, когда никого не пытали, а немой палач Гуго Шнайдер – или просто Немой – спал в пристроенной к общежитию доминиканской братии каморке.

И все же кто-то стонал, кто-то раскачивал решетчатую дверь, перекрывавшую вход в темницы святой инквизиции, ибо сия почтеннейшая организация тоже располагалась здесь, в обители Святой Магдалены. «Домини Канис» – «Псы Господни» – кому же еще поручить борьбу с ведовством, колдунами и самим Сатаной?

Братья молились – не помогало, по ночам, а, бывало, и днем, все равно слышались стоны, и их заглушали лишь истошные крики истязаемых ведьм. Вот как сейчас…

– Пожалуйста, не надо… Пожалуйста… Ради Святой Девы…

– Не погань своим гнусным языком пресветлое имя, ведьма! – настоятель, отец Йозеф, от возмущения привстал в кресле, забрызганном кровью пытаемых, и, гневно сверкнув глазами, махнул рукой палачу: – А ну, заткни ей рот, брат Гуго!

Обнаженная колдунья была вздернута на дыбу, и выдернутые из суставов руки ее при любом движении причиняли боль, а вывернутые лопатки торчали, словно крылья раненой птицы.

Рядом, в камине, горел огонь, от жара на лысой голове палача выступили крупные капли пота, вспотел и отец Йозеф, а вот ведьма – нет, и это являлось еще одним доказательством ее связи с нечистой силой. Все нормальные люди потеют, а вот колдунья…

– Что же ты не вспотела, Марта? – язвительно осведомился аббат, наблюдая, как палач ловко поджег намотанный на длинную палку пучок сена. – Ты, верно, замерзла, бедняжка? Брат Гуго, так подогрей же ее, а ну!

Палач с непостижимым изяществом провел по спине несчастной горящей соломой. Колдунья выгнулась, закричала… Она не потела уже – весь пот вышел вместе со страхом и болью, которую невозможно было терпеть.

– Не на-а-адо… Прошу вас, прошу…

Из темно-карих глаз ведьмы полились слезы, и отец Йозеф удивленно почесал подбородок, недоумевая – и откуда они только взялись, ведь эта упрямая женщина выплакала, кажется, все.

Упрямая, не упрямая – а ведь сломали, какая бы колдунья она ни была! И в колдовстве призналась, и в потраве полей, и даже – что очень приятно – в прошедшей буре с грозою и ливнем, она-то, оказывается, эту бурю и вызвала, лишь бы соседкам своим навредить. Теперь за малым дело – расскажет о сношениях с дьяволом, и можно передавать светским властям – на костер, с чистым сердцем, так сказать – аутодафе!

Или пока не отправлять… попытать еще… да-да, обязательно попытать, ишь она еще какая, ведьмочка-то, в самом соку… еще волосы не поседели, и зубы не были вырваны, и все ноготки – до одного – целы! А какая нежная у нее грудь, выпуклая, словно церковный колокол… Тьфу ты, господи, прости!

Перекрестившись, аббат отогнал от себя навеянные, несомненно, колдуньей, греховные мысли и даже хотел было приказать палачу вырвать грешные ведьмины соски раскаленными щипцами – сначала – левый, а потом – чуть погодя – правый… Хотел было… Но одумался – слишком мало они еще эту Марту пытали, это все дело надобно продлить – поиграть с ней, как кошка играет с мышью, пока красоту не рушить – просто постегать чуток, да пожечь, а уж потом, постепенно – можно и к щипцам приступить. Пока же… поиграть, поиграть, быть может, дать даже надежду…

– Ну, что, голубушка, – удобно тебе висеть?

Вместо ответа женщина застонала, и настоятель дал знак палачу ослабить веревки, так, чтоб ведьма смогла встать на ноги… вот так… нет!

– Эй, эй, ты не падай, милая! Гуго! Руки ей вправь.

А она и вправду красива, отец Йозеф это еще в первый день заметил, как только эту ведьмочку привезли. Красива, да – но только красота эта – дьявольская: вьющиеся черные волосы, спутанные, как конская грива, горящие неземным блеском глаза, пухлые губы, родинки – на правой груди, у соска, на спине, у копчика, и на бедре, рядом с… Прости, Господи, спаси и сохрани!

Родинки эти аббат в первый же день велел проткнуть иголкой – кровь выступила, как и у всех нормальных людей должна бы, другой бы подумал – не ведьма, врут все крестьяне, да только не ушлый отец Йозеф, прекрасно знавший, насколько связанные с Сатаной люди могут быть коварны и хитры. Ведь сам Дьявол за них играет, что ему стоит устроить так, чтоб из родинки у ведьмы пошла кровь? Да легче легкого! Кто бы и поверил, да отца Йозефа не проведешь – он на таких делах собаку съел и еще маленького щеночка.

– Ну, вот, родная, садись вот, на скамеечку, к столику, посиди… Гуго, дай ей водички!

Стуча зубами о кружку, несчастная напилась и, стыдливо прикрыв рукою лоно, покосилась на развешенные по всей стене крючья.

– Правильно, правильно смотришь, милая, – окуная в чернильницу крупное гусиное перо, одобрительно покивал настоятель.

Отец Йозеф любил самолично записывать все показания подозреваемых, он вообще мало кому доверял, ну, разве что Гуго, так и то потому, что тот был немой – не расскажет.

Низенький, кривобокий, однако плечистый и сильный, аббат никогда не пользовался успехом у женщин… как, к примеру, тот же епископ Альбрехт, о связях которого ходили самые разные слухи – их настоятель тщательно собирал и берег до удобного случая. Круглое, щекастое лицо аббата ныне лоснилось от пота, маленькие серые глазки довольно щурились, тонкие губы непомерно большого рта кривила гаденькая улыбка.

– Ах, Марта – вот настала пора и рассказать. Ты говорить можешь? Иначе Гуго тебе поможет…

– Нет-нет! Я могу говорить.

Женщина со страхом оглянулась на палача, давно уже безразлично повернувшегося к ней спиной и занимавшегося каким-то своими делами.

– Значит, ты у нас – Марта, урожденная Носке, девятнадцати лет, вдова Хельмута Ашенбаха, крестьянина… замужем ты долго была?

– Шесть лет, святой отче.

– Не называй меня святой отче! – брезгливо прикрикнул аббат. – Говори просто вежливо – мой господин, поняла?

– Поняла, мой господин.

– Это хорошо, что ты такая понятливая. Дети у вас имелись ли?

– Я родила троих, – неожиданно тяжко вздохнула колдунья. – Одну девочку и двух мальчиков-погодков. Все умерли в раннем детстве.

Настоятель покачал головой:

– Так бывает, что ж. Дети помирают, а ваше бабье дело – рожать, так уж мир устроен. Но я сейчас не об этом, просто кое-что уточнил, люблю, знаешь ли, во всем порядок.

Почесав пером нос, отец Йозеф громко чихнул и продолжил:

– Итак, очередной вопрос: как именно ты имела отношения с дьяволом и в каком виде он к тебе являлся?

– А… в каком виде он обычно является, мой господин?

– Да, видишь ли, по-разному, – усмехнулся аббат. – Потому я тебя и спрашиваю. Бывает, в виде огромного черного пса, бывает – козлом, а бывает – обернется видным и красивым мужчиной.

– Вот! – отрывисто кивнула колдунья. – Именно в таком виде он ко мне и приходил. Я и знать не знала, что сатана, думала – мужчина.

Отец Йозеф поморщился:

– Вот только не лги! Дьявол тебя давно уже соблазнил, обучил колдовству – с чего бы ему перед тобой таиться? Он ведь и не таился, так? Гуго!!!

– Так, так, – поспешно согласилась несчастная. – А вы меня не будете больше…

– Посмотрим на твое поведение! – совсем добродушно хохотнул аббат, правда, маленькие глазки его при этом оставались таким же похотливо-злыми. – Будешь все четко рассказывать… Какие у вас были отношения? Как, где, каким образом? Ну? Что ты молчишь-то, роднуля?

– А… что говорить-то? – ведьма непонимающе моргнула.

– А то и говорить, – хохотнул настоятель. – К примеру, взял он тебя прямо у порога, затем – на столе, затем – велел стать на колени… поняла, дура?

– П-поняла…

– Значит, так и запишем: первый раз – на пороге… сколько раз-то?

– А?

– Запишем – много. Потом – распростер на столе, специально под распятием… У тебя распятие в доме есть, а?

– Нет, господин – оно же дорогущее, не купишь. Просто иконка в углу висит с ладанкой.

– Тьфу ты! Иконка… Ну, не молчи же, давай дальше рассказывай, как вы там… за какие место он тебя хватал, поглаживал… может, тебе еще и приятно было?

Колдунья отвечала на все вопросы, впрочем, довольно путано и все время – с прямыми подсказками инквизитора, знавшего свое дело гораздо лучше попавшей в его руки ведьмы.

Закончив допрос, отец Йозеф присыпал написанное песочком и, подозвав палача, велел растянуть Марту на козлах.

– О, мой господин! – упав на колени, слезно взмолилась та. – Пожалуйста, не надо меня больше пытать, я же вам все сказала!

– Пытаем мы тут не для того, чтоб из тебя показания выбить, а для порядка, – поднимаясь с кресла, наставительно пояснил аббат. – Порядок такой, понимаешь? Ничего ты не понимаешь, дура. Пытать тебя не будем, просто полежишь тут, в себя придешь… а я после вечерни зайду, и мы нашу беседу продолжим. Гуго! Глаза ей не забудь завязать. И руки привяжи понадежней.

Настоятель явился в подвал сразу же после вечерни, пробрался тайком, словно тать. Осторожно закрыв за собой дверь, посмотрел на распятое на козлах обнаженное женское тело с завязанными плотной черной тряпицей глазами.

– Кто… кто здесь? – уловив шаги, встрепенулась колдунья.

Как восхитительно качнулась при этом ее грудь! Нет, рано еще ее щипцами, рано…

– А ну-ка, иди сюда, милая… – поднимая сутану, пробормотал про себя аббат и, воровато оглянувшись, взгромоздился на козлы…

Он насиловал ведьму недолго, больше просто не хватало мужских сил, да и основное свое наслаждение отец Йозеф получал вовсе не от этого, а от пыток… Бить кнутом это юное податливо-красивое тело, жечь огнем, а потом – раскаленными щипцами… Вот это по-настоящему сладостно, а так…

Сделав свое дело, аббат поправил сутану и, потрепав ведьмочку по щеке, покинул подвал с самой довольной улыбкой на тонких губах.

Еще бы не радоваться! Эта ведь – Марта Ашенбах-Носке – не какая-нибудь оболганная завистливыми соседками деревенская дурочка, а самая настоящая колдунья! Доказательств хватало, многие обращались к «доброй Марте» за помощью: кому кровь заговорить, кому любимого приворотить, кому просто так – погадать на суженого, а кому – и порчу заговором навести! Про порчу, правда, ведьма – еще до кнута – отрицала напрочь, а в остальном призналась сразу, без всяких пыток. Ведунья!

И бабка ее, старуха Носке, тоже была ведунья, а прабабку сожгли на костре. Выходит, не простая ведьма – потомственная. А прикинулась тут дурочкой – мол, не бейте, я все скажу! Скажешь, скажешь, куда ты денешься? А вот чтоб не били – шалишь! Порядок – он и есть порядок, сказано – без пытки нельзя, значит – нельзя. А уж он, отец Йозеф, да такую-то ведьмочку – со всем удовольствием.

– Гуго! Колдунью в каморку отведи – пущай выспится. Да дай ей воды и краюшку хлеба – не дай бог, еще помрет раньше времени.

Войдя в свою келью, настоятель уселся на большую кровать под сверкающе-желтым шелковым балдахином и, искоса посмотрев на висевшее в углу распятие изысканной миланской работы, посмотрел на недавно зажженные послушником свечи, одна из которых сильно коптила – недоглядел послушник-то, уж придется наложить на него епитимью. Свечки монастырем покупались хорошие, из доброго русского воска, правда, на всю братию, конечно, не шли – горели только в церкви да в кельях самых уважаемых братьев, включая самого аббата и отца каштеляна.

В обставленной дорогой мебелью келье имелась потайная дверца, через которую можно было пройти в монастырский сад и даже выйти подземным ходом в город, в расположенный напротив обители дом одного уважаемого бюргера, связанного со святыми братьями общими финансовыми делами, ныне, увы, пришедшими почти в полное расстройство благодаря появлению сильных конкурентов в лице некоего Ганса Фуггера, вынырнувшего вдруг неизвестно откуда. Еще год назад никто про него и знать-то не знал, а тут, ишь ты – и мельницы у него, и повозки, и доходные дома и – изобретение дьявола! – станки для печатанья книг! Многие из этих книг давно на костер просились… вместе с теми, кто их печатал.

И пошли бы на костер, а как же! Если бы не высокий покровитель – епископ Альбрехт. Мхх…

Вполголоса выругавшись, отец Йозеф заскрипел зубами с такой силой, что еле-еле услыхал донесшийся за потайной дверью стук.

– А! Входи, входи, брат Арнольд! Нынче я тебе что-то заждался.

Быстро поднявшись, аббат отворил дверь, впуская в келью невысокого монаха в темной сутане, с узким, вечно озабоченным чем-то лицом и забавным венчиком желтых волос вокруг обширной лысины. Этакий нимб, прости, господи.

– Ну, брат Арнольд, какие у нас новости?

– Мельницу наши люди разрушили, – усевшись на предложенный настоятелем стул, доложил брат Арнольд. – Теперь-то ее уж не скоро восстановят. Молодец брат Дитмар, справился, а я уж, грешным делом, думал…

– Что ты думал, брат, меня не интересует, – отец Йозеф прошелся по келье и скривил губы. – О наших врагах узнал что-нибудь?

– Узнал, а как же! – с готовностью закивал монах. – О Гансе Фуггере сказать особенно нечего – он с рождения в Аугсбурге живет, и предки его здесь жили. Ничем особым не выделялся, но дела вел с умом…

– Из-за этого и разбогател?

– Не только, – брат Арнольд потер ладони и усмехнулся. – Компаньон ему попался хороший.

– Компаньон? А, это ты об этом… о Георге из Константинополя… Наверняка схизматик, хоть он и утверждает обратное! Мхх! В подвал бы его к нам…

– Нельзя в подвал, отче…

Аббат отмахнулся:

– Понимаю, что нельзя – в покровителях-то сам епископ. Ничего! Дай бог, не долго Альбрехту осталось… Что ты так смотришь, брат Арнольд? Что-то добавить хочешь?

– Много чего, – блеснув лысиной, закивал монах.

– Ну, так говори, говори! Внимательно тебя слушаю.

– Он очень странный человек, этот Георг… неизвестно откуда. Говорит, что грек, но по-гречески не разговаривает, по крайней мере – никто того не слышал. Появился он в городе не так и давно, поначалу связался с жонглерами – помните, отче, те гнусные мистерии, на которые все валом валили?

Настоятель сверкнул глазами:

– Да уж помню. Я бы их всех тогда еще в подвал упрятал, да только епископ… Знали, к кому подвалить – хитрые.

– Балаган этот, потом – ездящие всегда по одному и тому же маршруту повозки, станки печатные, – разгибая пальцы, негромко перечислил брат Арнольд. – Все это новое, чудное, чего никогда раньше не было. И появилось все тогда, когда явился этот вот Георг, господин более чем странный! Знаете, святой отче, я сильно подозреваю, что он – колдун!

– Что-о… – настоятель от неожиданности икнул и схватил стоявшую на резном столике кружку с водою. – Колдун, говоришь? Ну, с этим-то мы разберемся, какой-никакой опыт имеется. Стой! А с чего ты так решил-то? Прознал что?

– Мы четыре раза подсылали к нему людей – чтобы просто проучить, избить… Он справился с ними голыми руками!

– Да, помню, помню, – досадливо хмыкнул аббат. – Надо было не брата Дитмара посылать, а кого-нибудь похитрее.

– Два раза мы устраивали засаду, трижды подсылали убийц, – монах пригладил растрепавшийся венчик. – Георг благополучно ускользал, словно все про них знал…

– Да не мог он знать!

– И я думаю, что не мог. Значит – предвидел. Ведун! Много чего знает… Но и я зря времени не терял.

Брат Арнольд неожиданно ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи плотный полотняный мешочек:

– Здесь вот его волосы – не поленился, подобрал в цирюльне… жаль, крови не удалось раздобыть…

– Понимаю тебя, брате… – склонившись над посетителем, отец Йозеф хищно прищурился и потер руки. – Ты хочешь нашу ведьму использовать, так?

– Так, святой отче! Клин, говорят, клином вышибают… а колдуна – колдуном, верней – колдуньей.

– Ну, тогда пошли, – решительно бросил настоятель. – Что зря время терять-то?

На этот раз колдунью не обнажали для пыток, она так и оставалась в рваном, из мешковины, платье без рукавов. Правда, немой Гуго уже раскочегарил жаровню, и теперь, отвернувшись к стеночке, деловито позвякивал устрашающего вида инструментарием, вызывавшим бы самую искреннюю зависть какого-нибудь современного стоматолога или, на худой конец, лора.

А так аббат нынче был сама любезность.

– Уж прости, что не дали тебе поспать, голубушка. Больно уж срочное дело. Дай-ка свой мешочек, брат Арнольд.

С интересом поглядывая на ведьму, монах протянул узелок.

– Знаешь, что это? – достав прядь светло-русых, с остатками хны, волос, вкрадчиво осведомился настоятель.

Марта присмотрелась и удивленно моргнула:

– Кажется, волосы.

– Да не кажется, а так и есть. Волосы! – громко расхохотался отец Йозеф. – И ты сейчас расскажешь мне об их обладателе все, что можешь узнать. А потом… потом наведешь на него порчу… как ты умеешь!

– Да я же никогда этим не….

Ведьмочка дернулась было, но аббат, подскочив, отвесил ей звонкую пощечину, и, схватив несчастную левой рукой за горло, правой рванул платье, обнажив грудь.

– А ну-ка, неси сюда клещи, брат Гуго! Хватит с ней цацкаться, раз уж не хочет нам помочь…

– Нет! Нет! – дернувшись, закричала Марта. – Я согласна… согласна…

– Ну вот, давно бы так, – отпуская женщину, довольно усмехнулся настоятель.

– Согласна попробовать… – шепотом закончила ведьма и, тут же вскинув глаза, попросила: – Только мне понадобится большой медный таз и зеркало, хорошо бы стеклянное…

– Все найдем, – потрепав колдунью по щеке, отец Йозеф подозвал палача. – Все слышал, брат Гуго?

Немой кивнул, почтительно приложив руку к сердцу.

– Ну, так иди, неси все, – махнул рукой настоятель. – А ты, Марта, не стесняйся, проси. Может, тебе нужно еще что-нибудь, ну, там, печень повешенного или кровь некрещеных младенцев – так ты только скажи, мы все доставим, лишь бы дело было!

– Н-нет, – затравленно посмотрев на монахов, девушка дернула головой. – Кровь мне не нужна… и печень тоже. А вот добрая восковая свечка понадобится!

– О, – самодовольно улыбнулся аббат. – Этого-то добра у нас много. Из самого лучшего русского воска!

Где-то в коридоре, за дверью, что-то звякнуло, загремело – видать, брат Гуго, споткнувшись в полумраке, выронил из рук таз… Так и есть – вошедший с тазом под мышкой палач выглядел несколько смущенно.

Отец Йозеф укоризненно покачал головой и погрозил своему помощнику пальцем:

– Пил, что ли, сегодня, брат Гуго? Что головой трясешь? Ладно – воду тащи, и подай свечку… Тебе, голубушка, водица-то теплая нужна или сойдет и холодная?

– Любая… Только… – прикрывая торчавшую сквозь разорванное платье грудь, девушка облизала губы. – Я должна остаться одна.

– Ну уж нет! – аббат язвительно усмехнулся. – Даже не думай, без присмотра мы тебя не оставим. А вдруг ты умеешь раздвигать стены? Оставим тебя, вернемся – а уже и нет никого! Нет уж, голубушка, колдуй при нас… Я смотрю, ты как-то не очень-то охотно нам помогаешь! А ну-ка, брат Гуго, поджарь ее!

– Не надо! Нет! – упав на колени, взмолилась юная ведьма. – Я сделаю все… попытаюсь…

– Вот-вот, душа моя, давай.

Поставив таз с водою на стол перед прислоненным к стене округлым зеркалом, колдунья бросила в воду волосы и, взяв в руки горящую свечу, принялась водить ею над тазом, приговаривая что-то про себя, словно бы молилась.

Монахи затаили дыхание, а брат Арнольд украдкой перекрестился.

– Заклиная тебя, заклинаю, – раскачиваясь, речитативом причитала ведьма. – Уходя – приди, приходя – уйди… Лунный свет – свечка, гори-гори…

– Ой, Господи, страсти какие, – еще раз перекрестившись, едва слышно прошептал брат Арнольд, уже не раз пожалевший, что согласился присутствовать при сем жутковатом действе. Впрочем, никто его особо-то и не спрашивал.

– Приходи – уйди, растворись, скажи… Лунный свет, лунный свет… свечка – пламя, огонь…

Колдунья быстро преображалась, на глазах превращаясь из забитого и дрожащего от страха существа в очень красивую молодую даму с горящим взором… у аббата из полураскрытого рта даже потекли слюни.

– Лунный свет, лунный свет…

Марта вдруг пошатнулась, отпрянула, едва не выронив свечу, словно бы увидела в зеркале нечто ужасное, такое, о ком лучше не рассказывать никому. Брат Арнольд, бухнувшись на колени, на колени, принялся горячо молиться, рядом с ним пристроился побледневший от увиденного палач.

Лишь один отец Йозеф держал себя в руках, при всех своих недостатках, трусом он не был:

– Ну, что там, что, голубушка?

– Он чужой, чужой, чужой… Не наш. Не нашего мира. Еще не рожденный… И родится нескоро, нескоро, нескоро… в чудное время… время железных птиц. Боже! Как там красиво!

Колдунья обернулась с горящим взором, и аббат поспешно взял ее за руку:

– Теперь порчу на него наведи. Ну!

– Я… – темно-шоколадные глаза Марты тут же погасли. – Я пробую… Только вы отвернитесь.

– Нет!

Брат Арнольд с палачом, впрочем, давно уже уткнулись в стенку, лишь бы не опоганить себя, лишь бы не видеть разворачивающегося мерзкого действа, а вот настоятель оказался настойчив и весьма упрям.

Отвернуться? Ага… как же! Грех кругом – да. Так его же потом и замолить можно, а ведьму – настоящую ведьму! – сжечь… Или… может быть, приберечь на всякий случай? Нет! С нечистой силой долго не выйдет играть, рано или поздно, а сгинешь. Лучше уж ведьмочку, от греха – на костер! Но сначала – пытать, и пытать – люто. Ишь, что творит, сука! Время железных птиц… Кто на железных-то птицах летать может? Вот то-то!

– На нем заклятье, – не оборачиваясь, тихо сказала колдунья. – Заговор на удачу, на предвиденье опасности, смерть. Порчу мне не навести – он не из нашего мира, чужак. Но заклятье я могу снять.

– Так снимай же, голубушка, снимай! – азартно воскликнул отец Йозеф.

– Как прикажете, святой отче. Сейчас…

Егору снилась обнаженная женщина – красивая и молодая, с родинкой на груди, черными кудрями и глазами цвета настоявшегося чая. Она стояла перед князем, водила горящей свечой, шептала… И что-то меж ними было – стекло? Похоже, что так – толстое выпуклое стекло. И какой-то дурацкий таз – медный? Женщина наклонилась, выплеснула из таза воду, поставила… таз упал, покатился со звоном…

– Тьфу ты, черт! – проснувшись в поту, молодой человек уселся на кровати, недоуменно качая головой.

У Вожникова сейчас почему-то было такое чувство, словно бы он только что потерял что-то очень важное… Что?

Вроде бы ничего в последнее время не пропадало…

– Что с тобой, господин мой? – просыпаясь, вздрогнула лежащая рядом Лерба, приподнялась на локте, взяв князя за руку.

– Да приснилось что-то, – тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, Егор погладил девушку по плечу. – Спи, душа моя. Отдыхай. Как у нас говорят – утро вечера мудренее.

Солнечный луч, прорвавшись сквозь золотистые липовые кроны, попал Бруно в глаз, и мальчик прищурился, довольно улыбаясь. Денек-то нынче какой выдался! Теплый, солнечный, сухой – по-настоящему летний. Даже здесь, в лесу, припекало так, что Бруно снял куртку и теперь нес ее под мышкой, безмятежно поглядывая по сторонам. И день хороший, и настроение – соответствующее. Еще бы – сам господин Георг, один из совладельцев мельницы, желает его видеть, с тем чтоб дать какое-то важное поручение. Какое именно – приехавший вчера на смену мастер не знал, но Бруно сразу представил, что поручение, несомненно, важное – разве будет герр Георг по всяким пустякам звать? У таких людей и времени-то на пустяки нету.

Что, интересно, за дело? Конечно же юный Бруно терзался нешуточным любопытством, однако пока ничего толкового вообразить не мог. Ну, что такого важного можно поручить обычному мальчишке? Конечно же ничего. Однако же – позвали.

– Эх! – выбравшись по лесной тропе на пригорок, отрок остановился у развилки, соображая, как дальше идти.

Можно, конечно, вдоль реки, или по старой римской дороге, выстроенной еще в те времена, когда славный град Аугсбург гордо именовался Августа Винделикорум и был столицей богатой провинции Реция. С тех времен много воды утекло, однако вот дороги – остались, их же не украдешь, как, скажем, мрамор со старинных вилл или городских зданий. Римская дорога Бруно нравилась, но до нее еще тоже нужно был добраться, и лучше бы не вдоль реки, гораздо удобнее будет срезать, пройти напрямик через буковую рощицу и ельник.

– Ну, напрямик так напрямик! – чуть отдохнув, парнишка вскочил на ноги и, закинув на плечо курточку и узелок с нехитрою трапезой, деловито зашагал вниз, к роще.

На полпути Бруно неожиданно остановился, оглянулся – вдруг показалось, что за ним кто-то шел. Не в первый уже раз такое казалось – и на лесной тропке тоже. Будто чьи-то шаги за спиною, чей-то недобрый взгляд…

Да нет, показалось. Никого не было – да кому тут и быть-то? Разве что кто из местных крестьян, или охотники – уж не разбойники точно! Тут кругом полно деревень, везде люди, и вполне безопасный путь. Тем более он, Бруно – не сам по себе мальчик, а с бумажной мельницы. Кто его обидит-то? Уж точно – не местный барон, у которого с господином Георгом соглашение – друг другу во всем помогать.

Эх, хорошо кругом, солнышко! А сколько цветов! Качают желтыми мохнатыми шариками одуванчики, белеют ромашки, лиловые колокольчики на ветру покачиваются, словно бы звонят – динь-динь, динь-динь, – а васильки! Какие здесь васильки! Нежно-синие, как высокое летнее небо. Такие бы цветы – да на венок, а венок – на голову… ммм… кому бы? Может, той рыжей девушке, Лербе? Бруно сразу заметил, какая она красивая… хотя, конечно, и старовата уже. Лет семь-восемь скинуть – вполне подходящая была бы невеста, такой можно и венок подарить… или букет. Да! Букет – куда лучше.

Едва добравшись до рощицы, отрок остановился, услышав вдруг чей-то стон. Показалось? Да нет! Близ дороги, в малиннике, явно кто-то стонал… мало того – позвал!

– Помоги мне, о достойнейший юноша!

Помочь? Хм… Другой на месте Бруно наверняка рванул бы со всех ног – с незнакомцами связываться чревато, кто знает, что у них, чужаков, на уме? И Бруно бы, конечно же, поступил сейчас точно так же… даже полгода назад… но сейчас… Сейчас-то он не простой мальчик, а мальчик с бумажной мельницы, человек уважаемый и защищенный. Ну-ка, попробуй кто против барона пойди?! Тем более – против господина Георга?

Шалишь, дураков нету!

Это вот, пока еще новое для него, ощущение собственной значимости и остановило сейчас Бруно, заставило подойти к кустам…

– Ах, славный юноша, – закашлявшись, промолвил лежащий на траве человек. – Не мог бы ты поискать мой мешок? Он туда улетел в заросли. Я упал – прихватило сердце. А там вода… я бы напился и мне бы сразу же полегчало.

– Мешок?

– Да-да-да, небольшая такая котомочка.

Мешок отрок уже заметил – невдалеке валялся, под липою, не надобно и искать. Да и незнакомец вовсе не вызывал никакого страха – странник в запыленной, подпоясанной простой верёвкой, рясе – паломник, странствующий монах. Узкое изможденное лицо, обширная тонзура-лысина и такой смешной венчик из волос.

– Вот ваша котомочка.

– О, как мне отблагодарить тебя? Разве только молитвой.

Напившись, монах поднялся на ноги:

– Меня зовут брат Деметриус, я скромный клирик из братства Святого Франциска Ассизского, иду сейчас в Аугсбург, поклониться мощам святого Зимперта и святой Афры. Буду признателен, если ты составишь мне компанию – как видишь, я уже пришел в себя и могу передвигаться довольно быстро. От тебя не отстану, не бойся, а дорогу я знаю плохо…

– Ничего, – улыбнулся отрок. – Я покажу.

– Возьми, добрый юноша, баклажку, испей. Водица студеная, вкусная.

С удовольствием утолив жажду – свою-то баклажку в путь прихватить забыл, так и пил из ручьев да из речки! – Бруно вернул воду монаху и вежливо поблагодарил:

– Спасибо, брат Деметриус. Так идем?

– Идем-идем, славный юноша. Вдвоем-то куда веселее.

Вдвоем и вправду оказалось весело – теперь было хоть с кем поболтать, а уж поговорить Бруно любил, причем – на самые разные темы. От францисканца эта черта отрока отнюдь не ускользнула и даже вызвала довольную улыбку, быстро, впрочем, исчезнувшую.

– Ну, расскажи о себе, славный Бруно! Я вижу, ты не сам по себе, а по какому-то важному делу идешь.

По пути отрок рассказал и про свою прошлую жизнь на побегушках в лавке, и про бумажную мельницу, и про недавнюю бурю, и даже вскользь упомянул Лербу, особо в подробности не вдаваясь – монах все-таки.

А, впрочем, брат Деметриус оказался человеком веселым, не в пример всем прочим монахам. Даже спел несколько песен, очень даже смешных и фривольных – Бруно хохотал до слез!

– Значит, тебе, славный юноша, понравилась та рыжая девушка?

– Очень понравилась, святой брат! – совсем разухарился отрок. – Клянусь Святой Девой, будь она чуть помоложе – я бы на ней точно женился!

– А что же она, такая старая?

– Да ей лет, наверное, семнадцать… или даже ближе к двадцати!

– Говоришь, она красивая?

– О-очень! Волосы, как огонь, глаза изумрудами, кожа гладкая, а грудь…

Тут парнишка запнулся и покраснел, монах же с хохотом хлопнул его по плечу и подмигнул – вот ведь веселый дядька! И не скажешь, что только что так хворал.

– Грудь, говоришь? Это хорошо. И ничего нет плохого в том, что муж будет немножко помоложе жены… Тебе самому-то сколько?

– Тринадцать.

– А ей, говоришь, семнадцать… Всего-то четыре года разница – эх! Я бы на твоем месте на это не посмотрел. Так у кого она, ты говоришь, служит? У герра Георга?

– А вы его знаете, святой брат?

– Конечно, знаю. Уважаемый всеми господин.

– Вот! – обрадованно поддакнул отрок. – Уважаемый! Я же тоже у него служу, правда, в прислугах, на мельнице, за тридцать флоринов в год!

– Ого-го! – францисканец уважительно поцокал языком. – Повезло тебе, парень! С таким-то жалованьем жениться можно хоть сейчас.

– Сейчас?!

– А чего тянуть-то? Зазноба твоя не рабыня?

– Я-а-а… я не знаю.

Бруно и в самом деле еще не задавал себе этот вопрос.

– А ты узнай, это важно, – снова рассмеявшись, отец Деметриус потрепал мальчика по плечу. – Вот что, Бруно, очень уж ты мне симпатичен, и я тебе в любовном твоем деле помогу.

– Поможете? Как? – светло-голубые глаза отрока вспыхнули безудержным светом надежды.

– Пока советом… Но и это много значит.

– Я понимаю.

– А потом, глядишь, и до любовного зелья дело дойдет.

– Зелье?!

– Но ты же хочешь жениться?

– Вообще-то да.

– Ну, вот, – улыбнулся брат Деметриус. – Хочешь, значит – женишься, уж в этом я тебе помогу, раз обещал. Только примечай каждую мелочь и во всем со мной советуйся, ага! И, самое главное, держи наше с тобой дело в тайне.

– Конечно, святой отче.

– Местечко для встреч выберем… скажем… где бы тебе удобней было?

– У Красных ворот. Там, в одной корчме, корни лопуха в меду подают. Умм!

– Смотрю, любишь ты сладенькое, малыш! Корни лопуха… эта твоя рыженькая… ладно! Вот и ворота уже. До встречи, мой юный друг!

– До встречи, брате Деметриус, до скорой встречи.

Враз потеряв улыбку, монах проводил отрока тяжелым задумчивым взглядом и, пригладив забавный венчик, перекрестился на видневшийся шпиль собора Святой Девы Марии:

– Повезло мне с этим болтливым парнем, похоже. Лишь бы только его слишком быстро обратно на мельницу не отправили. Хотя… Для такого и на мельнице дело найдется.

Тем, как его встретили у господина Георга, Бруно был очень доволен. Не каждого – даже и взрослого – так встречают, а его вот – встретили. И самое главное – кто! Та самая красавица Лерба, которую он…

– Ах, милый Бруно, как же я рада тебя видеть! – едва отрок поднялся в «апартаменты», девушка чмокнула его в щеку и сразу же усадила за стол. – Кушай! Это вкусная каша, а вот молоко, сыр, яйца. Наверное, проголодался?

– Угу.

Кивая с набитым ртом, Бруно все посматривал на Лербу, казавшуюся ему сейчас еще более красивою, особенно – в белом переднике, в юбке… Плиссированная светло-голубая блузка слезала с левого плеча… а если ее потянуть за рукав… как бы так, случайно…

Отрок тут же покраснели и закашлялся.

– Да не спеши ты! – девушка стукнула ему меж лопаток. – Не отнимет никто, ага.

Пока ели, пока разговаривали, потом Лерба принялась убираться – и гость ей во всем помогал, – а ближе к вечеру наконец-то явился господин Георг, вызвавший Бруно к себе в кабинет для особого разговора.

– Лерба сказала, парень ты смышленый, – разглядывая парнишку, ухмыльнулся Егор. – Это хорошо, как и то, что страха я в твоих глазах не вижу. А вот грамоты ты не знаешь. Это плохо! Придется учить.

– Учить? – осмелился переспросить отрок.

Князь усмехнулся:

– А ты думал? Как говорил… один известный кое-где человек – учиться, учиться и учиться! Да ты не переживай, не один будешь, есть еще такие же смышленые, как и ты… примерно твоего же и возраста. Учителя я уже вам нашел – а за учение их будущего жалованья высчитаю. Не корысти ради, а чтоб знали, что просто так в этой жизни ничего не дается, понятно тебе?

– Угу…

– С недельку подживешь здесь, в людской, а потом я для вас что-нибудь типа общежития придумаю. К делу приставлю, чтоб не только учились, но еще и работали… кому сейчас легко?! Все понял, Бруно? Тогда иди, Лерба проводит.

Выпроводив парнишку, князь задумчиво посмотрел в окно, на видневшийся над красно-коричневыми черепичными крышами шпиль собора. Не-ет, благотворительностью Егор вовсе не занимался, все эти мальчики нужны были ему для дела, обучая их, «господин Георг» работал на свое будущее – он вовсе не собирался задерживаться в Германии более чем на полгода. И так уж слишком задержался… ничего, теперь недолго осталось уже – финансовые дела налажены, еще чуть-чуть – и сильные мира сего на крючке. На русском крючке, а не у герра Ганса Фуггера! А крючок тот – золотой, серебряный – и для контроля верные люди нужны, всем князю обязанные… такие, как вот этот Бруно… или даже Лерба – девушка она очень умная.

– Я его проводила, мой господин, – вернувшись, доложила служанка.

– Хорошо, – покивав, Егор улыбнулся и спросил в лоб: – Тебе нравится этот мальчик, Лерба?

– Да ничего, на лицо приятный… Но он же совсем малыш!

– Это он сейчас малыш, – наставительно заметил князь. – А годика через три станет тебе добрым мужем.

– Но…

– Станет, станет, при мне же ты вечно не будешь жить! Ты его старше – воспитывай, делай таким, каким тебе надо: чтоб после советовался во всем, уважал и где-то даже побаивался. Тем более, он кажется, в тебя влюбился – вон как глазищами зыркал.

– Ой, – засмущалась девушка. – Ну, вы и скажете, мой господин.

Ночь принесла князю кошмар, навязчивый, липкий, полный ощущения страха и жуткой, нестерпимой боли. Егору казалось, что его тело рвут на куски раскаленными щипцами, и кто-то этого очень желает – радуется, смеется. И кричит – прямо в ухо кричит:

– Не-ет! Нет! Пожалуйста, не просыпайся…

Темно-шоколадные, полные ужаса и боли глаза, казалось, заглянули в душу… Та самая женщина. Князь уже видел ее…

– Кто ты?

– Я Марта…

Губы прекрасной, напуганной до полного унижения женщины оставались недвижными, однако молодой человек хорошо слышал ее голос:

– Я знаю слова… Я сняла твое заклятье… Меня заставили… Теперь ты беззащитен…

– Зачем ты говоришь мне все это?

– Мне стыдно… И, думаю, ты можешь помочь мне.

– Помочь? И чем же?

В глазах колдуньи вдруг вспыхнул огонь:

– Мне нужен яд!

Князю показалось, что он ослышался, однако Марта оказалась настойчивой:

– Меня держат в подвале, в монастыре Святой Магдалены. Пытали… и еще будут пытать. Я не верю им, знаю… Передай мне яд, слышишь?! Пожалуйста, передай – так вышло, что лишь к тебе я могу обратиться. Прошу, заклинаю – избавь меня от мук, ибо они скоро станут невыносимы.

Красивое личико исказило гримаса страданья, из глаз полились слезы… рыдания – это последнее, что слышал Егор во сне.

– Опять худой сон приснился? – тревожно вздрогнула Лерба. – О, господин мой… может быть, тебе нужно просто пораньше ложиться?

– Ага, – князь тихонько засмеялся. – И попозже вставать – так вся жизнь во сне и пройдет. А вообще-то, вот что, душа моя, – молодой человек вдруг сделался серьезным. – Я попросил бы тебя повнимательней отнестись ко всем… казалось бы, мелочам, не знаю, правда, к каким. К чему-то необычному, что выходит за всегдашние рамки – я вряд ли смогу обратить на это внимание, а вот ты… Постарайся, ладно?

– Как прикажешь, мой господин, – девушка пригладила волосы и тут же спросила: – Тебе угрожает опасность?

– Наверное, можно сказать и так… Опасность. Только вот не знаю – какая и с какой стороны?

– Я поняла тебя, господин. Не беспокойся, все, что возможно – сделаю.

С утра князь отправился к Фуггеру, где договорился взять для испытания неких дюжих молодцов, изъявивших желание поступить на службу в компанию. Молодцы оказались те еще – с кулаками молотобойцев и физиономиями висельников. Решительные, готовые на все, парни… вот, только что касаемо интеллекта…

Впрочем, князь знал, как это все выяснить, устроить, так сказать психо-неврологическую экспертизу.

Велев всем кандидатам выйти во двор, Егор обвел их внимательным взглядом и, усадив на бревна, предложил:

– Для начала будем играть в города, игра простая…

Быстро объяснив правила, молодой человек назвал первый город:

– Новгород!

– Дортмунд…

– Вормс!

– Почему Вормс? – герр Георг прищурился, пряча усмешку. – Только не говори, что у тебя там мама.

– Матушка моя давно померла, а Ворс – рядом с Дортмундом.

– Ах, вот как… бывал в тех местах?

– Ну да, – молодец ухмыльнулся и повел плечом. – Довелось!

– Хорошо, – покладисто кивнул Егор. – Продолжаем дальше. Значит – Вормс.

– Страсбург!

– Молодец! Теперь – ты.

– Фрейбург.

– Поясни. Почему Фрейбург?

– Потому что тоже на «бург».

– Понятно… Что ж, пусть так – Фрейбург. Следующий!

– Генуя! – здоровенный парняга с квадратным лицом и арбузами-кулачищами неожиданно ухмыльнулся. – Думаю, господин, на том мы и закончим.

– Почему это? – удивился Егор.

– Потому что на «я» я знаю только Яффу, остальные же, боюсь, не назовут вам ничего.

– Хм, – подумав, Вожников махнул рукой и внимательно присмотрелся к парняге, оказавшемся вовсе не таким тупым, каким выглядел.

А еще было такое впечатление, что Егор уже где-то видел этого дюжего молодца – больно уж кулаки приметные, запомнил.

– Мы где-то встречались? – князь посмотрел парню в глаза.

– Конечно, встречались, и не один раз, господин, – улыбнулся тот. – Я раньше служил в корчме, куда вы частенько заглядывали, и даже пару раз говорили со мной.

– Ах да, да, – тут же припомнил Егор. – Ты Фридрих, так?

– В точности так, господин Георг. Но Фридрих – это слишком уж громко. Друзья зовут меня – Фриц Колесо или просто – Колесо.

– Почему Колесо? – Вожников вскинул брови. – Ты что – логистик? Тьфу… С тележным делом знаком?

– Нет, незнаком, – пожал плечищами парень. – Просто лет семь назад, на праздник, на спор сломал о свою голову тележное колесо. Крепкое, доложу вам, случилось колесико!

– Одна-ако, – покачал головой, князь весело рассмеялся, следом за ним захохотали и остальные кандидаты в наемники.

– И часто ты таким образом развлекаешься? – отсмеявшись, поинтересовался Егор.

– Да с того самого случая – никогда. Голова ведь – чтобы думать, а не колеса об нее бить.

– Молодец! – господин Георг одобрительно улыбнулся. – Значит так, Фридрих, назначаю тебя сержантом – старшим. Но, не думайте, что вы уже приняты – еще нужно пройти испытание.

– Мы готовы, господин, приказывайте!

Вскочив с бревен, парни, числом дюжина, изъявили полное желание немедленно ринуться в бой.

– Нет, нет, – охолонул их князь. – Сломя голову никого бить не надо. Сначала надобно поразмыслить, хоть задание и простое: напасть на монастырь Святой Магдалены, освободить из подвала одну девушку и быстро уйти – так, чтоб никто не успел очухаться. Ясно?

– Вполне, – наморщив лоб, отозвался за всех Фридрих. – Сколько мы можем думать?

– До вечера, – усмехнулся Егор. – Придумаете раньше – сообщите. Живу я…

– Я знаю, господин Георг.

Юный Бруно возвращался на постоялый двор с радостным сердцем: он только что встретился у Красных ворот с братом Деметриусом, и тот дал ему любовное зелье, даже два – первое наказав подмешать его в вино сразу двоим – не только служанке, но и ее господину.

– Видишь ли, мальчик мой, – воровато оглядываясь, пояснил монах. – Насколько я понял с твоих же слов, твоя Лерба, несомненно, испытывает какие-то чувства к своему хозяину… так?

– Да, – тряхнув челкой, отрок покусал губу. – Так.

– В этой вот, синей склянке – снадобье против любви, обоим его и всыплешь – ну, чтоб друг друга разлюбили, понимаешь?

– Угу.

– Ну, а потом настанет черед для другого зелья – красного. Сам его выпьешь и угостишь девчонку, понятно?

– Я все понял, святой брат! Сделаю, как ты сказал, спасибо! Так я побегу уже?

– Беги, – ухмыльнулся монах. – Беги, милый Бруно… мой маленький глупый друг.

Последнюю часть фразы убежавший отрок, конечно, не слышал… Правда, и далеко не отбежал – вернулся, ухватив францисканца за сутану:

– А что, если не сработает, если что-то пойдет не так?

– Фома ты неверующий, братец!

– А вдруг я нечаянно разобью склянки, или они разольются – всяко ведь может быть?

Монах смачно зевнул:

– Ну, что с тобой делать? Я почти каждый день в твоей любимой корчме обедаю – где вкусные лопухи в меду подают. Туда, если что, и заглянешь… может быть.

Проводив парнишку глазами, францисканец тихо пробормотал про себя что-то про корчму «с этими проклятыми лопухами», в которой уж придется посидеть, ибо мало ли «это чучело» и в самом деле разобьет склянки? Или, что вернее, их у него украдут – в корчмах-то тот еще народец!

В отсутствие хозяина Лерба быстренько прибралась в комнатах, затем, натаскав воды, искупалась в кадке, после чего, накинув рубаху, уселась у окошка на лавке да принялась зубрить азбуку:

– А-а, бэ-э, цэ-э….

Не такой уж и сложной оказалась наука, тем более Лерба была девушкой неглупой и целеустремленной – весьма. Если бы еще никто не мешал… так ведь нет, малыш Бруно приперся, какой-то необычно взволнованный, радостный, можно даже сказать – шальной. Уселся на скамью, да глазищами своими уставился, бедную девчонку смутив – Лерба даже рубашку на коленки натянула… хотела было и юбку, и передник надеть, да жарко.

– Ты что же, меня стесняешься, да? – обиженно поджал губы отрок. – Будто мы с тобой голыми не купались.

– Мало ли с кем я купалась… Не мешай! «Бэ» и «а» – «ба», «цэ» и «э» – «цэ»…

– Ты, Лерба, грамоту учишь?

– Учу, да.

– Я тоже скоро буду.

– Ну и пожалуйста. А сейчас – не мешай. «Вэ» и «у» – «ву»…

– Лерба! – отрок все же не усидел тихо.

– Чего тебе?

– А ты и я… я тебе хоть немножечко нравлюсь?

– Ты? – девушка хмыкнула и пригладила волосы рукой. – Ну, на лицо ты приятный…

– Ой! – услыхав такое, Бруно сразу разулыбался, аж до ушей. – И ты даже поцеловать меня можешь?

– Поцеловать? Тебя? – девчонка неожиданно скривилась. – Ну нет, больно уж от тебя потом несет, братец! Вот если бы ты вымылся… или хотя бы сполоснулся… Кадка у нас есть, а воду во дворе, из бочки возьми… хотя можешь и прямо в бочке – уж на тебя-то никто пялиться не станет.

– В бочке, ага! Смотри – ты ведь обещала… – на ходу срывая одежку, Бурно выбежал во двор, что-то радостно крича…

Лерба прислушалась – парень-то вел себя необычно, а господин приказывал на все необычное самое пристальное внимание обращать.

– Господи, господи… – запрыгнув в бочку с водой, радостно вопил парнишка. – Может, и никакого зелья не нужно?!

Зелье? Кажется, он именно так и сказал – зелье. Или – послышалось. Бруно ведь соврет, недорого возьмет, поболтать этот парень любит.

– Ну, вот! – натянув штаны и прихватив рубаху, отрок живо прискакал наверх. – Теперь уж от меня потом не пахнет. Целуй!

– Потом не пахнет, – принюхалась девушка. – Но навозом несет – как из коровника. Господи… что же они, навоз в той бочке держали? Ладно, не дуйся… иди сюда, вот, на скамейку садись. Глаза закрывай, ага…

Взяв парнишку за плечи, Лерба быстро чмокнула его в губы и засмеялась:

– Ну, все.

Бруно открыл глаза:

– Нет, мало!

– Ишь ты, мало ему… Хорошо, я тебе еще разок поцелую… долгопредолго, сладко-пресладко – хочешь?

– Конечно, хочу! – парень даже подпрыгнул от радости.

– Тогда скажи – чего это ты такой нынче веселый… И о каком таком зелье толковал?

– Зелье? – юный «Казанова» прикинулся простачком. – Какое еще зелье?

Девушка строго нахмурила брови:

– Будешь врать – поцелуя вовек не дождешься! И зелье твое не поможет, клянусь!

Отрок, видно было, мучился – вертелся на скамье, словно уж, может даже – клял свой болтливый язык самими последними словами.

А хитрая Лерба, помня наказ хозяина, тоже входила в раж: очень уж ей любопытно стало – что там за зелье такое? Она уж и подол повыше колен задрала, и рубашку с плеча приспустила, почти до самой груди… да что там – почти!

– Ай, ладно, – махнув рукой, вскочил на ноги отрок. – Зелье-то у меня в мешке, сейчас принесу… я быстро. Смотри, только с поцелуем не обмани.

– Не обману. Когда я кого обманывала?

Посмотрев убегающему мальчишке вслед, служанка погладила рыжего бродячего кота, нагло прыгнувшего с крыши на подоконник, и неожиданно улыбнулась: может, и в самом деле прав господин – хороший из Бруно получится муж! Послушный, легко управляемый… Или это он пока еще юн – такой? Так, как господин сказал – воспитывать надо.

Подросток вернулся быстро, торжествующе вытащил из котомки два разноцветных флакона, с торжествующим видом протянул девчонке… и тут же, хитро прищурившись, убрал руки за спину:

– Не-ет! Сначала – целуй!

За этим-то занятием и застал их внезапно вернувшийся князь – за страстным и долгим поцелуем, подействовавшим на юного Бруно столь сильно, что парень даже выронил флаконы. Сначала синий упал… потом – красный. Одна из склянок разбилось, и растекшееся по полу зелье вмиг привлекло внимание сидевшего на подоконнике кота.

Впрочем, целующимся все вокруг, похоже, было уже безразлично.

Подойдя ближе, Вожников спрятал усмешку и хлопнул паренька по плечу:

– А что это вы тут делаете-то, а?

– Ой!

Обернувшись, Бруно в ужасе округлил глаза, Лерба же отпрянула, едва не наступив на валявшегося без движения кота…

– Рыжий, – присев на корточки, задумчиво промолвил Егор. – Похоже, не жилец уже… Чего это он тут нахлебался? Это что тут! Эй, эй, малый – а ну, стоять! Стоять, я сказал!

Попытавшийся было скрыться мальчишка застыл, словно пригвожденный к порогу властным взглядом князя.

– Лерба, а ну, веди его сюда! Что это… что это за осколки? – молодой человек принюхался. – Валерьянкой пахнет… Эх, рыжий, рыжий… бедолага. Ну?! – поднявшись, Вожников сурово посмотрел на служанку и мальчика. – Что было в той склянке. Можете мне сказать?

– Говори! – девушка с силой ткнула Бруно кулаком в бок. – Да смотри, все честно рассказывай.

– Это… – подросток испуганно покусал губы. – Это – любовное зелье!

– Вот как? Любовное зелье? – ухмыльнулся князь. – И кого же ты хотел им приворожить? Уж не Лербу ли?

Бруно поник головой, ожидая расправы, которая, несомненно, должна была очень скоро последовать – рыжий бродячий кот, налакавшись снадобья, давно уже не подавал признаков жизни. Так выходит… Выходит, что он, Бруно, чуть было не отравил и так понравившуюся ему девушку, и господина Георга… и самого себя.

– Ну, ты не молчи, не молчи, рассказывай! – взяв парня за плечи, Вожников усадил его на скамью. – Откуда склянки, кто их тебе дал, где его можно найти?

– Брат Деметриус, – не поднимая глаз, тихо пробормотал подросток. – Странствующий монах, паломник… а найти его можно…

Велев Лербе тщательно протереть пол и зарыть кота где-нибудь на задворках, господин Георг кликнул слуг, одного из которых тут же отправил к знакомому алхимику – проверить уцелевшую склянку – остальным же велел следовать за собой… и Бруно.

– Ты точно узнаешь его, парень? – на ходу спросил князь.

– Да-да, узнаю. Я… я своими руками его придушу!

– А вот этого не надо. Пока…

Егор посмотрел на людную улицу, заранее прикинув, как незаметно доставить захваченного монаха на постоялый двор. Под видом пьяного, наверное… да – так: пьяница и компания верных друзей, ведущих его домой, к женушке.

– Вон он, вон! – встрепенувшись, Бруно вдруг показал рукой на неприметного монаха со смешным венчиком желтых волос вокруг обширной лысины. – Хватайте же гада, покуда он не убег!

– Не убежит, – хмыкнув, Вожников жестом подозвал слуг. – Монаха видите?

– Да, господин Георг.

– Слегка оглушите и тащите на постоялый двор под видом пьяного. Смотрите только, не переусердствуйте – мне он живым нужен.

Все прошло гладко, так, что никто из посетителей корчмы, на террасе которой и ошивался монах, ничего не заподозрил… а даже если и заподозрил, так вмешиваться в действия дюжих и уверенных в себе молодцов дураков не сыскалось.

Схваченного монашка живенько приволокли в апартаменты князя, где – в обществе все той же Лербы – его поджидал здоровенный малый Фриц Колесо, еще утром назначенный Вожниковым старшим средь вновь принятых на службу в корпорацию воинов… впрочем, пока еще – не принятым. Еще оставалось для них одно испытание, не столь уж и легкое, кстати…

– Ну? – удивленно посмотрел на него Егор. – И зачем ты явился? Хочешь что-то уточнить?

– Нет, господин, – поклонившись, молодец с достоинством расправил широченные плечи. – Я просто пришел сказать вам, что мы хотим начать действия уже сейчас!

– Сейчас?! Днем?

– Ну да, – улыбнулся Фридрих. – Ночью-то куда труднее будет – ворота запрут намертво, выставят стражу…

Князь потер руки и одобрительно хлопнул парнягу по плечу:

– Что ж, сейчас так сейчас… Только вот тебе придется обождать немного – сейчас приведут одного парня. Та-ак… давай-ка раздевайся до пояса… Лерба, затвори ставни, сделай этакую полутьму… Ага! Бруно! Иди сюда.

– Да, господин? – все еще чувствуя себя виноватым, подросток едва не упал на колени.

Егор взял его за руку и подвел к окну:

– Вот, постой-ка… Фридрих!

Оставив Бруно у окна, князь отвел здоровяка в уголок и, подмигнув, прошептал:

– А ну-ка, друг мой Фриц, расквась-ка нос этому зловредному мальчишке!

– Ой… – здоровяк задумчиво почесал мощный, словно у быка, загривок. – Как бы мне его невзначай не пришибить.

– Не, не, – замахал рукой князь. – Не надо пришибать, бей осторожно, тихонько. Просто, чтоб кровь пошла… И сразу себя этой кровушкой измажешь, особенно руки. Ну, иди, не стой же… Бруно, мальчик мой!

Бедолага едва успел повернуться, как здоровенный кулачище Фридриха со смаком впечатался ему в нос!

Кандидат в мастера спорта по боксу среди юношей – Вожников – оценил удар на пять баллов! Фридрих бил, как и просили – не сильно, но кровь пустил – для носа-то много ль надо?

– У-у-у-у! – закатившись от удара под лавку, завыл Бруно, а, углядев склонившегося над ним обидчика, заплакал навзрыд. – Не бейте мне пожалуйста, не бейте…

– Да успокойся, – усевшись на корточки, господин Георг погладил его по голове. – Никто тебя больше бить не будет, обещаю. Просто кровушкой своей поделись, поверь, так для дело нужно… Лерба!!! – князь обернулся. – Где ты там ходишь-то?

– Я здесь, господин… Ой…

– Воды холодненькой принеси – умой этого… Да! И попроси на конюшне кнут.

Введенный под руки монах сразу сомлел, едва только углядел в мрачном полумраке стоявшую у окна зловещую фигуру с обнаженным, заляпанным свежей кровью торсом и с длинным кнутом в руке. Настоящий висельник, палач – куда там немому Гуго! Рожа – квадратная, кирпичом, а уж ухмылка…

– Хочешь, чтоб тебя сначала побили? – язвительно осведомился… герр Георг.

Монах его сразу узнал, еще бы…

– Думаю, мой палач сможет перебить тебе позвоночник с одного удара… А ты что скажешь. Бруно?

– Не, с первого удара не перебьет – прицелиться надо. Но со второго – точно!

Увидев мальчишку, брат Демитриус… брат Арнольд – доверенное лицо аббата обители Святой Магдалены! – сразу все понял. Значит, не показалось – хитрая физиономия юного прохвоста еще там, у корчмы, мелькала… Теперь все ясно – пощады не будет… если…

В конце концов – он, брат Арнольд, всего лишь исполнитель… всего лишь…

– Я рассажу все, что вы хотите знать, – твердо заявил монах. – Спрашивайте.

Часа через три, уже после обедни, к стенам доминиканского монастыря Святой Магдалены, скрипя колесами, подъехали две большие, крытые рогожками, телеги с чумазыми возчиками.

– Эй, отворяй! – спрыгнув с телеги, такой же чумазый, с карими глазами, мальчишка нахально забарабанил в ворота. – Оглохли вы там, святые отцы, что ли?

– Чего надобно? – сверху, в узенькое окошко-бойницу, высунулась заспанная физиономия монастырского стража, на редкость щекастая и упитанная. – Чего орешь, паршивец, спрашиваю? Хочешь, чтоб мы тебя отдубасили? Так это сейчас, мигом.

– Ха! – подбоченясь, ничуть не испугался мальчишка. – Тогда на зиму останетесь без угля, мне-то что!

– А-а-а! Так вы углежоги, – наконец-то сообразил страж. – А мы вас только к пятнице ждали. Ныне отец настоятель с отцом каштеляном в отъезде, распорядиться некому.

– Ну, раз некому, так мы можем и уехать, – чумазый паршивец обиженно сплюнул. – Мне-то что? А уголь и на базаре продадим, запросто.

Повернувшись, он вернулся к телегам и замахал рукой:

– Разворачивай, братцы!

– Эй, постой, постой! – испугался монах. – Постой, кому говорю, чтоб тебя разорвало! Обождите… сейчас соображу.

– Давай соображай. Только быстрей мозгами своими ворочай – до ночи ждать не будем, нам еще домой возвращаться.

Щекастая морда монастырского стража исчезла, а через некоторое время – не столь уж и долгое – за воротами послышался натужный скрип засова.

– Заезжайте, – отворив ворота, махнул рукой мордастый страж. – Эй, брате Матиас, покажи им, как подъехать к амбарам.

– Сделаю, брат Дитмар, покажу.

Бывший среди «угольщиков» князь пониже надвинул на лицо капюшон, увидев одного из своих старых знакомых. Впрочем, в таком виде его не узнал бы сейчас даже сельский участковый уполномоченный, «пятнадцатилетний капитан» Крабов, проработавший на своем участке лет двадцать, но не поднявшийся до майора вовсе не из-за пьянки, а ввиду исключительной неуживчивости с начальством. Даже он – не узнал бы, а уж тем более какой-то там монах!

– Ой, брат Арнольд! – увидав сопровождаемого дюжими углежогами монаха, несказанно обрадовался брат Дитмар. – Как хорошо, что вы здесь – есть хоть кому распорядиться!

– Распоряжусь, распоряжусь, – нервно отмахнулся клирик. – В амбарах места пока нету. Уголь пусть в подвал сыплют – потом в амбары перенесем. Брат Дитмар, ключ от подвала у кого?

– У подвальной стражи, у кого же еще-то, брате Арнольд? Погодь, сейчас велю принести.

Дальше все оказалось делом техники. Пока часть «оперативной группы» под видом углежогов разгружала уголь, с полдюжины особо одаренных специфическими талантами человек под предводительством самого князя проникли в отделение узников и, перекусив прихваченными с собой щипцами решетку, вошли в извилистый коридор, скрытый в полумраке…

– Куда? – невесть оттуда выскочил вдруг страж… тут же получивший в зубы от Фридриха Колесо и моментально поплывший.

– Молодец, Фриц, – одобрительно покивал Егор. – Чистый нокаут. Оп!

Следующего схватил за грудки сам князь:

– Где тут у вас колдунья?

– Ммм… Ннн… – замычал тот.

– Глухонемой, что ли? Понятно…

Короткий хук слева в скулу… и тот же результат – нокаут.

Фридрих Колесо уважительно крякнул:

– А вы умеете бить, господине.

– Еще бы, – хмыкнул Егор.

КМС по боксу все-таки… хоть и среди юношей, и в прошлом уже… А все же мастерство не пропьешь – так-то!

Еще немного пройдя, вся компания остановилась перед запертой дверью. Повинуясь нетерпеливому жесту князя, Фридрих отодвинул засов… скрипнули петли…

– Эй, кто тут яду просил? – заглянув в мрачную темную сырость, весело выкрикнул Вожников.

– Яд? – через какое-то время вдруг послышался усталый женский голос. – Я… я просила, да…

– Тогда пошли! – засмеялся молодой человек. – Яду, видишь ли, мы не нашли, так ты, если надо, сама себе купишь, ага? Ну, идем же! Или хочешь остаться здесь?

– Нет… но… кто ты?

– Ты еще спрашиваешь?!

– Прости. Я поняла. Просто никак не могу поверить.

– А ты постарайся. Ну? Что сидишь-то! У нас мало времени.

– Цепи…

– Ах, цепи… Тоже еще проблема. А ну-ка, Фридрих, займись!

«Углежоги» уехали так же внезапно, как и явились, прихватив с собой брата Арнольда и освобожденную колдунью – Марту.

– А все-таки с угольщиками славно вышло! – шумно радовался осмелевший Бруно.

Брат Арнольд скривился:

– Так бы гладко не сладилось, коли бы я вам про угольщиков не сказал бы.

– Не сказал бы?! – без всякого почтения хлопнув монаха по шее, усмехнулся Фриц Колесо. – А куда бы ты, болезный, делся-то?

Приговоренная к сожжению на костре юная ведьма Марта Носке неотрывно смотрела на город, словно не верила, что она – свободна. Да и свободна ли? Все эти люди, они явно не вызывали доверия, особенно тот здоровяк с квадратным лицом убийцы… или этот нахальный мальчишка.

Господи… Марта тряхнула кудрями – что же она такое думает-то? Ведь эти парни только что ее спасли! Вытащили из узилища. А вот тот… тот… чужак… Он прекрасен и добр!

Князь с улыбкой смотрел на колдунью… на молодую и очень красивую женщину в рубище, с бледным изможденным лицом и волшебными сверкающими глазами цвета настоявшегося чая.

– Куда вы пойдете сейчас? Может, ко мне?

Спасенная дернулась, обернулась:

– Нет! Если можно, выпустите меня близ ворот Святого Якова. Как раз сейчас будем проезжать…

– Вы пойдете в таком виде? – удивился Егор.

Женщина улыбнулась:

– Именно. Затеряюсь среди нищих, убогих и калек…

– Ну, что ж… Бруно, придержи мулов… Ага! Что ж, – молодой человек вновь посмотрел на ведьму. – Рад бы вам хоть чем-то помочь. Прощайте.

– Нет-нет, – спрыгнув с телеги, колдунья неожиданно взяла его за руку. – Я не прощаюсь, я вам… кое-что должна… должна исправить то, что совершила… что меня заставили совершить. Уже завтра, да… завтра… Вы сможете заглянуть примерно через час-полтора после обедни в таверну «Золотой колос» близ Птичьих ворот?

Вожников улыбнулся – риторический оказался вопрос. Конечно же заглянет! Тем более ради встречи с такой женщиной, манящую красоту которой не смогли погасить ни пытки, ни тюрьма, ни лишения.

Вечером закатили небольшую пирушку, обмывали удачно завершенное дело, а заодно – и принятие на службу новых – и весьма достойных – людей. Звенели бокалы. Стучали кружки. Рекою лилось вино. Взобравшись на скамью, юный Бруно с выражением читал стихи, Лерба пела, шумно веселились все!

Даже не заметили, как сбежал брат Арнольд – не до него было. Да и черт с ним, кому он теперь нужен-то?

Как говорил старик почтенный:

Есть распорядок низменный,

звонко декламировал Бруно:

Которым ведет Господь…

Пока живущий тешит плоть! –

неожиданно подхватил Фридрих.

Без меры ест, спешит напиться,

Глядишь – и смерть за ним тащится…

Так было с ними в этот час!

– Вернер Садовник! Хороший поэт, мне тоже нравится.

Пока господин Георг веселился со своими людьми на постоялом дворе, никому не нужный монах-доминиканец, брат Арнольд, сидел в одной захудалой корчме на улице Медников, что близ высокой ратушной башни Перлахтур, прихлебывал кислое пиво да поджидал одного человека, про которого давно уже кое-что слышал, но никому не докладывал – просто держал в уме.

Человек этот – мастеровой или средней руки бюргер – частенько заглядывал в эту корчму после возвещающего конец рабочего дня звона колокола собора Святой Девы Марии. Вот и сейчас колокол уже звякнул три раза – бомм, бомм, бомм. А человечка все не было… Ах, нет! Вот он…

Невысокий, в длинном кафтане доброго, но неброского сукна и скрипучих башмаках с пряжками, он опустился на скамью, заказав пару кружек пива…

Отец Арнольд тут же присел рядом и сразу, без долгих предисловий, промолвил тихим и, кажется, вполне равнодушным голосом:

– Не вы ли интересовались неким господином из северных стран?

Корчма «Золотой колос», куда князь явился сразу после обедни, еще была пуста, если не считать компании из трех вполне прилично одетых людей, весело пивших пиво рядом, в углу. Один из них вдруг повернулся к Егору – светловолосый, с открытым лицом и приветливой улыбкой:

– Извините, мы вам не очень мешаем, любезнейший господин?

– Да нет, – Вожников пожал плечами. – Не очень.

– Мы тут, видите ли, празднуем удачную сделку – наш товарищ, герр Герхард Штаубе нынче купил целый воз восковых свечей за смешную цену!

– Рад за него, – искренне улыбнулся Егор.

Нормальному человеку всегда приятно, когда у других – пусть и незнакомых – людей – радость. Тем более скоро… уже очень скоро сюда придет та волшебная женщина… Марта… Марта… Сколько же тебе пришлось перенести, милая красавица? Ведьма. Весьма нешуточное обвинение… которое так легко устроить. Наверняка приложили руку завистливые подруги… или какой-нибудь похотливый черт, которому Марта не ответила любезностью, известно, какого плана. Впрочем, что гадать?

Задумчиво глядя через окно на цветущую липу, молодой человек вдруг почувствовал позади какой-то шорох и обернулся…

– Примите от всех нас, уважаемый господин, – поставив перед князем объемистую кружку с пивом, улыбнулся все тот же незнакомец с соседнего стола. – Прошу – со всем нашим уважением. Еще раз простите за назойливость.

Что ж…

Вожников поднял кружку, чокнулся в воздухе во всеми троим… Хорошее оказалось пиво, славное – давно надо было уже заказать! Легкое – и вместе с тем тягучее, плотное, густое… с такой еле заметной горчинкой… горчинкой… горчинкой…

Стены корчмы вдруг искривились, зашатались, воздух сделался горячим, как в бане, а стол, изогнувшись дугой, прыгнул прямо в лицо!

– Готов, – поднявшись, усмехнулся тот самый вежливый бюргер с приветливым и открытым лицом. – Подите, доложите господину Вандер…

– Господин Вандервельде уже здесь, – подходя, хохотнул голландец. – Славная работа, парни!

– И славное снадобье! Ишь, спит как младенец.

Вандервельде развязал висевший на поясе кошель:

– Вот ваши флорины, молодцы. Благодарю! Вы все сделали, как надо. Да! И не забудьте передать флорин тому монаху, как его… забыл.

– Передадим, герр Вандервельде. Обязательно передадим.

Примерно через час или что-то около этого в корчму заглянула красивая молодая дама в дорожном платье и в сопровождении дюжего слуги. Окинув взглядом полупустую залу, подозвала хозяина – разбитного коренастого швабца.

– Видный, хорошо одетый господин? – переспросил тот. – Уж не герра Георга ли вы имеете в виду, любезнейшая моя дама?

– Допустим, его.

– Так он ушел уже… Мне показалось – встретил старых товарищей, и с ними куда-то вышел.

– Ушел, говоришь…

Бросив кабатчику грош, дама, не оглядываясь на почтительно державшегося позади слугу, вышла на улицу и задумчиво уселась в седло, погладив по гриве смирную каурую лошадь.

– Ушел…

Блестящие, темно-карие глаза ее вдруг сердито сузились, расширились изящные ноздри, женщина вздохнула, будто втягивая в себя нечто, что плавало сейчас в воздухе и говорило о многом.

– Ушел? Нет… не ушел – увели! Увели, увезли обманом и силой. И я, только я, в этом виновата. Что ж, одна ошибка ведет за собой следующие. Придется исправлять все! Но сначала узнать, узнать… ладно… Гельмут! Можешь идти, дорогой, и спасибо за сопровождение.

– Ну, что ты, Марта! Я же помню, как ты излечила мою дочь.

Марта спешилась:

– Возвращаю тебе лошадь… еще раз благодарю.

– Может, мне стоит остаться?

– Не стоит. Ты и так много сделал для меня, Михаэль. Дальше уж сама. Да ты не переживай – справлюсь…

– Правда, придется трудно, – прошептала колдунья, когда Михаэль с лошадью скрылся из виду. – Но я должна. Должна! Должна!

Глава 8

Господин Никто

За железной дверью вновь послышались шаги, отдававшиеся под мрачными сводами тюремного коридора гулким, медленно затихающим эхом. Князь приподнялся на ложе, прислушался – вроде бы для ужина было еще рановато, не так и давно приносили обед, да и в узком, под самым потолком, оконце, забранном мелкой решёткой, виднелись плотные жемчужно-серые облака, так напоминавшие Егору небо далекой родины. Еще и смеркаться не начинало. Кто же тогда в коридоре топал? Дежурный стражник? Вожников усмехнулся: да, вообще-то тюремщикам полагалось время от времени совершать обход… только вот Конрад Минц – сейчас как раз его была смена – этого никогда не делал, ленился.

Тюремщики, хм… скорей уж – послушники, темница-то – монастырская! Подвал не хуже того, что в аугсбургской обители Святой Магдалены с ее недоброй памяти монахами и аббатом.

За две уже проведенные в узилище недели столь необычно хмурого нынче июля князь запомнил имена и привычки всех своих стражей, благо их было-то всего двенадцать, причем десятник каждое утро устраивал в конце коридора нечто вроде переклички-развода, а на слух Егор никогда не жаловался. Тем более заняться-то все равно было нечем, даже не с кем поговорить в одиночке-то. Впрочем, с другой стороны, камера узника вполне устраивала – могло быть и гораздо хуже, чем сейчас.

Да, темновато, да – окошко маленькое и высоко, – зато вполне просторно и даже ковер на полу, а, кроме вполне приличного ложа, еще и стол с лавкой, и пара деревянных кресел, не особенно, правда, изящных, но для тюрьмы сойдет. Еще имелась своя уборная-умывальня – в отдельной комнате – по тем временам, вообще, роскошь неслыханная. Вожников так свою камеру и окрестил – узилище для вип-персон…

Князя там просто держали. Никто из высокого монастырского начальства не заходил, обвинения не предъявляли, и похожие один на другой дни тянулись бы невыносимо медленно, вот только Егор не имел такой привычки – страдать, – а, пользуясь всеми возможными способами, изучал и запоминал своих стражей, и о некоторых уже мог бы рассказать многое, если не всё.

Приносившие еду тюремщики относились к узнику весьма уважительно, правда, ни в какие разговоры не вступали – видать, то им было запрещено. Ничего! Князь улыбнулся, прислушиваясь к раздававшимся за дверью шагам… Еще не вечер!

Чу! Снаружи загремел засов…

– Добрый вечер, уважаемый господин Никто.

Господин Никто – именно так здесь к Егору и обращались, ясно – по чьему приказу. Сигизмунд – тут и думать нечего! Достал все-таки, хитрый черт, достал…

– Здравствуйте, господин десятник, – поднявшись с ложа, улыбнулся князь. – Или лучше сказать – святой брат?

– Я еще не монах.

– Понятно… Вот как, уже, оказывается, вечер? А я и не знал. Как там погодка?

– Да все дождь. Вторую неделю льет.

Тюремщик – круглолицый, с вислыми смешными усами и умным взглядом темных, слегка навыкате, глаз, мужчина лет сорока, коренастый и плотненький, чем-то напоминал Вожникову циркового борца.

– Ай-ай, – посочувствовал узник. – Как хоть урожай собрать? Присаживайтесь, брат Майер, в ногах правды нет… Впрочем, вы же здесь хозяин, что это я…

– Откуда вы знаете мое имя? – десятник бросил на князя долгий подозрительный взгляд. – Кто вам сказал?!

– Все! – светски развел руками Егор. – Каждое утро я слышу в двенадцать глоток – «Яволь, брат Майер! Яволь!»

– Ах, вон оно что… – страж улыбнулся и даже присел в креслице. – А я вот зачем к вам. Почтеннейший господин настоятель Гвидо фон Дорф интересуется – нет ли у вас каких-либо просьб по улучшению быта?

Ведь кое-что мы все же можем для вас устроить, к примеру – поменять матрас или простыни. Сказать честно, вы ведь совсем не доставляете нам хлопот, господин Никто, хоть нас и предупреждали об обратном. Так что вполне можете рассчитывать на свежие простыни, вполне!

– Что ж, это прекрасно, – потер руки князь. – Только вот у меня может оказаться множество мелких просьб, так, ничего для вас не стоящих… лишь для меня… Я бы составил список.

– Список?! – У десятника брови полезли на лоб.

Узник повел плечом:

– Ну, конечно! Список. Так и мне, и вам было бы легче, просто подали бы бумагу святейшему отцу Гвидо – и все. Уж точно ничего бы не забыли бы. Тем более, знаете, как это бывает, когда кто-то передает чужие просьбу облеченному властью лицу? Всем начальникам почему-то кажется, что это именно вы просите, а не я. А так… что написано, то написано, верно?

– Хм… Может быть, – встав, стражник потеребил ус. – Я подумаю над вашим предложением. До свидания.

– Спокойной ночи, герр Майер.

Распрощавшись с тюремщиком, молодой человек повалился на ложе и, заложив за голову руки, с улыбкой посмотрел в потолок. Нечего сказать, задал он брату послушнику задачку! Тот ведь наверняка неграмотный, как и все остальные охранники – а начальству надо что-то докладывать, и… Могут, конечно, и просто снова переспросить – устно, но Вожников все же надеялся на письменное обращение – хоть таким образом пообщаться с аббатом, от которого здесь, в тюрьме, зависело все.

Кое-что о фон Дорфе Егор знал уже из разговоров стражников: о том, что у сестры отца Гвидо большая семья, проблемы с племянницей – ошиблись, выдали замуж не за того, кого надо… за какого-то художника, что ли… да и вообще, деньги сему достойному семейству требуются.

Утром, сразу после переклички, вновь послышался лязг засова, и явившиеся стражи принесли чернильницу, перо и несколько листов бумаги, в которых «господин Георг» с удовлетворением признал продукт собственных аугсбургских мельниц.

– Спасибо, уважаемые. Но я бы еще попросил свечу!

Принесли и свечу, все же узенькое оконце давало мало света, а князь не собирался слепить глаза.

Получив требуемое, молодой человек немного подумал, ухмыльнулся и, взявшись перо, принялся за дело.

В узилище совершенно необходимо было поменять матрас на лучший, набитый пухом и обтянутый белым аксамитом ценой по три с половиной флорина за локоть. Кроме того, нуждались в замене и подушки, и одеяло, и кроме того – меню: надоело уже есть каши и затирухи, хотелось бы пищи несколько поизысканней, да и хорошего вина пару кувшинчиков в день – было бы неплохо.

А еще… Вожников даже губу чуть не прикусил – раскатал настолько! И все строчил, строчил, да про себя посмеивался…

Десятник доставил прошение отцу настоятелю уже к обеду, причем в буквальном смысле слова – отец Гвидо фон Дорф – еще не старый, с лицом потасканного бульдога, мужчина, дородный, с объемистым брюшком и вполне достаточной силой в мощных руках – как раз и собирался обедать, и даже уже успел поднести ко рту ложку с рыбным супом – как и положено в постные дни… В это момент как раз и явился десятник:

– Вот прошение, почтеннейший господин фон Дорф.

Подув на ложку – варево-то монастырский повар принес горячущее! – главный тюремщик скосил глаза на своего подчиненного и, что-то буркнув, кивнул на дверь.

С поклоном положив на стол несколько листов бумаги, десятник пожелал обожаемому начальству приятного апатита и быстренько удалился. Читать он и в самом деле не умел.

А вот начальник… да лучше бы не знал грамоты тоже! Едва прочитав первые строчки, господин настоятель ахнул, а чуть погодя у него уже и брови полезли на лоб… и вот он уже читал вслух, пока совершенно не понимая, что делать – гневаться или смеяться?

Особо понравившиеся строки сей достойнейший муж перечитывал вслух, снабжая их кое-какими личными комментариями:

– Для украшения узилища – шесть картин с золотым тиснением, ценой по двенадцать флоринов каждая… Дюжина флоринов!!! Каждая! Дьявол тебя разрази! Что еще необходимо? А вот: образ Богоматери с короной и Младенцем – сто восемьдесят флоринов, большое серебряный подсвечник на шесть свечей – двести пятьдесят флоринов, новый персидский ковер на пол – шестьсот флоринов, такой же ковер, меньшего размера, на стену – четыреста пятьдесят… Он что, издевается? Нет, это что же такое творится-то? Ларец-то за триста флоринов ему зачем? Или – чернильный приор из яшмы, дюжина перьев, три пачки хорошей аугсбургской бумаги… Письма писать собрался? А вот это запрещено! Так… Пост Скриптум… – тюремщик почесал затылок. – А это что еще такое? Похоже, латынь… Ах да – пост скриптум же! «Платежи за все вышеизложенное будут проведены торговым домом герра Ганса Фуггера из Аугсбурга в самые кратчайшие сроки. Платежное поручение прилагается». Ага… прилагается…

Фон Дорф зябко потер руки и, напрочь забыв про еду, снова вчитался в прошение – на этот раз с куда большим интересом:

– «Платежное поручение: агентам герра Ганса Фуггера в Констанце оплатить все по списку золотыми и серебряными монетами»… Ишь ты! Золотыми монетами! – начальник тюрьмы завистливо скривился. – Не каждый купец на такое право имеет! Ну, допустим, оплатят… дальше что? Ага, вот… «Посредничающим во всех указанных сделках лицам выплатить причитающийся процент в размере от одной десятой… до одной четверти совершенных трат, точный размер вознаграждения будет указан»…

– Посредничающие лица… – отложив в сторону листок, повторил аббат. – Это ж, по всему, я, выходит… А ну-ка, ну-ка… От десяти процентов до четверти… Славно! Вот ведь, черт подери, славно! Эй, кто там есть? Эй, Якоб!

Махнув рукой на обед, главный тюремщик явился к вип-узнику в сопровождении двух дюжих братьев и особо доверенного слуги – Якоба – неприметного монашка с хитрым лицом и мутным взором.

– Как вам у меня сидится, уважаемый господин? – радостно потирая руки, осведомился фон Дорф и сам же ответил: – Вижу, вижу, что хорошо… Но можно – можно! – и гораздо лучше… хочу сказать, я с крайним вниманием прочел ваше послание, и вот что решил… Этих картинок на стены – мало, крайне мало, мы обтянем все стены шелком, чудесным светло-зеленым шелком ценою… впрочем, это не важно – ваши агенты готовы оплатить любой счет?

– Да-да, оплатят.

– Ну, вот и славно! – настоятель обрадовался еще больше, чего вовсе не скрывал. – Подсвечник – это верно придумали, очень верно, и с картинками – хорошо, а еще неплохо будет поменять стол… и дверь мне не очень-то нравится. Ну, что это за дверь? Серая, гнусная… Ее бы украсила красивая большая картина… я знаю и художника, который за это дело возьмется… скажем, за двести флоринов… Вам что больше нравится – сцена Страшного суда или кающиеся грешницы?

– Кающиеся грешницы, – скромно опустил глаза молодой человек. – А можно… чтоб одежки на них было как-нибудь поменьше… или совсем не было?

– За ваши деньги – все что угодно, любезнейший друг мой! Так, какой там, говорите, процент?

Мрачное узилище князя преобразилось буквально за пару дней! Все стены затянули шелком, привезли изящную резную мебель, включая пару сундуков для одежды и шкафчики, поменяли ложе на кровати под синим шелковым балдахином с кисточками, поставили в умывальной восточные благовония в разноцветных флаконах, на стену повесили зеркала, картины, ну и на дверь – кающихся грешниц в чем мать родила. Художник сделал все очень быстро, старательно выписав каждую деталь.

– Талант! – восторженно оценил картину узник. – Я бы ему кое-что заказал еще… на постоянной основе – нельзя это устроить?

– О! Очень даже можно! – аббат буквально излучал любезность. – Я вот ту подумал, друг мой – надо бы заказать вам новое платье… Завтра же – нет, сегодня – пришлю портного…

С портным князь и получил письмо от своего компаньона, и тут же отписал ответ, в котором для начала порекомендовал приобрести долю во всех самых прибыльных предприятиях Констанца, а также завести на Боденском озере рыболовный и прогулочный флот. Кроме того, Вожников тщательно продумал, как прибрать к рукам главный констанцкий бренд – беленые холсты, пользующиеся огромным спросом в Италии, Испании и во многих других странах. Обходить устав цеха суконщиков представлялось пока вряд ли возможным, и выход князь видел в создании вблизи города рассеянной мануфактуры – просто распределять заказы по крестьянским домам, расположенным по берегам озера. С точки зрения логистики – очень удобно, раз уж есть – будет! – свой флот.

Все удавалось – и отправить письма в Новгород, и устраивать финансовые дела… Все! Вот только о побеге следовало на какое-то время забыть! Несмотря на то что теперь Егор частенько обедал в компании самого настоятеля, охраняли его со всей тщательностью, и ни на какие провокации тюремщики не поддавались – перед решетками узилища оказался бессильным даже пресловутый груженный золотом осел! Как обмолвился один стражник:

– Богатство – оно ведь только живому нужно, ага.

Только живому… Все правильно… Похоже, что король Сигизмунд здесь контролировал всё! Естественно, кроме финансов, однако даже большими деньгами нельзя было перекупить страх! Сигизмунд приказал держать здесь, в доминиканских застенках, «господина Никто» – и, не дай бог, побег… Король нашел бы, как покарать виновных, не спрятались бы нигде! А потому – боялись. И, несмотря на все послабления, службу свою несли со всей тщательностью!

Здесь же, в подвале – только, верно, в куда более скотских условиях – томился тот, кого аббат терпеть не мог, а стражники называли Гусем или… Гусом. Ян Гус, магистр богословия и философии, профессор Пражского университета, чье влияние на Чехию трудно было переоценить, давно уже вызывал сильное любопытство Егора… Впрочем, не одно лишь любопытство – имелись у князя и планы на достопочтенного профессора, точнее – вот только сейчас появились… появлялись… формировались… Чехия (или по-немецки – Богемия) являлась одним их самых богатых и значимых государственных образований в составе Священной Римской империи, и чешский король Вацлав все же приходился Сигизмунду старшим братом. Иное дело, что младший оказался куда хитрее, подлее, коварнее… Вот как и в случае с Гусом – вызвал в Констанц, обещал свободный проезд по имперским землям, охранную грамоту дал, и вот на тебе – в узилище бросил! Не охранная грамота выходит, а филькина, и слово императора – пустой звук! Хотя императором «венгерского и германского короля Зигмунда» признавали далеко не все, вот тот и пытался созвать собор, чтобы как-то поправить дело – выбрать, наконец, истинного папу, покончив с давно длящейся «великой схизмой», и – не менее важное – расправиться с Гусом и его сторонниками, наглядно показав старшему брату Вацлаву, кто в курятнике хозяин.

Все это Вожников частью знал еще со времен своей учебы на факультете социальных наук, а частью – подслушал уже здесь, у стражников – в подземельях те говорили громко, никого особенно не стесняясь!

Встретиться с Яном Гусом, великим реформатором, проповедником Новой церкви и чешским патриотом… да можно бы такие дела замутить! За полторы сотни лет до Лютера… От перспектив просто захватывало дух! Ай да Сигизмунд, ай да сукин сын – не на свою ль голову ты бросил в одну и ту же темницу двух столь опасных для тебя еретиков – влиятельного пражского профессора и могущественного русского князя?! Бросил, не побоялся… дурак! Тем хуже для тебя – зарвавшихся идиотов учить надобно, особенно таких хитрых!

Егор уже вплотную прикидывал, как можно поскорее встретиться с Гусом и сделать эти встречи более-менее постоянными… однако встреча их состоялась куда быстрее, нежели предполагал князь, и вовсе не по его желанию. Неожиданно появилась и иная сторона… в лице некого обаятельнейшего молодого человека лет тридцати пяти в скромной мантии клирика.

Именно его как-то, словно бы между прочим, и пригласил аббат на один из своих обедов в обществе «господина Никто». Так и представил, вполне честно:

– Брат Поджо Браччолини, секретарь папской курии.

– Так папы-то еще, считайте, что толком нет! – искренне изумился Вожников.

Брат Поджо ничуть не обиделся:

– Папы нет, а курия есть и будет всегда. Секретари, мой почтеннейший господин, самые главные люди в этом мире.

– Да-да! – тут же согласился Егор. – У нас тоже так – столоначальники государством правят. И правят, как захотят, без всякой оглядки на какого там президента или премьера… плевать они на них хотели, вот так-то! Каста!

– Вот-вот, совершенно с вами согласен!

– А вы, синьор Браголини…

– Браччолини. «Че»!

– Хорошо, не Че Гевара! – ухмыльнулся князь. – Так вы, брат Поджо, какого папу представляете? Бенедикта? Григория? Иоанна?

– Последнего, разумеется, – прелат расхохотался, показав красивые белые зубы. – Впрочем, здесь не все так однозначно…

– Брат Поджо хотел бы с вами поговорить, – обглодав куриную ножку, пояснил настоятель. – Но, так сказать – приватно. Ну, вы понимаете меня… не для чужих ушей.

Егор развел руками:

– Чужие уши не в компетенции бедного узника.

– Узника – да! – отец Гвидо погрозил обглоданной костью. – Но – далеко не бедный, ха-ха-ха! Ладно, удаляюсь. Поговорите тут… без меня.

Аббат вышел, оставив обоих – гостя и узника – в собственной трапезной, после финансовых вливаний князя выглядевшей, как триклиний в императорском Риме. Вожников прекрасно понимал, что на его глазах – вот прямо сейчас – зарождается какая-то пока еще непонятная ему интрига, одна из тех, что, при удачном ведении дел, могут перевернуть мир. И ему, великому русскому князю, предназначено место одного из двигателей всей задуманной хитрым итальянцем (или кое-кем повыше) игры! Что ж… князь всегда вел дела удачно – и пусть перевернется мир! На пользу Руси, конечно.

– Вина? – не дожидаясь ответа, синьор Браччолини наполнил кубки чудесным красным вином.

Он улыбался сейчас, казалось, самой искренней улыбкой и, несомненно, имел какое-то влияние на отца Гвидо фон Дорфа, влияние очень и очень большое. Эта встреча клирика и князя вряд ли понравилась бы Сигизмунду, и, конечно же, проходила втайне.

Поставив изящный золотой кубок на стол, итальянец потеребил подбородок изящной, унизанной драгоценными перстнями рукою. Он вообще был очень красивый мужчина, из тех, что так нравятся женщинам: обаятельный, умный, с тронутым синевой подбородком и томным взглядом пронзительных светло-синих глаз. О, такого мужчину, вероятно, не пропустила бы ни она знатная дама… и сам брат Поджо… впрочем, он все же был лицом духовного звания… что, однако, не мешало открыто носить на руках драгоценнейшие перстни! Вот и с женщинами, верно, так же…

Все эти мысли роем пронеслись в голове князя, машинально искавшего любой компромат, на чем бы можно было зацепить итальянца, явно явившегося сюда не просто так.

– Я знаю, кто вы, господин Никто, – с небольшим акцентом, по-русски, произнес синьор Браччолини. – И именно поэтому к вам и пришел.

Узник покривился:

– Хотите предложить совершить побег? В обмен на что-то? Вам нужны деньги?

– Нам – нужны, – не стал скрывать клирик. – Впрочем, не только деньги… но еще хорошо бы войско. Или просто возможность двинуть его одним мановением руки!

– А вот это мы можем! – со смехом заверил князь. – Раз уж вы знаете, кто я… Кого надобно припугнуть? Сигизмунда?

– Не только его, – брат Поджо понизил голос. – Есть еще неаполитанский король Владислав, человек, доложу я вам, очень даже прыткий.

– И какая мне выгода от ваших итальянских дел?

– В том, что на папском престоле может оказаться ваш друг! – сжав губы, итальянец сверкнул глазами так, что князь сразу понял – ради своей цели этот пойдет на всё: на предательство, подлог, убийство…

А вот сейчас ему понадобился русский князь… и это было неплохо.

– Что за друг? – немедленно поинтересовался Вожников. – Поймите, я же должен знать, в кого вкладываю деньги?

Собеседник нетерпеливо дернул рукой:

– Имя вам ничего не скажет. Хотя… Это кардинал Оддоне Колонна, если вы уж хотите знать. Поверьте, весьма достойнейший человек… всяко лучше нынешнего… Балтазара Коссы.

– Пирата, насильника, убийцы… – ухмыльнулся Егор. – Он же – Иоанн двадцать третий. Хорошего вы себе папу нашли!

– До сих пор ищем… Сигизмунд созывает собор – покончить со схизмой… и с Гусом.

Клирик вдруг опустил глаза и посмотрел в стол, как-то виновато, словно бы чего-то стыдился:

– Ян Гус… если бы он мог… если бы только захотел бежать… Поверьте, я ему помог бы! Как помогу вам.

– Поможете?! – по-настоящему изумился князь. – Вы, клирик, поможете избежать наказания еретику?!

– Я не считаю магистра Гуса еретиком, – брат Поджо упрямо сдвинул брови. – И я… так получилось… именно я привез ему приглашение… и охранную грамоту, оказавшуюся, увы… Ах, как мы мило беседовали по пути! Говорили обо всем – о церкви, о нравственности, о древних трактатах… а нынче… нынче он узник, как вы справедливо заметили – еретик, которого ждет костер. Знаете, я бы, кажется, согласился потерять глаз или руку, а то и саму жизнь, лишь бы предотвратить свое участие в прибытии Гуса на собор, поверьте, я сильно почитаю магистра.

Итальянец говорил, кажется, вполне искренне, и столь же искренне сожалел о содеянном, однако – стоило ли вообще доверять секретарям римской курии?

– И что же, здесь, в Констанце, соберутся все сторонники Сигизмунда? – негромко спросил князь.

Брат Поджо отмахнулся:

– Что вы, конечно же, нет! У императора много врагов…

– Назовите наиболее могущественных из них, – Вожников сузил глаза, задавая конкретные вопросы, от которых зависело многое.

– Во-первых, его собственный старший брат, король Чехии Вацлав. Думаю, если бы Гус нашел с ним общий язык…

– Об этом я знаю, – невежливо перебил узник. – Кто еще?

– Архиепископы Кельна и Трира Сигизмунда терпеть не могут… вообще – все епископы западных имперских земель… – скривившись, синьор Браччолини отпил вина и вздрогнул. – Самого-то главного чуть не забыл – нюрнбергский бургграф Фридрих Гогенцоллерн! Он так хочет Бранденбург и курфюршество… а вот Сигизмунд совсем этого не хочет – зачем ему лишний и весьма влиятельный конкурент?

– Что ж, – внимательно выслушав собеседника, кивнул князь. – Спасибо и на этом. А что вы хотите сделать с Гусом?

– Попытайтесь уговорить его бежать! – итальянец сверкнул глазами. – Я помогу вам обоим, клянусь Святой Девой… а потом и вы поможете мне.

Магистр Ян Гус, с которым Вожников познакомился в монастырском дворике во время короткой прогулки, оказался вовсе не тем фанатиком-протестантом и чешским националистом, каким его любили изображать в школьных учебниках. Высокий, с легкой сутулостью и приятным, с небольшой – черной, с заметной проседью – бородою, лицом, профессор напоминал скорее кого-нибудь из клуба знатоков, нежели упертого национального лидера-ксенофоба и сусального радетеля «за народную долюшку».

Узники сошлись в небольшом споре по поводу розового куста, что рос в самом углу двора – явно не на месте, как считал Егор.

– Нет, вот вы скажите, – обернувшись, он обратился к медленно прогуливающемуся по узкой аллее Гусу. – Вот, посмотрите только – что за дизайн? Я вам скажу – никакого дизайна!

– Вы… ругаете садовника, почтеннейший господин? – останавливаясь, осторожно осведомился магистр.

– Не только его, но и весь этот мир, который почему-то кажется мне не совсем совершенным. Когда у одних все, а у подавляющего большинства – ничего, такой мир должен рухнуть, и чем скорее, тем лучше. – Князь задумчиво посмотрел в серое, затянутое дождевыми тучами небо. – Да-да – рухнуть! Думаю, так будет только справедливо. Только вот…

Вожников вдруг замолчал, наклонился, понюхав колючие ветки, потом бросил на своего собеседника быстрый внимательный взгляд:

– Вы, должно быть, профессор Гус? Мне о вас много рассказывали.

– А вы – тот, кого называют господин Никто, – тонкие губы профессора скривились в легкой улыбке. – Про вас я, верно, слышал не меньше, чем вы про меня. У вас странный акцент – прибыли с севера?

– Допустим, – уклончиво отозвался молодой человек. – А что же конкретно вы про меня слыхали?

Магистр повел плечом, кутаясь от внезапно налетевшего ветра в длинную профессорскую мантию темно-фиолетового цвета:

– Лишь общие слова, правду сказать. Говорят, вы очень богаты.

– Ну… не врут, – князь зябко потер руки.

– Вы много меняете здесь, в монастыре, вкладываете солидные средства, – искоса посматривая на Вожникова, продолжал Гус. – Думаю, и эту прогулку, и нашу якобы случайную встречу устроили тоже вы.

– Да, проплатил, – скромно признался Егор. – А то все время одному – скучно. Говоришь только с послушниками, да – иногда – с аббатом, а тут целый профессор рядом! Глупо было бы игнорировать столь ученого собеседника! Я тоже, кстати, учился в университете… когда-то давно… Так вы, значит, против немцев?

– С чего вы взяли? – профессор удивленно вскинул брови. – Вовсе нет!

– Ну, как же! Во всех книгах пишут…

– Нет, нет, что вы! – магистр неожиданно засмеялся, прикрыв рот рукой, словно сдающий экзамен студент вдруг ляпнул что-то смешное. – Среди немцев немало хороших людей, как и среди чехов… вот хоть взять Николая из Дрездена. Умнейший, ученейший человек, душа которого, как и моя, не может молчать, взывая к справедливости! Не против немцев я борюсь, нет, не важно, какой ты нации – но против сволочей-бюрократов, словно жадные гусеницы, пожирающих все и вся. И среди них – так уж вышло – большинство составляют немцы. Чехи же – живут на своей земле, и не должны быть в хвосте!

– Ага, все-таки чехи! – поддел Егор.

Гус погладил бороду:

– Да, чехи! Во многом чужие в своей стране: на всех должностях – я уже говорил – немцы! Во всех королевских городах Чехии кто бургомистры и ратманы? Немцы! Только немцы. Проповеди для немцев где произносят? В соборах! А для чехов? На церковных погостах и в домах. Мне кажется, король Вацлав может и должен поставить свой чешский народ во главу, а не в хвост, так, чтоб он всегда был выше и никогда ниже. Это только было бы справедливо, ведь так?

– Так, – согласно кивнув, князь прищурился и, понизив голос, спросил:

– А что скажете о церковных богатствах? О чванности и расточительности прелатов, невежестве монахов, мздоимстве священников? А еще – о плате за обряды, о десятине, об индульгенциях, наконец!

Профессор напрягся, подозрительно глядя на собеседника:

– Знаете, если бы я не слышал о вас разного… То подумал бы, что вы – провокатор!

– Ага, ага, – неожиданно расхохотался Егор. – Вас бросили в узилище, сам император нарушил данное вам слово, а еще – вам грозит костер… И я спрашиваю – чего еще бояться-то? Думаю, мы можем вполне спокойно говорить обо всем, ничуточки никого не стесняясь. Тела наши – в заточении, но мысли – абсолютно свободны, как, наверное, никогда и нигде.

– Клянусь святым Галлом, отлично сказано! – Ян Гус азартно сверкнул глазами. – Только немножко пафосно.

– Но ведь верно!

– Верно, да. Церковь давно нуждается в коренной реформе.

– В том числе – и в секуляризации земель, – усмехнулся Вожников.

– Секуля… ага, понял, что вы хотели сказать! Да-да! Монастыри не имеют никаких прав иметь земельные владения, и…

– Думаю, господин магистр, тут вас поддержат многие, – не слишком-то вежливо перебил князь. – И не только чехи… более того – не только простолюдины…

– Нет ни простолюдина, ни господина, – тут же заявил Гус. – Перед Господом все равны.

– Согласен, – молодой человек азартно потер руки. – А раз равны, так значит, среди простолюдинов негодяев и подлецов ничуть не меньше, чем среди господ, и – соответственно – среди хозяев жизни тоже имеются вполне достойные люди… Нет?

– Ну… в общем, вы правы, – подумав, признался магистр. – Признаться, никогда не размышлял на такую тему.

– А вот поразмышляйте! – Егор всплеснул руками. – Устроить дешевую церковь, понятную и доступную для всех, отобрать у монастырей земли, десятину в Рим не платить… Представляете, сколько у вас сторонников? И отнюдь не только простолюдины… Да вы не в темнице должны томиться, а в королевских советниках быть – это как минимум! Вот, Лютера тоже костер ждал – казалось бы – все, труба дела! Ан нет, нашлись… сильные мира сего. Устроили побег, поддержали, обогрели… Папе римскому плюнули в глаз, всю Германию перевернули, весь мир – так-то!

– Папе… в глаз? – изумился профессор. – А… какого Лютера вы имели в виду?

– Мартина Лютера… Не того Мартина Лютера – Кинга – чернокожего проповедника, которого в Штатах убили, а другого… Тьфу ты! – стукнув себя по лбу, наконец, опомнился Егор. – Что-то я совсем заговариваться начал. Кстати, некий синьор Поджо Браччолини передавал вам пламенный привет.

– Брат Поджо? – магистр нахмурился. – Посланец… он же обещал!

– Обещал, – согласно кивнул князь. – И, поверьте, сейчас очень переживает. Хотя… разве он во всем виноват?

– Да нет – император, конечно…

– Так, может, императора давно пора поменять? – тут же предложил молодой человек. – Собрать курфюрстов, устроить импичмент… Слышал, не очень-то он и легитимен, так?

– Вы о короле Сигизмунде? Он ловок и весьма удачлив.

– И слова своего не держит! Сволочуга та еще. Настоящий государственный деятель, практически – российский политик, по всем ухваткам – да! Так… я к чему это? – Вожников почесал затылок. – Ах да! К тому, что вам, уважаемый профессор, желательно расширить число своих сторонников – нормальных сторонников, а не всяких там отморозков с дурацкими идеями – и… и не очень-то спешить на костер!

– Ради своих убеждений я пойду на смерть! – резко заявил профессор.

– Ай-ай-ай! – издевательски засмеялся Егор. – Кто-то, кажется, говорил, что не терпит пафоса? Какой-то вы слабохарактерный, господин Гус!

– Я? Слабохарактерный? Да костер для меня – ничто, я не боюсь…

Князь лениво отмахнулся:

– Да бросьте вы, магистр, свою дурацкую агитацию – я, знаете ли, циник. Да и вы – не дурней Лютера. Погибнуть с честью может любой дурак! Много ума для этого не надо. А вот добиться своей цели… идти к ней размеренно и неутомимо – это куда трудней, тут одной храбрости мало – нужен еще и недюжинный ум, и хитрость, и коварство – да-да, а вы как думали, уважаемый господин Гус? Хотите реформировать церковь, построить национальное государство? Отличная идея! Только зачем же сбегать от нее на тот свет? Не торопитесь ли вы с этим, дорогой магистр? Ну, сожгут вас… а кто дело делать будет?

– Кроме меня, есть еще…

– Есть, да! – Егор сжал кулаки, словно вступил сейчас в боксерскую схватку.

Так ведь и вступил – только в словесную… куда тяжелее обычной! Ну, пару прямых ударов – джебы, кроссы – он профессору уже нанес, и теперь перешел к боковым…

– Доберутся и до них – отправят на костер Иеронима Пражского, Николая из Дрездена… Кто останется-то? Упертый Ян Жижка?

Ага. Вот тебе – хук, профессор!

– Он хороший воин!

– Кто бы спорил? Военачальник – отличный… тольео политик – никакой. Сами подумайте, сколько всякой озлобленной на весь свет сволоты вокруг него кормиться будет! И весь мир – вся рыцарская Европа – против! А это, поверьте, сила… по крайней мере, пока. Но ведь… – князь хитро прищурился. – Все может и по-иному пойти. Пускай пол-Европы – за Сигизмунда, но ведь и пол-Европы – за вас! За нас – не забывайте еще про Русию! Договариваться надо, магистр! Не разбрасываться людьми – даже и немцами, и князьями, баронами, рыцарями – использовать всех, кто хоть как-то делу помочь может!

А вот тебе, профессор Ян Гус, и «апперкот в печень». А ну-ка возрази? Молчишь? Чистый нокаут! Первый раунд – выигран с ошеломительным перевесом!

Кроме этой встречи, были и еще раунды-беседы, Вожников просто добивал Гуса убежденностью в своей правоте, уводя от костра – которого профессор ни капельки не боялся и даже желал! Желал по идейным соображениям, все же не мазохист, да и человек умный – а умного всегда можно переубедить разумными доводами, это только дурак глух к слову, что ему в башку втемяшили, то и орет. Слава богу, в средние века еще не было ни телевидения, ни гламурных журналов… правда, один из таких появился – благодаря Вожникову и Гансу Фуггеру – комиксы-то кто печатал? Философия роскоши и богатства, впрочем, для феодального общества – что здесь, что в России – была вполне органичной.

Одному из послушников – стражнику Конраду Минцу – узник как-то помог, посоветовав отправить постоянно кашлявшую племянницу в Аугсбург, к знакомому доктору, взявшему за осмотр и консультацию вполне умеренную плату. Слава богу, у девчонки оказался вовсе не туберкулез, а лишь бронхит, грозивший вот-вот перейти в хронический – и выписанные врачом снадобья пришлись как нельзя более кстати, о чем с искренним удовлетворением и благодарностью поведал «господину Никто» сам послушник Минц. Он же как-то задержался, вернувшись забрать грязную после ужина посуду:

– Знаете, господин, я встретил тут одну девушку…

– Поздравляю вас, Конрад! – потянувшись, ухмыльнулся князь.

Тюремщик замахал руками:

– О, нет, нет, это совсем не то, о чем вы подумали… вернее, мы тут подумали с братией и решили… решили устроить вам праздник, ведь женщина не может без мужчины, а мужчина без женщины, если только оба они не посвятили себя Господу Иисусу…

Речь послушника показалась Егору несколько путаной и невнятной, князь все никак не мог взять в толк – при чем тут женщины и о каком празднике шла речь?

– Она ведь сама и напросилась… сказала, что из хорошего лупанария… ну, из бани…

– Ах, вон оно что! – наконец-то догадался узник. – Так вы мне девчонку подогнать решили! Жрицу свободной любви. Понятно… как аугсбургская святая Афра, до того еще, как принять крещение и стать святой. Хм… не знаю даже, что и сказать… Спасибо, наверное.

– Не надо благодарить, господин. Это мы делаем от всех наших сердец.

От сделанного «от всех сердец» подарка отказываться не стоило – зачем обижать и корчить из себя ханжу непонятно кому в угоду? Абсолютно незачем.

– Но это же безнравственно, как всенепременно воскликнули бы ханжи, – после ухода стражника сам себе заявил князь. – Причем совершенно непонятно, а что именно их (ханжей) так раздражает? Отношения между мужчинами и женщинами… даже и между женатым мужчиной и женщиной… так скажем – вполне определенного рода занятий. И что здесь такого безнравственного? Ну, секс – и что? Без него только одни импотенты обходиться могут, евнухи да еще вот – монахи… и те ведь иногда тоже грешат, а уж что говорить про мирян? Нечего.

Сказать по правде, князь был даже заинтригован, все представлял – просто не мог об этом не думать! – что за женщина? Старая или молодая? Красивая или не очень? Умная или…

Так вот весь день и промаялся, бедолага, до самой ночи… Вечером даже позвал через стражей цирюльника, вымыл голову, привел в порядок вновь отпущенные усы и бородку. Уселся в кресле, близ горящих свечей… их в подсвечнике горело сразу четыре… не слишком ли ярко? Да, ярко. Оставить две… нет – одну… Вот теперь хорошо, вот теперь – приятный полумрак. Да! Вино – хорошее ли?

Князь плеснул из высокого кувшина в серебряный кубок с ножкой в виде птичьих лап, сделал глоток… вроде ничего вино, неплохое, бодяжить еще не научились – химия неразвита, одна алхимия, а алхимики больше поисками философского камня пробавлялись, превращением свинца в золото, на производство фальшивого вина времени не оставалось.

Да, вино неплохое… а вот ложе – кровать, матрас… балдахин этот – не слишком ли вычурно?

Князь покачался в креслице и вдруг замер – показалось, что кто-то постучал в дверь, что было бы нонсенсом – стучаться к узнику, запертому с той стороны на засов!

Впрочем, нет… не показалось, стук повторился снова, на этот раз совершенно отчетливо.

– Входите! – волнуясь, молодой человек бросился к двери, открыл…

– Добрый вечер, мой господин…

Войдя, женщина откинула капюшон…

Дрожащее пламя свечи отразилось в глазах цвета настоявшегося чая, упали, растеклись по плечам черные кудри…

Князь невольно отпрянул – та самая красавица, которая… Марта! Ведьма!!! Господи… не может быть!

– Наконец-то я вижу тебя, мой господин, – поклонилась женщина. – За мной долг, я пришла вернуть его.

– Ну… проходи, садись вот… – Вожников несколько растерянно пригласил гостью к столу. – Вино будешь? Знаешь, а я давно о тебе думал.

– Я тоже думала, – усевшись на лавку, улыбнулась колдунья. – Рада, что мы встретились.

– И я… рад… Вот, плащ снимай… бросай прямо на лавку.

Под плащом оказалось скромное серое платье, какие носили жены не слишком-то зажиточных горожан, впрочем, вороник был отделан кружевом, а узенький кожаный пояс выгодно подчеркивал талию.

– Еще… вина? – предложил узник.

– Не откажусь, – Марта улыбнулась как-то стеснительно, словно бы позабыв, зачем сюда явилась.

Юная ведьма явно испытывала перед князем какую-то необъяснимую робость, нечто похожее на застенчивость, однако темно-шоколадные очи ее пылали нешуточной страстью, и эту страсть, это томление, скрытое трепетом пушистых ресниц, Егор прекрасно чувствовал… и знал – что и сам охвачен чем-то подобным. Оттого и не мог сейчас поддерживать разговор ни о чем… не мог, не желал – и не стал!

– Знаешь, Марта, в моей стране есть такой обычай – пить на брудершафт.

– На брудершафт?

– Ну да. Держи бокал… давай руку… Ага. Только потом надо обязательно поцеловаться.

Последнюю фразу князь произнес шепотом.

– Конечно, поцелуемся… – тяжело дыша, так же, шепотом, отозвалась колдунья. – Раз уж такой обычай… я чужие обычаи уважаю… уважаю… ува…

Словно электрическим током пронзило обоих! Тысяча вольт! Десять тысяч! Миллион! Смертельное напряжение страсти, влекущей сейчас обоих и не оставляющей времени ждать!

Полетел на скамью пояс… платье, шурша, упало на пол, и обнаженная красавица упала в распахнутые объятия князя.

Нежная шелковистая кожа… волнующая ямочка пупка… худенькие лопатки… Блеск желания в темно-шоколадных глазах, призывно распахнутые губы…

Князь и юная ведьма рванулись друг к другу, чтоб утонуть… и тонули, тонули в объятиях, и каждый хотел захлебнуться, пойти на дно, пропасть с головой в бархатной нежной страсти… коей так завидуют ханжи.

Дернулось пламя свечи, и шелковый балдахин ложа качнулся над головами. Как небо. Шуршащее ночное небо…

Послышался стон…

– Смотри мне в глаза, князь! – едва придя в себя, Марта провела ладонями по щекам Егора. – Сейчас я верну тебе твой волшебный дар… за этим и пришла.

– Только за этим? – не удержавшись, усмехнулся молодой человек.

– Допустим, не только… – ведьма шутливо погрозила пальцем. – Но все же я должна вернуть то, что забрала. Не могу же я вечно чувствовать себя должницей!

Вожников с нежностью погладил красавицу по спине:

– Ты и в самом деле колдунья?

– А то ты не знал?

– Знал, да.

– И, тем не менее, спас. Не побоялся. Очень мало таких мужчин.

– Какая у тебя спинка… и талия… ах…

Девушка вытянулась и, покусав нижнюю губу, жалобно попросила:

– Не надо меня гладить, пожалуйста. Пока…

– Хорошо, – покладисто согласился узник. – Не буду.

– Нет, нет! Все же обними меня… Не очень крепко… вот так. Теперь смотри мне прямо в глаза… Видишь там что-то?

– Желание.

– А еще?

– Еще? Что же еще надо-то?!

– Нет. И все же – смотри.

Сияющие неведомой силой темно-карие глаза ведьмы затянули князя, словно два омута, Егор вдруг ощутил обжигающий холод, словно бы нырнул в прорубь и никак не мог вынырнуть, полынья наверху затянулась вмиг ставшим толстым льдом, непробиваемым ни головой, ни руками… а воздух в легких уже давно кончился, и что-то невыносимо сдавило грудь…

Дернувшись из последних сил, князь все же пробил полынью несколькими прямыми ударами – разбросал полыхнувший бирюзовыми осколками лед, вынырнул… и очнулся, тяжело дыша и с наслаждением глотая затхлый воздух темницы.

– Вот и все, – слабо улыбнулась Марта. – Ты так махал кулаками… едва увернулась.

Вожников погладил девушку по щеке:

– Так увернулась все-таки? Молодец, это далеко не каждому удается. Бокс! Хочешь покажу тебе парочку-другую ударов. Научу – глядишь, и пригодится. Привлекут в следующий раз за колдовство, придут ночью, а ты их – прямым в челюсть! Показать – как?

– Покажи, – с готовностью кивнула ведьма. – Я рада буду.

– Тогда становись в стойку… ногу вперед поставь, вот так… попрыгай… Кулачки сожми… Тело у тебя поджарое, крепкое. Не волнуйся – получится все! Ну, давай, попробуй нанести удар… резче!

И в самом деле, какое аппетитное тело! Стройненькое, гибкое, молодое. На правой груди – родинка… а рядом с пупком…

Бах!

Кулачок юной колдуньи припечатал князя в переносицу, да так, что Вожников от неожиданности так и сел обратно на ложе. Секунду посидел, вращая глазами, а потом ка-ак захохотал:

– Вот ведь черт! Пропустил же.

– Я… я не сильно тебя? – опустив кулаки, Марта смущенно потупилась и покраснела.

– Нет, нет, нормально, – встав, князь погладил ее по плечу, обнял. – Но в следующий раз бей резче, так, как я и говорил. Удары-то запомнила?

– Угу!

– Потом покажу, как их отрабатывать. Помни, тренироваться надобно каждый день, и еще неплохо бы пробежку километриков десять… Впрочем, ты и без того в прекрасной форме… а ну-ка, подними руки… вот так… я чувствую, как твои мускулы перекатываются под кожей… как…

Они снова упали на кровать, и шелковый балдахин качнулся, словно отраженье луны в водах Боденского озера, тронутых первой утренней рябью…

Колдунья ушла под утро, на прощанье поцеловав князя в губы.

– Постой, – привстав, Егор протянул руки. – Не уходи так быстро. Я еще не все спросил.

– Я знаю, что ты хочешь спросить, – грустно улыбнулась Марта. – Потому что знаю, кто ты. Чужак из далекого далека, истинный господин Никто.

– Но…

– Никогда, – юная ведьма решительно взмахнула рукою. – Никогда ты в свой мир не вернешься. Но будешь одним из первых в нашем, который уже стал для тебя своим. Прощай, мой господин, да будет с тобой удача. И помни – твой дар снова с тобой, надеюсь, он не подведет больше.

– Но ты же смогла его забрать…

– Смогла и вернуть. Прощай, князь…

– Прощай, милая Марта.

Узник уснул сразу после ухода обворожительной ночной гостьи, смежил веки, едва голова коснулась подушки…

И тотчас же очутился на площади, ощутив сильный запах смолы, исходящий откуда-то снизу, от самых ног… дрова! Ноги князя было обложены вязанками хвороста, а сам он оказался прикованным к столбу так, что едва мог шевельнуться.

– Держись, друг! – раздался вдруг звучный голос откуда-то справа.

Егор повернул голову, узнав у точно такого же столба с хворостом профессора, магистра богословия Яна Гуса.

– Мы погибнем за правое дело! – с ободряющей улыбкой крикнул ему магистр. – Это славно.

– Да уж, почту за честь… – усмехнулся Вожников. – Только все же хотелось бы побороться.

Им не дали договорить: облаченный в золоченую мантию какой-то мелкий плюгавец в короне, с искаженным от злости морщинистым лицом старика, махнул рукой и истошно завопил:

– Жгите обоих. Жгите!

Вспыхнули факелы в руках палачей. Качнулось небо. Торжествующий хохот Гуса поднялся к облакам, безмятежно плывущим над Боденским озером, поднялся… и оборвался. Резко и навсегда. Лицо князя лизнуло жаркое пламя.

Глава 9

Констанц

Туалеты давно уже являлись больной темой для князя Егора – Георгия. Понятия гигиены в средние века – и еще долгое время после – не имели вообще! Выгребные ямы были далеко не во всех городских домах, а содержимое ночных ваз, ничтоже сумняшеся, выплескивалось прямо на улицу – и это все накапливалось столетиями, вполне можно было утонуть, а запах на некоторых улицах стоял такой, что непривычные люди, бывало, падали в обморок. Ладно уборные, но даже мытье рук вовсе не являлось обычным делом, в силу церковного мракобесия ублажать тело считалось греховным, достойным и благочестивым людям в первую очередь надлежало думать о душе.

И лишь страшные опустошительные эпидемии – та же недавняя чума 1348 года – вызывали хоть какие-то подвижки в этом вопросе. В бывших римских городах – Аугсбурге, Констанце – с гигиеной было полегче: оставались еще имперские клоаки и даже уборные с водосливом, кои так рьяно внедрял князь Егор у себя в Русии. Правильно Еленка сообразила – кто устраивать места отхожие не желает, нещадно батожьем бить! Так бы еще бы и тех, кто руки не моет… увы, таковых слишком уж много, да почти все!

Эпидемии были большой и неразрешимой проблемой, и лишь немногие пытались с ними бороться, в том числе – и устройством канализации по образцу древнеримской; Вожников сильно интересовался этой темой – в доминиканском монастыре, где содержались узники, выгребных ям не имелось – все отходы попадали прямиком в клоаку, оттуда – в подземную речку, а уж та несла все… в Боденское озеро, никаких очистных сооружений, естественно, не было, ситуация – примерно та же, что нынче на черноморских курортах России. Куда там все добро идет? Прямиком к пляжам: купайтесь, уважаемые отдыхающие, ни в чем себе не отказывайте! Дай только бог, чтоб с эпидемией пронесло.

Князь давно уже составил план клоаки, прикидывая, каким образом внедрить его в русских городах, что для этого использовать – керамику или дерево, в Новгороде выходило лучше – дерево, а в иных городах, расположенных южнее… там просто нужно было хорошенько подумать, применительно к местным условиям.

– Значит, Конрад, та подземная речка впадает прямиком в озеро? – по приходу очередного стража с ужином Егор никогда не упускал возможности кое-что уточнить, доработать.

– Конечно, в озеро, мой господин! – хохотнув, закивал послушник. – Куда же еще-то? Но не у самого города, нет – у отмелей. Место там заросшее, рыба – жирная, камышей полно.

– Понятно, – обмакнув в чернильницу перо, узник сделал отметку в плане. – В озеро. Без всяких отстойников.

– В старину, при римлянах еще, говорят, был отстойник. Неподалеку, в горах.

– А отмель та как-нибудь называется?

Страж почесал затылок:

– Кто говорит – Вонючая, а чаще – Жирная. Да, так и рыбаки зовут – Жирная отмель. Вы ее знаете, что ли?

– Наверное, да, – улыбнулся князь. – Правда, пока только лишь виртуально.

– Как-как?

– Пристань там рядом должна быть. Для прогулочных судов.

– А, да, да, есть такая…

Послушник ушел, и князь, поужинав, завалился спать. В последнее время содержание узников как-то незаметно ухудшилось: хотя пища и отношение стражей оставались прежними, однако уже три дня не было никаких прогулок, и столько же времени Егор не видел аббата, в обществе которого давненько уже не обедал. Интересно знать – почему?

Послушники ничего определенного на этот вопрос не отвечали, говорили лишь, что отец настоятель уехал куда-то с братом Поджо Браччолини, чуть ли не в Рим… К Иоанну двадцать третьему, что ли? Так этого папу мало кто признавал… тем более Браччолини тайно поддерживал совершенно другого кандидата на пост понтифика. Может, потому и поехали? Именно к тому кардиналу… как его? Колонна. Да! Оддоне Колонна – именно так.

Так-то оно так, однако… Однако узнику вновь привиделся тот же сон – с пылающими кострами, и это, несомненно, было видение, дар, возвращенный юной колдуньей Мартой Носке! Выходило, что все шло к аутодафе. Быть сожженным вместе с Яном Гусом, конечно, весьма почетно, но Вожников на тот свет не особенно торопился – много еще оставалось самых неотложных дел.

А следовательно – нужно было немедленно действовать, что-то придумать, как-то выбраться… Впрочем, и раньше-то охрана мух не ловила, а уж теперь и подавно. Особенно при новом аббате, назначенном местным епископом буквально вчера! Эту новость принес послушник, не Конрад Минц, другой – молодой краснощекий парень, кстати – досужий сплетник, из тех, кого хлебом не корми, а дай поведать что-нибудь этакое – звали его, кажется, Макс… или Мартин… как-то так.

– Вот как? – удивился узник. – У вас теперь новый настоятель! А старый где?

Макс – или Мартин – в ужасе округлил глаза:

– Говорят… он еретик!

– Еретик?!

– Да! Продал душу дьяволу… вместе с тем итальянским монахом. Сейчас их повсюду ловят.

– Ну и дела-а-а, – покачал головой князь. – Так они сбежали?

– Сбежали, – охотно подтвердил послушник. – Скорее всего – в Аугсбург!

Вожников вскинул глаза:

– Почему именно туда?

– Так тамошний епископ и наш – враги. Горку какую-то не поделили, пастбища – вот и враждуют, давно уже.

На следующий день стало еще хуже – новый аббат не выказывал никакого желания общаться с князем, тем более – приглашать на обед. Мало того! По приказу отца настоятеля в узилище сменилась охрана, всех стражей, которых Егор уже успел неплохо узнать, заменили совершенно другими людьми, разговаривать с узниками им было запрещено под страхом строгой епитимьи.

И все же Вожников пытался поговорить, однако натыкался на полные ненависти взгляды… взгляды фанатиков. Это было плохо, очень плохо… тем более если еще учесть вещий сон… сны!

Всю лично проплаченную вип-узником роскошь – картины, шелковые обои, чернильный прибор и прочее – из камеры убрали, оставив лишь одну свечку, да и ту строго-настрого полагалось тушить с последним звоном колокола.

– А если я не буду тушить? – нагло осведомился Вожников у десятника – здоровенного верзилы с вытянутым, напрочь лишенным малейшего проблеска интеллекта лицом и пустыми глазами.

– Тогда вы будете закованы в цепи, господин Никто, – хмыкнув, отозвался тюремщик. – А свечку у вас и вовсе отберут.

Хлопнула обитая железом дверь, и тяжелый засов вошел в пазы с остервенением и лязгом. Узник улегся на кровати и, услыхав звон колокола, хотел было погасить свечу… Но вдруг передумал, улегся, уставившись в потолок, низкие мрачные своды которого словно бы давили душу. Те, прежние стражи, все же были людьми – каждый со своими причудами и слабостями, эти же, новые – словно андроиды. Впрочем, их фанатизм вполне мог оказаться и показным, вызванным лишь тривиальным страхом – однако для того, чтобы хоть что-то выяснить, просто не оставалось времени, нужно было как можно скорее бежать… и князь уже знал – как… и куда.

Загвоздка была в другом – как прихватить с собой Гуса?! Вроде бы профессор уже начинал поддаваться на уговоры князя, еще бы две-три беседы, и… Увы! Все эти разговоры-прогулки приказом нового настоятеля оказались под полным запретом.

Что ж… Придется действовать нахрапом! Вот прямо сейчас – чего ждать-то? Глубокой осени? Когда подземная речка замерзнет?

Гулко звякнул колокол, и снаружи послышались шаги… замершие перед узилищем князя. Страж, как обычно, подслушивал да смотрел сквозь щель – спокоен ли узник, не горит ли свеча?

Ну, горит, горит… Входи же!

Лязгнул засов…

– Свеча! Вы должны были затушить ее со звоном колокола!

– Должен был? Разве?

Сев на кровати, Егор потянулся… и угостил стража апперкотом в переносицу. Снизу вверх – резко – бумм… Бедолага осел, поплыл квашнею, да так, что Вожников едва успел его подхватить, чтоб не загремел…

Быстро стянув с послушника рясу, князь набросил ее на себя и, накрепко связав стража простыней, покинул камеру. Где искать Гуса, Егор хорошо знал… как знал и то, что совершавшего вечерний обход тюремщика должны были хватиться где-то минут через двадцать. Время поджимало, и Вожников прибавил шагу, не обращая внимания на гулкое эхо под сводами потолка с тусклыми отблесками горящего в конце подвала факела.

Вот и нужная дверь… Засов. Тьма… и резкий запах сырости. В углу угадывалось узкое ложе. Склонившись, князь потряс профессора за плечо:

– Вставайте, магистр! Нас ждут великие дела!

– Что?! Кто здесь?

– Да я, господи…

– Вы?!

– У нас мало времени. Вставайте же, идем.

– Да куда же?

Молодой человек усмехнулся:

– Как куда? Готовить восстание! Или вы решили все же спокойненько отсидеться здесь? И пусть чехи всегда буду внизу, а не вверху, в хвосте, а не в начале?! Что ж, как хотите… я пошел.

– Постойте… Я с вами…

– Тогда быстрее, профессор!

– Ага… но куда мы идем?

– Ко мне…

– А что там?

Шипя и потрескивая, догорал факел. Громкий шепот уносился под своды.

– У меня прекрасная уборная…

– Что?!

– Тсс!!! Громко не говорите… Ага, пришли уже. Прошу!

– Что… прямо в уборную? Что мы там будем делать?

Князь негромко расхохотался, краем глаза посматривая на связанного стража.

– Я уже сделал всё. Помогите мне вытащить этот камень… ага… Теперь прихватите свечу.

– Мы… полезем туда? – глядя в черный зев клоаки, содрогнулся Гус.

Егор хлопнул его по плечу:

– Конечно! Революция требует жертв, любезнейший магистр!

– Но… эта клоака…

– Это не клоака! Это наш пусть к свободе. Прочь сомнения! Идемте, друг мой! Чехия ждет вас, чтобы обрести всё!

То ли слова о родине, то ли общая ситуация все де подвигли профессора на сей дурно пахнущий – в буквальном смысле слова – подвиг. Оказавшись внизу, беглецы быстро пошли по колено в зловонной жиже, впереди, с горящей свечой в руке, шагал Вожников, фальшиво насвистывая что-то из репертуара «Агаты Кристи».

– Облака в небо спрятались…

– Что вы там напеваете?

– Так, одну песенку… Ага, профессор! Вот и речка! И зловония почти уже нет.

– Я бы так не сказал… Впрочем, вы правы – чего только ни вытерпишь в борьбе за свой народ, за свою Родину!

– Да, дорогой магистр, пожалуй, это похуже костра будет! О! Кажется, повеяло свежестью. Чувствуете, друг мой?

– Ничего такого не… Хотя… – пробираясь по пояс в воде, профессор поводил носом. – Вы правы. Что-то такое есть.

– Ну, еще бы! Вон, свечка-то чуть не погасла.

Следующий порыв ветра свечу все-таки загасил, однако впереди уже виднелось звездное небо с мерцающей половинкой луны.

– А мы ведь выбрались! – обернувшись, воскликнул Гус. – Ведь вот же – свобода!

– О, только не торопитесь, профессор.

По прикидкам Егора, прошло уже где-то с полчаса после того, как они спустились в клоаку, и тюремщики уже должны были сообразить, что к чему, выслать погоню.

– Пробираемся камышами, магистр. Вдоль отмели. И посматривайте по сторонам.

– А что?

– Наши друзья монахи… Вряд ли у них нынче спокойная ночка.

– Думаете, они…

– Тсс! Тихо, профессор. Падайте!

Заметив метрах в полста впереди низкий силуэт лодки, князь толкнул профессора в камыши и сам повалился следом…

Послышался скрип уключин, а потом и голоса:

– Смотрите внимательней, братья! Они не могли далеко уйти, наверняка где-то здесь прячутся.

Кто-то тут же пожаловался:

– Темно, брат Вильфрид. Ничего же не видно.

– Главное, не дать им уйти с отмели. Пускай сидят в камышах, а утром явится городская стража. Поймаем, никуда не денутся.

– Хорошо бы так, брат Вильфрид. Я думаю, нам всем надо сейчас помолиться.

– Молитесь, братья. Но и посматривайте.

Раздвинув рукой тростник, Вожников осторожно выглянул, быстро пересчитав хорошо видные в свете луны лодки, коих оказалось четыре. Вполне хватит, чтоб окружить отмель… наверняка кто-то еще есть и на берегу… судя по голосам, конечно.

– Что будем делать, друг мой Георг? – зашептал Гус. – Что-то мне не очень-то хочется сдаваться.

– А мы и не будем сдаваться. Уйдем!

– Да, но тут столько лодок. Вон, от берега еще две плывут.

– Верно, профессор. А нам и нужна-то всего одна. Сейчас… чуть-чуть выждем.

Дождавшись еще пару лодок, в каждой из которых сидело человек шесть послушников или монахов, старший – брат Вильфрид – громко приказал всем рассредоточиться.

– Ты, брат Теофильд, слева, ты, Лоренцо, справа… вы – здесь… а вы – со стороны озера, ну, где глубина уже.

– Ну, туда они вряд ли сунутся, брат Вильфрид.

– Все равно посматривайте. На всякий случай. Слава Святой Деве, до рассвета недалеко уже.

И в самом деле, над горными кряжами уже вспыхивали зарницы, пока еще первые, робкие, словно поцелуй юной девы.

– Идемте, профессор, – посмотрев в небо, решительно прошептал князь. – Да, совсем забыл спросить – вы плавать умеете?

Гус неожиданно рассмеялся:

– Боденское озеро точно не переплыву. Да и вы, мой друг, вряд ли.

– А нам через все озеро и не надо. До лодки доплывем, а там… Тсс! Пригнитесь.

В спокойной воде озера отражалась мерцающая луна и длинная тень лодки, в которой угадывались темные фигуры послушников.

– Один, два… четыре, – быстро пересчитал князь. – Нам с вами повезло, профессор! Их очень мало… тем более с этой стороны никто нас не ждет.

Гус зябко поежился:

– Вряд ли нам удастся утопить сразу четверых.

– Ну-ну, не будьте таким кровожадным, профессор! – задумчиво улыбнулся Егор. – Зачем кого-то топить – нам всего лишь нужна лодка.

– Да, но они будут кричать, позовут на помощь!

– Пусть кричат, – покусав губу, князь смачно плюнул в воду. – Тихо у нас в любом случае не получится. А ну-ка, давайте шумнем!

– Простите, что сделаем?

– Просто всплеснем водою, да камышами пошуршим. Смотрите – вот так.

Услыхав шум, на лодке явно заволновались, схватили весла, подплыв к отмели ближе, и, сбавив ход, принялись возбужденно переговариваться:

– Вон там, там я слышал шорох!

– И мы слышали.

– Все слышали. Так что делать-то будем?

– Покричим, позовем всех.

– Ага, позовем. А вдруг это водяная крыса? Вот будет посмешище, да и беглецы под шумок ускользнут. Не-ет, позвать своих мы всегда успеем, сперва проверить надо.

– И кто будет проверять?

– Вы, братья, и будете.

– А почему мы?

– Вы самые молодые.

– Ага… А вдруг нас там убьют? Эти беглецы – парни хваткие. Вон как брата Михаэля уделали!

– Да вы же все время на наших глазах будете! Вон, луна-то какая… И хватит спорить! А ну, живо пошли!

Послышался плеск, и два послушника спрыгнули в воду, на отмель. Постояли…

– Ну, идите же!

Оглянулись по сторонам, разом вздохнули и медленно направились к камышам, в самые заросли… Где их уже поджидал Егор.

Снова пришлось бить снизу, как того стража…

Бумм! Словно молния, грамотный, четкий и быстрый удар – апперкот в челюсть – полсекунды всего и занял… И второй – примерно столько же…

– Эй, где вы там? Что это?

Оставшиеся в лодке преследователи, всматриваясь в заросли камыша, поднялись на ноги… и в этот момент незаметно подплывший с противоположной стороны профессор с силой качнул суденышко так, что бедолаги кувырком полетели в воду.

– Ай, ай… помогите!

Один из послушников попытался было забраться в лодку – однако не тут-то было! Уже усевшийся на корме голый по пояс Гус хватанул его веслом по рукам.

– Только сунься – живо проломлю голову!

– Ой, как не гуманно, – пробираясь к лодке, хохотнул Егор. – Меня только невзначай не пришибите.

Усевшись на узкую скамеечку-банку, Вожников схватился за весла:

– Ну, в путь, дорогой магистр! Поплыли, хватит тут развлекаться уже.

– И куда плывем?

– Пока прямо… к тому берегу.

– Далеко-о-о…

– Ничего. Гребите, гребите, профессор. Ого, ловко у вас получается.

Отобранная у преследователей лодка стремительно уходила в ночную тьму. Оставшиеся на отмели послушники принялись громко орать – а что им еще оставалось делать? Помощь добралась до бедолаг довольно-таки быстро, и столь же быстро монахи сообразили, что к чему, живо пустившись в погоню.

– Они нас нагонят, – бросил Гус, с тревогой посмотрев за корму. – Нас всего двое, а их…

Егор ухмыльнулся:

– Не переживайте, профессор! У беглецов – сто дорог. А ну-ка, табаньте… Повернем направо.

– Зачем?! – разволновался проповедник. – Они бросятся нам наперерез и…

– Да пока разберутся… Не так-то уж и хорошо нас и видно. Гребите! Ловко вы управляетесь с веслами… куда лучше меня. Небось, брали призы по академической гребле? Я уж на что байдарочник – а с вами не тягаться.

Гус обернулся, бросив тревожный взгляд вперед, по ходу лодки, и, что-то заметив, отпустил весла:

– Там! Там целые корабли. Пристань.

– Там и должны быть корабли, – спокойно отозвался Егор. – А вы рановато бросили весла, друг мой.

На полном ходу лодка едва не врезалась в борт небольшого судна, с высокой кормы которого тут же завопил вахтенный:

– Тревога, тревога! Нападение!

– Живо спустить трап, – выбравшись на причал, скомандовал Вожников. – Я – Георг из Константинополя.

– Кто-о?

– Старшего ко мне, живо!

Верно, было во взгляде и голосе нечто такое, что заставило совсем молодого парнишку-вахтенного броситься к своем начальству – того, впрочем, не пришлось долго искать, проснулся уже, услыхав шум. Вовсе незнакомый Егору коренастый, с черной бородкой, молодой человек из местных.

– Кто меня звал?

– Сколько у вас людей, шкипер?

– А-а-а… вы, собственно…

Князь топнул ногой и выругался:

– Живо отвечать, иначе всех тут уволю!

– В наличии полдюжины человек, вахтенные, остальные – в городе, отдыхают, – видя такое дело, на всякий случай доложил старший.

– Маловато, – с сожалением покачав головой, Егор посмотрел на судно. – Я вижу, у вас пушки.

– Два фальконета… г… господин Георг.

– Зарядить, живо!

Шкипер – или кто уж он там был – тотчас же отдал команду, тем временем лодки преследователей уже подходили к стоявшим у пристани судам, уже слышались радостные голоса и крики.

– Пушки готовы к выстрелу, герр Георг!

– Молодцы… Видите эти разбойников?

– Это… разбойники?

– Целься!

– Есть, господин…

– Огонь!!!

Князь взмахнул рукой, и два фальконета, дружно рявкнув, извергли из себя желтое пламя. Упавшие в воду ядра подняли тучи брызг.

– Мы – люди епископа! – истошно заорали с лодок. – Не стреляйте, нет!

– Заряжай! – посмеиваясь, громко скомандовал Вожников. – Целься!

Услыхав эти команды, преследователи тут же повернули обратно, заработав веслами с такой силой, что точно взяли бы какой-нибудь приз.

– Уходят, господин… – доложил шкипер.

– Попутного ветра, – желчно усмехнувшись, князь обернулся. – Готовьте корабль к плаванью!

– К плаванью? Но это невозможно, господин Георг. У нас просто не хватит людей.

– Не хватит? Ладно… будем думать.

Конечно же монахи вернутся – не одни, с городской стражей и – вполне вероятно – с официальным постановлением самого епископа оказывать им всяческое содействие… а кто не окажет, тому лучше и не родиться: Констанц хоть и считался вольным имперским городом, однако, по сути, хозяйничал в нем епископ, именно ему шла половина всех доходов местной казны. Ссориться со столь влиятельным духовным лицом, пожалуй, было еще рановато, там более сейчас, когда – в преддверье Вселенского Собора – весь город наводнили верные воины Сигизмунда.

– Несите веревки, – подумав, приказал князь. – Да-да, веревки. Мы свяжем вас… Кое-кто пусть убежит… Потом жалуйтесь епископу – мол, напали неведомые разбойники.

– Хорошо, – шкипер кивнул, почесав бороду, и тут же вскинул глаза. – А вы как же, господин Георг?

– А мы как-нибудь, – усмехнулся Вожников. – Спрячемся, проберемся, выберемся… Богатые селения тут поблизости есть?

– Да есть, Херцвиг и Буденау. В Херцвиге как раз сегодня какой-то праздник: гуляние, ярмарка.

– Праздник? – князь потер руки. – Вот это славно! А где он, этот Херцвиг?

– Во-он по той тропинке.

Из-за гор выглянуло, наконец, солнце, осветив вьющуюся меж ущелий и сиреневых скал тропку, заросшую по краям чертополохом и желтоватыми кустами дрока. И тут, и там попадались кривобокие сосны, тропинка частенько ныряла вниз, в небольшие долинки с пасущимися коровами и овцами, потом снова лезла вверх, на кряжи.

– Красиво как! – обернувшись, восхитился Егор. – Хоть я и не люблю горы. Всякий раз кажется, что вот-вот упадешь.

– О, у нас тоже есть горы – Татры, – мечтательно прикрыв глаза, Гус тотчас же вздрогнул. – Давно хочу спросить – зачем нам эта деревня?

– Нам не деревня нужна, а город, – пояснил князь, срывая какую-то красную ягоду… – Это можно есть?

– Можно…

– Славно!

– …только лучше выплюнуть – живот сведет, как после молока с селедкой.

– Тьфу! – Вожников сплюнул и выругался. – Вот уж не замечал, дорогой профессор, что вы столь склонны к шуткам.

– Почему бы и не пошутить? – пригладив бороду, улыбнулся беглец. – Говоря о городе, вы ведь имели в виду Констанц?

– Именно!

– Тоже остроумно – спрятаться у волка в пасти.

– На время, профессор, на время!

– Все же я ценю ваш юмор, – посмеявшись, Гус продолжал уже куда более серьезно: – Действительно, там нас меньше всего будут искать. Но как потом выбраться? Указом императора и епископа перекроют дороги, будут искать.

Егор уселся наземь около малинового куста:

– Садитесь, дружище. Отдохнем, да приведем мысли в порядок.

– Мысли? – магистр присел рядом.

– Я хотел сказать – одежду, – улыбнулся молодой человек. – Не очень-то вы похожи на профессора, дорогой друг, скорей – на разбойника. Бородища всклокочена, глаза горят, как у депутатов во время пилки бюджета, куртка – и так с чужого плеча. Вурдалак! Чистый вурдалак! Не-ет, в таком виде мы точно будем чужими на празднике жизни в этом… как его… в Херцвиге.

– Вы на себя-то посмотрите, герр Георг! И что, вы – добропорядочный богобоязненный бюргер? Ага, как же…

– Ладно, ладно, уели, – засмеялся Егор. – Сейчас что-нибудь придумаем. А насчет бюргера вы совершенно правы… давно вам хотел открыться, да все как-то не было времени. Я вовсе не бюргер!

– Я так и знал!

– Не бюргер, а князь! Великий князь Русии, король по-вашему.

– Ах, ваше величество, – скривился Гус – та еще язва! – Прошу покорнейше меня извинить, за то, что осмелился сидеть в вашем высоком присутствии.

– Ладно, не верите пока – не надо, – молодой человек отмахнулся. – Потом поверите. Когда я вам помогу – в Чехии. И деньгами – а их у меня, поверьте, немало – и воинской силой, и всем своим влиянием.

– О, как велика моя благодарность, ваше величество, как велика…

– Но имейте в виду – просто так я помогать не буду, – князь решительно не обращал внимания на недоверчивость и шутки профессора. – Как говорилось в одной книжке – за каждый скормленный вам витамин я потребую множество мелких услуг.

– Мелкие услуги?

– Ну, во-первых, вы поможете мне стать курфюрстом… Да не смейтесь же так – живот надорвете, а доктора здесь нет. Да-да, курфюрстом, а что? Король Богемии – Чехии ведь курфюрст, хоть это и славянское королевство… А Русь чем хуже?

– Вы хотите присоединить Русию к Священной Римской империи?! – снова хохотнул Гус.

– Нет, – Вожников с улыбкой почесал заросший подбородок. – Совсем даже наоборот. Но об этом еще пока говорить рано, и вы не берите в голову. Сначала – курфюршество! Кстати, вся Восточная Пруссия давно у нас, бывшие орденские земли, так что все права на должность имею! А вот как стану курфюрстом, выберете меня императором. На что вам этот чертов Сигизмунд? Чехию обещаю не притеснять, защищать даже.

Профессор уже даже не смеялся, просто больше не мог. Лишь присвистнул:

– Кто бы со стороны посмотрел! Сидят двое бродяг, делят императорскую корону…

– А что тут такого-то?

– Да так…

Князь искоса взглянул на своего сотоварища:

– Так я не понял – вы поможете мне, дружище?

– Помогу, помогу, черт с вами! – схватившись за голову, застонал Гус.

– Вот и славно! Считайте – договорились.

– Но… вы меня случайно с королем Вацлавом не спутали?

– Король Вацлав будет делать то, что вы ему скажете, – поднявшись на ноги, убежденно произнес Егор. – И скорей, чем вы думаете, мой дорогой друг!

– О боже…

Вожников с истинно королевским видом посмотрел вдаль.

– Ну, а теперь, когда мы уговорились о главном, давайте подумаем об одежде. В таком-то виде нас точно за разбойников примут.

Примерно через час двое странников в украшенных березовыми веточками шапках и с букетами ромашек в руках, напевая веселые песни, уже подходили к околице большого, расположенного в узкой, вытянувшейся коровьим языком, долине, села – Херцвига.

– Эй, парни, – Егор поймал за рукав одного из пробегавших мимо мальчишек. – Это ведь Херцвиг, да?

– Угу, Херцвиг, господа. А вы к нам на праздник?

– Да, туда.

– Тогда поспешите, большую бочку с пивом уже открыли!

– Так вы туда, что ли, бежите?

– Угу, на площадь у церкви.

– Я полагаю, нам надо бы прибавить шагу, – проводив убегающих мальчишек глазами, озаботился князь.

– Так любите пиво?

– А вы – нет?

– И я люблю. О, у нас, в Чехии, варят такое пиво… Нектар!

– В Чехии-то – нектар, кто бы спорил? А вот то, что по лицензии бодяжат в России – не пиво, а верблюжья моча, хоть и называется «Великопоповицкий Козел».

– Что вы говорите?

– Да-да, дружище, именно так!

– Так нерадивых пивоваров надобно обвалять в патоке и перьях, пронести на шесте по всему городу, а потом бросить в реку. Чтоб профессию не позорили!

– Ах, как это верно, профессор!

– И обязательно выгнать из цеха.

– Уж это само собой. О! Похоже, мы уже пришли.

Вожников показал рукой на открывавшуюся впереди деревенскую площадь с симпатичной, выстроенной из белого камня церковью, перед которой, в окружении радующегося празднично одетого люда, стояла огромная пивная бочка размерами с цистерну молоковоза. Наверху, на самой бочке, уже сидел какой-то пухленький мужчина в черной, украшенной петушиными перьями шляпе и большим черпаком разливал пиво в подставляемые собравшимся народом кружки, деревянные и глиняные.

– Эй, а где у вас тут кружечки раздают?

– А вон, где помост. Видите?

Взяв по большой деревянной кружке объемом литра по два каждая, беглецы живенько пристроились в длинную очередь, двигающуюся, впрочем, довольно-таки быстро – видать, на разливе орудовал настоящий профессионал!

– Ох, и вкусно же! – сдув пену, князь сделал длинный пахучий глоток и блаженно прищурился. – Только ради этого стоило сбежать!

– Да, неплохое пиво, – согласно покивал Гус. – Но у нас, в Чехии – вкуснее.

– Ага, и небо у вас в Чехии голубее, и солнце ярче светит.

– Действительно – ярче.

– Пейте лучше молча, коллега! На нас уже и так косятся.

Взяв еще по кружечке, князь и профессор отошли в сторонку, к небольшому холму с липами и раскидистой ивой, под которой и уселись в числе других прочих. К беглецам тут же подошла юная девушка в ослепительно-белом переднике и с большой миской в руках:

– Прошу вас, угощайтесь!

– Ой, что это? – Гус поводил носом и облизнулся. – Неужто свиные ножки с тушеной капустою?

– Они и есть, – девушка горделиво улыбнулась. – Я сама готовила… все мы – к празднику. Хвати вам на двоих одной миски?

– О, да-да, вполне!

С поклоном протянув миску, девчонка, однако, не уходила. Помялась немножко, а потом уселась рядом в траву:

– А можно вас спросить?

– Ну, спрашивай, краса моя, – вытерев жирные губы рукавом, улыбнулся молодой человек.

– А вы издалека пришли? Из Констанца?

– Ну… – беглецы переглянулись – Можно сказать и так.

Отозвавшийся за двоих князь улыбнулся еще шире, а профессор на всякий случай потрогал привешенный к поясу нож, позаимствованный еще на пристани. Заметив это, Егор укоризненно поцокал языком – ну, чистый разбойник, а не высокоученое лицо! Ректор Пражского университета называется.

– Тогда вы, должно быть, видели где-нибудь по пути жонглеров? – не отставала деревенская барышня. – Мы их тут все давно ждем – что-то опаздывают, хотя обещали к обеду, староста договаривался.

– Ах, вон оно что! – обрадовался Вожников. – Жонглеров ждете. А каких жонглеров?

– Да всяких. Все, что есть в Констанце – позваны.

– Вот это правильно!

Дождавшись, когда девушка отойдет, Егор торжествующе посмотрел на Гуса:

– Ну вот, друг мой! Теперь я точно знаю, как попасть в Констанц. Кстати, вы огонь глотать умеете? Или, на худой конец, метко метать ножи?

– Что-о? – И без того худое лицо профессора вытянулось.

– Но вы же магистр, черт побери!

– Да, магистр, – Гус пригладил бороду. – И даже – ректор. Провести ученый диспут, спор, что-то кому-то доказать, убедить, прокомментировать древние рукописи – это пожалуйста. Но кидать ножи… глотать пламя…

– Плохо, что не умеете. Мы же с вами художники…тьфу – жонглеры!

– А-а-а…

– Ладно, придумаю для вас что-нибудь лично. Идемте! Вон, уже показались кибитки.

Появившиеся на околице разноцветные кибитки жонглеров разглядели не только беглецы, все, и в первую очередь – вездесущие мальчишки, они и принесли радостную весть:

– Едут! Едут!

– Четыре телеги!

– Кибитки, а не телеги, дурак!

– Сам ты дурак!

– Жонглеры! Жонглеры едут! Слышите, люди? Жонглеры!

Как видно, по договоренности со старостой Херцвига, жонглеры расположились вдоль околицы, по разным сторонам деревни – ну, не на церковной же площади им выступать?! Одно дело – пиво, и совсем другое – насмешники комедианты. Перед церковью – не комильфо.

– А что эти жонглеры? – волновался профессор. – Вы думаете, они нас так вот, запросто, с собой и возьмут?

– Те жонглеры, о которых я думаю, – возьмут, и с радостью, – князь обвел взглядом ближайшую кибитку и махнул рукой. – Нам в другую сторону.

Они обошли почти всю деревню, когда Вожников наконец-то заметил знакомый фургон с разноцветными треугольниками и кружками.

Бродячие артисты уже устроили сцену, и вокруг сразу же собралась толпа, завороженно следящая за тем, как атлетически сложенный Айльф жонглировал округлыми булыжниками. Старый клоун Корнелиус, сидя на краю телеги-сцены, тихонько пощипывал струны мандолины, белобрысый Иоганн уже нарядился в знакомый костюм лекаря, а вечно хмурый Готфрид позади фургона привязывал мулов к кустам. Все на месте… И вот сейчас покажется Альма, худенькая и бесстрашная – пройдет по канату с шестом наперевес, а потом – и на руках. Альма… Щемящие воспоминания сдавили грудь князя, казалось все это – жонглеры, Альма, Аугсбург – было давным-давно, в какой-то совсем иной жизни.

Начавшееся представление охватило Вожникова еще большей грустью: артисты играли все ту же классическую вещь, его вещь… точнее – Рязанова. «Ирония судьбы…» Вот уж, действительно, ирония.

– И мы в богатом в доме, где все такое же, как и у нашего героя…

Старый Корнелиус комментировал пьесу, совсем так же, как когда-то Егор… Только вот роли поменялись: Айльф «доктора», Готфрид – «Ипполита», а вот женские роли доверили миловидному Иоганну. Кстати сказать, парень неплохо справлялся, удостаиваясь аплодисментов ничуть не меньше, чем мускулистый разбиватель женских сердец Айльф или харизматично-загадочный Готфрид. Хорошо играл, говорить нечего… Но вот где же Альма-то? Куда дели девчонку?

Охваченный нехорошими предчувствиями Егор едва дождался окончания пьесы и, попросив профессора обождать, зашел за кибитку… Где вскоре появился и старый Корнелиус – остальные кланялись и собирали деньги.

– Что это вы здесь делаете, уважаемый господин? Это наши мулы, и они имеют полное право здесь пастись, мы договаривались со здешним старостой…

– Ну, здравствуй, Корнелиус, – обернулся князь. – Не узнал меня, что ли?

– Бог мой… Георг! – старый жонглер распахнул объятия. – Вот так встреча! Сейчас придут наши… Отметим! Так ты теперь здесь?

– Я просто иду в Констанц. Не один, вместе со старым другом.

– С нами и поедете! Мы уже сегодня вернемся… Эй, эй, парни! – повернувшись, старик помахал руками своим. – Идите-ка сюда, смотрите, что у нас за гость!

– Георг, дружище!!!

Мускулистый Айльф сдавил Вожникова с такой силой, что, казалось, затрещали кости.

– Но, но, дружище, – засмеялся князь. – Ты, кажется, собрался выдавить из меня масло! Здравствуй, Готфрид! Рад видеть тебя.

– И я рад не меньше.

– Ха! Иоганн! А ты вырос. Совсем уже взрослый… почти.

– Да-а-а… – прослезившись, старый Корнелиус покачал головой. – Жалко, нет Альмы.

Глаза князя потухли:

– А где она? Что с ней?

Он уже ожидал услышать какой-то совершенно грустный и даже жуткий ответ, типа того, что девчонка погибла или умерла от какой-нибудь лихорадки… или ее схватили и сожгли, как ведьму… однако…

– Альма вышла замуж, дружище Георг!

– Замуж? – Егор хлопнул глазами. – Как славно! Жаль, я на свадьбе не погулял.

– Зато мы погуляли! – хохотнул Айльф. – Хороший человек взял ее в жены, не молодой уже, но солидный, зажиточный – он держит на одном из перевалов постоялый двор и корчму. Так что Альма у нас теперь – хозяйка.

У князя словно камень с плеч упал:

– Молодец, девочка! Нет, правда…

– Мы все за нее рады. Всю жизнь ведь не будешь в кибитке… Она же все-таки женщина…

– А муж – хороший, – с улыбкой пояснил Иоганн. – И совсем ее не бьет, доверяет даже. Он, видишь ли, вдовец…

– Да, человек хороший, спокойный.

– Ну и слава Святой Деве, что все так устроилось. Я вам своего друга представлю… и нам бы хотелось, чтобы мы тоже вроде бы как с вами – жонглеры. Ну, чтоб не было лишних вопросов…

– Понимаю! – хлопнув Егора по плечу, хохотнул Айльф. – Опять у тебя какие-то тайны, дружище Георг!

– Кстати, на всех перевалах – стража, – вдруг сообщил Иоганн. – Кто-то там сбежал из Констанца, какие-то разбойники. Так вот – ловят. Всех досматривают, проверяют – мы потому так и задержались.

Корнелиус улыбнулся:

– Ничего, на обратном пути задержек не будет. Мы же не из города едем, а вовсе наоборот, в город.

Так и вышло. Никто жонглеров не проверял, лишь на одном перевале стражники все-таки заглянули в кибитку. Беглецы затаили дыхание.

– Хотите пива? – с улыбкой предложил воинам Иоганн. – Свежее, деревенское.

– Из Херцвига? – стражник сглотнул слюну.

– Оттуда, – протянул баклажку юный жонглер. – Берите, берите, у нас еще есть. Пива там было наварено – целая бочка величиной с церковь!

– Неужто с церковь?! – вежливо поблагодарив за пиво, воин округлил глаза. – Что-то уж больно великовата.

– Клянусь Святой Девой – с церковь! Ну, может, чуть-чуть поменьше… локтя на два.

Наконец-то Вожников хорошенько разглядел Констанц, оказавшийся очень красивым и уютным городом с довольно широкими – как в любом бывшем римском лагере – улицами, просторным площадями и огромным, выстроенным из кирпича, складом в порту на берегу красивейшего Боденского озера. Над всем городом возвышался шпиль собора (традиционно – Святой Девы Марии) и колокольни многочисленных церквей. Услыхав утробный звон колокола доминиканского монастыря, князь поморщился – покинутое узилище снова напоминало о себе… словно бы звало обратно. Ну уж нет! Шалишь.

Жонглеры обитали на самом краю города, почти у самых ворот, на постоялом дворе, некогда довольно-таки зажиточном, но в последнее время, в связи со смещением торговых путей к югу, к перевалу Сен-Готард – постепенно приходящим в упадок, что было хорошо заметно по местами отвалившейся штукатурке и давно требующим ремонта амбарам.

Впрочем, на заднем дворе оказалось довольно уютно. Летняя кухня, грубо сколоченный стол для прислуги под старым кленом и акациями – там все и поужинали, да вскоре полегли спать – кто в людской, кто в кибитке.

– Ну, и что дальше? – проснувшись, первым делом спросил Гус. – Так и будем здесь, в Констанце, сидеть?

Князь покачал головой:

– Экий вы нетерпеливый, профессор! Не забывайте – мне нужно в Чехию ничуть не меньше вас.

– Ах да, да, ваше величество, – язвительно ухмыльнулся магистр. – Я же совсем забыл – через Чехию лежит ваш путь к имперской короне.

– Вот именно, дорогой друг, вот именно!

С обеда отправленный собирать слухи Иоганн по возвращению доложил, что все пути из города перекрыты, на каждом перевале выставлена зоркая стража, а пастухам и охотникам – буде те поймают опасных разбойников – объявлена немаленькая награда: целых пятьдесят флоринов!

– Зарплата коммунального доктора за целый год! – тут же прикинул Егор. – Может, сдадимся, профессор? Деньги приличные. Вы на меня донесете, а я – на вас.

– Все шутите.

– Кто бы говорил! Иоганн, – выскочив из кибитки, Егор поманил уже отошедшего парня. – А приметы-то этих разбойников известны?

– Хо! На всех углах глашатаи только об этом и говорят! – обернувшись, подросток махнул руками. – Один – высокий, плечистый, сильный, волосы темные волнистые, глаза серые, еще небольшая бородка и усы… да, на левом плече – родинка. Ха-ха!!!

Уставившись на князя, парнишка неожиданно захохотал и хлопнул себя по коленкам.

– Ты чего ржешь-то? – нелюбезно осведомился молодой человек.

– Да уж больно этот злодей на тебя похож! Правда.

– О втором говори… похож – надо же! Со злодеем меня сравнил, чудо…

– Ну, не обижайся, – мальчишка потупился. – Теперь – о втором. Худой, сутулый, борода небольшая, с проседью, нос – как у грача…

– Чего-чего? – возмущенно воскликнул Гус. – Они бы на свои носы посмотрели! Ой… вообще, я переживаю, когда вот так небрежно составляют словесный портрет. Этак ведь и невинного человека схватить да в подвал бросить можно… Вот как нас с вами, Георг.

– О, да, да, – Егор покивал и, дождавшись, когда Иоганн скроется за летней кухней, расхохотался.

– Что смеетесь, мой друг? Представляете, как за нами гонятся дюжие стражи? – тут же съехидничал профессор.

Князь ухмыльнулся. Вообще, он теперь считал, что с напарником ему повезло: Ян Гус оказался из тех, что вовсе не против пошутить и посмеяться над самим собой. Людей, относящихся к себе слишком серьезно, Егор всегда считал вовсе не людьми, а какими-то надутыми монстрами, место которых – в паноптикуме, а не в обычной жизни.

– Вы что так на меня смотрите, дорогой магистр? Ну, не смейтесь же, скажите!

Гус покрутил головой и хмыкнул:

– Прикидываю, как бы вы выглядели, если бы были бы женщиной!

– Ого! – округлил глаза князь. – А ну-ка, отодвинься от меня, противный!

– Что-что?

– Да нет, ничего такого, просто шучу, как и вы, друг мой.

Профессор воззрился на собеседника с самым серьезным видом:

– А я вовсе не собирался шутить. Просто видел в кибитке женские платья и парики. А нас ведь ищут, и приметы довольно точны… кроме носа, как у грача, разумеется.

– Это верно, вещи Иоганна, для постановки, – пробормотав себе под нос, князь вдруг посветлел лицом. – Но ход ваших мыслей мне нравится! Так и сделаем. Прямо сейчас… нет… лучше ближе к вечеру.

Вечером, уже ложась спать, Иоганн вдруг принялся лазить по всей кибитке – искал свой реквизит, и, ничего не обнаружив, уныло поплелся к кухне, где, под старым кленом, пробавляясь вчерашним пивком, давно уже сидели князь и профессор.

– Что невесел, отроче? – заметив подростка, радостно осведомился Гус.

– Вы платья мои не видали? – Иоганн присел рядом на лавку. – И парики. Ну, для театра.

– Понимаем, что не для свадьбы, – ухмыльнулся Егор. – Что, не найти?

– Не найти.

– Наверное, украл кто-нибудь.

– Да, да… – воспрянул отрок. – Могли!

Профессор скорбно покачал головой:

– Ай-ай-ай, какие негодяи! Ничего, Иоганн, купишь себе новые платья, гораздо красивее прежних.

Парнишка махнул рукой:

– Куплю, конечно, чего уж. Пива плесните!

– Пей, друже, пей.

Можно было бы эти платья и парики просто спросить – Иоганн, всяко, не отказал бы. Однако к чему этому славному отроку лишнее знание? Вдруг да придут, спросят, начнут пытать? Меньше знаешь, крепче спишь – оно для любой эпохи верно.

Тепло простившись с жонглерами, беглецы покинули постоялый двор на рассвете, и, лишь отойдя на приличное расстояние, переоделись в развалинах бывшей римской бани, побрились прихваченной на постоялом дворе бритвою, разом превратившись в двух разбитных торговок в смешных, апельсинового цвета, чепцах и длинных холщовых юбках.

– Хорошо хоть тут туфли на шпильках не носят, – ухмылялся на ходу Вожников. – А то бы были бы мы хороши… в джазе только девушки.

Профессор скосил глаза:

– Что вы все улыбаетесь, друг мой?

– А вам бы пошло пенсне. Вышла бы этакая пожилая, не лишенная определенного эротизма дама… примерно как у Чехова.

– А вам бы румяна пошли, – пропустив про Чехова, съязвил Гус. – Накрасили бы щеки – и хоть сейчас в лупанар!

– А что, неплохая идея! – Егор резко остановился. – В самом деле неплохая… интересно, есть ли бродячие публичные дома?

– Во время войны – есть, – подумав, отозвался профессор. – Всякие там маркитанты. Но вот войны-то сейчас в Швабии нету!

– Жаль, – посетовал князь. – Придется что-то другое придумать. Ну, думайте, думайте, друг мой! Нам бы еще неплохо где-то деньжат раздобыть… Нет, мне всякий даст – только под своим именем. А зачем раньше времени раскрываться? Правильно, мой друг, незачем. Значит, думаем, где взять денег?

– Надо было у жонглеров спросить.

– Обирать этих и без того небогатых людей? Ну, что вы, профессор, – Егор исподлобья посмотрел на собеседника и улыбнулся. – Вижу, у вас есть какое-то предложение, пан магистр? Так выкладывайте, не стесняйтесь! Ну, что вы молчите-то?

– Думаю, оно вряд ли вам понравится, – вздохнул Гус. – Да и не предложение это, а так, издевка.

– Да не тяните же кота за хвост!

– Кота? За хвост? Интересно… – профессор махнул рукою. – В таких нелепых нарядах нам один путь – на паперть, собирать подаяние. Может, кто и подаст…

Хмыкнув, князь покачал головой и вдруг хлопнул в ладоши:

– Знаете, а ведь в этом что-то есть! Паперть… паломники… Их ведь тут много?

– Ну да.

– Так что из города, думаю, мы точно выберемся. Да и из Швабии – тоже. Выше голову, мой дорогой друг! Ой, нет… слишком уж синева на подбородке бросается в глаза. Надо будет заглянуть на рынок да стащить какой-нибудь бальзам или пудру. Так сказать – стырить по мелочи. Умеете воровать, профессор?

– Что вы такое говорите!

– Значит, умеете. Вот и славненько, – подмигнув своему спутнику, Вожников азартно потер руки. – Я на стрёме постою, отвлеку – а вы пудру стырите.

– Да ничего я не буду ты… как вы сказали?

– Тогда нас загребут на первом же посту – больно уж у вас вид подозрительный, дорогой друг.

– На себя посмотрите.

– Согласен, – покладисто согласился князь. – У нас обоих вид – хоть куда. Так что пошли за пудрой, ага!

Глава 10

Немцев – в окно

Уважаемый всеми ратман, господин Отто Штальке, член городского совета Праги, вернулся нынче от бургомистра в плохом настроении. Как-то не так все на заседании совета вышло – и чертовы чехи кричали больше, чем всегда, и как-то суетно было, но – самое главное! – бургомистр в его, Отто Штальке, сторону даже не взглянул на протяжении всего действа. Хотя… нет, один раз все же взглянул – но этак, походя, и даже, можно сказать, хмуро… Или – не хмуро, а так, с укоризною – да-да, вот именно, с укоризною. А ведь в прошлый раз герр городской голова вовсе не так на своего верного ратмана смотрел, совсем по-другому – вполне благосклонно, с легкой ободряющей улыбкой, отчего господину Штальке хотелось летать! Правда-правда, словно крылья на спине выросли – вот что значит благосклонный начальственный взгляд.

И тогда – на прошлом совете – когда все рассаживались, бургомистр даже кивком показал герру Штальке на место почти рядом с собственною особой, на соседнем ряду. О, с какой завистью кривил губы это ничтожество Франк! Сидел чуть ли не у самых дверей – позор, посмешище! Так этому черту и надо. Да-а-а… на прошлом совете все очень хорошо было… О чем советовались? Да черт его знает, о чем. Что-то про городскую казну болтали, да о подрядах на ремонт ворот в Старом Мясте – Отто не слушал: что зря болтать-то, когда с подрядами все давно уже решено кулуарно? Те, кому надо, давно уж заслали в ратушу «золотого петушка», не всем от птички сей обломилось, лишь самым проверенным, близким – в том числе и герру Штальке. Ах, как славно-то было…

А сейчас? Начать с того, что этот прощелыга Франк нахально занял не свое место, уселся рядом с градоначальником, а тот – о, ужас! – со всей благосклонностью на сего проходимца посматривал. Можно даже сказать – любя. Примерно так же, как в прошлый раз – на Отто. Ох, Пресвятая Дева, да что же нынче случилось-то? Может, господин бургомистр не с той ноги встал? Тьфу ты, тьфу! Сгинь, нечистая сила, сгинь! Нельзя так о начальстве думать! В себе, в себе причину надо искать. Может, что-то где-то кому-то не так сказал – а уж потом нашлись доброжелатели, передали? Или это прежнего ратмана, Шульца, козни? Именно на его место герр Штальке пришел года три назад, с новым бургомистром, так сказать – одной командою. Не… Шульц не должен бы – и не потому вовсе, что не хочет навредить, еще как хочет – не может просто, зубы у старого волчары уже не те, поистёрлись. Так что, верно, не в Шульце дело… Ага! Может, внешний вид не тот? Та-ак…

Встав, герр Штальке прошел в прихожую, выгнав оттуда прибирающуюся служанку, и посмотрелся в висевшее на стене полукруглое венецианское зеркало – предмет зависти соседей и показатель высокого социального статуса владельца. Из загадочно мерцающих зеркальных глубин глянула какая-то жуткая рожа… Тьфу-тьфу-тьфу! Опять сатана козни строит, надо снова зеркало в церковь отнести. Хотя недавно ведь относили, да уплатили священнику немерено, хорошо хоть святой отец оказался немец, а не какой-нибудь там чех. Чехи – известно – сволочи те еще, всегда готовы устроить какую-нибудь пакость, глаз за ними да глаз. Да разве смогли бы они без немецкого управления? Передохли бы с голоду все, и города бы их разрушились. Слава Пресвятой Деве, бюргеры-то в городах в большинстве – немцы, не было бы так – не было бы и Богемии!

Ратман приосанился, любил он иногда так вот о себе и соплеменниках своих подумать – с чувством, с расстановкой, с гордостью.

А отражение в зеркале вроде и ничего себе – вполне приличное. Хоть и не высок герр Штальке, да осанист, и в плечах не узок… правда, и не очень широк, да то дело пустое, что он, молотобоец, что ли? Солидный человек, лавочник… тьфу ты – лавочник… ратман! И лицо такое… значительное, особенно ежели брови слегка сдвинуть, именно слегка, не сильно, иначе покажется, будто герр ратман с похмелья хмур. Подчиненные немцы, конечно, так не подумают – с детства начальство чтят, – а вот чехи…

Правда, не все немцы хороши… взять хоть того же выскочку Дитриха Майера, отвечавшего за городскую канализацию, водоотводные канавы, дренажи и прочую дрянь. Без году неделя в ратуше, а начальство ни в грош не ставит! И глаза такие на-а-аглые, это видно. Как он сегодня на господина бургомистра смотрел – это же страх божий! Нормальный вменяемый человек никогда себе такого не позволит. Это же начальник, понимать надо! Почти что бог!

А Майеру, похоже, все равно, кто перед ним – опасный, ужаснейший человек, именно из таких бунтовщики и выходят.

Пан Пржемок, чех – такие тоже были в ратманах, и сам господин бургомистр относился к этому господину с большим уважением – начал было говорить о городском хозяйстве… Хорошо говорил, естественно, по-немецки, и, что приятно, с душой. Прямо не доклад был, а песня. Даже сам Отто заслушался. О том, как все в городе Праге хорошо, как много делают для этого господа ратманы и лично герр бургомистр, и как любят их за это все жители, хвалебные вирши слагают и вышивают крестиком имена.

Такая речь пришлась по душе всем – вот же, бывают и среди чехов приличные люди, жаль, мало их попадается – и господин градоначальник, слушая, кивал одобрительно… Пока этот гад Майер не перебил. Вскочил вдруг – всклокоченный, красный, хватанул кулаком по скамье:

– Не могу я это слушать уже, господа мои! Все хорошо, говорите? Ага, ага… Только до сих пор на Градчанах старую протоку не очистили, а рядом русло ручья не углубили. Между прочим, смета еще два месяца назад составлена – а деньги где?

Герр бургомистр – вот уж прекрасной души человек! – на эту наглость отозвался со всем спокойствием: мол, деньги на праздник святого Галла ушли – надо понимать, что это куда важнее, чем какие-то там канавы. Так и сказал – «какие-то там канавы».

На что наглец совсем непочтительно скривился:

– Какие-то там канавы, говорите? Подождите, дожди пойдут – поплывем.

– Да первый раз, что ли, плаваем? – кто-то выкрикнул с места.

– Да дело даже не в этом, что поплывем, – а поплывем обязательно, – Майер чуть было не выругался, совсем страх потерял. – А вдруг болезнь, мор? Вода застоится, а там – отходы… Я с медиками говорил…

И вот так не отстал, покуда денег на канаву не дали. Еще и недоволен был – мало, мол, денег-то! Без стеснения ругался, а почтенного пана Пржемока обозвал бездельником и говоруном. Пан Пржемок, конечно, кинулся бы в драку – да неприлично при бургомистре. К тому же этот Майер – та еще орясина, так что еще непонятно – кто бы кого побил. Нет, если бы на наглеца всей кучей ратманы навалились, то…

А ничего лицо… этакое… значительное. Герр Штальке еще раз посмотрелся в зеркало. Да, значительное волевое лицо, как и положено истинному городскому деятелю. И если еще брови вот эдак… то будет казаться, что господин ратман всегда в тяжелых раздумьях о судьбах города и горожан. Да всей Богемии – да!

Жена, правда, когда чем-то недовольная, говорит, дура, будто у него физиономия, как у тупого вола. Так это она со злости, хорошо, бабам слова нигде не дают, иначе бы полный конец миру пришел давно уж.

Нормальное лицо, вполне даже. И платье – соответствующее: средней длины кафтан, отороченный куньим мехом, на груди – золотая цепь, конечно, не такая массивная, как у господина бургомистра, но тоже не тоненькая. Кстати, а мех на кафтане бургомистра – соболиный.

Ничего, – приосанился Герр Штальке. Может, удастся еще и в соболиных мехах походить? То-то соседушки обзавидуются!

Для полноты отражавшейся в зеркале картины ратман накинул на плечи шикарный шелковый плащ и надел на голову круглую – тоже с куньим мехом – шапку доброго темно-зеленого сукна.

Надел… и вздрогнул! О, Пресвятая Дева! Шапка! А герр бургомистр сегодня в чем был? Уж не в берете ли? Точно! В зеленом бархатном берете с пером. И эта паскуда Франк был в берете, и даже чех Пржемок… А он, Отто Штальке? Черт… ну, надо же так влипнуть! И никто же не предупредил, ну, сволочи. Шапка – вот в чем дело-то! Теперь понятно, почему бургомистр так смотрел. Ишь ты, кто-то из ратманов выделиться захотел! Лучше других быть… Поня-а-атно…

Сложенный из серых камней, с мощными воротами, подъемным мостом и высокими башнями, замок Пржемберк стоял на пологом холме, окруженный широким рвом, до половины наполненным водою из протекавшего рядом ручья. На склонах холма росла дубовая рощица, за которой виднелся ельник, а за ельником – большое село с белеными, крытыми соломою домиками, окруженными серыми плетнями. Рядом с селом протекла речка Бероунка, через которую был перекинут мост. Возле моста, в специальной будке, скучали два стражника в серых металлических кирасах и круглых шлемах. Один из воинов был с алебардой, другой – с коротким копьем.

По дороге к мосту катила какая-то большая повозка, запряженная четверкой лошадей. В повозке, с вожжами в руках, сидел совсем молодой парнишка в бархатной курточке с зеленой зубчатой пелериной и узких немецких штанах. В середине повозки, в удобных полукреслах располагалось еще с полдюжины человек, весь скарб которых был аккуратно сложен сзади.

– Глянь-ка, что за чудо, брат Лех! – увидев повозку, один из стражей протер глаза. – Телега-то вроде не мужицкая. Однако и на господскую не похожа.

Второй стражник потянулся и смачно зевнул:

– Я про такие кибитки слыхал. Говорят, они ходят из Аугсбурга в Нюрнберг, а нынче, видать, добрались и до Праги. Любой, кому надо, может ехать, заплатив за дорогу несколько золотых монет. У того, кто это придумал, котелок варит.

– Так что же, нам с них и плату не брать?

– Как это не брать? Брать! Да еще двойную – их же там вон сколько.

– Слушай, Лех, – поправив на голове шлем, стражник внимательно посмотрел на подъезжавшую повозку. – Нам ведь господин приказал обо всем докладывать и никого чужого без его слова не пропускать.

– Да помню, – отмахнулся напарник. – Вот и беги, доложи, а я их тут придержу. Беги, беги, что смотришь? Ты же у нас молодой и быстрый, как горный козел!

В сумрачной зале замка горел камин, и пламя, ревя, уходило через трубу в небо. За большим столом, напротив камина, в высоком резном кресле сидел плечистый, лет тридцати, человек с красивым, несколько надменным лицом, словно львиною гривой обрамленным светлыми кудрями. Карие глаза, небольшая, аккуратно подстриженная бородка, затейливый рыцарский герб с черным имперским орлом и золотой секирой, вышитый на груди бархатного камзола-котты. Весь облик молодого рыцаря дышал благородством, и золотая рукоять меча светилась в пламени двух горящих свечей и камина.

Положив на большое серебряной блюдо обгрызенную куриную ножку, рыцарь сполоснул руки в чаше, наполненной розовой водою, и, сытно рыгнув, потянулся к объемистому кубку…

Тень верного слуги, едва слышно прошелестев через всю залу, изогнулась в глубоком поклоне.

Рыцарь поднял голову:

– Что там такое? Громче говори, раб, ты язык, что ли, проглотил? Какой еще, к дьяволу, стражник? Повозка? Что за повозка… Сама по себе? Без всякой охраны?

Рыцарь вдруг хмыкнул и неожиданно повеселел:

– Я знаю, что им обещал сам король Вацлав. Но ведь и его величество не властен над лесными разбойниками, так? Эй, кто там? – стукнув по столу кружкой, громко воскликнул молодой человек. – Верные мои слуги! Трубите в рог! Созывайте воинов. Клянусь, нам сегодня выпадет славная охота… И добыча будет знатной – не какой-нибудь там олень.

Прислонив алебарду к будке, стражник, прищурившись, обошел повозку еще раз, на этот раз сопровождаемый тем самым темноволосым пареньком, что правил лошадьми.

– Да сколько раз вам говорить, – размахивая руками, возмущенно восклицал подросток. – Я не возчик, а приказчик торгового дома «Ганс и Георг» из славного имперского города Аугсбурга! Мы вообще-то в Нюрнберг ехали, а к вам в Богемию и не собирались… если бы не эти достойные люди, – приказчик кивнул на телегу. – Они заплатили – я повез. А что в этом такого?

– Э-э-э, – задумчиво протянул воин. – Как вас зовут-то, забыл?

– Бруно.

– Вы, значит, из Аугсбурга, молодой господин? Немец, значит.

– Ну, конечно же немец! Вы же хорошо говорите по-немецки, неужто еще хоть что-то непонятным осталось?

– И вы, значит, по всем имперским землям так разъезжаете? Разбойников не боитесь?

Мальчишка горделиво выпятил грудь:

– У нас подорожная грамота от короля Вацлава! Вы же смотрели уже. Нет, ну, обычно мы едем несколькими повозками, нанимаем стражу, но вот сейчас… эти славные люди заверили меня, что дороги в Богемии мирные, и совершенно незачем скидываться на стражу. Дорожную пошлину мы уплатили – что еще-то? Пропустите же нас скорей!

– Пропущу, пропущу, – искоса поглядывая на дорогу, ворчал страж. – Но сперва всех тщательно проверю, расспрошу. Может, вы сами разбойники? Вот с того господина и начну… Вы, вы, в синем плащике… Чех, говорите?

– О, Пресвятая Дева! – в отчаянии заломил руки приказчик. – И зачем я только поперся в эту чертову Богемию? Деньжат захотелось – алчен. Ну, а как же, Господи? Я же женюсь годика через три, а до этого времени хорошо заработать на дом – иначе куда жену приведу, на постоялый двор, что ли? Ах, милая Лерба…

Пока стражник нудно расспрашивал одного из пассажиров – они говорили по-чешски, и Бруно ничего не понимал – явился уже и второй воин, какой-то веселый и немного дерганый. Отозвав напарника в сторону, он что-то быстро шепнул… На том проверка и закончилась, слава Святой Деве!

– Вам в Прагу во-он по той дорожке лучше, – поклонившись, вежливо указал страж. – Через рощицу, а не вдоль реки. Так в два раза короче будет.

– Спасибо!

Поблагодарив, юный возница, съехав с моста, повернул лошадей на лесную дорогу. Пассажиры радостно болтали: еще бы, вроде бы все дорожные мытарства закончились – впереди родной дом – Прага.

– Хорошо, что мы все же не взяли стражу, – щурясь от солнца, приговаривал пан в синем плаще. – А то бы они с нас взяли немало!

– Да, сэкономили изрядно, пан Влад.

– Эти стражники – они сами еще чище разбойников будут.

– А кто же еще охраной промышляет? Те же самые разбойники и есть.

Дорожка быстро углубилась в лес, вокруг стало заметно темнее, да и ехать пришлось куда медленней – узко, колючие, росшие по бокам дороги кустарники царапали борта телеги, словно бы хотели ее остановить, зацепить, утащить в чащу.

– Ого! Здесь, оказывается, буреломы, – Бруно едва не выругался, увидав валявшуюся поперек дороги ель. – Придется пилить… Сейчас, мои господа, я быстро.

Вытащив из багажного отделения «дилижанса» лучковую пилу, Бруно принялся пилить ствол упавшей елки, да так увлекся, что не сразу заметил вдруг выскочивших из леса людей с пиками и мечами.

– Разбойники! – выскочив из повозки, истошно закричал пан Влад.

И тут же упал, пораженный в самое сердце короткой арбалетной стрелою. Все кончилось очень быстро – не было никакой битвы, несчастных путешественников просто взяли на стрелы, словно какую-нибудь боровую дичь, лишь одного заколол копьем какой-то здоровый мужчина в черном, с полумаскою, шлеме, называемым салад.

– Ах, господин! Как мы нынче быстро управились!

– А вы думали?! – горделиво приосанившись, предводитель разбойников снял с головы шлем и подшлемник.

Рассыпались по плечам золотистые волосы, словно львиная грива.

– Да, быстро! Так ведь война – мое кровное дело, не будь я пан Владислав из Пржемберка!

– Слава пану Владиславу! Слава! – радостно закричали остальные… разбойники… или воины славно рыцаря? В те времена частенько это были одни и те же люди. Вот как сейчас.

– Четыре лошади, примерно по двадцать золотых каждая, – бормоча себя под нос, уже подсчитывал доходы замковый эконом – согбенный, лет сорока, мужичонка с вечно озабоченным лицом. – Сама повозка… гм-гм… на полсотни золотых всяко потянет, но это еще как продать…

– Считай, считай, Иржи! – довольно расхохотался пан Владислав. – Все, до самой мелочи, подсчитай… Да поедем в замок, устроим нынче пир!

– Слава нашему пану!!!

– Господин… – появившиеся из лесу двое воинов в коротких кольчугах и панцирях вели под руки поникшего головою Бруно. – Вот! В можжевельнике прятался, щенок.

– Ты кто? – пан Владислав грозно нахмурил брови. – Отвечай, иначе живо у меня огребешь на гостинцы!

– Уважаемый господин, я… я… – залопотал по-немецки приказчик.

– А-а-а, да ты немец! – ухмыльнулся рыцарь и, обернувшись к своей свите, бросил по-чешски: – В замок его. В подвал. Вдруг да и пригодится немец?

Король Венцель – или Вацлав, как его называли в Чехии, – покусывая усы, недоверчиво посматривал на Гуса. Этот проповедник свалился на голову внезапно, как осенний снег. Братец Сигизмунд, кажется, арестовал Гуса и имел все возможности объявить слишком уж вольного профессора еретиком с последующим сожжением. Все возможности имел, и вот – дурак! – упустил, и теперь мятежный магистр вновь объявился в Праге, да не один, а в компании какого-то подозрительного проходимца, гордо именующего себя русским князем. Впрочем, русские князья все авантюристы, взять хоть того же Сигизмунда Корибутовича, правда, тот наполовину литовец. Литовцы, поляки, русские – какая разница? Авантюристы! Как и младший братец Зигмунд-Сигизмунд.

– В Чехии – чехи должны быть главными, и вы, ваше величество, как законный чешский государь…

Нервно поправив мантию, король сморщился, как от зубной боли – Гус снова завел свою старую песню о чехах, о национальной церкви и всем таком прочем… что нынче вызывало явное одобрение съехавшихся на королевский совет панов! Ох, как они подкручивали усы, как грозно сверкали очами, как орали:

– Сигизмунд – проклятая собака!

– Да как он осмелился, подлый пес, нарушить данное почтенному профессору слово?

И дальше все в таком же духе, Вацлав даже был вынужден сделать им замечание:

– Ну, хватит ругаться уже. Хоть и не дружно мы живем, но Сигизмунд – все же брат мой младший.

– О, простите, государь!

Чешские рыцари дружно принялись извиняться, выражая свою полнейшую преданность. Это Вацлаву Люксембургу нравилось, как, впрочем, и Прага, и вся Богемия, где весь их род – род Люксембургов – воспринимался как династия законных властелинов. Ну, еще бы – сколько лет уже!

Вацлава в Чехии уважали, и он это чувствовал. Уважали за смирный нрав и благообразность, за то, что король никогда и ничего не делал сгоряча, не подумав, за то, что, как никто иной, мог уладить противоречия и ссоры между всеми своими подданными, независимо от того, кто они были – немцы или чехи?

Вместе с тем Вацлав всегда осторожничал, может быть, даже слишком, отчего снискал в определенных кругах репутацию человека нерешительного и где-то даже безвольного. Неприятно было такое слышать, и все же король вовсе не считал нужным царствовать и управлять по-иному – силой, нахрапом, наглостью, – как брат Сигизмунд. Что ж, на то он и младший братец.

Гус наконец-то закончил свою прерываемую многочисленными аплодисментами речь, и, смиренно поклонившись монарху, сошел с трибуны.

– Ваша величество, – подойдя сзади, зашептал секретарь. – Велите ли зачитать послание?

Король нахмурился: присланное Сигизмундом дня три назад письмо было уж слишком ругательным и гневным, в нем досталось и старшему брату – за «нерешительность и трусость». Нехорошее, страшное письмо – оскорбительное для всех здесь присутствующих. Зачитать его – значит вызвать большую войну, а не зачитывать – вполне возможно лишиться трона уже в самом ближайшем будущем. Что же, однако, делать-то, что? Лучше уж зачитать, да, тем более что рано или поздно содержание письма станет известно всем… если уже не стало. Так что лучше уж зачитать, от греха подальше, а там – будь что будет! Главное, умыть руки, и, по возможности, не предпринимать никаких решительных действий, не поддерживать никого, посмотреть, куда склонится чаша весом, а там… там видно будет.

Решив, Вацлав поднялся с трона – все разом затихли, рыцари опустились перед королем на колени.

– Брат мой, германский и венгерский король Зигмунд, прислал мне нынче письмо… – тихо промолвил правитель Богемии и Моравии. – В котором в самых гнусных и неподобающих выражениях требует выдачи профессора Гуса, магистра Иеронима Пражского, проповедника Николая из Дрездена и многих.

По залу прошелестел возмущенный гул. Кто-то смачно выругался, ничуть не стесняясь присутствия королевской особы.

– Задницу от свиньи он получит, а не профессора!

Вацлав недовольно поднял глаза, разом уняв шум, и продолжал все тем же тихим и отстраненным голосом:

– В противном случае Зигмунд обещает утопить в крови всех сторонников Гуса… Как будто это он властелин Чехии, а вовсе не я! Кровопролития не будет!

Повысив голов, король взмахнул рукою – и гул одобрения прокатился по зале, затихнув под гулким сводчатым потолком.

– Это письмо – оскорбление! – выкрикнул один из рыцарей. – Прямое оскорбление нашему государю и всем нам! Ужель мы будем молчать?

– Слава королю Вацлаву!!! Долой прихвостней Сигизмунда!!! Долой!

Король приподнял левую бровь, и все поднявшееся было возмущение стихло, и богемский венценосец в сопровождении своей блестящей свиты вальяжно удалился прочь. А вот после его ухода…

Впрочем, возбужденная толпа рыцарей переместилась на улицу, а вслед за Вацлавом в королевские покои вошли лишь двое, удостоенные великой чести личной аудиенции высочайшей особы – профессор Ян Гус и великий князь Георгий Заозерский – Егор.

– Ну, что скажете? – усевшись в удобное кресло, нахмурился государь. – Уже недалеко и до бунта. Я слышал, где-то в горах восставшая чернь уже жжет рыцарские замки, без особого разбора – чешские они или немецкие.

– И тому есть причины, мой государь! – сверкнув глазами, поклонился Гус.

Король нервно взмахнул рукой:

– Так назовите их! Да не стойте вы оба – садитесь.

– Вы сами прекрасно знаете все причины, государь, – профессор все же остался стоять, а вот Вожников, ничуть не стесняясь, уселся на лавку, закинув ногу на ногу и с любопытством глядя на монарха.

– Алчность ваших вассалов – вот всему причина! – негромко промолвил магистр. – Я все понимаю – Бог устроил так, что есть, были и будут богатые и бедные, слуги и господа… Но, полагаю, не следует все это неравенство раздувать еще более, ибо в ответ вы получите огонь, столь бурное пламя, которое сожжет всех!

– И что же вы предлагаете делать?

– Для начала ограничьте барщину тремя днями в неделю, чтобы вилланы три дня работали на своего пана, три дня – на себя, и один день в неделю – в воскресенье – посещали бы церковь. Простую и понятную для всех церковь, где все равны, а священники – уважаемы и любимы. Где не торгуют индульгенциями, не пьют, не дерутся, не прелюбодействуют, не смотрят алчно в карманы паствы!

– Вы еще предлагали все церковные владения забрать… – задумчиво протянул король. – Не думайте, что я против! Как и по поводу барщины – да, ограничить, три дня в страду вполне хватит, а нет, так пусть паны раздают землю в аренду. Я, пожалуй, издам указ… Боюсь, правда, что уже слишком поздно.

– Никогда не бывает ни рано, ни поздно – главное, чтоб хоть что-то делалось, – заметил со своего места Егор. – Извините, что перебиваю, государь. Что же касаемо реформации церкви – уж больно удобный момент, грех не воспользоваться! Тем более мы в своих воззрениях отнюдь не одиноки – кроме чешских, еще и многие немецкие рыцари и князья, и богатые ганзейские города, которым уже давно надоело платить десятину неизвестно кому. Пока нет нормального – одного! – папы…

Король покивал головой:

– Я понимаю, о чем вы. О том же толкует и наш уважаемый профессор. Но… я знаю своего братца – Зигмунд не остановится перед тем, чтобы организовать крестовый поход. Какая разница, какой папа его объявит? Лишь бы объявил, а желающие всегда найдутся. Получить отпущенье всех своих грехов, да поживиться за счет грабежа – чем худо?

– Ну, грехи любой из пап отпустить может, – засмеялся Вожников. – А вот насчет грабежа… Как бы самим стрижеными не остаться! Кстати, государь, не знаете ли вы некоего нюрнбергского маркграфа Фридриха по фамилии Гогенцоллерн?

– Ну, знаю. Тот еще обормот, – совсем не по-королевски отозвался Вацлав. – Знаю еще, что Бранденбург он сильно хочет.

– Вот, вот! – князь обрадованно взмахнул рукой. – Бранденбург! Хочет, как вернувшийся из долгого плавания матрос разбитную девицу из лупанария. А мы ему в этом поможем. Не матросу – Фридриху.

– Понимаю, что не матросу, – усмехнулся король. – Только как мы ему поможем? Да и зачем? Ежели случится крестовый поход, у нас и самих останется войска негусто. Тем более Фридрих Гогенцолдлерн их тез господ, слово которых… как бы это помягче сказать…

– Я вас понял, – пряча усмешку, Егор покусал губы. – Но в нашем случае ему будет выгодно нас поддержать… Вы ведь – курфюрст, плюс еще два курфюрста – за нас будут. И – за Фридриха – против Сигизмунда. Я знаю, кто…

– Я тоже догадываюсь. Но… четыре кюрфюрста точно – за Зигмунда и папу… уж не знаю, кого они там выберут.

– Боюсь сглазить, но и в этом вопросе дело тоже может обернуться к лучшему, – вспомнив разговоры с секретарем папской курии Поджо Браччолини, улыбнулся князь. – Смотрите, как мы все друг с другом повязаны – вы, Фридрих, курфюрсты… будущий папа. И – Русия.

– Русия? – Вацлав Люксембург удивленно хлопнул глазами. – Но она же далеко… вроде…

– Она рядом! – вскочив на ноги, громко воскликнул Егор. – Ливония, Литва, Польша, часть Венгрии – уже наше! Кстати, и я не прочь стать курфюрстом – как маркграф Ливонский, имею все права!

– Но…

– Понимаю – для этого нужно немножечко повоевать. Вот мы и повоюем!

– Вот теперь я вижу, что вы – истинный русский король, – правитель Богемии неожиданно засмеялся. – Рассуждаете вполне здраво, по-государственному… к тому же и держитесь безо всякого раболепия или смущения, как равный с равным. Все правильно, друг мой! Хотите корону курфюрста? Имеете право? Да, имеете. Но это право нужно еще подтвердить… силой!

– Именно так, брат мой Вацлав! Именно так мы и поступим.

– Только меня не втягивайте в свою игру раньше времени. Кстати, в случае чего, войско русских рыцарей нам бы вовсе не помешало!

– Будет войско, – покивал Егор. – И пушки будут, и все, что надобно. Я уже послал домой гонца.

– Рад, что вы в этом честно признались! Предлагаю за это выпить.

– Охотно! А вы как, доктор Гус?

Профессор тоже согласился – в общем-то, обо всем уже договорились. В основном. Осталось дело за малым – исполнять.

Князь посмотрел в окно на злату Прагу. Все же он во многом сегодня признался, да почти во всем, кроме одного, самого, пожалуй, главного. Егор ни слова не сказал о финансовой экспансии Русии на центральноевропейские рынки, что уже велась тихой сапою через все того же Фуггера и ряд ганзейских банков. Русское серебро в Европу же хлынуло… а совсем скоро хлынет и золото Орды. Повоюем, что ж… Но пуще того – позвеним денежками. И вот тогда поглядим, кто тут у вас будет императором!

Известие об оскорбительном послании императора Сигизмунда очень быстро распространилось по всей Праге, упав на благодатную почву съехавшейся для встречи Гуса чешской шляхты. Рыцарей поддержали не только бюргеры, но и простые горожане, и крестьяне из близлежащих сел. Спонтанно начавшиеся погромы немецких лавок и монастырей переросли в настоящую вакханалию насилия, когда для многих уже стало не особенно важным – кого и за что громить, главное – громить, жечь, грабить!

По всему городу потянулись к небу дымы – то горели дворы немецких купцов. Кое-кого из них уже сбросили во Влтаву, по улицам рыскали разъяренные толпы – за немецкую речь немедленно били в морду!

В окнах ратуши отразились огни пожарищ, и собравшиеся на заседание совета ратманы напрасно ждали своего бургомистра. Он так и не явился… зато явились другие. Разметав стражу, мятежники ворвались в зал для заседаний, потрясая дубинами и топорами. Средь подлого люда, впрочем, оказалось и с полтора десятка рыцарей, выделявшихся вооружением и доспехами – их вел молодой пан с волосами, словно львиная грива, на его плаще золотом горела вышитая секира.

– А ну, кто тут немцы? – запрыгнув на стол, рыцарь выхватил меч и покрутил его над головою.

– Да выкинуть их всех в окно!

Господа ратманы поспешно попрятались под лавками и теперь горячо молили Господа и Святую Деву – сбежать-то опоздали, увы!

– Ну, я немец! – один из господ заседателей оказался куда как смелее других, да и выглядел покрепче – этакий здоровяк с широченными плечами. – Меня зовут Дитрих Майер, и если кому не нравится моя нация – прошу подходить, господа!

С этими словами детинушка схватил в руки скамейку и шваркнул ею о неосторожно приблизившихся панов с такой силой, что бедолаги в ужасе разбежались по углам.

– Что, не нравится?! – размахивая скамьей, издевательски захохотал немец. – Кажется, здесь кто-то собирался выкинуть кого-то в окно?

Мятежники несколько опешили. Кто-то из них тотчас же воззвал к рыцарям:

– Куда же вы смотрите, панове?! Пан Владислав из Прежмберка, а ну-ка, покажите, как может рубить вражьи головы ваш добрый меч!

Рыцарь с львиной гривой – пан Владислав, спрыгнув со стола на пол, побежал к распоясавшемуся ратману… И тот без всякого почтения швырнул в славного пана скамейку, тотчас же схватив еще одну!

Пан Владислав увернулся как-то неловко, ножки скамьи все же угодили ему по хребту, и разъяренный рыцарь бросился на обидчика, вращая мечом…

Ввуххх!!!

Встретившись с тяжелой скамьей, клинок едва не переломился пополам, и доблестному чешскому рыцарю пришлось приложить немало усилий, чтоб удержать в руках свое оружие. Дальше он уже действовал куда осторожнее – обернулся, махнул рукой:

– Эй, вы там! У кого арбалет?

Тем временем остальные ратманы, воодушевленные неожиданным успехом своего коллеги, попытались было под шумок скрыться – однако не тут-то было! Пришедшая в себя толпа горожан живенько преградила им путь, кинувшись в рукопашную схватку.

– Бей их, бей! Хватит, напились нашей кровушки, гниды!

– Ай-ай! Что вы делаете?! – в ужасе закричал герр Отто Штальке, когда мятежники подхватили его на руки и с радостным гомоном потащили к распахнутому окну. – Тут же высоко…

– И-и-и-и… р-раз!

– Ай-ай! Перестаньте!

– И-и-и-и… два!

– Я же разобьюсь…

– И-и-и – три!!! Оп-па!

– Не надо-о-о-о!!!

С жалобным и протяжным воплем выброшенный из окна ратуши герр Отто Штальке, описав кривую дугу, шмякнулся в проезжавшую мимо телегу с навозом. Повезло! Мог бы запросто расшибиться!

– Ого? – сидевший на козлах крестьянин обернулся, с удивлением глядя на ратмана. – Славно вы прыгаете, мой господин. Прямо как птица! Правда, ежели бы я здесь сейчас не проезжал…

– Я понимаю, – придя в себя, в ужасе округлил глаза герр Штальке. – Соскребали бы меня сейчас прямо с этой вот мостовой.

– А-а, так вы немец! – протянул возчик. – Тогда не говорите сейчас по-немецки – иначе нам обоим несдобровать. Не бойтесь, я вас вывезу за город… все ваши сбиваются на Кутну Гору, ну, до нее вы уж сами как-нибудь. Семья-то есть?

– Да, жена. И двое детишек, – ратман зашмыгал носом. – О, Пресвятая Дева, даже представить себе боюсь, что с ними!

– Что же они, без охраны?

– Бросьте – да кому надо-то? Нас самих наша охрана бросила – поразбежались стражнички, либо примкнули к мятежникам.

– Я сам мятежник! – горделиво приосанился возница. – Но вам помогу, не беспокойтесь. Думаю, это не дело, когда людей выбрасывают в окна. Ну и что с того, что немец? И среди немцев хорошие люди встречаются, как и среди чехов – гнусные твари. Так где, говорите, ваш дом?

– А вот сюда вот… по этой улице.

– Ага… вижу. Ярослав Гржимек меня зовут, – обернувшись, чех протянул ратману руку, и тот пожал ее с чувством самой искренней благодарности и надежды. – Я, знаете ли, торгую навозом. Неплохая бывает прибыль, особенно – по весне, да. Ого! Вы только гляньте, что делается-то!

Собравшаяся на углу толпа с увлечением громила винную лавку – терпкий аромат дорогого вина поплыл на всю улицу, смешиваясь с запахом навоза в несколько неожиданной вкусовой гамме.

– Бей немцев!!! Собакам – собачья смерть!

С криком и воплями пронеслась мимо телеги стая разгоряченных подростков, судя по рваной одежке, явно из «вечных подмастерьев» либо учеников. Один из них вдруг обернулся и помахал вознице рукой:

– Здорово, дядюшка Яр! Что, заимел, наконец, напарника?

– Заимел.

– А мы немцев бить побежали. Может, вы оба с нами?

– Не-е, навоз еще нужно продать.

– Ну, как хотите, ага!

Махнув рукой, парнишка побежал догонять свою стаю.

Сидя в седле, князь Егор с явным неудовольствием посматривал на весь царивший кругом разброд. Погромы и носящиеся по всему – от Градчан до Вышеграда – городу возбужденные, вооруженные кто во что горазд толпы не очень-то нравились и Гусу, правда, профессор тщательно скрывал свое недовольство.

– Поймите их, князь Георг, этот народ слишком долго был угнетенным.

– И вовсе не собираюсь понимать! – желчно возразил Вожников. – Угнетенных обычно используют те, кто сам жаждет превратиться в угнетателей… только обычно куда более кровавых, нежели прежние! Если к власти придет охлос, уверяю вас, немецкое засилье покажется всем нормальным людям чуть ли не благом. Нет, ну, смотрите, что они делают-то? Вам не жаль бедняжку? Сейчас они ее изнасилуют всем скопом – и прямо у нас на глазах.

С дюжину молодых людей с глумливыми смешками выволокли из переулка упиравшуюся девчонку, рыженькую, испуганную, с расцарапанными щеками и разорванном чуть ли не до пупа платье. Бедолага, похоже, уже ни на что не надеялась, даже не кричала, а лишь жалобно молила по-немецки:

– Пожалуйста… я все для вас сделаю… только не убивайте… ради Святой Девы.

– Разберитесь со щенками! – подозвав начальника стражи, приказал Гус. – Можете дать им плетей. А девушку проводите домой – ясно?

– Ясно, господин профессор!

Не так уж и сложно оказалось прогнать юнцов – всего несколько ударов плетью, и те с воплями разбежались, а спасенная девчонка… тут же скинула с себя платье:

– Не убивайте, молю! И не делайте мне больно. Я сама… сама…

– Тьфу ты, – перекрестился Егор.

Профессор нахмурил брови:

– Не переживайте. Я доверяю своим воинам – они сделают все, как приказано. Доставят девушку домой.

– Не сомневаюсь, – задумчиво глядя на творящиеся вокруг безобразия, покивал князь. – Только, боюсь, что дома у нее уже нет.

– А вот и ратуша! – показал рукой Гус. – Приехали. Как раз сейчас должен проходить городской совет.

– И-и-и раз… и-и два… Оп! – донеслось с верхнего этажа здания, и тотчас же из распахнутого настежь окна вылетел человек в черной мантии ратмана. Хорошо еще, не из башни выкинули – уж точно бы никаких шансов выжить. Впрочем, и так…

…вылетел, с криком упал на мостовую, да там и затих, скукожившись в нелепой позе.

– Гляньте, что с ним, – спешиваясь, отрывисто бросил профессор. – Остальные – за мной. Живо!

Вслед за магистром Вожников взбежал по каменной лестнице на верхний этаж, оказавшись в большой и светлой зале, украшенной затейливой лепниной и росписью на темы жития святого Галла. Разворачивающееся в зале действо тут же привлекло внимание и профессора, и князя, особенно когда какой-то ухарь в темной ратманской мантии нацелил арбалет на угрюмого здоровяка со скамейкой в ручищах. На здоровяке, кстати, была точно такая же мантия.

– Я-а-а! – возопил арбалетчик. – Я прикончу эту немецкую свинью, клянусь честью!

– Ты всегда был бездельником, Йозеф! – спокойно возразил амбал. – Бездельником и говоруном. Вот и сейчас – вряд ли сможешь попасть!

– А вот посмотрим!

– Давай, давай, попробуй.

– Как интересно проходят заседания городского совета у вас в Праге, – оперевшись о стену, смачно зевнул Егор. – Вот это я понимаю: настоящая борьба фракций. Куда там нашей Госдуме… даже украинская – отдыхает. Как думаете, любезнейший пан Гус, он его пристрелит? Или тот Навуходоносор отразит стрелу скамейкой? А вполне может – силушки, я полагаю, хватит. Да! А вон еще тот благородный рыцарь с золоченой секирой на плаще… он ведь не зря свой меч крутит?

– А ну прекратить, мать вашу!!! – подойдя к трибуне, Гус с силой хватанул по ней кулаком, да так, что сие сооружение едва не развалилось на части. – Вы что тут себе позволяете, так вас разэтак через раскоряк?! Волю почуяли, чурбаки навозные? Гниды пучеглазые, тараканы, разрази твою вас гром!

Все оцепенели, а Вожников завистливо свистнул: он всегда знал, что по-настоящему интеллигентный человек всегда умеет так витиевато ругаться, как и не снилось какому-нибудь простодушному деревенскому зэпээровцу Ваньке, употребляющему матерные слова просто для связки в речи, в силу слишком же поверхностного знакомства со словами обычными, общепринятыми.

Да, было чему завидовать! В громовой речи, которую разъяренный профессор обрушил сейчас на членов городского совета и вообще всех присутствующих, приличными были лишь только предлоги, да и то не все, а слова «подлая сволочь», «хитроковарный гад» и «гнусные тварюги» можно было посчитать уменьшительно-ласкательными деминативами.

– О… профессор… – опомнился рыцарь Золотой Секиры. – Вы здесь…

– А где же мне еще быть, орясина вы этакая?! – скрипнул зубами Гус. – Хорошо, сам король сюда не заглянул – вот было бы позорище, – а меня, я вижу, вы не очень стесняетесь. Так продолжайте же, что вы застыли как вкопанные? Вы, вы, пан Владислав из Пржемберка… вы вообще что здесь делаете, в ратуше? Может быть, вы разбираетесь в градостроении или в управлении городским сообществом?

– Господин професс…

– Молчать!!! – Гус снова ударил по трибуне… словно бы по головам всех присутствующих.

На взгляд Вожникова – занятное было зрелище. А вообще, магистр прав – этих остолопов следовало проучить.

– Я вообще подозреваю, любезнейший пан Владислав, что вы вообще не знаете грамоты, – ехидно ухмыльнулся магистр. – Ведь так?

– Так, господин профессор, – тряхнув своей львиной гривою, пан Пржемберк смиренно опустил очи долу.

Но тут же с гордостью вскинул голову:

– Я воин, а не ученый, и не монах.

– Тогда ваше место на поле брани! Пан Жижка уже собирает ополчение на горе Табор – а вы чего ждете, пан Владислав?

– Я… – рыцарь неожиданно покраснел. – Я немедленно отправлюсь туда, господин профессор, со всей моей верной дружиною.

– Так отправляйтесь, – Гус устало махнул рукой. – А здесь мы уж как-нибудь без вас разберемся. Ага… герр Майер! Что это вы делаете с мебелью? Вы ж вроде мелиоратор…

– Да, герр Гус, так, – немец конфузливо опустил скамью.

– А вы, пан Йозеф? – профессор едва только глянул на арбалетчика, как тот затрясся, словно осиновый лист на холодном осеннем ветру. – Вы что, охотиться здесь собрались? Уж не на ваших ли коллег, а? Хорошенькое дело, а, князь? – магистр обернулся на Егора. – Ну, полный беспредел. Совсем тут без меня охренели!

Члены городского совета и мятежники, враз присмирев, поглядывали на профессора, словно нашкодившие школьники. Пана Яна Гуса в Чехии сильно уважали! Пожалуй, даже больше, чем короля. Да ведь и было за что! Чешскую письменность кто, по сути, создал? Гус! За отмену многих крестьянских повинностей кто выступал? Опять же – Гус. Против мздоимства, за новую церковь, за… Наконец, именно Гус сказал, что «чехи всегда должны быть наверху и никогда внизу», и он же – «для меня дельный немец лучше бездельника чеха»!

Все же таки хорошо, что такого человека удалось спасти от костра! Быть может, и с Сигизмундом все нынче обойдется малой кровью… и мир не увидит ни кровавых крестовых походов в Богемию, ни страшных гуситских войн.

Помоги, Господи!

Дай-то Бог!

Глава 11

Табориты

– Рыцари!!!

Едущий впереди обоза молодой парень – Янек – обернулся и, взяв на дыбы коня, поскакал назад, крича и размахивая руками:

– Рыцари! Там, за рощей – я видел их стяги!

– Их тут не должно было быть, – сурово сдвинул брови воевода – знаменитый Ян Жижка.

Вечно насупленный, одноглазый, с темным жестоким лицом и скверным нравом, он вызывал мало симпатий у Вожникова, как и у кого бы то ни было еще, однако полководцем – тут уж никуда не денешься – был знатным: талантливым и умным, строгим и справедливым, когда надо – осторожным, а ежели того требовала ситуация – храбрым до безрассудности. До тщательно рассчитанной и выверенной безрассудности… впрочем, сейчас, похоже, дела складывались по-другому.

Нахлобучив на голову поданный верным оруженосцем шлем, Жижка искоса посмотрел на князя – навязанного ему, кстати, Гусом – и развернул коня, обращаясь к своим воинам, к их женам и детям. Все они как раз возвращались от Кутной Горы, где наголову разбили посланное императором Сигизмундом крестоносное воинство, в небольшой городок Фавор (чехи произносили – Табор), расположенный на одноименной горе, и ставший родным домом для большинства наиболее радикальных последователей профессора, коих Егор про себя именовал «пламенными революционерами», все же остальные – по названию горы и городка – табориты.

Умеренное крыло движения прозвали «чашниками», ибо частью их программы было уравнение мирян в правах со священниками, принятие ими таинства причащения – евхаристии не только хлебом, но и вином, из чаши – как до того полагалось только служителям церкви. Сие требование как раз и составляло ту основу выступлений Гуса против католической церкви, в которой мятежный магистр уже достиг ошеломляющих успехов, напугавших Сигизмунда и папу Иоанна настолько, что те призвали рыцарство всей Европы в крестовый поход против богемских и моравских еретиков.

На сей призыв с охотой откликнулись рыцари Южной Германии, кроме полагающегося отпущения грехов еще и надеявшиеся поправить свое материальное положение тривиальным грабежом богатых чешских земель. Были и бургундские рыцари, и французы, и англичане – этих, впрочем, мало: военные действия между Францией и Англией, прозванные в девятнадцатом веке «столетней войной», снова возобновились, и многочисленным феодальным шайкам было чем заняться и у себя дома. Хотя некоторые все же встали под знамена императора – Чехия все же казалась им более богатой добычей, чем разграбленные области Франции.

Посланное Сигизмундом воинство попыталось пробиться к Кутной Горе, где укрывались сторонники императора и католической церкви, но было разгромлено объединенными отрядами гуситов под предводительством все того же славного Яна Жижки, ныне возвращавшегося на гору Табор во главе большого и богатого обоза – явившиеся пограбить рыцари сами оказались в незавидной роли ограбленных, всякого добра гуситам досталось немало, особенно – чашникам, в отличие от таборитов не брезговавших брать знатных воинов в плен, а потом отпускать за солидный выкуп.

– Может быть – в лес? – подскочил к Жижке его заместитель – длинный и нескладный пан из мелочи, по имени Прокоп Большой.

– Да-да, в лес! – тряхнув волосами, похожими на львиную гриву, поддержал его пан Владислав из Пржемберка, славный богемский рыцарь, настоящий герой, доказавший свою смелость под Кутной Горою.

Сплоченные общей опасностью, табориты и чашники еще не стали собачиться меж собою, еще не пахло гражданской войной, и авторитет профессора Гуса был высок, как никогда!

– Телеги – в лес, – повторил пан Владислав, – а сами останемся здесь и сразимся! Встретим врагов лицом к лицу.

– Да, здесь, в чистом поле, от рыцарей не спастись, – Прокоп Большой передернул худыми плечами. – Против копейной атаки никакой строй не удержим.

Тут он был прав, и князь Егор мысленно согласился с соратником Жижки: кругом поля, равнина – место для атаки тяжелой конницы очень удобное. Таранный удар закованных в латы рыцарей будет сокрушителен и страшен! Большинство таборитов все-таки пехотинцы, бедняки, крестьяне и городской плебс, коим не по карману добрый боевой конь. У пехоты против рыцарской конницы просто нет шансов! Так что правы и пан Владислав, и Прокоп…

– Нет! – отрывисто бросил воевода. – Если разделимся – смерть. Никакой лес не спасет – достанут. Живо распрягайте лошадей! Ставьте повозки в круг, заряжайте пушки. Пан Жегор, – Жижка неожиданно повернулся к Вожникову. – Вот и посмотрим, пригодятся ли ваши пасхальные ленты.

Князь усмехнулся: «пасхальные ленты» – так гуситы прозвали его изобретение, точнее – подсмотренную в каком-то криминальном сериале вещицу – утыканные гвоздями холщовые полосы, типа применяемых для остановки автомобилей «ежей». По мысли Егора – и против конницы это должно было сработать. Вот и проверим!

Повинуясь приказу своего командира, воины и обозные живо принялись за дело: составили в круг возы, сцепили их меж собою цепями, зарядили пушки, копья вперед выставили, приготовили стрелы для арбалетов и луков. Получилась этакая полевая крепость, вагенбург, как ее называли немцы – изобретение на данный момент вовсе не новое, применяли подобное и раньше, только вот наиболее успешно, насколько помнил Вожников из курса истории, с этим справлялись гуситы.

Запряженные четверкой выносливых лошадей, коих вполне можно было использовать в качестве верховых, повозки гуситов отличались завидной прочностью, при составлении «вагенбурга» проходы под ними закрывали толстые дубовые доски, подвешенные на цепях. Попробуй, возьми – танки! Экипаж каждого обычно составлял около дюжины человек – ездовой, сцепщики, копейщики и стрелки.

Рыцари появились внезапно, хоть их и ждали, готовились. Вот только что не было никого, и вдруг, перед рощицей – как-то моментально, сразу, словно бы из-под земли – возникли всадники в сверкающих латах и шлемах, украшенных разноцветными перьями и крестами. До полного латного доспеха осталось еще лет пятьдесят, однако основные шаги в этом направлении уже были успешно проделаны – поверх кольчуги надевались кирасы, поручи, поножи, набедренники, особо тщательно защищались места сочленений – колени, локти, плечи.

Шлемы у крестоносного воинства имелись разные – в большинстве своем «собачьи головы» – бацинеты, но встречались и салады – открытые и с полузабралом, а также – и простые, круглые, с полями, каски.

– Ой, сколько их много-то! – половчей перехватив цеп (обычный молотильный цеп, только вместо палок привешены увесистые, утыканные стальными шипами шары), покачал головой один из простых воинов, Вожников даже знал, как его зовут – Ярослав. Ярослав Гржимек – забавный, вечно улыбающийся и неунывающий мужичок лет тридцати, бывший торговец навозом, кажется.

– Не хватайся за цеп, Ярослав, – глядя, как рыцари деловито выстраиваются кабаньей головою, улыбнулся князь. – Сперва поговорят пушки!

– Ох, вы и скажете, пан Жегор! – рассмеялся Гржимек. – Пушки! Да никто никогда и знать не знает, куда попадет это чертово ядро!

– Ничего! Рыцарей много – наши ядрышки уж точно мимо не пролетят.

– И все же цеп надежнее.

– Пан Жегор! – прозвучал за спиной властный голос.

Егор обернулся, увидев перед собой Яна Жижку, как всегда перед боем – собранного и немного задумчивого.

– Командуйте пушкарями, пан Жегор, – воевода махнул закованной в латную рукавицу рукой. – У вас это неплохо получается. Запомните сигнал – три рога, и ваш вымпел – синий. С зеленым – арбалетчиков – не перепутайте.

– Да что я, дальтоник, что ли? – обиженно протянул князь и, вскочив на ноги, оглядел пушкарей.

Артиллерия тогда была та еще – пушки большей частью не отливали, а сковывали из железных пластин – разрывались они довольно часто. Впрочем, здесь, в вагенбурге, имелись лишь небольшие кулеврины, ручницы и гаковницы.

Пушкари уже зарядили орудия и искоса поглядывали на сигнальщиков. Ждали трехкратного сигнала рогов и синего вымпела.

– Приготовились!

Вожников кивнул и оглянулся – в середине, в окруженном повозками круге, оставались лишь женщины и дети, впрочем, вовсе не выглядевшие безучастными: кто кипятил на уже разожженных кострах воду, кто-то рвал сукно на бинты, готовясь принимать раненых, к тому же нужно было еще подносить ядра и стрелы – ратной работы хватало всем. И все – даже малые дети – были настроены весьма решительно: биться до последнего, победить или – уж по крайней мере – подороже продать свои жизни, не посрамив славного воеводу!

Надвинув на голову шлем – обычную каску с бармицей, Вожников покусал губу, услыхав донесшиеся из рыцарского стана звуки. Утробно затрубили трубы… Легли на упору копья, и тотчас же задрожала земля: тяжелая конница, ускоряясь, понеслась на телеги неудержимой лавою, которую, казалось, ничто не могло остановить!

Кто-то из таборитов молился, кто-то ругался про себя, скрипя зубами… большинство же молча ждали, сжимая в руках фитили, арбалеты, луки.

Князь присмотрелся, прищурив от солнца глаза: та-ак, еще метров двадцать… десять… пять…

Кивок сигнальщику. Взвился вверх синий вымпел. Три раза протрубил рог.

– Огонь! – яростно воскликнул Вожников.

Разом рявкнули пушки… тотчас же, сея смерть, запели в воздухе стрелы… А первые крестоносные всадники уже падали – их лошади напоролись-таки на «ежи»!

Те, кто прорвался к возам, уперлись в почти сплошную стену, которую просто невозможно было атаковать, все равно, что кидаться с копьем на крепостные ворота – славно, конечно, спору нет, но бесполезно и глупо.

Снова ударили пушки – бабах!

Хрипели кони, стонали раненые, и тучи стрел затмили небо – рыцарская атака захлебывалась, это еще не поняли сами крестоносцы, но понял их командир… и Жижка, давший команду на вылазку.

Вот когда пригодилась лихая дружина пана Владислава из Пржемберка! Один из возов откатили в сторону, и конница гуситов с воплями вылетела из вагенбурга, врезаясь в массу врагов. Закипела битва, и вскоре в ход пошла пехота, безжалостная таборитская пехота с цепами. Крестьяне были умелы – молотили вражин, как хлеб, никому не давая пощады. Множество рыцарей погибло, многих добили гуситы – Ян Жижка принципиально не брал в плен никого.

Правда, сие не относилось к пану Владиславу из Пржемберка, как и к прочим иным панам, люди которых уже нахватали изрядное количество пленных, конечно же знатных, о простолюдинах речи и вовсе не шло – что они могут заплатить?

Подобное своевольство не могло не раздражать Жижку, но он пока терпел. До поры, до времени.

Славную победу решили отпраздновать дома, на горе Табор, и, похоронив убитых, не теряя времени, тронулись в путь все по той же дороге, тянувшейся меж горными кряжами и время от времени спускавшейся в долины, полные запахами яблок и груш.

В попадавшихся по пути селениях гуситов встречали восторженно, правда, славный воевода, еще не успевший потерять свой второй глаз, по деревням свое воинство даже на привалах не пускал, дисциплину держал строгую, периодически устраивая показательные судилища с экзекуциями, от присутствия на которых, как мог, уклонялся Егор.

Не всегда, впрочем, удавалось уклониться…

– Конрад Коляда из Прсыхова, обвиняется в том, что присвоил себе часть добычи, утаив ее от своих товарищей.

– Я только крестик взял – уж очень понравился, хотел невесте…

– Смерть!

Вооруженный длинным двуручным мечом палач тотчас же привел приговор в исполнение, и срубленная голова несчастного пана Конрада, словно капустный кочан, укатилась под телегу, где ей тут же принялись играть псы.

– Иржи Грумек, возница и славный цепник, – обращаясь к важно восседавшему на помосте-телеге «высокому суду» в лице всех командиров во главе с самим Жижкой, продолжал свое дело глашатай с длинным вытянутым книзу лицом и отрешенным взглядом.

Стоял славный вечер – тихий, спокойный и теплый, за горами виднелся сияющий край заходящего солнца, в светло-голубом пастельном небе светились золотом редкие полупрозрачные облака. В такой вечер хорошо посидеть с удочкой на берегу реки, или искупаться в озере, а потом понежиться под уже не жарким солнцем, или – пуще того – завалиться с какой-нибудь девой в стог…

– Смерть!

– Смерть!

– Смерть!

– Христо Немечек, славный пушкарь! Мы все знаем его умение и храбрость. Третьего дня отобрал у крестьянки Марты гуся.

– Крестьянка пожаловалась?

– Да.

– Смерть!

– Гунчо из Брдзова, молотобоец. Вчера, сменившись с поста, надавал тумаков десятнику Крошку.

– За что надавал?

– Он не один к нам пришел, с девушкой. А Крошк просто хотел провести с нею ночь! У нас ведь все равно и все общее!

– Все так. Все равны и все общее. Смерть!

Еще одна голова покатилась. Жаль парня. Гнусные тут правила – хотя порядок и дисциплина железные… как в каком-нибудь пятом классе, где мегера учительница без зазренья совести и оглядки на прокурора лупасит детишек линейкой. В таком классе – всё: и дисциплина, и успеваемость, и порядок… как в таборитском войске! Честь и хвала педагогу! Впрочем, при классно-урочной системе иначе-то и нельзя. Систему надо менять – не педагогов. Вот и здесь – система… «Отнять и поделить», возведенная в кратную степень. И ослушникам – смерть.

Вожников даже не вмешивался – знал, бесполезно. Не люди сидели сейчас рядом с ним – машины смерти!

Палача, правда, щадили – не всем он головы рубил, некоторых и вешали – тут же, на ближайшем дубу. И многих – вполне за дело: уснул на посту, не вовремя явился на построение, крестьян местных обидел. Но многих…

– Смерть!

Приговор объявлял некий пан Свободек, то ли бывший монах, то ли учитель – высокий мужчина лет тридцати пяти с холодно-красивым начисто бритым лицом и пылающим взглядом фанатика.

– Смерть!

– Смерть!

Утомился палач. Взмокла на могучих плечах рубаха. Насыщенный людской кровью меч устало вонзился в землю.

Вожников вздохнул: вообще-то, кат был храбрецом и дрался в первых рядах лихо. Однако же сражался всегда цепом – да так умело! Меч же держал для главного дела.

– Смерть!

Когда всех ослушников на сегодня, без всякой жалости и оглядки на заслуги, казнили, поднялся на ноги долговязый Прокоп Большой – Эйфелева башня с руками… нет, не Эйфелева – та уж слишком изящна, скорей – Тур Монпарнас – Прокоп такой же квадратный, мрачный и всегда не к месту. Вот как сейчас.

– О чашниках спросить хочу! О панах. Доколе мы их своеволие терпеть будем?

Воевода помрачнел, недобро покосившись единственным глазом, сейчас, на закате, вдруг вспыхнувшим красным, словно глаз упыря.

Хмыкнул, погладил бороду:

– Недолго, друг мой Прокоп. Недолго – верь!

«Тур Монпарнас» наклонил голову, словно упрямый, глухой к людскому слову, бык:

– Я-то верю. А вот народ наш… Глаза уже устали смотреть на этих ползучих гадов.

Прокоп покосился на раскинувшуюся чуть поодаль полянку, уставленную богатыми шатрами чешских рыцарей. С полянки доносились женские голоса и смех.

– Да, они не признают нашего учения, Прокоп, – поиграв желваками, негромко продолжил Жижка. – Но пока паны нам нужны. Хотя… эти покинут нас уже завтра, неужто ты думаешь, что мы возьмем их с собой на гору Табор? Нет! Конечно нет, не возьмем.

– Ох, друг мой Ян. Скорей бы уж нам до дому добраться.

Честно сказать, стиль жизни богемских дворян и бюргеров – вовсе не обязательно богатых – привлекал Вожникова куда больше, нежели суровый таборитский уклад, который он вынужден был сейчас принимать из-за данного магистру Гусу (ныне председателю парламента – сейма) – слова. Кто-то должен был присмотреть за фанатиками, а явиться сюда самому профессору мешали не только пражские интриги, но и кое-что еще: просто воеводе Жижке, прозванному позднее Страшным слепцом, было бы нелегко терпеть рядом с собой конкурента – и Гус это хорошо понимал. Так к чему обострять отношения? Пока для того совсем не время. Пока…

А вот князя Жегора послать, конечно, не афишируя то, что он – князь (всего лишь туманное «соратник»), и пообещав всевозможную помощь в борьбе за будущее курфюршество – это пожалуйста! Чужестранец никакой Жижке не соперник за влияние на чешские умы! Вот и находился Вожников при таборитах в не совсем определенном статусе «советника» – представителя профессора Гуса.

И с обязанностями своими – по крайней мере, с воинскими – справлялся очень даже неплохо. А вот что касаемо всего остального… «Замполит», как его про себя называл Егор, пан Свободек открыто следил за князем и его людьми – слугами и воинами, не давая без присмотра сделать и шагу. Вообще, сему мрачноватому пану – а среди руководства таборитов весельчаков почему-то не встречалось – очень нравилось всех поучать, наставлять, заботиться о моральном облике… Вот и сейчас, после казней, Свободек подсел к костру, к молодежи – и что-то им все говорил, говорил, время от времени патетически вздымая руки к уже украсившемуся звездами и луною небу.

Егор прислушался.

– Все люди равны, не должно быть богатых, ибо они – волки, вечно алчущие сокровищ. Только смерть может остудить их пыл. Вы же, братья мои, должны быть выше алчности, ибо боретесь за великое дело всеобщего равенства и братства. Старайтесь быть честными, сильными, храбрыми, помогайте друг другу во всем – и тогда удача никогда не покинет вас, и жизнь ваша станет осмысленной, хоть, может быть, и недолгой. Но лучше пылать факелом, освещая путь людям, нежели топить воск свечкой в золоченом шандале какого-нибудь мерзкого богача! Лучше один раз запеть, чем шептать всю жизнь. Жить ради светлого подвига – вот наивысшее счастье!

«…лучше умереть стоя, чем жить на коленях», – уходя в своей шатер, мысленно продолжил Вожников. С одной стороны – правильные слова говорил пан Свободек, а с другой – просто набор банальностей, сдобренный дешевым пафосом, цинично рассчитанным на неокрепшие мозги подростков. Не надо говорить правильные слова – нужно правильные дела делать. Что же касаемо подвига… Егор почему-то считал, что подвиг совершить не так уж и сложно – погибнуть, чего проще-то? Гораздо труднее всю жизнь не делать подлостей… по крайней мере – стараться не делать. Это не сам князь сформулировал – где-то в какой-то газете прочел, давно уже, в интервью с одним актером.

В камне под щитом с изображением золотой секиры – гербом хозяина – на открытом огне жарились сразу три окорока, и капли золотистого сала с шипением падали на угли. Пан Владислав, прощаясь, пригласил всех господ командиров на обед в свой замок Пржемберк, зубчатые стены которого показались еще с утра.

С паном ушли все его люди и еще несколько богемских рыцарей – Жижка их не удерживал, хорошо понимая, что людям подобного типа нечего делать в Таборе, разве что разжигать страсти. Так что «чашники» пусть уходят, «катятся», как презрительно заметил бывший монах пан Свободек. Так-то оно так – немцев разбили, однако Сигизмунд явно не успокоится, организует новый крестовый поход, и тогда отряды рыцарей и баронов Чехии вовсе не окажутся лишними – слепой на один глаз воевода хорошо понимал это и не желал расставаться со своими бывшими соратниками, как выразился один из трубачей – «на фальшивой ноте». Мог, вполне мог еще пригодиться пан Владислав и такие, как он.

Именно поэтому знаменитый полководец не только принял предложение рыцаря, но и настоял, чтоб в замок поехали все приглашенные. Впрочем, и настаивать-то было нечего, Жижка просто бросил:

– Едут все!

И всё, этого оказалось вполне достаточно – попробовал бы кто не поехать! Даже Прокоп Большой и пан Свободек согласились, потащились в замок позади всех с кислыми минами, и даже доброе вино их настроение не улучшило вовсе, разве что свежее, только что сваренное, пиво чуть-чуть разогнало ненависть. Так, слегка.

Слуги доблестного рыцаря, увы, в отсутствие хозяина частью поразбежались, за что благородный пан уже сделал втык своей супруге Йованке, белесой некрасивой даме с большим – месяце на седьмом беременности – животом. Слава богу, хоть верный мажордом остался, да повариха, да еще с дюжину человек, и все же впечатление от замка нынче было вовсе не то, что прежде. Для пущего антуража просто не хватало людей, а потому хозяин замка распорядился выпустить кое-кого из темницы – тех, что еще не совсем отощал и мог самостоятельно ходить.

– Только приглядывайте за ними, не то… – наказав воинам, пан Владислав погрозил кулаком жене и, тряхнув гривой золотистых волос, вернулся с кухни к гостям, вновь предаваясь веселью.

Эта бесшабашная рыцарская веселость вкупе с показной молодецкой удалью, к слову сказать, весьма нравилась князю: лучше уж слушать громкий смех рыцарей, чем смотреть на постные рожи «замполитов», типа пана Свободека или Прокопа Большого. А пан Владислав оказался вполне приятным собеседником и грубые шутки его пришлись по вкусу даже Жижке.

– А вот! – подняв обглоданную лопатку, голосил благородный пан. – Вот давайте посмотрим, кто быстрее слопает корок… Или кто больше всех пива выпьет – ага? Что вы так смотрите, пан Жегор?

– Насчет пива я бы, может, и согласился, – вспомнив Остапа Бендера, кротко ухмыльнулся Вожников. – Да только Заратустра не велит.

– Кто не велит?!

– Обет дал.

– А, ну если обет. Тогда ладно. Хо! А давайте-ка копья метать! Во-он в те доспехи, в дальнем углу. Это, между прочим, доспехи одного ливонца… да-да, ливонца… или тевтонца… да я не помню уже. Что? Что такое?

Подошедший мажордом – седой лысоватый старик с живым, сморщенным, словно печеное яблоко, личиком профессионального сплетника – наклонившись, что-то угодливо прошептал своему господину.

– Ах, вон оно как…

Выслушав, пан Владислав извинился перед гостями и, встав, зашагал следом за стариком, у самой лестницы обернувшись:

– Ну, вы не скучайте тут. Я скоро.

Для того, чтобы гости не скучали, слуги тут же притаранили целый котел пива, прямо оттуда и стали разливать в кружки.

– Хорошее здесь пиво, – вытирая от густой пены усы, заценил Жижка. – Сразу видно – с душой сварено!

– Наверняка какая-нибудь несчастная вилланка варила, – пан Свободек скривился, но его никто не слушал – пиво-то и впрямь оказалось замечательным, даже Прокоп Большой наконец-то расслабился, только этот, «замполит», с кислой рожей сидел и всю обедню портил. Не, ну бывают же люди!

Врезать бы ему… хуком! Или можно свингом в переносицу. Нет! Апперкот в печень!

Егор мысленно представил пана Свободека на ринге в широких боксерских трусах и перчатках. Трусы все время спадали, и достойнейший пан все время их поддергивал, забавно перебирая ногами… Да, забавно. Вроде – не совсем уж и зануда уже! Может, и в самом деле – апперкотом его? Вызвать на шутливый поединок, приз – бочка с пивом… вернее – котел. Большой. Вот этот вот.

Оставив гостей наедине с пенным напитком, пан Владислав снова прошел на кухню, где мажордом, повернувшись, ловко ухватил за ухо какого-то мальчишку, ойкнувшего и выругавшегося по-немецки.

– Это кто еще? – удивился рыцарь. – Немец, что ли?

– Немец, мой господин, – старый слуга низко поклонился, не выпуская из цепких, изуродованных артрозами пальцев ухо парнишки, так что вышло, что поклонились они оба – мажором и пленник. – Вы, господин, его в подвал бросить велели. Сказали, что на всякий случай, авось, мол, пригодится.

– А-а-а! – наконец, вспомнил благородный пан. – Я уж и совсем про него забыл, клянусь святой Катериной. М-да-а… как он хоть не подох-то?

– Мы же его кормили, господин, – слуга развел руками. – Нешто нелюди?

– Так, значит, это он кого-то из моих гостей узнал?

– А он, господин, сейчас сам вам все расскажет… Иначе мы его живо голым задом на сковородку!

– Ну, пусть рассказывает, – усаживаясь в подставленное слугами кресло, покладисто разрешил пан Владислав. – Только не долго – гости ждут. Ну? Что он молчит-то? По-чешски говорить не умеет? Так пусть говорит по-немецки – я пойму.

– Да я вовсе никого не… – испуганно хлопнув глазами, начал было парнишка, но, получив от мажордома смачную оплеуху, едва не расплакался, а уж, как пригрозили пытать, признался во всем.

– Так-так, – выслушав, протянул. – Значит, пан Жегор – твой бывший хозяин, немец? Герр Георг, так ты сказал? А тебя самого – Бруно зовут?

– Да, – подросток опустил глаза, со страхом поглядывая на разбойного пана.

– Ха! – неожиданно расхохотался рыцарь. – Ну и что с того, что немец? Мало у нас немцев? Это где-то даже и хорошо… Вот был бы я из тех, из сквалыг-таборитов, тогда, конечно, мне, может, и не понравилось бы, что посланец самого Гуса – немец, а так… Вон, Николай из Дрездена – тоже немец, и что? Ла-адно, работай пока, парень. Только не вздумай к своему бывшему господину пойти! Вздерну! Хочешь на виселицу, а?

– Не-а…

– То-то, что «не-а», – передразнил пан Владислав и, чуть подумав, приказал: – На задний двор его отправьте – пущай там в навозе копается, нечего тут…

После третьей кружки хозяин и гости принялись бегать на задний двор – отлить, пиво – все-таки сильное мочегонное средство. Какой-то молодой слуга, возившийся в дальнем углу у навозной кучи, увидав князя, бросился было к нему… да побоялся – «герр Георг» был не один, а со страшным паном Владиславом и каким-то одноглазым, не менее страшным, чем благородный рыцарь из Пржемберка.

Сделав свое дело, все трое ушли, а им на смену появился еще один, не старый, чем-то похожий на монаха, мужчина с приятным и добрым лицом. Вряд ли это был кто-то из замка, хотя… Другой бы, на месте Бруно, может быть, выждал бы еще, но юный приказчик слишком устал ждать – насиделся в сыром подвале, каждый миг ожидая самых лютых пыток и казни.

И этот человек, показавшийся мальчишке таким добрым… У незнакомца были такие глаза, такая располагающая улыбка, что Бруно решил ничего больше не ждать. Бросив лопату, подбежал:

– Господин… вы говорите по-немецки?

– По-немецки? – добрый человек удивленно поднял глаза. – Ну, говорю, а что?

– Я бы хотел у вас кое-что спросить. Можно? – умоляюще сложив руки, подросток посмотрел на гостя столь жалобно, что тот махнул рукой:

– Ну, спроси, ладно.

– Вы ведь приехали сюда в гости?

– Да, так. Не понимаю, к чему ты это спрашиваешь?

– Просто… Один из ваших спутников, кажется, мне знаком.

– Вот как? Знаком? – пан Свободек – конечно же, это был он – насторожился. – И кто же это?

– Герр Георг, мастер торговых дел из Аугсбурга, – выпалил Бруно. – Он должен меня помнить.

Пан Свободек пожал плечами:

– Да нет у нас никаких мастеров торговых дел… разве что заплечных, х-хе!

– Да я же его только что видел! – в отчаянии закричал отрок. – Высокий такой, красивый… в бархатной темно-голубой котте.

– А-а-а, вот ты о ком! – таборит поспешно прикрыл глаза, стараясь не показать вспыхнувшие в них искры. – Герр Георг, говоришь? Ну-ну…

– Да-да, именно так, уважаемый господин! Надеюсь, он меня узнает.

– А ты сам-то как здесь? – оглянувшись по сторонам, негромко спросил пан Свободек.

Мальчишка зашмыгал носом и всхлипнул:

– Да вот, ехали… А тут вдруг – разбойники… и оказалось… пан… пан Владислав…

– Понятно, – небрежно перебил чех. – Ах, пан Владислав, пан Владислав… Впрочем, ничего необычного для благородного рыцаря. Что ж, бедный мальчик, я помогу тебе!

Заплакав, Бруно упал на колени:

– Не знаю, как и благодарить вас, благородный господин…

– Никогда не зови меня благородным господином, – резко возразил пан Свободек. – Все благородные господа – суть ненасытные пиявки, пьющие народную кровь. Или ты считаешь иначе?

– Я… я не знаю, благород…

– Ладно, хватит, – махнув рукой, таборит снова осмотрелся и понизил голос: – На другом дворе, у ворот замка – повозка, сможешь туда пробраться?

– Ага!

– В ней и спрячешься, я предупрежу возницу и воинов. Все понял?

– О да, господин!

Чех поморщился:

– И еще одно пойми – герру Георгу мы пока ничего не скажем… вокруг него слишком много врагов, нужно немного выждать. Не бойся, я же сказал, что помогу тебе во всем! Ведь люди же должны помогать друг другу, верно?

– Верно, благород… ой… пан.

– Пока прощай, – пан Свободек потрепал парнишку по плечу. – Увидимся позже, и да поможет нам Бог!

Пригладив волосы – шапку оставил в повозке, – Ярослав осторожно выглянул из-за куста, стараясь понять, откуда послышался странный шум, напоминающий лязг вытаскиваемого из ножен меча. Заросли ольхи, липы, невдалеке – за поляною – ельник, а чуть в сторонке – малиновые кусты с крупными спелыми ягодами. Уже отходила малина, но все же хватало еще ягод, в этот год весна выдалась холодной, дождливою – все поздно цвело.

– Вроде все спокойно, пан Яр, – прошептал позади Крамичек – недавно примкнувший к таборитам молодой парень с русой бородкой и бесшабашной душой. Бывший пастух, виллан какого-то пана. Пана крестьяне сожгли вместе с замком и всей семьею, сами же подались в Табор, и сейчас подвергались строгой проверке, испытанию – на что годны?

Вот и Крамичек доказывал свою преданность – сам вызвался в опасное и непростое дело: съездить за продуктами и фуражом. И то, и другое частью добровольно давали местные крестьяне, но таких сознательных становилось все меньше, и в делах снабжения таборитам все чаще и чаще приходилось прибегать к старому испытанному способу: налетел – отобрал! Некоторым стыдно было, но пан Свободек таковых быстренько вразумил – мол, не просто так разбойничали – а за-ради святого дела народного счастья.

Правда, не все обираемые таборитами крестьяне так считали, некоторые – вот же гады! – упорствовали, прятали скот, овощи, хлеб – с такими пан Свободек приказывал не церемониться. Обычно и не церемонились, правда, на этот раз обошлось – неплохо съездили: часть фуража да немного продуктов крестьяне сами дали, остальное добрали, разграбив возы с оброком какому-то пану. Хорошо все прошло, почти без крови – стражники, едва увидав вылетевших из лесу всадников с цепами, тут же и разбежались… кто успел.

Впрочем, собрать фураж да жратву (как по-простому выражались гуситы) – это еще полдела, еще оставалось главное – вывезти, доставить: война шла, крестовый поход опять же – на чужие обозы с обеих сторон охотников было немало.

Ехали с осторожностью, бывший навозник, а ныне – сам себе пан, Ярослав Гржимпек – за старшего, что многим в отряде нравилось – они Ярослава своим командиром и выбрали, сам Жижка не возражал. Бывший торговец навозом человек хороший, не злой, зря не придирается, однако требует службу сполна, а что военное дело не слишком-то знает, так то не страшно – научится, времени-то полно, когда еще война кончится? Один Господь знает, да еще, может, святой Галл.

Чу! Снова что-то лязгнуло. Ярослав поудобней перехватил секиру – неужто за обозом следят? Неужели – крестоносцы, немцы? Или – местные паны, те тоже могли напасть.

Крамичек позади вдруг рассмеялся. Ярослав возмущенно оглянулся – и чего ржет-то? Тем более в такой момент.

– Глянь, пан Яр! – парень показал вверх, на ветви липы, где болталось что-то такое… лязгающее…

Черт! Старый капкан! И кто его только туда забросил?

– Тьфу ты!

Выпрямившись, Ярослав сунул секиру в лямку да, забросив за спину, оглянулся:

– Ну, идем, Крамичек. Чувствую – то-то сейчас хохоту будет.

Да, хохоту было изрядно, даже пан Яр – сотник! – к общему хору присоединился, усевшись на телегу, искоса поглядывая по сторонам. Да-а-а… повезло нынче. Со всем повезло – и с продуктами, и с погодой. С утра еще туманилось, моросило, а после поднялся ветер, и к вечеру распогодилось – небо стало высокое, чистое, лишь кое-где кучерявились легкие белые, как овсяный кисель, облака.

– Ох-ох-ох, – все же – для порядку! – повздыхал сотник. – Теперь бы к ночи до нашего шляха добраться, и считайте – всё.

«Наш шлях» или «гуситский шлях» – так называли дорогу, что сворачивала прямиком к горе Табор, и на которую с нехорошими целями мог сунуться разве что сумасшедший или самоубийца – все контролировалось постами таборитов, первый из которых вскоре должен был показаться…

– Во-он за тем кряжем, – указал пан Яр усевшемуся за вожжи Крамичеку. – Там будем – можно будет и повеселиться.

Парень улыбнулся, щелкнув вожжами:

– А ведь скоро доедем! Не так-то и далеко.

– Не далеко, верно. К ночи уж точно будем.

Они приехали раньше – солнце еще не успело скрыться за синими отрогами гор, и длинные тени скал чернели поперек наезженной многочисленными телегами колеи, словно вытянутые ноги прилегшего отдохнуть великана. Чуть в стороне, у самого кряжа, виднелся шатер, а из распадка тянуло дымом, и алые отблески костра плясали на стволах росших рядом деревьев.

– Вот и наши, – обрадованно воскликнул Крамичек.

Кто-то из обозных помахал рукой:

– Эй-эй! Сейчас мы у вас утку зажарим!

Воины в стальных шлемах, пропуская обоз, молча отсалютовали копьями. Возы неторопливо, один за другим, втягивались в распадок.

– Я займу местечко?

– Давай.

Крамичек, передав вожжи напарнику – такому же молодому парню из Брно – соскочил с телеги и нетерпеливо побежал к костру… что-то просвистело… и юноша вдруг споткнулся, упал…

И тут же со всех сторон полетели стрелы!

– Засада! – запоздало закричал Ярослав. – Разворачивайте возы, разворачивайте…

Бесполезно. Все уже было поздно. Выскочивший из-за кряжа отряд крестоносных рыцарей, словно ураган, смел всех выскочивших им наперерез воинов, завязалась рукопашная схватка, где парни из отряда пана Яра проявили себя во всей красе, сражаясь отважно и умело. Увы, силы были слишком неравные! И еще – неожиданность… Откуда взялся здесь столь большой отряд? Как они вообще посмели?

Удар! Палица соскользнула со шлема, угодив в левое плечо, и Ярослав, жутко ругаясь, отмахнулся секирой, угодив немцу в латную грудь. Кираса глухо звякнула, загудела, и сотник, не думая, обрушил на врага град ударов с такой непостижимой яростью и силой, что немец вынужден был отступить… И поучил удар в шею!

– Ага! – подняв вверх окровавленную секиру, пан Яр оглянулся, подзывая своих. – Наши недалеко, парни! Выпрягайте коней, скачите. Просите подмогу!

Что ударило по шлему… палица? Верно, кто-то метнул… ничего не скажешь, удачно…

Глаза бывшего торговца навозом затуманились, тело обмякло, оплыло, словно квашня, без сил повалилось на самое дно телеги…

– Разворачивайте возы! – подняв забрало, приказал рыцарь с золотым львом на червленом поле щита. – Уходим. Быстро!

– Мы не будем их преследовать, мой барон? – почтительно поинтересовался один из воинов в заляпанной кровью кирасе.

Рыцарь мотнул головой и усмехнулся:

– Нет! Нас всего три сотни, а их там – тысячи. Достаточно и обоза. Уходим!

Затрубил рог, и крестоносцы, проворно развернув возы, поехали прочь, даже не добив раненых таборитов. Следовало спешить – некогда было! Вот-вот могли показаться войска страшного Жижки! Конечно, было бы вполне достойно умереть за святое дело в борьбе с превосходящим по силе противником, но… Если бы врагами были рыцари, а так… Табориты! Гнусные смердящие мужики – какое уж тут благородство?!

Скрипели колеса возов, ржали лошади, кто-то негромко шутил. Отряд крестоносцев во главе с рыцарем Золотого Льва уходил в ночь, уводя с собой отбитый у гуситов обоз с фуражом и продуктами. Славная вышла победа, лихая. И, главное, под самым носом у знаменитого Жижки!

– Уже третий обоз! – ругался на совете Прокоп Большой. – Третий! И это только за последнюю неделю, ага. Эти недобитые сволочи немцы совсем обнаглели. Нет, ну сколько же можно терпеть?

Табориты хоронили погибших. Тех, кого привезли с Гуситского шляха, где столь бесславно был потерян обоз. Со скорбными лицами погибших товарищей опустили в могилы, священник прочитал молитву, конечно, по-чешски, и очень быстро, как попросил пан Свободек – а этот непростой и приятный с виду пан имел большое влияние. Нечего было и спорить.

– Мы потеряли наших братьев! – после священника пан Свободек как раз и взял слово, поднявшись на невысокое крылечко часовни. – Пожалуй, не побоюсь этого слова, лучших из нас. Мы скорбим, но наша скорбь не есть скорбь трусов, о, нет. Мы обязательно отомстим, и я клянусь в этом сейчас перед всеми вами. Мы боремся за народное счастье, и этим сильны. Сильны и непобедимы. Лишь иногда подлые враги кусают нас исподтишка, нанося страшные свербящие раны. О, славные герои! Никогда народ не забудет ваш светлый подвиг… Никогда! А ныне – мы чествуем этих героев!

Стоявший чуть в стороне Вожников покоробился. Сию прочувствованную речь он слышал уже раз пятнадцать – все в том же исполнении и всегда – одно и то же. Егор с детства не любил пафоса, а слово «чествовать» так и вообще толком не понимал никогда, считая его лишь принадлежностью составителей речей номенклатуры. Что значит – чествовать? Читать хвалебные стихи, аплодировать, с комплексом ритуальных завываний произносить пафосные речи? Что же касается подвигов, то и к ним у князя сложилось свое личное отношение. Егор уже давно совершенно искренне полагал, что все славные подвиги есть результат чьей-то недоработки, ротозейства, а иногда – и откровенной подлости и предательства. Так оно всегда и бывает – кто-то по глупости (либо – специально!) делает ошибки, а кто-то другой закрывает их своими телами. А затем первые произносят пафосные речи о погибших героях – вторых. Сволочи и подлецы. Что тут еще скажешь?

– Страшная боль стучит в моем сердце! – стуча себя кулаком в грудь, продолжал ритуальные завывания «замполит». – Боль о наших погибших товарищах…

Пан Свободек все никак не мог угомониться – то ли доказывал вышестоящим отцам-командирам свою незаменимость и нужность, то ли искренне был уверен в собственной значимости, но полная образных выражений, цитат из Святого Писания и метафор, пламенная речь его продолжалась уже больше часа, и не только один Вожников полагал, что пора бы уже и закончить. Ну, нарвались на засаду. Ну, погибли – что в этом такого необычного? В Средние века вообще гибли часто, и ценность человеческой жизни была близка к нулю. Примерно как в России в крысиные девяностые – «Сдохни ты сегодня, а я завтра! Не дай себе засохнуть, бери от жизни всё».

Пан Свободек все говорил и говорил, то понижая, то повышая голос… а он ведь хороший оратор… где научился? Закончил университет? Несомненно! Тогда почему этим не хвастает, «косит» под простого? Впрочем, почему – понятно: для имиджа. Мол, вот, из простонародья, а уже много чего добился… Или нет, не так! Просто хочет показать, что он и все эти люди – «две пары в сапоге», одной крови, одного поля ягоды.

Но зачем уж так стараться-то? Переборщит ведь, переборщит. И так-то его простые воины не очень жаловали… хотя трескучих замполитов не любят нигде. Кроме речей да стукачества – что от них толку-то?

Воспитывают личный состав – вот как сейчас пан Свободек? Да-а-а… Воспитывать детишек в детском саду можно, а уж если постарше стали – всё! Что выросло, то и выросло.

И что характерно – никто зарвавшегося «замполита» не останавливал, не прерывал – оставив вместо себя Прокопа Большого, Жижка отправился по своим делам – вот и остановить было некому, даже Прокоп – и тот не решался, а князь Егор так и прав таких не имел. Вот и балаболил пан Свободек, «воспитывал».

Вожникову вдруг вспомнился старый участковый уполномоченный, вечный (как говорят в армии – «пятнадцатилетний») – капитан, бывший опер, «сосланный» на село за непочтительность к начальству и крепкую дружбу с зеленым змием. Участковый иногда заходил на пилораму к Егору, поболтать да выпить, бывало, что и пробирало старого капитана.

– Во, Егорша, – отдел по воспитательной работе с личным составом теперь есть! Целый отдел бездельников. Оперов, участковых, пэпээсников сокращают – скоро в патруль ходить некому будет – а этих чертей расплодили немерено! А потом спрашивают – с чего это у нас раскрываемость такая низкая? А ясно, с чего! Пьют людишки-то! Так выгнать пьяниц на хрен. Вот и выгнали… лучших оперов поувольняли, на их место понабрали пацанов, детишки голимые – пить толком не умеют… А как ты без водки с контингентом общий язык найдешь? Да никак! Вот и нет связи… А как без информации? Да никак. Такое впечатление, что начальство судит о раскрытии дел по всяким там дурацким сериалам. От того, что ты пятнышко крови экспертам отнес, преступления раскрываться не будут – только если кто-то что-то скажет… на хвосте принесет.

Стук-стук, короче. И без этого – никак. Свои люди нужны, вот о чем я!

О том же сейчас вдруг подумал и князь. О том, что хорошо бы кого-то здесь заиметь – если такие, как пан Свободек власть возьмут, мало никому не покажется. Присмотр нужен, глаз да глаз.

Нельзя сказать, что и раньше Егор этим вопросом не озаботился, озаботился, даже строил кое на кого планы, да вот только еще не успел толком ничего предпринять. Дело это деликатное, небыстрое – торопиться нечего.

Пан Свободек наконец-то закончил – наверное, просто больше не мог говорить, устал, бедолага, вымотался. Подошедший помощник – худой, вечно сутулый и малоразговорчивый тип по фамилии Рамек – подал утомленному оратору фляжку с водой… или вином, или пивом. Вообще, этот Рамек был своему хозяину предан… хоть и не полагалось в Таборе иметь слуг – ведь все люди равны! – так сутулый и не именовался слугой, а считался «помощником». Убей бог, князь никак не мог придумать, как и на чем с «помощником» этим сойтись, да еще хотелось бы, чтоб тот не донес своему господину. Так ничего пока в голову и не лезло – не имелось соответствующей подготовки, черт его знает – как и завербовать-то? Ах, Рамек, крепкий ты орешек, должно быть.

Рамек помог пану Свободеку забраться в повозку и сам уселся рядом с возницею, тут же хлестнувшего коней:

– Н-но, ироды! Пошли, пошли, драконы!

Возница! – тут же осенило князя. Пан Свободек не очень-то любил ездить верхом (Егор сильно подозревал, что и не умел даже) и передвигался по городу в громыхающей повозке, чуть меньше той, что обычно использовали табориты, но все же вполне громоздкой. Приобрести дорогое рессорное ландо производства фирмы «Ганс и Георг» «замполиту» не позволяли не столько политические взгляды, сколько опасение напрочь погубить свой образ радетеля за народное благо. Да и не позволил бы никто в шикарной коляске ездить – люди ведь все равны и должны быть одинаковы: одинаково выглядеть, одинаково мыслить, одинаково жить – дабы никогда не возникла гнусная, разъедающая общество, зависть. Возникнет – и все, хана, кончилось народное единство. Кстати, в этом табориты вовсе не были так уж неправы.

Итак, возчик. Дородный, с круглым лицом и вислыми, пшеничного цвета, усами, пан, звали его, кажется, Добружа, или как-то так… Нет, именно так – Добружа. Познакомился с ним Егор запросто, просто поехал на коне сзади, да подождал, когда пассажиры сойдут, войдя в предоставленный для жилья дом. Кстати, и сам князь столовался рядом, хотя домов для всех таборитов и не хватало, но кое-кому все же постой полагался, в полном соответствии с Оруэллом – «все овцы равны, но некоторые – равнее других».

И все же это равенство постоянно декларировалось таборитами, в их лагере в городе и на горе Табор не было ни господ, ни слуг. Любой мог подойти к любому – запросто. Вот и Вожников подошел. Похлопал по крупам коней, попинал колесо телеги, поинтересовался:

– А что, рессор нет?

– Чего, чего? – озадаченно переспросил пан Добружа.

Да-да, даже среди таборитов все именовали друг друга из вежливости – пан, до слова «товарищ» как-то еще не догадались, а Егор им этого не подсказывал, не считал нужным.

– Ну, такие стальные пластинки, подкладываются под ось и гасят тряску.

– Под ось? Пластины?

– Хочешь, так пойдем в пивную – объясню.

Славный пан Добружа просиял лицом и согласился в ту же секунду, оказывается, он тут, поблизости, и пивную хорошую знал, называлась классически – «У чаши».

– О, совсем как у Гашека!

– Смотрю, и вы ее знаете, пан? Да уж, пиво там доброе. Только вот гроши…

– Да я вас, пан возница, угощу, раз уж сам разговор затеял.

– Вот это славно! Идемте же скорей, славный пан Жегор!

– Вы что, меня знаете? – спускаясь следом за своим провожатым в какой-то подозрительный подвал, поинтересовался князь.

Возница оглянулся:

– Кто же вас не знает, пан Жегор! Все знают, и уважают все – за нрав ваш и к простому человеку снисходительность.

– Так у нас тут вроде бы все простые… Так это ваша пивная?

– Она!

Пан Добружа гостеприимно распахнул дверь, словно бы сам и был хозяином сего почтенного заведения, несколько запущенного снаружи, но вполне уютного изнутри.

– А вот и она – чаша! – усаживаясь за длинный стол, возница кивнул на висевший над столом щит с изображением чаши – символа провозглашенной профессором Гусом борьбы мирян за равноправие с клиром.

– Аннушка, пива нам принеси.

Ах, вон оно что – Аннушка! Князь с интересом посмотрел на осанистую женщину с крепкими руками и арбузной грудью, принесшую для дорогих гостей аж четыре кружки пива зараз.

– Угощайтесь, милые паны. Ах, пан Добружа, как же я рада вас видеть! Подождите, сейчас еще сыру и кнедликов принесу.

– Это Аннушка, вдова, – покрутив усы, пояснил возница. – Хозяйка всего здесь.

– Вот как, хозяйка? А ведь славный пан Свободек говорил, что все имущество должно быть общим. А Аннушка, вишь ты – хозяйка!

– Пан Свободек много чего говорит, – ухмыльнулся новый знакомец. – И вовсе никакой он не славный. И вы, пан Жегор, нисколько его не уважаете – я давно заметил. Не так?

– Пусть так. – Вожников быстро кивнул и, подняв пенную кружку, улыбнулся как можно шире. – Ну, за знакомство, славный пан Добружа!

По две кружки – это, конечно, только для начала, всего же за вечер приятели выхлебали дюжину на двоих. Можно было бы и больше, да пан Жегор сослался на неотложные дела. О, хитрый князь пил сегодня не зря. Во-вторых – пиво оказалось необыкновенно ароматным и вкусным, ну, а во-первых – Егор много чего узнал.

Как он и предполагал, пан Свободек знал и грамоту, и риторику, и вообще все семь свободных искусств, значит, несомненно, учился в университете, быть может, даже в Праге. Доучился или нет, князь не выяснил, да это было не столь уж и важно, зато Егор враз угадал факультет – да, собственно, нечего и угадывать было. Во всех средневековых университетах имелось всего по три факультета – богословско-философский, юридический и медицинский. Юридическими терминами пан Свободек отнюдь не блистал, медицинскими – тоже, так что оставалось одно: богослов и философ. Если не выгнали – то магистр, если выгнали… или сам по каким-то причинам ушел…

А еще «замполит» нежно любил свою дочь, оставшуюся на попечении двоюродной тетки где-то в Домажлицах, небольшом городке на западе Богемии, и часто писал ей письма, передаваемые с малейшей оказией – с купцами, паломниками, студентами и прочим бродячим людом.

«Надо же! – удивился про себя Егор. – Он еще и дочку любит, а я-то думал, что только партию, в смысле – идейное учение таборитов».

И какого же черта он поперся с крестоносцами? Думал, они захватят Прагу, восстановят все прежние порядки, и он, герр Отто Штальке, вновь станет ратманом, заняв свое законное место в ратуше, из которой его столь бесславно выкинули. Без всякого сожаления! И пана Пржемока тоже прогнали, хоть он и чех, а вот невежливого гордеца Майера – немца! – оставили, вот и пойми этого чертова Гуса!

Бывший ратман все же был человек не бедный, и много чего потерял – особенно жалко было дома, уютного двухэтажного особнячка на самом берегу Влтавы, у Карлова моста. О, Пресвятая Дева – и кто хоть там сейчас живет? Сам-то Штальке, прихватив семью – спасибо тому доброму селянину! – отправился от греха подальше в Дрезден, где, рядом с городом, имел во владении мельницу, приносившую хоть и небольшой, но постоянный доход. Там же, в Дрездене, заручившись поддержкой тамошних ратманов и кое-кому заплатив, открыл и небольшую лавку, в которой пока что и жил… точнее, уже не жил: оставив всю торговлю и мельницу на супругу и дочерей, подался с крестоносным воинством в Чехию, надеясь после победы императорских войск вернуть все свое добро и положение.

Имперский рыцарь Гуго фон Раузе, командир того отряда крестоносцев, к которому, в числе прочих обиженных, примкнул и герр Штальке, отнесся к бывшему ратману со всем почтением: еще бы – вот выбьют гуситов из Праги, а тут уже и член городского совета припасен – все по закону, истинный народный избранник! Хитрый Отто, конечно, не будь дураком, еще и преподнес славному рыцарю презент – украшенный серебряной вязью бацинет настоящей миланской работы, стоимостью двадцать шесть флоринов, и отпечатанное в Аугсбурге «Житие святой Афры» с занимательными картинками, за которое ратман выложил еще пятнадцать золотых, итого, вместе со шлемом, выходило сорок один флорин, сумма немаленькая, но для герра Штальке вполне посильная, тем более, ради расположения такого славного воина, как Гуго фон Раузе, ничего было не жаль – лишь бы выказывал должное уважение да не отказал впоследствии в помощи.

Надо сказать, подарки сей славный рыцарь оценил вполне, особенно, как ни странно, не бацинет, а «Житие святой Афры» – фон Раузе, оказывается, умел читать, да и вообще оказался человеком весьма неглупым и, кроме ратных дел, склонным к долгим и глубокомысленным беседам за кувшином вина.

Они так и провели весь поход вместе – на одном постоялом дворе или в разбитых неподалеку шатрах: рыцарю нужен был ученый собеседник, а герр Штальке, если не говорил о городском хозяйстве и прочих высоких материях, вполне сходил за ученого, уж по крайней мере, читать да писать, как и любой уважающий себя купец, умел.

Увы, Прагу взять не удалось, и рыцари, потеряв две трети отряда, частью разбрелись по домам, а частью – подались на юг, к Табору, как выразился фон Раузе – «тревожить пчел в ульях»! Надо сказать, ратману эта рискованная затея совершенно не нравилась, но, к его удивлению, пока все сходило гладко – все бесшабашные налеты на гуситские обозы удавались блестяще, похоже, хитроумный рыцарь Гуго имел своего человека в самом сердце разбойничьего стана – в городе, на пресловутой горе Табор.

Нет, все так и было, имел – честь ему за это и хвала! – герр Штальке не раз видел, как глава крестоносцев читал про себя какие-то письма… начинавшиеся весьма странно – «Дорогая доченька…» При этом имперский рыцарь Раузе впечатление охотника за чужими семейными посланиями отнюдь не производил, а наоборот, выглядел вполне здравомыслящим человеком, насколько это вообще возможно для рыцаря. И, насколько помнил Штальке, у Гуго фон Раузе вообще не было дочерей, а лишь три сына.

Доставшаяся от удачных налетов добыча перепродавалась все в тот же Дрезден через приказчиков бывшего ратмана, так что союз был выгоден для обоих – и для герра Штальке, и для рыцаря.

Нынче же благородный господин Раузе, на ночь глядя, вновь отправился в набег, и вернулся лишь к утру, сияющий и веселый, из чего разбуженный в своем шатре ратман и заключил, что и этот налет оказался столь же удачным.

– Вставайте, дружище Отто! – хохотал у шатра крестоносец, небрежно прислонив к росшей неподалеку березе щит с золотым львом на червленом поле. – Выпьем вина за удачное дело, а потом, если хотите, можете снова спать, как и все мы. Но я бы вам не советовал…

– А что такое? – откинув полог шатра, выглянул наружу заспанный ратман.

– Мы взяли много добычи. Целый обоз! Кое-что нужно будет продать, господин ратман.

Фон Раузе горделиво ухмыльнулся: веселый, с развевающейся копной темных волос и загорелыми лицом, он сейчас напоминал какого-то древнего героя – Ахиллеса или Одиссея.

– Надо – продадим, – герр Штальке, наконец, протер глаза. – Ну что же, давайте выпьем. А потом уж я займусь своим делом. Дебет-кредит, флорины, марки, гроши – думаю, это несколько скучновато для столь славного господина.

– В этом вы правы, друг мой, – снова рассмеялся рыцарь. – Каждый пускай занимается своим делом, верно? Сейчас принесут вино, да пожарят на костре свежатинки. Вот под этой березой и сядем! Да, мы тут случайно привезли пленного таборита, хотя договаривались в плен никого не брать, да уж так само собой получилось – он просто свалился в телегу, да так там и лежал. Боже, как от него пахнет навозом – прямо разит! Ничего, – фон Раузе сердито сверкнул глазами. – Эти чертовы табориты не так давно сожгли на костре двух наших воинов… Настала пора им ответить! И совсем не обязательно жечь, можно – сварить в котле или, на худой конец, отрубить голову или повесить.

Вскоре подошли и другие рыцари, выпили вина, закусили, да разошлись отдыхать – все же вымотались за ночь. Кстати, пленного таборита большинством голосов решили сварить в котле, для пущего смеха набросав в воду шалфея, луку и прочих пряностей. Так сказать – похлебка!

Посмеявшись вместе со всеми – большие они, оказывается, выдумщики, эти крестоносцы-рыцари… впрочем, ничуть не больше старшин городских цехов – герр Штальке отправился к захваченным возам – приступить к своим обычным занятиям: тщательно осмотреть всю добычу, переписать, поделить, чтоб никому не было бы обидно. Сия кропотливая работа вовсе не терпела нервозности и суетливости, поэтому ратман даже рассердился, когда кто-то из кнехтов спросил его, что делать с пленным? Перевязать ли разбитую голову? Кормить или нет?

– До вечера с едою потерпит, – отмахнулся Штальке. – А голову все-таки перевяжите, да рану не забудьте промыть – еще помрет раньше времени.

Радостно кивнув – все же хоть от кого-то получили распоряжение, – кнехты подбежали к ближней телеге:

– Эй, вставай, вставай, ага. Сейчас мы тебя перевяжем.

– Спасибо, добрые люди, – приподнявшись на локте, улыбнулся гусит.

Ратман злорадно покривил губы – знал бы, за что благодаришь! Тоже еще, нашел добрых людей – кнехтов, сущих разбойников, на которых креста ставить негде…

Черт!!!

Штальке вдруг показалось, будто он узнал и голос… и самого пленного… Да не показалось, а точно узнал, не мог не узнать – тот самый… Ярослав… торговец навозом… спаситель. Ну да – он! Слишком уж приметное лицо… и улыбка…

Ратман машинально отвернулся, сделав несколько шагов назад, за березы, и напряженно задумался. Почему-то – интересно, почему? – не хотелось, чтоб пленник узнал его, хотя, казалось бы, какое уважаемому господину ратману дело до нищего еретика таборита? Ну, казнят его – туда и дорога. Подумаешь, кто-то когда-то кого-то спас… пусть даже и его, Штальке… и семью. Вывез пан Ярослав всех на своей навозной телеге. Ох, и лихо тогда ехали!

Тьфу ты! Святая Дева! Гнать, немедленно гнать из головы подобные мысли. Что такого в этом улыбчивом – пока еще улыбчивом – простолюдине? Он же страшный еретик, враг, достойный – несомненно, достойный! – самой суровой казни.

Герр Штальке прислонился лбом к холодной коре березы. Что за мысли-то! И почему они не уходят? Почему он, уважаемый всеми бюргер, немец и добрый католик, вдруг почувствовал себя так неловко? Ведь не может же он взять и вот так запросто освободить пленного таборита, избавить от смерти? Да и не выйдет ничего – рыцари только поднимут на смех… и это еще в лучшем случае, в худшем же… О худшем не хотелось и думать!

И все же лезли, лезли мысли, и никак их было не прогнать. Герр Штальке сам себе удивлялся – раньше-то, в старые добрые времена, он никогда бы столько о каком-то там простолюдине, пусть даже и оказавшем услугу, не думал бы. Ведь расплатился же тогда, целых пять флоринов заплатил… нет, даже шесть! Между прочим, хорошие деньги, иной и за день столько не заработает, визит хорошего врача всего три флорина стоит. А тут – в два раза больше! Значит, все, значит, в расчете, и нечего теперь тут…

Ратман нарочно начал подсчеты с дальнего воза, и благополучно про проклятого чеха забыл… а потом вдруг увидел, как таскают в воду в котел. Тот самый, большой, осадный, захваченный не так давно в какой-то вражеской крепости или замке. И в этом котле нынче… А вдруг этот… пан Ярослав случайно на него, герра Штальке, взглянет? Да и черт с ним, пусть зыркает, еретик… Или…

Да что же такое с головой-то?! Ну, не спасти таборита никак, не спасти…

Плюнув, герр Штальке посмеялся над своими дурацкими мыслями да зашагал к шатрам – кое-что из писчих принадлежностей взять. Наклонился… послушал раздававшийся рядом молодецкий храп Гуго фон Раузе…

Вскочил, подошел ближе… и яростно пнул рыцарский шатер ногою:

– Герр Раузе! Вы спите еще? Эй!!!

Мало того что кричал, ратман еще и тряс полог шатра с такой силой, что разбудил и рыцаря, и дремавшего неподалеку, в холодке, оруженосца.

– Что? – откинул полог растрепанный со сна рыцарь. – Вы, герр Штальке? Случилось что?

– Да ничего… я просто про кое-какие товары хотел выяс… Ваш пленник – очень хороший каменщик, один из лучших в Праге! А я, как вы знаете, собираюсь строить в Дрездене дом.

– Какой пленник? А, понял! – фон Раузе улыбнулся и, почесав лоб, хитро посмотрел на ратмана. – Так вы хотите его у меня купить? Ну… купите. Сто флоринов!

– Сто флоринов?! – с возмущением переспросил Штальке. – Да столько стоит отличный испанский мул!

– Вот пусть мул вам дом и строит.

– Тьфу ты…. Вот ведь загнули цену!

– А вы еще подумайте, что выгодной своей покупкой лишаете нас нынче удовольствия от лицезрения казни еретика, – почесав лоб, напомнил рыцарь. – Да-да, хороший каменщик при строительстве дома – первое дело. Ладно! Из уважения к вам и вашим прошлым заслугам – девяносто пять флоринов! Ну как, согласны? По рукам?

– Черт с вами, – ратман покривил губы и решительно кивнул. – По рукам! Пишите грамоту купли-продажи…

– О, Святая Дева – сейчас?

– Поставьте подпись и скрепите вашей печатью… а я уж все потом все, что надо, сам напишу.

– Ох, герр Штальке, умеете вы уговаривать. А ведь неплохая сделка, черт побери!

С грамотой в руках ратман подошел к телеге с перевязанным пленником:

– Здравствуйте, пан Ярослав.

Резко обернувшись, еретик улыбнулся так широко и счастливо, будто встретил вдруг самого лучшего друга, с которым не виделся целую тысячу лет:

– Герр Отто! Вот так встреча. Как ваша жена, детишки, все подобру ли?

– Да, все подобру.

– Ой, как я за них рад!

– Вот что, пан Ярослав, – Штальке присел на телегу рядом с пленником. – Сегодня в полдень я отправлю вас в Жатец, а оттуда – в Дрезден.

– Но мне не надо в Жатец! Тем более – в Дрезден.

– Молчите и слушайте. Вот вам грамота – в ней сказано, что вы – мой человек, каменщик, с ней и поедете… иначе вас ждут большие неприятности.

– Спасибо, герр Отто, – уразумев, в чем дело, от души поблагодарил чех. – Я так почему-то и думал, что мы с вами еще увидимся… вот и увиделись же! И теперь уж вы мне помогли… Знаете что, герр Отто? Вы – честный и порядочный человек, хоть и немец, а ведь профессор Ян Гус говорит – добрый немец куда лучше худого чеха, ведь так?

– Так, так… – ратман оглянулся по сторонам и неожиданно для себя улыбнулся. – Честный и порядочный человек, надо же! Кто бы слышал…

– Что-что вы говорите?

– Да нет, ничего. Удачи в пути, пан Ярослав! И… не попадайтесь в плен больше.

Глава 12

Император

Жижка снова уехал к Гусу, в Прагу, а вот князя Егора профессор словно бы пригласить забыл, что ничуть не коробило Вожникова: кто-то же должен был оставаться при войске, приглядывать за тем же Прокопом Большим. Почему бы и не королю Русии? Князь, король в те времена в первую очередь считались благородными рыцарями, а уж потом – государственными деятелями. Принять участие в какой-нибудь войнушке за тридевять земель и там с честью погибнуть, вообще не беря в расчеты интересы собственного народа было среди европейских монархов явлением общепринятым, взять хотя бы знаменитого Ричарда Львиное Сердце или – чего далеко ходить – короля Чехии Яна Люксембурга, нашедшего свою гибель в битве при Креси, сражаясь за французов против англичан, за тысячи миль от родного дома.

А русский-то князь, тем более – по вере своей ортодокс-еретик, вот и примкнул к еретикам, уж не к католикам же!

Именно поэтому ни Гус, ни курфюрсты, со многими из которых Егор уже наладил курьерскую связь, не считали поступок князя чем-то из ряда вон выходящим. Ну, приехал какой-то король или эрцгерцог из своей далекой страны, повоевать в Богемии за святое дело – что в этом необычного-то? Старый король Ян тоже много где воевал… Да и вообще, столь славного рыцаря, как князь Георгий Заозерский, почел бы за честь пригласить в свое войско и сам император Сигизмунд. Если б, конечно, русич не был еретиком – а с еретиками (будь они хоть кто) разговор короткий – костер, и никак иначе!

Впрочем, всю правду о высоком положении «пана Жегора» знали в Таборе лишь сам Жижка и его приближенные, да и те не особо верили в могущество русского великого князя – в Русии князей много, и в Чехии их немало повидали, того же Сигизмунда Корибутовича, к примеру.

Почтение, конечно, кое-какое выказывали – все-таки владетельная особа – но так, не слишком-то, публика на горе Табор собралась особая – все равны.

Уезжая, Жижка оставил за себя сразу двух человек – Прокопа Большого и князя, чему явно завидовал пан Свободек, то и дело метавший на Вожникова горящие нешуточной ненавистью взгляды, на которые Егор не обращал особенного внимания, однако и полностью не игнорировал, хорошо представляя, на что способны люди такого типа, как сей неуважаемый пан.

Егор еще несколько раз встречался с возницей Добружей, все там же, в пивной «У чаши», правда, ничего нового о Свободеке не узнал, но все же старался держать последнего под самым пристальным наблюдением: пламенные, с горящими глазами, революционеры, обычно либо предатели и циники, либо на полную голову отморозки. Одно из двух, и третьего не дано никогда.

О, как вцепился пан Свободек в неожиданно возвратившегося Ярослава Гржимека – сей улыбчивый пан сотник словно бы явился с того света, да именно оттуда и явился, со своей прежней милой улыбкой рассказывая о том, как побывал в рыцарском плену.

– Да недолго я там и был, – потягивая пивко, улыбался сотник собравшимся вокруг него охотникам послушать разные байки – а таких в лагере таборитов (как, собственно, и везде) набралось немало. – Конечно, не сносить бы мне головы, кабы старого знакомца не встретил, по Праге еще…

Вот этим знакомцем сильно заинтересовался пан Свободек, устроивший улыбчивому сотнику самый настоящий допрос, разве что пока без пыток – и тут, по мнению Вожникова, «замполит» был в своем праве: предатели и шпионы среди таборитов кишмя кишели, так вот и этот Ярослав – как-то странно с ним вышло. Помогли бежать, надо же! Это что же за друг такой?

– Говорю же вам – немец!

– Ага, ага, немец, значит, – пан Свободек азартно потер руки и кивнул писарю.

Тот заскрипел пером, старательно выводя буквы чешской грамоты, появившейся в стране благодаря все тому же профессору Гусу, который – как позже Лютер – перевел Библию на чешский язык, попутно заложив основы национальной грамматики.

Почему Свободек не писал сам? Ведь грамотен же? Почему скрывал свое образование… Ладно, пусть не скрывал со всей тщательностью, но не афишировал. А не писал сам, потому что – «не царское это дело», пусть все люди равны, но некоторые равнее других. И то подчеркнуть надо, чтоб всякое быдло свое место знало.

Наверное, именно так – в меру цинично и, в принципе, вполне разумно, и рассуждал «замполит»… впрочем, очень может быть, у него имелись и какие-то иные резоны, Вожников пока не мог их точно установить, хотя и прилагал к тому все старания.

– Думаю, этого Пржемека надо казнить, – выступил вечером на собрании командиров пан Свободек. – В эти его сказки насчет друга немца я что-то слабо верю. А вы, уважаемые?

– Я тоже не верю, – угрюмо кивнул Прокоп Большой.

– Однако прямых доказательств предательства сотника нет! – сидевший на краю тяжелой скамьи князь задумчиво покачал головой.

Собрание, естественно, проводилось в пивной, коих в городе Табор имелось просто невообразимое количество, правда, ради такого случая хозяин – истинный таборит! – выгнал всю прочую публику, так сказать, закрыл кафе на заказ.

– Да надо бы разобраться, – поддержал князя усач-канонир – командир артиллеристов.

Пан Свободек желчно покривился:

– А что разбираться-то? Ну, можно, конечно, сотника и пытать – да к чему, когда и так все ясно! Ну вот видно же, что врет!

– А зачем он тогда к нам пришел? – парировал канонир. – Мог бы ведь и у крестоносцев остаться или куда-то бы подался еще.

– Так крестоносцы его обратно сюда и послали – соглядатаем!

– Ага, послали… а легенду получше им было не придумать?

– Какую еще легенду?

– Ну, сказку, как вы называете, – пояснил князь. – Могли бы и что-нибудь более правдоподобное сообразить. Потому думаю – вряд ли врет сотник. Слишком уж невыгодную для себя картину рисует.

Прокоп Большой сердито сверкнул глазами:

– Да и черт с ним, с этим сотником. Казнить – и дело с концом – будем еще тут на него время тратить!

– Да, казнить, поддерживаю, – согласно кивнул «замполит». – Кто против нашего с паном Прокопом слова?

Вожников про себя усмехнулся: а ведь хорошо загнул пройдоха! А ну-ка, кто против советской власти? Нету таких? Вот то-то.

Однако против неожиданно выступил усатый канонир и еще несколько уважаемых в войске панов, которых, подумав, поддержал и князь. Таким образом, большинством голосов было принято решение подозреваемого в измене пока не казнить, а подержать в подвале до приезда воеводы, с которым отправились еще двое сотников, таким образом, лишив революционное собрание целых трех голосов.

– Да, подождем воеводы, – тряхнул головой канонир. – А там снова соберемся и уж окончательно все решим.

Согласился с тем и Прокоп Большой… или Великий, перекрестил всех – он все же был когда-то священником, да и сейчас не слагал с себя сана – и, надев на голову шапку, покинул пивную.

Кое-кто из отцов-командиров остался пить пиво, большинство же ушло, в том числе и князь, догнавший Прокопа на углу узкой улицы и испросивший разрешение «поработать» с подозреваемым.

– Поработай, поработай, сын мой, – неожиданно добродушно усмехнулся таборитский вождь. – Смотри только, насмерть его не запытай, а то знаю я вас, русских.

Кто бы говорил!

Поблагодарив Прокопа, Егор простился с ним и, свернув в проулок, зашагал к постоялому двору, в подвале которого и томился незадачливый возвращенец сотник. Томился. Впрочем, вполне комфортно – копна сухой соломы, бочонок пива, свечечка. Видать, сотоварищи «согревали» или симпатичная вдовушка – хозяйка постоялого двора Вржегла.

– Рассказывай еще раз все, и в подробностях, – усевшись на прихваченную с собою скамеечку, приказал Вожников. – Все точно припоминай, даже любую мелочь.

– Ох-ох-ох, – пан Ярослав почесал всклокоченную шевелюру и грустно улыбнулся. – Видать, плохи мои дела. А все же не жалею, что сюда пришел – куда мне еще податься?

– Плохи, не плохи – разберемся, – заверил князь. – Ну, хватит уже предисловий, говори… желательно бы по-немецки – можешь?

– Я же в Праге жил!

– Ну, вот и славненько.

Кое-что в рассказе бедолаги сотника Вожникова зацепило – купцы, с которыми ехал (да не доехал) в Жатец пан Ярослав, говорили о каких-то письмах, которых надо обязательно передавать лично в руки благородному рыцарю Гуго фон Раузе, мол, пару раз перепутали, не передали, так рыцарь пригрозил выгнать из лагеря всех маркитантов.

Наверное, Егор и пропустил бы сие мимо ушей, да вот спросил просто так, для смеху, разговор поддержать – что же, мол, благородный рыцарь грамоту знает?

– Выходит, знает, – развел руками Гржимек. – Но я про него ничего не могу рассказать – не видел даже. Нет, в бою-то, верно, видал, но…

– Ну, надо же – грамотный немецкий рыцарь. Деревянное железо!

Посмеявшись, князь принялся расспрашивать о лагере крестоносцев, о герре Штальке, да и устроенной врагами засадой поинтересоваться не забыл. Сотник все пересказал старательно, правда, ничего нового к уже известному не добавил, что вызвало явное сожаление князя, где-то в глубине душе все же лелеявшего надежду узнать кое-что большее. Увы!

Написанное на лице Егора разочарование было столь искренним, что посочувствовал даже подозреваемый:

– Ну уж, пане, все что знал, рассказал, до самой последней мелочи. Не знаю, уж и о чем еще говорить?

– О письмах, – махнул рукой князь. – Тех, что упоминали купцы. От кого фон Раузе их получал?

– Этого они не говорили. С оказией где-то передавали, мол, в Жатец… но в Жатец не все следовало письма везти.

– Это я понял. Так какие – рыцарю?

– Не знаю, пане, – Гржимек огорченно вздохнул. – И рад бы помочь, но… увы. Они ведь так, промеж собою трепались от нечего делать – то про одно, то про другое… Ох ты ж! – сонник вдруг встрепенулся, вздрогнул. – Печати там должны быть какого-то заметного цвета… то ли желтый воск, то ли красный… или желто-красный разве…

– Может, оранжевый? Как закатное солнце.

– Как вы сказали, пан?

Егор спрятал улыбку: оранжа – апельсина – в Чехии, похоже, еще не знали.

– Говорю – желто-красный.

– Да-да! – закивал подозреваемый. – Теперь вспомнил – так они и говорили: желто-красный.

Простившись с бедолагой сотником, князь в задумчивости отправился к себе и, не раздеваясь, улегся на ложе. Не спал, все размышлял об услышанном, что-то сопоставлял, даже, запалив свечу, рисовал пером какие-то схемы.

Были, продавались цветные свечки – добавляли в воск различные примеси. И красными торговали, и желтыми, и синими… А вот оранжевых Егор не видел, оранжевый – цвет составной, приметный… его из двух свечей получить можно. Так кто же будет сразу с двух свечек воск для печати смешивать? А тот, кому надо. Только тот. Кстати, кое-кто частенько письма любимой доченьке пишет… Пан Свободек! Он? Если у него есть цветные свечки…

Цветные свечки у пана Свободека имелись, о чем на следующий день поведал возчик пан Добружа, он же эти свечки и покупал. Красные, желтые… каких-то других цветов вроде и не было.

Информация оказалась вполне заслуживающей внимания. Значит, что же – выходит, «замполит» и есть предатель? Если так, то оставалось понять, зачем это ему надо? Пан Свободек примкнул к таборитам, похоже, вполне искренне, пафосно выражаясь – по зову сердца. Крестоносцев он ненавидел… тогда какого же рожна предавать? Нет, или это кто-то еще, или… Или имелся у «замполита» какой-то свой расчет!

Целых три дня молодой человек носился как угорелый – собирал сведения о составе тех отрядов, что подверглись дерзким нападениям немцев, именно это – социальный срез – и казалось сейчас наиболее важным. Вожников составлял выборки, чертил диаграммы, сожалея лишь об одном – был бы под рукою компьютер, все сделалось бы раз в десять быстрее, а так приходилось все рассчитывать самому, вручную. И все же труды увенчались успехом! Почти не смыкая глаз, Егор скрупулёзно проанализировал качественный состав гуситских отрядов, и пришел к однозначному выводу – кто бы ни был предатель, руками крестоносцев он просто выбивал колеблющихся, чашников, всех тех, кто не разделял радикальные идеи таборитского руководства… даже не то чтобы не разделял, а просто – недостаточно верил, этого было достаточно, чтобы подставить человека под разящие мечи рыцарей. И сами-то крестоносцы весьма часто не получали от своих вроде бы успешных налетов никакой материальной выгоды. Ну, что толку, скажем, было нападать на обоз с сеном? Велика прибыль! Или – просто атаковать обычный сторожевой отряд. И сколько своих потеряли благородные господа? А в результате погибло трое чешских рыцарей со своим дружинами. Всех троих Егор знал – славные были рубаки, и сражались славно… разве что ни в грош не ставили пана «замполита».

Сходилось! Все сходилось, пасьянс вполне складывался – только вот прямых доказательств подлой игры пана Свободека не было…. Разве что перехватить очередное письмо. Ну, так оно наверняка зашифровано – и что скажет совет? Пан Свободек не простой воин, доказательства здесь нужны веские – а такие вряд ли получится быстро собрать. А ведь хитрый и коварный фанатик, не брезгующий использовать для своих целей врагов, есть серьезная угроза умеренным, а в недалеком будущем – и всей центральной Европе. Знаменитые Гуситские войны Егор хорошо помнил, вагенбурги таборитов доходили и до Балтийского моря, и до Венгрии, и Литвы…

Таким образом, здесь, в Таборе, ныне обозначилась большая проблема, которую нужно было как-то решать – а времени на это совсем не оставалось. Уже совсем скоро намечался съезд курфюрстов, многие из которых открыто ненавидели императора Сигизмунда, а некоторым даже пришлась по вкусу идея дешевой национальной церкви, особенно в той ее части, что касалась секуляризации монастырских земель. Церковь не имеет права владеть землями! Золотые слова. Церковь не имеет… А кто имеет? Правильно, мирские владыки. Против этого, конечно, выступят князья духовные – архиепископы Майнца, Трира и Кельна. Но всем им крепко прищемил хвост Сигизмунд, императора они искренне ненавидят и сотрудничают с ним лишь против гуситской ереси… но если дать понять, что гуситам нужна лишь Богемия, а в остальных землях все будет по-прежнему… только с новым, куда более покладистым императором… и куда более могущественным и богатым! Дать понять, что князь Георгий – если уже дойдет до выборов – ничуть не против самой широкой автономии и не намерен вмешиваться во внутренние дела Майнца, Трира, Кельна… Не намерен, в чем может дать торжественную клятву – как юный пионер. И в самом деле, к чему лишние наезды? Пусть правят, как хотят… пока… Финансовая система-то уже почти под полными контролем! И теперь обещать можно все, что угодно, даже поддержать – деньгами, а если потребуется, и войском – угодного архиепископам-курфюрстам кардинала в кандидаты на римского папу. Оддоне Колонна – ну, пусть будет он. Какая разница? Папская власть ныне слаба, как никогда, кардинал будет рад любой помощи, от кого угодно. Правда, потом непременно начнет плести интриги – но то уж другая забота, новая. А сейчас… сейчас в поддержке трех духовных германских князей Вожников не то чтоб был уверен на все сто процентов… но на девяносто восемь – точно. Просто некуда уважаемым клирикам больше деваться! Ситуация для них сложилась патовая – куда ни кинь, всюду клин. Император, в случае своей победы, их непременно сожрет, наложит лапу на все вольности, не спасет никакой римский папа! Архиепископам даже лучше, чтоб победили еретики-гуситы… конечно, не радикалы-табориты, а чашники, умеренные, во главе которых и должен встать уважаемый всеми профессор, вовсе никакой не фанатик, как его любили рисовать в советских школьных учебниках, да по-настоящему широко образованный человек – как Гус! – и не может быть фанатиком, знания не дадут. А вот какой-нибудь маргинал-недоучка типа пана Свободека – выгнали его из универа, явно выгнали! – этот запросто.

Усилившаяся в противовес чаяниям Сигизмунда Чехия, Ян Гус в роли советника короля Вацлава, скорее всего устроили бы даже и духовных курфюрстов, что же касаемо остальных… И на них у князя имелись четкие и хорошо продуманные планы. Король Вацлав – тоже курфюрст – будет делать то, что скажет ему Гус, и пусть попробует рыпнуться – живо получит гражданскую войну, потерю государственного престижа и полную разруху хозяйства. Вацлав – человек умный, и все это хорошо понимает, поэтому будет делать, что надо. Сколько курфюрстов осталось? Трое. Пфальцграф Рейнский, имперский рудознатец, имперский маршал герцог Саксонии – им тоже не нужен оскаливший зубы Сигизмунд! Саксонский герцог, правда, не склонен выступать против церкви… а вот рейнский пфальцграф – совсем другое дело! И в этом ему надо поспособствовать… и уж тем более помочь Фридриху Гогенцоллерну стать бранденбургским курфюрстом. В обмен на голос! Как только явится русское войско, так часть его немедленно и отправить.

Князь Егор через своих торговых агентов всю европейскую ситуацию знал, контролировал, и находился в постоянной письменной связи с домом. Отправленное княгиней Еленой войско вот-вот должно было войти в Богемские пределы, и тогда крестоносцам здесь просто нечего будет ловить. Останется одна опасность – фанатики-табориты. Впрочем, далеко не все из них фанатики, просто людям хочется верить в идеи справедливости и равенства, чего в мире не было, нет и не будет никогда, ведь все люди рождаются разными – один богатый, другой бедный, один умный, другой – дурак… один – в Москве, другой – в Мухосранске. Кстати, московский дурак в гораздо более выгодном положении, чем умник из Мухосранска – в феодальном государстве почти все от места жительства зависит. Хоть как-то пытаться сблизить разные общественные слои, нивелировать хоть в чем-то различия в уровне жизни и есть основная задача власти, для феодального государства непосильная, а потому в любой момент чреватая социальным взрывом.

Да! Фридриху Гогенцоллерну – помочь. Как только – так сразу. И о Сигизмунде подумать: он же ведь еще и венгерский король. А что, в Венгрии нет обиженных родичей со стороны супруги, отодвинутых от корыта голодных ртов? Да полным-полно! Вот и подкинуть им деньжат на мятежик, воинами помочь. Белые ленточки на шею и вперед – чужие против хищников! Пусть господин император не о крестовых походах думает, а о своем венгерском троне, который у него под задницей шатается и дымит.

С Сигизмундом именно так и нужно – обнаглел уже, паразитина, вконец, никак не угомонится, не понимая, что задолбал уже давно всех, и в первую очередь – курфюрстов. Фанатиков тоже нельзя пока списывать – гражданской войны только еще не хватало! Свободека убрать… любым способом… Нет! Не любым – мученика из него делать ни в коем разе не стоит, незачем плодить для радикалов святых. Хорошо бы как-то пригасить нимб, да так, чтоб он сам тому поспособствовал. Надо что-то придумать, надо…

Князь придумал, конечно же, на то и голова дана, и высшее образование, правда, незаконченное, и не столь хорошее, как у Гуса, но все-таки – «бухгалтерский учет и аудит» это вам не гуманитарное вяканье, мозги прочищает надежно.

Одевшись понеприметнее, молодой человек просто пошатался по городу, посидел в кабаках, поболтал с завсегдатаями, а затем просто дал по серебряхе местным мальчишкам да научил, что и где говорить. Вот и понеслось, вот и поползли сплетни, прямо как в песне Высоцкого – ходят слухи тут и там, а беззубые старухи их разносят по углам. Правда, в отличие от песни, слухи сами собой никто не разносил, все хотели денежку, и оную исправно получали.

Дня через два в Таборе много чего говорили. О том, что все нападения на отдельные отряды гуситов вовсе не случайны, о том, что наверняка есть высокого ранга предатель, которого почти уже нашли… а то и вообще нашли и уже успели повесить. Относительно имени предателя слухи ходили разные, так, что было понятно, что толком никто ничего не знал, но… Но про способ связи через письма с какими-то сверкающими печатями – об этом да, болтали, и много.

Вожников уже даже предполагал, что пан Свободек не осмелится явиться на очередное собрание, однако просчитался – «замполит» пришел в пивную как ни в чем не бывало. Уселся вместе со всеми за стол, и, когда речь зашла о все еще сидевшем в подвале – кто же его без разрешения Жижки теперь выпустит? – незадачливом сотнике Ярославе Гржимеке, неожиданно попросил слова. Прямо так и начал:

– Хочу сказать о засадах и о том, кто – так и ли иначе, вольно или невольно – помогает нашим врагам крестоносцам. Не буду ходить вокруг да около, славные мои товарищи, есть у меня один молодой человек, немец, который много чего может о ком-то из нас рассказать! Позвать его?

– Конечно, зови, пан Свободек! – раскатисто прогрохотал усатый канонир, звали его, кстати, Карел Лещица.

– И я считаю, нужно позвать, выслушать, – согласился Прокоп Большой. – Веди своего человека, брат Свободек.

– Он вовсе не мой человек, с чего вы взяли? – искоса поглядывая на князя, оскорбленно вскинулся замполит. – Скорее – это мой пленник. Но он сам все расскажет вам.

Пан Свобода распахнул дверь и помахал кому-то рукою – видать, пленника он велел привести загодя, и вот сейчас…

Вожников не поверил своим глазам: в пивную, зыркая по сторонам карими испуганными глазами, медленно вошел его юный аугсбургский приказчик!

– Здорово, Бруно! – вскочив с лавки, князь, не скрывая радости, хлопнул отрока по плечу. – Вот так встреча! Тебя-то каким ветром сюда занесло? А ну, рассказывай.

– Здравствуйте, герр Георг… – мальчишка шмыгнул носом и улыбнулся, однако пан Свободек не дал ему договорить, перехватывая инициативу в свои цепкие руки:

– Ага! Герр Георг?! Что вы на это скажете, господин князь? Вы, оказывается, немец!

– Русский, – усмехнулся Егор. – Но какое-то время жил в Агусбурге, и этот парень работал у меня приказчиком. А герр Георг – это то же, что пан Жегор, только что по-немецки. Да вы понимаете, думаю.

Князь повернулся к Бруно:

– Ну, давай, давай, рассказывай, парень! Как Лерба? Как ты оказался здесь?

То, что пан Жегор так легко признал столь подозрительное знакомство (как ни крути, а парень-то был немец и почти ни одного слова по-чешски не знал), несколько охладило пыл «замполита», а путаный рассказ мальчишки и вообще сбил с толку.

Пока Бруно, по просьбе всех присутствующих, в подробностях излагал историю своего знакомства с князем, пан Свободек как-то бочком протиснулся к двери и с криком:

– Я еду пана Жижку встречать! – покинул пивную.

Никто за ним не гнался, не подозревал… пока не взял слово Вожников.

– Я скажу о засадах. Не просто – а хоть с какими-то доказательствами.

В течение пяти минут не терпевший лишней демагогии князь доходчиво изложил гуситским старшинам все свои подозрения, весь ход мыслей, кроме социального состава подвергшихся дерзким нападениям отрядов.

– Письма?! – перебил Прокоп Большой. – Да-да… я тоже что-то слыхал про эти письма.

– И я, – подал голос канонир.

Сотники тоже кивнули:

– Слыхали про то и мы. Да весь Табор!

Тут же послали на место жительства пана Свободека с обыском: нашли цветные свечки, перо…

А через пару дней выяснилось, что никаких детей – тем паче горячо любимой дочки – у «замполита» не было и в помине! Правда, и самого «переветника» уже и след простыл – никакого Жижку он, естественно, встречать не поехал, скрылся неизвестно где. Кто-то его вроде бы у крестоносцев немцев видел, а кто-то говорил – будто у английского короля в свите. Да мало ли… Сгинул куда-то – и черт с ним.

Вернувшийся из Праги Жижка привез Егору приглашение от профессора, и князь засобирался в путь. Компанию ему составили оправданный вчистую пан Ярослав со своими воинами – охрана – и юный приказчик Бруно, моливший Господа и всех святых за такое счастье.

Именно в Прагу и пришло русское войско – с тяжелой и легкой (татарской) конницей, с пушками, с ватажной броненосной пехотой, по местным традициям вмиг обзавевшейся вагенбургами. Кованая поступь русских ратников эхом отдавалась по всей Праге, именно русским – как лицам незаинтересованным – было доверено охранять съезд курфюрстов, на который явились почти все, исключая, естественно, мало теперь кем и признаваемого императора Сигизмунда.

Многие из светских князей, кстати, уже вовсю реформировали церковь, за что признавались еретиками: в Германии назревала война, ни на кой черт князю Георгию не нужная, он так и выразился на заседании, что ничего подобного не допустит, а потом, чуть тише, предложил – мол, чья земля, того и вера! Тихо этак сказал, да те, кто нужно, услышали.

Некоторые обрадовались, некоторые – не очень, а новоявленный бранденбургский курфюрст – он же бургграф Нюрнбергский – носатый Фридрих Гогенцоллерн ходил гоголем! Еще бы, под свое курфюршество он выпросил у князя Русии немало золотишка и серебра, да еще и войско в придачу – чтоб бранденбуржцы не слишком-то кочевряжились. Взамен же Егор – сама доброта! – попросил малое, с чем и выступил Фридрих на последнем заседании совета, предложив избрать «эрцгерцога Георга» ливонским курфюрстом.

Благоприятный исход голосования был князем проплачен заранее, как и последующий – в ратуше – банкет, на котором блистал любитель танцев и музыки король Вацлав, а приглашенный магистр Гус не произносил никаких проповедей, а спокойно пил пиво в компании трех архиепископов. Та еще была картина, куда там Дали – главный еретик, мирно беседующий с прелатами. А что уж тут скажешь? Сами все решили – чья земля, того и вера! Князь Егор, правда, этому кредитами поспособствовал… и сабелькой побряцал, чего уж.

Одного вида русского войска прелаты испугались не на шутку: хрипящие кони, здоровенные – один к одному – молодцы в кованых новгородских латах, из огнестрелов – ручницы, кулеврины, гаковницы, пушки на колесных лафетах, литые! Ядрами можно стрелять, а можно – и картечью: любая рыцарская атака медным тазом накроется, то, что Жижка на рыцарей с холма груженные каменьями возы пускал – вчерашний день, глупенькая детская придумка. Какие тут возы, какие каменья – один залп, и рыцарство в Европе закончилось.

Приехавшего вместе с войском ордынского финансиста Карима Заурбека Вожников отослал с надежной охраною в Аугсбург, к Фуггеру, налаживать дело с ассигнациями. Заурбек, кстати, уже успел к тому времени скупить почти все векселя итальянских банков, так что просьба явившегося незадолго до окончания съезда курфюрстов легата Поджо Браччолини упала на благодатную и подготовленную почву.

Избрание нового папы богатые русские тоже профинансировали, причем Егор не забыл про давнего всех пап вражину – неаполитанского короля, к которому отправил тщательно законспирированное посольство. Потому как ежели вздумается папе – кто бы он ни был – взбрыкнуть, – так его пиком из Рима, живенько! Никто заступаться не будет.

Оказавшийся в полной изоляции Сигизмунд, потеряв половину войска, подался домой, в Венгрию, подавлять многочисленные бунты неверных вассалов. Собор в Констанце, едва не казнивший Гуса и князя Егора, между тем продолжил свою работу, полностью сосредоточившись на преодолении Великой схизмы. Явились туда и все курфюрсты, включая новоявленных – Фридриха и Егора. Первым делом Собор низложил, наконец, всех трех пап – Григория, Бенедикта и разбойника Иоанна двадцать третьего, а затем, интригами Поджо Браччолини и веским словом русского князя, избрал-таки незлобивого кардинала Оддоне Колонну папой Мартином! Схизма в Европе закончилась, а гуситские войны, слава богу, так толком и не начались – крестовые походы как-то сами собой прекратились, а собачиться друг с другом гуситам не дали сам Ян Гус, король Вацлав и русский великий князь Георгий, курфюрст Ливонии.

И, самое главное, как-то вроде бы само по себе получилось, что главный человек, организовавший все вышеизложенное – князь Егор, – не остался внакладе, получив за все свои труды корону императора Священной Римской империи, коей его, при всеобщем одобрении, послушно короновал приехавший в Констанц папа Мартин Пятый. А попробовали бы не дать! Живо тогда бы узнали, что такое экономическая блокада, галопирующая инфляция и нехватка монеты. Это не говоря уже о войске, которое и без всякой блокады следовало уважать и бояться.

Венгерский бродяга Сигизмунд был низложен заочно, кстати, особой злобы князь Егор к нему вовсе не испытывал – ежели бы не эта одиозная и надоевшая всем до печенок личность, так еще неизвестно, как долго пришлось бы бороться за власть над имперскими землями.

Да! И с курфюрстами все как-то очень удобно устроилось – четверо католиков, трое протестантов и один православный – князь Георгий Заозерский-Вожников. Еще бы, конечно, хорошо мусульман к этому делу привлечь, к примеру юную ордынскую царицу Айгиль Великую… жаль, что она женщина, люди не поймут, феминизма нету. А так бы… Айгиль – девчонка красивая, умная… не такая, конечно, умная, как родная княгинюшка Елена… хотя тут можно поспорить.

– О чем задумались, ваше императорское величество? – хрюкнул носом Фридрих, давно уже пытавшийся выпить с князем на брудершафт.

– О девчонках, – не скрывая, признался князь.

Бранденбургский маркграф обрадовался:

– О! Да мы их сейчас позовем! Я тут одну корчму знаю…

– Да я не про тех девчонок, – отмахнулся новоявленный император. – В смысле не про то, про что ты подумал… Подумал, подумал, ведь так?

– О, как вы проницательны, ваше…

– Да брось ты, Фриц, будь проще – и люди к тебе потянутся. Мы разве не на «ты» с тобою?

– Вроде нет.

– Так давай выпьем… чтоб на «ты».

– С превеликой охотой и радостью! – поднимая кубок, радостно завопил маркграф.

Выпив и облобызав новоиспеченного «братца», Вожников сплюнул на пол и осоловело – пили-то уже часов шесть подряд – оглядел стол.

– Чего-то я не понял – а где весь народ-то?

– Гус пиво больше любит, а тут вино, – рассеянно пояснил Гогенцоллерн. – Святоши наши еще раньше его ушли – мол, так пьянствовать церковным особам невместно.

– Что, совсем не пьют, что ли? – князь удивленно моргнул и подставил слуге опустевший кубок.

Маркграф ухмыльнулся и махнул рукой:

– Да хлещут, как лошади, только тебя вот покуда стесняются.

– Это они зря.

– Вот и я говорю – зря. Выпьем?

– Да уж, смотреть не будем. За нас! Слышь, Фриц… Такое дело. Ты ведь у нас теперь бранденбуржец. С пиратами ганзейцам поможешь, ежели что?

– Ха! – треснув кубком о стол, раскатисто захохотал Фридрих. – Да ганзейцы сами пираты!

– Раньше – да, а сейчас – нет, – Вожников наставительно помахал серебряной двузубой вилкой. – Невыгодно им это теперь. Торговля – выгодней. Так поможешь?

– Угу.

– А я из Ливонии навалюсь. Мы от этих пиратов только мокрое место оставим!

Все получилось, и даже более того! Все задуманное князем, его мудрой супругой и новгородским владыкою Симеоном осуществилось быстро и относительно малой кровью. В Чехии и многих германских землях возникла новая церковь, король Вацлав – мужчина пусть не особо решительный, но вовсе не глупый – под радостный гул, возбужденный азартом деления монастырских земель, сильно ограничил барщину, да и все права феодалов, опираясь ныне не только на бюргеров, но и на зажиточных крестьян. Профессор Гус возглавил сейм, в который – малой фракцией – вошли и некоторые табориты, социальная база которых таяла на глазах. Прекратились крестовые походы, многие крестьяне, бросая войско радикалов, разбрелись по своим домам, и лишь наиболее упертые, бешеные гуситы, еще палили панские замки по дальним окраинам, впрочем, их действия большинство чехов уже считали обычным разбоем, а не борьбой за лучшую жизнь. Ян Жижка подхватил какую-то хворь, Прокопу Большому предложили паству и церковь где-то близ Будейовиц – думал бывший священник недолго и согласился с радостью. Все казалось прекрасным… Казалось…

В развевающемся красном плаще князь стоял на развилке, и буйный ветер трепал его шевелюру, гнул к земле высокую траву, вербы и клены, гнал по низкому осеннему небу плотные серые облака. Здесь, у мрачного, покрытого густым еловым лесом, холма дорога разделялась надвое.

Одна повертка уходила на север, к Гливице и дальше, на Краков, другая сворачивала на юг, в венгерскую пушту.

Егор возвращался домой в сопровождении небольшой дружины – войско пришлось оставить в Империи, помочь бранденбургскому курфюрсту Фрицу, да присмотреть за Сигизмундом – вдруг да объявится? Маловероятно, конечно – у бывшего императора нынче хватало дел и в Венгрии, – но все могло быть, так что лучше уж перестраховаться.

Ливонский курфюрст и новоиспеченный правитель Священной Римской империи, князь Егор задумчиво смотрел на север, где на лесной дорожке, идущей по склону холма, появился вдруг скачущий во весь опор всадник на хрипящей лошади, покатые бока которой уже исходили пеной.

– Князь! – спешившись, всадник звякнул кольчугой, пробитой во многих местах, и, обернувшись, показал рукою. – Там войско, князь! Больше, чем наше, куда больше.

– Вот как? Войско? – Вожников скривил губы. – И чье же?

– Рыцари!

– Так ведь и я нынче курфюрст! Мало того – император.

– Княже, мои соглядатаи предупредили – это по твою душу. Прошу тебя, верь!

– Поедем на юг, – предложил воевода. – Вдоль Вислы-реки, через пушту, а затем повернем. К чему лишний риск?

– Пусть так, – подумав, Егор махнул рукой и поворотил коня. – Други мои, едем югом.

Обогнув стороною широкий, подернутый сероватой зыбью разлив, императорская дружина форсировала вброд Вислу и выбралась на пологий холм, поросший пожухлой осенней травою…

На холме дожидались враги! И было их великое множество. Рыцари в тускло сверкающих латах, венгерские гусары в разноцветных ментиках и гусиных перьях, шотландские наемники в голубых шапках, кнехты… и пушки, пушки, пушки! Выставленные вперед войска орудия – малокалиберные гаковницы, тарасницы средних размеров, кулеврины и «великие пушки» злобно щерились жерлами, а пушкари уже держали наготове дымящиеся фитили, ожидая лишь приказа.

И такой приказ последовал: невысокого росточка хмырь в желтой, расшитой черными имперскими орлами мантии, торжествующе ухмыляясь, взмахнул рукой…

Изрыгая пламя и дым, послушно рявкнули пушки…

– Ложи-и-ись! – спрыгивая с коня, закричал князь…

…уже не чувствуя, как куски разящего свинца, пробив латы, достали сердце…

– Господи боже же ты мой! – проснувшись в холодном поту, Егор схватился за грудь. – И привидится же… Впрочем, это хорошо, что привиделось.

В мутно-сером небе уже брезжили алые потуги рассвета, моросил мелкий дождь, впрочем, поднялся ветер, и сквозь разорванные облака уже кое-где голубело небо. Так что можно было надеяться…

Трубач проиграл подъем, и верная дружина, свернув шатры, потянулась за своим князем. Долгое время дорога шла лесом, затем, зигзагами спустившись с холма, потянулась широким лугом, стернею и пожнею, потом вновь забралась на холм… и разделилась надвое.

– Там, на севере, Гливице и Краков, – пояснил проводник, молодой веснушчатый парень из местных крестьян. – А на юге – Венгрия.

– А Висла где? – сквозь зубы спросил Егор.

– Тут, недалече.

Покусывая губу, князь подозвал воеводу, крепкого, уверенного в себе мужичка из бывших ватажников Никиты Купи Веник. Бывший разбойник и один из самых верных друзей Егора Никита нынче исполнял важную должность в Новгороде, заодно и приглядывая за Заозерьем по личной просьбе княгини Елены.

– Что разведчики? Еще не появились?

Сдвинув на затылок шелом, воевода подогнал коня, останавливаясь рядом с князем:

– Должны бы объявиться уже… Да вон они скачут!

На этот раз, не как во сне, всадников было двое. Один гнал коня с севера, другой – с юга. За тем, что скакал с севера, спотыкаясь, бежал привязанный на аркане пленник – молодой босоногий кнехт. Оба витязя подъехали одновременно, одновременно спешились…

– Ну? – грозно нахмурился князь. – Вижу, новости у вас невеселые. Говори ты! – он махнул рукой тому, что прискакал с юга.

– Беда, княже! Войско, с пушками. Не столь велико, одначе числом вдесятеро против нас будет. Ведет его сам король Жигимонт!

– Угу, Жигимонт, – задумчиво покивал Вожников. – Сигизмунд, значит. Ну, вот и встретились… хотя чего мне с этим отщепенцем встречаться? Воинов своих верных зазря под пушками положить? Что с севера?

– Тоже войско, князь! – звякнув кольчугою, поклонился воин. – Рыцари! Их примерно столько же – вдесятеро больше нашего.

– Я вижу, у тебя пленник. Послушаем, что он скажет. Эй! – перейдя на немецкую речь, Егор сурово взглянул на кнехта. – Ничего не бойся и говори! Ты вообще, знаешь, кто я?

– Н-нет… – он вовсе не выглядел таким уж запуганным, этот молодой, лет шестнадцати, кнехт с холодными глазами убийцы.

Юное лицо с белесым шрамом на лбу, спутанные, падающие на лоб, волосы… и взгляд молодого голодного волка!

Князь скосил глаза:

– Он что босиком-то?

– Так почти у шатра взял, – довольно щурясь, доложил дружинник.

– Молодец! – похвалив воина, князь приосанился и вновь повернулся к пленному. – Я – курфюрст Ливонии и повелитель всех имперских земель… к тому же еще и русский великий князь, эрцгерцог. Как смел ты воевать против меня, червь?

Услыхав такое, кнехт почему-то сразу поверил княжьим словам, видать, что-то подобное слышал, а вот теперь и увидел воочию самого грозного венценосца!

– О, благородный господин, Ваше величество, я лишь военный слуга и делаю то, что прикажет мне мой господин… и наш командир.

– А кто ваш командир?

– Все зовут его Голландец.

Князь даже в ладоши хлопнул:

– Оп-па! Голландец? Не старый ли мой это дружок? Он что же, имперский рыцарь, барон?

– О, нет, просто наемник. Король Зигмунд так и не дал ему титула. Может быть, не успел…

– Ага, не успел, как же! А как его зовут, твоего славного командира? Случайно не Вандервельде?

– Нет. Ван Эйк. Антониус ван Эйк.

– Ах, ван Эйк! Его папашка, стало быть, все-таки был пиратом.

Посмеявшись, Егор ненадолго задумался и, обернувшись, махнул рукой слугам:

– Белого коня мне! Мантию. Корону! Да, и еще меч – тот самый, что подарил Вацлав.

Произошедшие с князем превращения произвели неизгладимое впечатление на юного пленника. Узрев, наконец, истинное обличье императора, кнехт повалился на колени, со слезами в глазах вытянув руки:

– О, великий господин мой! Большая честь для меня принять смерть под вашим благородным клинком.

– Со смертью мы, пожалуй, погодим. Ты, парень, мне еще послужишь.

Князь спешился, погладив по крупу подведенного белого жеребца, потом потребовал перо и бумагу, что-то быстро написал, не скрывая ехидной усмешки, самолично привесил к грамоте золотую имперскую печать с черным орлом, распластавшим крылья.

Еще раз усмехнулся и вдруг подмигнул пленнику:

– Эй, кто-нибудь. Дайте ему башмаки и коня. Моя личная стража – со мной. В лучших плащах! В парадных латах!

– Но… стражей всего-то дюжина, княже! – недоуменно моргнул воевода. – Вы полагаете, этого хватит?

– Вполне. Да! Там два арапчонка подаренных, совсем про них забыл. Их тоже приодеть. Пусть сзади идут, мантию держат… Ну, ты готов, кнехт? Да, звать-то тебя как?

– Генрих.

– Ну что, Генрих. Едем!

Такой вот процессией и поехали, никуда не спеша, тем более и дождь уже кончился, и проглянувшее солнышко блеснуло в императорской золотой короне. Впереди, постоянно оборачиваясь и еще не до конца веря своему счастью (а служить императору это, несомненно, счастье), ехал юный кнехт Генрих, за ним – сам князь Георг при всех регалиях, его длинную, ниспадающую с крупа коня мантию, подбитую горностаем, гордо несли два арапчонка – подарок секретаря папской курии достопочтенного синьора Поджо Браччолини. За арапчонками ехал глашатай в затейливо расшитой котте герольда, ну, а за ним в сияющих аугсбургских латах и с золочеными секирами на плечах красовалась личная гвардия императора.

Они остановились на поляне, не доезжая до разбитых шатров шагов двести. По знаку князя глашатай протрубил в рог…

– Ну, скачи, – крикнул Егор кнехту. – Зови своего командира. Да скажи – пусть поторапливается, негоже мне его ждать.

В томительном ожидании Вожников достал из поясной сумки письмо от любимой супруги…

«А еще, о венценосный муж мой, хочу сказать, что часто вспоминаю наши с тобой забавы, как мы валялись, бывало, на сене, а то и где-то еще, и как-то дворовый мальчишка нас углядел – а ты смеялся. Помню губы твои, глаза и руки – ласковые и нежные, как ты гладил меня по спине, прижимая, как целовал грудь мою, соскучилась я по тебе очень сильно, как и сынок наш, Мишенька, с которым тоже все хорошо милостию Божьей. Очень рада известию о том, что скоро ты будешь дома, не забыл ли просьбишку мою о синей шелковой мантии с золотистым подбоем, и про платье аксамитовое, надеюсь, что помнишь. Да, еще бы хорошо, чтоб ты гребень с самоцветами – серебряный, с золотой поливою, привез, а то посадника Василия Есипова дочка, змия, исхвасталась уж совсем – у нее такой гребень есть, а ни у кого боле. За сим остаюсь, супруга твоя венчанная или, как ты привык, чтоб я писала: Люблю. Жду. Лена».

– Люблю. Жду. Лена, – глядя на подъезжающих воинов, негромко повторил князь.

Голландца он узнал сразу, сомнений не оставалось никаких: исхудавшее лицо с рыжеватой «шкиперскою» бородкой, в левом ухе – золотом пылала серьга.

Вандервельде – ван Эйк, похоже, не совсем четко себе представлял, что сейчас делать, чувствуя в сложившейся ситуации какой-то подвох…

С одной стороны, конечно, было сильное желание выхватить сейчас меч да махнуть рукой рыцарям… но…

Опытный пройдоха ван Эйк понимал, что бывают такие дела, в которых никогда торопиться не следует.

– Рыцарь ван Эйк? – улыбаясь, поднял глаза Егор. – Ах, еще не рыцарь? Как же так?

– Да вот так как-то случилось, – голландец уязвленно скривился, глаза его сверкнули таким бешенством, что, будь на месте Вожникова кто другой, так, верно, решился бы уже на самую кровавую битву.

– Вы славный воин, Антониус, – покачав головой, князь поправил на голове императорскую корону и выхватил из ножен меч.

Голландец резко попятился, его воины вскинули арбалеты и копья.

– На колени, достойнейший воин ван Эйк! – грозно произнес Вожников. – Иль ты не знаешь, кто я такой ныне?

Горевшее в глазах пирата бешенство тут же сменилось удивлением… а затем и надеждой… быстро перешедшей в бурную радость, когда на плечо рыцаря удачи опустился тяжелый императорский меч.

– Жалую тебя званием имперского рыцаря, славный ван Эйк! – князь торжественно сдвинул брови. – Более того – барона. Вот патент… – он протянул коленопреклоненному рыцарю грамоту с золотой имперской печатью. – Я ведь не только император, но и ливонский курфюрст… и великий князь Русии. Вот тебе земли, владей… Ну, разверни же, читая!

– Ха-рагл-озеро, – волнуясь, по слогам прочитал голландец. – Это где это?

– Да не так уж и далеко, от Питера примерно триста верст, – отмахнулся князь. – Места там хорошие, первозданные. Леса, да и вообще – природа. Охота, рыбалка… при нужде можно и пилораму поставить.

– Пило… ой…

– А можешь и вовсе там не показываться – наймешь в мажордомы верного человечка, и никаких проблем – только деньги оброчные получай… вексельным переводом. С Фуггером в Аугсбурге договоришься, скажешь, что от меня… Ну, все! – прервав сам себя, Вожников хлопнул в ладоши: – Славный барон, герр Антониус ван Эйк фон Харагл-Озерный! Там, чуть южнее, бродит пресловутый Сигизмунд, самозванец и низвергнутый император. Так вот пойди, мой верный барон, и разбей его к дьяволу! Предупреждаю, у него пушки.

– У нас тоже пушки есть, мой император! – получив задание от своего сюзерена, новоиспеченной имперский барон тотчас же вскочил в седло и махнул рукой трубачам: – Играйте поход! Седлайте коней. Выступаем! Слава великому императору!

– Слава!!!

Заржали лошади. Затрубили трубы. Бряцая оружием, войско барона фон Харагл-Озерного быстро стальной змеей потянулось к лесу.

– Ну, вот, как-то так, – потерев руки, князь подмигнул гвардии. – Пущай бьются, а нам с ним некогда, у нас, чай, и свои дела есть, чай, домой едем! Заждалась жена любимая, извелась совсем, в каждом письме пишет – не надобно, мол, и подарков, сам приезжай, люблю, жду, Лена… Любит все-таки. Ждет.

Лязгнул вложенный в ножны меч, колыхнулась горностаевая мантия, в тяжелой императорской короне золотом отразилось солнце.

Освободитель

Глава 1

Географ

Реальная жизнь никогда не похожа на книжную. В книжной истории Русь была крещена в девятом веке, в реальной – еще много веков православные приносили идолам требы и венчались с волхвом и священником вокруг ракитового куста[1]. По книжной мудрости, ни один христианин не должен верить ни в ведьм, ни в колдовство – однако по первому поводу они готовы сжечь пойманного чародея. И даже священники часто не отказываются от участия в богомерзком шабаше. Книжный обычай требует, чтобы жена «да убоялась мужа своего» – в реальности же иные жены мужей по струнке выстраивают только так. Книжные образы представляют женщин существами слабыми и беззащитными, требующими заботы и покровительства – реальные женщины дерутся на поединках, командуют армиями и целыми государствами. Книжный мусульманин воздерживается от алкоголя – реальные нередко вспоминают, что про водку и пиво в Коране ничего не сказано. И уж конечно, запрет изображать живые существа никогда не останавливал исламских владык в желании получить свой красочный портрет…

– Так ты, значит, с ней все-таки спал?! – Ладонь жены стремительным броском кобры вцепилась сзади в его шею, крепко сжались пальцы. – А мне сказывал, не было ничего!

– Милая, с кем спал, почему?! – не понял Егор, Великий князь Русский, Заозерский, Литовский и Новгородский, император Священной Римской империи, король Польский, Молдавский и Константинопольский, и так далее, и так далее, и так далее… Что вовсе не избавляло его от поучительного тона любимой супружницы и ее воистину гаремной ревности. Внимание своего мужа бывшая невольница не собиралась делить никогда и ни с кем!

– А с чего бы еще она вдруг портрет тебе свой присылала, Егорушка? – с ласковой злостью куснула его за ухо княгиня Елена. – Обличье свое желает в твоей памяти освежить, глазками пленить, стан свой напомнить. Эва, вон, как титьки через ткань просвечивают! Так и кричат, что по пальчикам твоим бесстыжим заскучали!

– Да? – удивился Егор и посмотрел на портрет уже совсем другими глазами.

Вальяжно развалившаяся на тахте среди подушек юная женщина была одета лишь для вида – в легкие и невесомые, как утренний туман, шелковые шаровары, блузу, платок, с небрежно раскиданными по телу золотыми украшениями с самоцветами: тонкие браслеты с рубинами и сапфирами, цветастые эмалевые змейки на щиколотках, жемчужные бусы в несколько ниток, золотой с яхонтами обод на голове, украшенный множеством подвесок, каждая – со своим ограненным сверкающим камушком. Ткань и украшения не скрывали, а подчеркивали белизну ханской кожи, мягкость изгибов ее тела, черную глубину зрачков, влажный блеск манящих губ.

И великий князь впервые понял, как давно не видел своей преданной союзницы, не слышал ее голоса и не ощущал пряно-полынного запаха ее плеч.

– Мы повесим ее в моих покоях возле опочивальни, – деловито решила княгиня, явно поняв, что сболтнула что-то не то, потянула картину из рук мужа, отставила к стене, лицом в темноту: – Дай, я тебе лучше прочитаю, что она пишет… – Елена промотала в руках длинный список. – Все дела, дела. Покой у них и бояре твои земли приволжские успешно запахивают и службу честно несут. Предприятия доход дают постоянный и верный, мытари на реке тоже злато в казну что ни день досыпают, сосед же южный хан Улугбек ведет себя мирно и… – Княгиня запнулась. – Медресе?

– Давай я посмотрю? – потянулся за грамотой Егор.

Вожников уже неплохо разбирался в здешнем написании, чтобы читать самостоятельно. Что, однако, не уменьшало его решимости свести вычурную художественную славянскую каллиграфию к простому и общедоступному печатному слову.

– От хана Улугбека с поклоном прибыл многочтец великий ходжи Хафизи Абру… Для описания земель русских и диких… И познания прочих знаний неведомых… Для нового Дома Мудрости… Баскак, что ли?! – Правительница половины Европы в ярости сверкнула глазами: – На кол его завтра же! Отродясь такого не бывало, чтобы неверные люд христианский чли и земли русские описывали[2]!

– Ну-ка, дай посмотрю… – не поверил своим ушам Егор и отобрал-таки свиток у раскрасневшейся от злости супруги. Однако грамота оказалась написана столь изящными буквами: сплетенными, украшенными завитушками и вдобавок с разноцветными вставками, что он сразу сдался и скрутил послание обратно, даже не пытаясь расшифровать, поднял глаза на Елену: – Может, сперва хоть посмотрим на этого чудика, любимая моя? Ну, прежде чем на кол? Вдруг мы чего-то напутали? Не верится мне в такую наглость нашего соседа, коли уж он ведет себя мирно. Кто же баскаков с поклоном присылает? К тому же имя Улугбека я где-то слышал… – Великий князь постучал себя свитком по лбу. – Ей-богу, слышал. Точно слышал! Чем-то он изрядно знаменит…

– Это внук великого Тамерлана, воспитателя и победителя Тохтамыша, – тут же напомнила княгиня, хорошо знавшая семейные связи чуть ли не всех знатных родов планеты. – Когда после смерти Тамерлана в тамошних землях началась смута, его младший сын Шахрух смог победить братьев, поделил земли, а Самарканд с окрестностями несколько лет назад подарил юному сыну Улугбеку. Мыслю, ныне ему нет еще и двадцати. Молодые правители глупы и заносчивы, жаждут славы и завоеваний. Вестимо, желая сравниться с великим дедом, он и прислал баскака. Воевать с отцом вьюноша не может, ему изменит собственная армия. Иных же соседей, кроме нас и нашей окраинной Сарайской Орды, у него нет.

– Нет, тут что-то другое, – покачал головой Егор. – Очередного вояку я бы вспомнил… Подожди, а откуда у нас это письмо и портрет?

– На имперском приеме в Больших Посольских палатах, – приосанилась княгиня Елена, – к ногам нашим послы окраин многих принесли дары и послания разные. Рази все сразу и упомнишь? Миланку испросить надобно, она просителей всех записывает. Откель пришел, чего просит, где обитает? Нам же сим заниматься недосуг!

Бывшая невольница, пусть и княжна по крови, при мысли о своем нынешнем императорском звании невольно вся распрямилась, развернула плечи, вскинула подбородок, грозно сверкнула глазами – что со стороны румяной розовощекой молодухи, простоволосой, без украшений, сидящей возле жарко натопленной печи в одной исподней рубахе, смотрелось до крайности забавно.

– Ты чего? – удивилась его улыбке жена.

– Леночка моя… Ну, до чего же ты на диво хороша! – Егор поднялся, кинул свиток на стол, шагнул к жене.

– Нет, нет! – забеспокоилась княгиня. – Не сейчас! Мне надобно послания до ночи разобрать. Грамоты прочитать, ябеды счесть, о событиях важных проведать. Коли не самой сие творить, так и власть быстро в чужие руки убежит, к советникам разным, да дьякам с писарями.

– Всего, любимая, не перечесть… – попытался взять женщину за руки князь, но Елена вскочила:

– Так ведь и пост сегодня!

Встать было ошибкой – Егор тут же подхватил рубаху за края, вскинул руки вверх, одним движением оставляя жену полностью обнаженной. Здесь, в личных покоях, он мог не опасаться, что кто-то внезапно ворвется с докладом, принесет угощение или еще как-то захочет услужить. Великий князь желал хоть где-то оставаться обычным человеком, и пока он находился здесь – этот край великокняжеского новгородского дворца был запретным местом для всех, кроме их двоих.

– Егорушка, грех… – смиренно напомнила Елена, не пытаясь, однако, прикрыться.

– Полночь уже прошла, моя княгиня, – ответил он, целуя ее плечи, шею, медленно подбираясь губами выше к ямочке на подбородке. – Моя великая княгиня, моя королева, моя императрица…

От таких блаженных слов женщина слабо застонала – наверное, ко всему этому сонму титулов она не сможет привыкнуть никогда. Детские несбыточные, невероятные мечтания, которые внезапно стали явью. Странное, блаженное состояние, когда не хочется просыпаться… Но при всем том ты знаешь, что находишься не во сне. Не веришь – но надеешься. И в то же время – знаешь.

А губы мужа – ее повелителя и спасителя, ее послушного слуги и господина, подобранного из праха, но вознесшего ее на вершину мира, исполнителя мечтаний и непобедимого воина, хладнокровного и преданного, сурового и нежного – целовали веки, брови, щеки, его ладони скользили по груди, по бедрам, привлекали все крепче к телу. Королева, княгиня, императрица… Ради одного этого любая отдала бы себя целиком и полностью, до капли, без единого колебания. Ради этого одного… Но ведь Елена его еще и любила! Страстно и жадно – еще с тех времен, когда он был просто рабом, и в нем не было ничего, кроме сильных рук и горящего взгляда.

Ее раб и император!

И что в сравнении с этим шелест сминаемых спиной свитков, спархивающие со стола листы и кувыркающаяся в угол чернильница! Бывает миг, когда поцелуй стоит дороже вселенной, а желания становятся важнее любой заповеди и сильнее любого запрета.

Ее князь… Ее король… Ее император…

Волна сладострастия прокатилась по телу снизу вверх, заставив выгнуться и застонать снова, стекла по сторонам через пальцы и с кончиков волос, забирая остатки сил, и великая княгиня, повелевающая половиной мира, замерла, лежа на полу среди важнейших дипломатических документов. Егор склонился над женой, крепко поцеловал ее в губы:

– Любимая моя…

– Неужели до опочивальни было не подождать? – лениво попрекнула Егора княгиня.

– Ждать целую вечность, когда ты рядом? – удивился молодой человек. – Неужели я похож на безумца?

– Наши внуки будут читать эти архивы, – она взмахнула руками над полом, раскидывая свитки, – и не поймут, отчего все документы выглядят столь безобразно?

– Ерунда, – отмахнулся Егор. – Придумают какую-нибудь чушь про разорение их шведами или татарами. Наши имена к тому времени будут отлиты в бронзе, вознесены на пьедестал, окружены нимбами, а потому никто ничего подобного и помыслить не посмеет! А скорее всего, архивов будет так много, что никто в них больше уже и не сунется, хоть ты тюфяки этими свитками набивай. Каждый день не меньше пуда привозят. Как у тебя терпения хватает все просматривать?

– Надо, милый, надо, – приподнялась на локте правительница. – Коли не хочешь, чтобы обманули, должен во все вникать сам.

– Нужно не самому вникать, а систему так выстроить, чтобы сама без сбоев работала, – Егор подсел ближе и снова стал размеренно целовать ее плечо холодными влажными губами, но теперь уже сверху вниз, направляясь к ладони. – Невозможно знать все и обо всем.

– Но хотя бы самое важное! – пригладила его голову княгиня.

– Важное? – хмыкнул Егор. – На кол баскака не сажай, пока я с ним не поговорю. Хочу узнать, что за фрукт. Остальное суета, дело житейское. Пошли лучше в опочивальню, я жутко по тебе соскучился!

– Уже?! – засмеялась княгиня. Однако перечить не посмела, взяла мужа за руку и прямо по рассыпанным документам повела за собой.

* * *

День всевластного правителя империи в ничем не ограниченной монархии был, разумеется, зажат в рамках строгого, как у обитателя тюрьмы усиленного режима, расписания. Спи, сколько хочешь – но к заутрене изволь подняться, выйти в церковь, отстоять службу. Хочешь не хочешь – а надо. Ибо иначе слухи средь народа поползут о нездоровье великого князя, о бедах каких, что внимание повелителя даже от Бога отвлекли, али того хуже – что в вере своей он пошатнулся.

После заутрени – завтрак с самыми знатными князьями и боярами, а также людьми особо приближенными в качестве награды за их ратные али хозяйственные достижения. Без этого ежедневного ритуала тоже никак не обойтись, ибо все эти гости были главной опорой власти новоявленного императора. За каждым из них стояли десятки городов, тысячи ратников, сотни тысяч простых ремесленников и пахарей. Именно они, князья и воеводы, правили его именем в своих уделах и ходили в походы под его стягами. И если они вдруг окажутся недовольны, снюхаются, взбунтуются – Егор, может, и справится, но намучается выше головы.

Завтраки у императора, великого князя, курфюрста, князя десятка княжеств и короля десятка королевств, носителя длинного списка титулов – давали всей этой знати ощущение влияния, сопричастности к управлению державой, личного уважения правителя. И хотя по большей части за завтраками шла речь об охоте, красоте восточных невольниц и ценах на хлеб или лошадей, а вовсе не о будущих войнах или экономических реформах, главным была сама возможность поговорить с правителем всего и вся запросто, так же непринужденно, как с любым из своих друзей. Поэтому борьба за право попасть в «ближний круг» среди дворян шла нешуточная. Они интриговали, подсиживали друг друга, хитрили, обманывали, искали славы… И Егора такое положение вполне устраивало. Пусть лучше борются за право попасть к великому князю на завтрак – нежели за свержение этого самого князя.

Не менее важными были и обеды. Ежедневные полуденные пиры закатывались уже не для двух десятков, а для нескольких сотен гостей, сюда попадала не только знать, но и простые сотники, таможенники, подьячие – разумеется, по особому приглашению. Здесь великий князь Георгий прилюдно хвалил честных и храбрых слуг своих, награждал кошельками или поместьями, дарил оружие или одежду. Своими руками, по своей воле, выслушивая клятвы и заверения в верности. Личная преданность – основа основ феодального общества.

Второй опорой власти правителя новорожденной империи стали финансовые потоки. Если вассальная зависимость была для этого мира привычной и обыденной, то о власти денег никто пока особо не задумывался – чем Егор и пользовался, как мог, увязывая на себя все ручейки из серебра и злата, душа руками церкви ростовщичество, но дозволяя «княжеское участие» в перспективных начинаниях, вводя новую, единую монету, «золотой червонец» – которую, однако, одновременно пытался вытеснить «гарантийными записками». Чтобы человек, сдав золото в отделение великокняжеской казны на одном краю империи, мог получить эту сумму обратно в любом другом городе или порту любого уголка страны. Купцам услуга нравилась – возить золото бочонками и рискованно, и неудобно. То ли дело «записку» глубоко за пазуху спрятать. И не потеряешь, и «лихие люди» не найдут. А коли найдут – без хозяина, без подписи его тайной, все едино получить ничего не смогут.

Пока, правда, отказываться от привычной монеты люд не спешил. Но и Егор не торопился. Этот план был рассчитан на десятки лет, а то и на века.

Финансовая хватка однажды уже выручила Егора, когда в ответ на местническое зазнайство Краковского князя Семена, урожденного Кубенского, он просто «высказал опасение» всем торговым конторам по поводу дел в Кракове – после чего заезжие купчишки потянулись в другие земли, а местные менялы резко зажали серебро в мошнах. Цены в городе тут же прыгнули вдвое, с работой внезапно стало плохо, продукты пропали… Народ через месяц возроптал, угрожая поднять князя Семена на вилы и поклониться императору за новым наместником. Однако Семен Кубенский успел примчаться первым, смирил гордыню и попросил у Егора помощи. После чего в Кракове так же внезапно все стало хорошо. Князь Семен, похоже, так и не понял, что именно произошло – но знатность Егора со своею больше уже не сравнивал.

Финансовая власть была секретной, ее вопросами Вожников занимался лично – три-четыре часа в день разбирая балансы казначейских отделений с их прибылями и убытками, общаясь с заезжими купцами и фабрикантами, слушая жалобы и просьбы, а заодно бережно выстраивая третью свою опору – производственную. Заматеревший Кривобок внимательно прислушивался к советам князя и с готовностью ставил все новые и новые опыты по выплавке железа и производству пушек. Вокруг него быстро разрасталась школа молодых розмыслов, с готовностью бравшихся за любые задачи. Усилиями азартных мастеровых вместо привычных домниц на Железном поле вырастали огромные домны высотой в десяток саженей, способные за день превратить в чугун сотни пудов болотной руды.

Для здешних мастеров чугун всегда был трагедией, бесполезным браком – но Егор знал, в чем хитрость, и посоветовал плющить его и продувать воздухом в раскаленной печи, выжигая лишний углерод. И дело пошло…

Следующим шагом по замыслу Вожникова предполагался перевод домен с болотной руды на железняк – и направленный в карман Кривобока один из золотых ручейков должен был решить этот вопрос всего за год или два. И тогда сталь в Империи станет дешевле дерева.

Четвертой опорой Егора была вера. Из далекого будущего Вожников вынес память о том, как религиозное противостояние может стать причиной жестоких кровавых мясорубок, и намеревался покончить с подобной перспективой на корню. Причем простым и надежным способом: наделить правом служить в церквях и мечетях лишь тех священников, что получат воспитание в семинариях и медресе Ярославля, создаваемых прямо сейчас под совместным патронатом римской курии, греческого патриархата и казанского муфтията. Ныне, когда и римский, и греческий патриархи оказались от императора в зависимости, создать единый духовный центр Егор надеялся без особого труда. В дальнейшем нести слово Божие должны будут лишь те, кто получит на сие великокняжеское разрешение. Для проповедников без лицензии «духовный центр» предполагался чуток подальше, на обледенелых северных островах – чтобы до невинных людей поганым словом не добрались.

Слово – оно ведь порою страшнее булата разить способно.

Пятой опорой должна была стать хорошая быстрая связь между различными краями и весями огромного государства… Но тут Егору продвинуться дальше ямских станций пока не удавалось.

В общем, даже простое перечисление всего, чего хотелось и что требовалось делать обязательно, дабы сохранить добытое, – и то выходило долгим и нудным.

А уж все это терпеливо исполнять…

К счастью, работы Вожников не боялся, строить умел и любил – иначе своей лесозаготовительной конторы создать и сохранить ни за что бы не смог. А потому: взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Заутреня – завтрак – прием в Посольских палатах челобитчиков и посланников – обед – послеобеденный отдых, в реальности посвящаемый делам тайным – выход к вечерне – прощание с боярами, отход к отдыху, половина которого тоже съедалась делами финансовыми и техническими, короткий сон и опять на каторгу – властвовать!

Радовало только то, что юная Империя мощнела на глазах, скрепляемая видимыми и невидимыми стяжками: клятвами преданности, перемешанными уделами, денежной и дорожной сетью, единством законов, мер и весов, общей печатной азбукой и общими правилами производства. В общем, Егор старался, как мог – вот только времени у него не оставалось даже на то, чтобы жене изменить. Хотя Елена все равно находила всякие поводы для своей неизменной горячей ревности.

В этой кутерьме Вожников уже к завтраку забыл и про портрет, и про Тамерланова внука, и про разговоры о баскаках – однако Елена, умница, памятку себе, похоже, сделала. И незадолго перед вечерней службой, когда Егор, наряженный в тяжелую, как латный доспех, и жаркую, несмотря на мороз, соболью шубу и расшитые валенки, в бобровой шапке и с высоким резным посохом из мореного дуба остановился на берегу Волхова, с завистью смотря на ребятню, что каталась по ледяному склону у далекого моста – сбоку к нему подкрались, допущенные охраной, три хорошо одетых седобородых татарина, двое из которых были одеты в теплые мохнатые малахаи и тулупы, а один, самый молодой – в тюрбан с пером и толстый стеганый халат, обшитый сверху шелковыми полосками.

– Это еще кто? – не понял Вожников, вопрошая по поводу странных просителей не столько самих татар, сколько свою свиту.

– Посольство правительницы Айгуль, мой возлюбленный супруг, – улыбнулась княгиня. – Ты ведь желал сегодня увидеть баскака, присланного ханом Улугбеком, внуком Тамерлана?

– Султан Улугбек шлет тебе поклон, великий князь, – низко поклонился татарин в тюрбане, – многие подарки и заверение в дружбе. Он наслышан немало о твоей мудрости и надеется найти в тебе своего единомышленника, вместе с которым сможет сделать наш мир добрее и красивее.

– Посол султана? – удивленно глянул на жену Егор.

– Посольских грамот не было, – тут же ответила Елена, которая следила за правилами дипломатического этикета со всей строгостью. – Токмо отписка от ханши.

– Я прибыл с просьбой, а не с посольством, господин… – поспешил сгладить щекотливую ситуацию татарин. – Ведь в нашем мире почти ничего не знают о твоей новой державе, великий князь. Неведомо нам даже, как к тебе обращаться.

– Нам тоже мало что ведомо о жизни в ваших краях, – ответил Егор. – Однако имя хана Улугбека кажется мне знакомым. Чем прославился твой повелитель?

– Он еще слишком юн, господин, чтобы обрести славу. Однако планы султана достойны восхищения. Он надеется возродить у себя в державе Дом Мудрости[3], основать в Самарканде, Гуджване и Бухаре медресе, в которых собрать самых великих мудрецов всего мира, построить обсерваторию.

– Вспомнил! – щелкнул пальцами Вожников. – Обсерватория Улугбека в Самарканде!

– Да, именно там ее и начали возводить, – согласно склонил голову татарин.

– Вот оно, значит, как… – Егор, прикусив губу, нетерпеливо постучал посохом по обледеневшей тропинке. Гость стал ему интересен, однако время приближалось к вечерне, беседовать было некогда. Князь еще раз щелкнул пальцами и решился: – Эй, кто-нибудь! Отведите посланника во дворец, велите накормить, коли голоден, отпоить сбитенем. Вижу, не по нашей погоде одет, зуб на зуб не попадает. Пусть ждет. Мыслю, беседой интересной нас с супругой перед ужином побаловать сможет. Идем, милая, пора.

– Конечно, дорогой, – согласно кивнула ему в ответ Елена и, понизив голос, спросила: – Так кто это такой?

– Султан Улугбек? Правитель Самарканда и величайший ученый современности. Насколько я помню, он добился таких невероятных достижений во всех возможных областях науки, стал настолько мудр, что был обвинен в ереси и свергнут собственным сыном, который и отрубил ему голову[4]. Но это будет еще не скоро, а пока для нас важно то, что сосед он мирный и воевать не станет. Лет на двадцать за юго-восточные границы можно быть спокойными.

– Да, спокойное порубежье – это хорошо, – согласилась княгиня.

Подобные пророчества из уст своего мужа Елена слышала не раз, а потому особо не удивилась. Иногда предсказания оказывались на удивление точными. Иногда – смешили своей наивностью. Но по большей части относились к столь далекому будущему, что проверить их правдивость было невозможно. Вот как и это: поди проверь, казнит через двадцать лет своего отца еще только родившийся сын или передумает? Хотя с обсерваторией князь, похоже, угадал. Да и вообще, послушать сказки о странах неведомых зело интересно будет…

Княгиня повернула голову, подманила пальцем первого попавшегося на глаза молодого нарядного боярина в цветастом зипуне и расшитой сине-зеленой шапке:

– Отведи басурманина во дворец, ключницу покличь. Передай, я до вечера приютить велела.

– Пересвет я, княжич Елецкий, – поторопился представиться паренек и поклонился: – Все исполню в точности, княгиня!

– Поспешай, – милостиво отмахнулась Елена и тут же отступила к мужу.

В Новгороде ее чтили, слушали и опасались даже сильнее, чем самого правителя. Ведь тот половину времени пребывал в походах и разъездах. Княгиня же оставалась здесь всегда. Причем – со всей полнотой власти. Коли прогневается – судьбу любую скомкает, словно тряпку, и в окошко выбросит. Князь же в заботах своих о том даже и не прознает.

Княгиня крепко взяла мужа под локоть и вскинула подбородок – ей такое положение нравилось. Ей кланялись все, она – никому. Ее боялись, она – никого. Перед ней раболепствовали, ловили ее взгляд, каждое слово, стремились исполнить желание – ей же требовалось только карать или миловать. Оставалось только одно, совсем слабое разочарование: подняться выше было уже некуда. Она – императрица!

Все, что теперь оставалось бывшей невольнице – так это как-то подтверждать свой титул правительницы половины мира. Заказывать себе лучшие наряды и украшения, присутствовать на обедах и приемах, строить новые дворцы.

С дворцами получалось пока что хуже всего. Переделывать новгородский – бывшее амосовское подворье – она не могла, поскольку обитала в нем с мужем и челядью. Разве только новый строить – но новый имело смысл возводить в новом месте, в новой столице, где-нибудь дальше на западе, куда быстро сдвигались границы многолюдной державы. Выбрать город, созвать розмыслов, определить место, составить план…

Между тем Егор о сих важнейших делах даже не задумывался, полностью посвящая себя глупому кузнечному баловству, тренировке ватажников, переделке кораблей и возков под новые пушки, отправке рудознатцев в верховья Камы и Печоры, строительству плавильных печей и обучению боярских детей.

Хотя зачем помещиков и простолюдинов куда-то посылать, учить или тренировать? Пару смердов запороть, пару бояр поместий лишить – остальные сами все сделают, только приказывай!

С этими императорскими заботами великая княгиня и отстояла всю службу, погруженная в себя, толком ничего и не услышав, даже не заметив стараний митрополита, распрощалась с четами княжескими, села в поданные сани, каковые и доставили их с мужем во дворец. Где Егор, едва войдя в жарко натопленную княжескую половину, скинул шубу на руки дворне, наскоро поцеловал Елену в щеку и тут же скрылся в «черной комнате», как прозвали слуги просторную горницу, выбеленные стены которой были расписаны собственноручно повелителем: синими линиями – начертаны реки и озера, коричневыми – горы, черными – болота, зелеными – моря и океаны. Кроме того, карту известных земель покрывала россыпь красных точек: кружки – крупные города, точки – просто поселения, пунктир – важные торговые пути с прямоугольниками – волоками, треугольниками – порогами и линиями – мостами.

Именно здесь великий князь принимал всякого рода черный люд: купцов, ремесленников, рудознатцев, казенных посыльных. И после каждой встречи на стенах добавлялись новые значки, отмечая новые месторождения, вновь появившиеся волоки или каналы, или поселки, ранее неизвестные, а теперь описанные неким купцом или посланником, а зачастую – и получившие небольшое отделение великокняжеской казны, либо с подьячим, но куда чаще – с местным бюргером, достаточно умным и богатым, чтобы заключить договор и императором и стать частью единой денежной системы государства, обеспечив себе и своим потомкам безбедное будущее.

– Я пришлю позвать тебя к ужину, – смиренно сказала в спину мужа княгиня, позволила набежавшим девкам снять с себя шубу, платок, кокошник, оставив на голове только жемчужную понизь, а на плечах – бархатное платье с золотым шитьем. Она направилась было в свои покои, но тут перед ней упал на колено боярин в зипуне, сорвав с головы шапку:

– Я выполнил твое повеление, госпожа!

– Сколько тебе лет, мальчик? – остановилась княгиня.

Теперь, когда лицо служивого больше не скрывали ни высокий меховой ворот, ни глубоко сидящая шапка, стало видно, что это совсем еще ребенок.

– Пятнадцать, госпожа! – ответил тот, склонив голову еще ниже.

– Врешь, поди? На вид больше тринадцати не дашь!

– Моих лет вполне хватает, великая княгиня, чтобы восхититься красотой твоей непостижимой, статью и обликом, глубиной глаз прекрасных, разлетом бровей соболиных, жемчугом зубов белоснежных за губами рубиновыми…

– Ты же даже не смотришь на меня, паршивец! – возмутилась Елена, хотя и ощутила, как по телу ее пробежала горячая волна удовольствия от наполненных страстью слов.

– Каждый день ко всем службам прихожу, госпожа моя, дабы хоть издалека, хоть краешком глаза своего тебя увидеть, походку твою лебединую лицезреть, щеки румяные, улыбку твою заметить…

– Встань! – передернула плечами женщина, не в силах справиться с возникшим томлением. Подобных слов она не слышала уже очень, очень давно.

– Пересвет, княжич Елецкий! – напомнил свое имя мальчишка.

– Пошел вон! – сквозь зубы выдохнула княгиня, ненавидя его за собственную слабость.

– Повинуюсь, госпожа, – склонившись, попятился паренек, дошел почти до двери, повернулся, положил ладонь на толстую тесовую створку, готовясь ее толкнуть.

– Стой! – опять передернула плечами правительница половины мира, видя, как из ее жизни опять уходит уже подзабытое чувство сладкого предвкушения новизны.

– Да, госпожа? – моментально поворотился юный Пересвет.

– Как ты сюда попал, княжич Елецкий? Нечто не в Рязанских землях твой удел?

– Нет ныне моего удела, повелительница, – опять опустился на колено мальчик. – Токмо кровь да пепелище. Дед у Тамерлана в неволе сгинул, отца Едыгей извел, последних смердов татары порезали. Токмо разор и меч земле моей достаются, победы же в иные края извечно уезжают[5]. Кроме имени, не осталось ныне у меня ничего.

– Татарина привел?

– Это сарацин, госпожа, – поднялся с колена Пересвет. – Именем Хафизи Абру, родом из Герата, служил при дворах Тамерлана и Шаруха. Просил дозволения зайти на постоялый двор за подарками, я проводил. Мешок забрал тяжелый. Оружия при нем никакого не заметил, ничего странного тоже.

– Глазастый, стало быть? – покачала головой Елена. – Ну, коли так, ступай… Дальше за ним смотри. Мыслю, к ужину позовем.

– Слушаюсь, великая княгиня, – повеселел мальчишка и перебежал к другой двери, в людскую.

Елена опять передернула плечами и, внезапно передумав, вернулась к повороту в глубину дома, дошла до «черной комнаты», шагнула внутрь.

Склонившиеся над столом мужчины, оставшиеся в своем кругу в одних рубахах, удивленно подняли на нее глаза.

– Вон все отсюда! – рявкнула императрица, спокойно пересекла комнату, решительно обняла мужа, жарко, долго, страстно поцеловала его в губы, как когда-то давно, в первую встречу, когда оба они были рабами жалкого ордынского бея.

Егор ответил, тоже обнял, прижал к себе. Но когда она наконец-то отстранилась, все же спросил:

– Ты чего?

– Мне захотелось поцеловаться, мой любимый супруг, – поправила понизь она. – Или мне что, пажа завести для подобного услужения?

– Я тебе заведу! – Егор приподнял ее, крутанулся, поставил обратно, погрозил пальцем: – И думать не смей! Осерчаю…

– Я тебя, любый мой, ровно послы немецкие, токмо на приемах вижу, – покачала она головой. – Днем ты с боярами, вечером с чернью, ночью спишь. Вечером…

– Вечером ты сама бумажки перебираешь… – перебил ее Вожников. – Помнишь присказку: «С милым рай в шалаше»? Выходит, не понимали мы до конца ее смысла. В шалаше, выходит, рай. А во дворце – одни хлопоты. Хочешь, бросим все да умчимся вдвоем к себе на Вожу? Нет, не туда… В лес, на Тихвинку. Я срубик уютный сварганю, камышом да лапником покрою, печь черную сложу. И останемся только ты и я, и тишина окрест…

– Зачем лишние хлопоты, Егорушка? – улыбнулась великая княгиня, взяв его за руки. – Я тебя и во дворце люблю. Просто иногда по голосу твоему скучаю, да по рукам твоим, да по губам и объятиям.

– Нечто приснилось что-то и вчера ничего у нас не случилось? – прищурился Вожников.

– Вчера, позавчера, – пожала она плечами. – А до того тебя все лето, да весны изрядно, да всю осень и не слышно и не видно не было. Примчался, приласкался – ан в глазах, вижу, новые помыслы горят, с места сорваться тянут. Да еще Айгулька твоя портретами на скуку свою намекает, да людишкам черным ты каждую минуту отдаешь, да стены рисуешь… Может, и верно, пажа от тоски бабьей завести? Немки сказывают, кастраты для баловства сего хороши. И выносливы зело, и голосом приятны.

– Хочешь, в следующий раз с собой тебя возьму?

– Вот, я же говорила! Ты уже о новом отъезде помышляешь!

– Думать я о чем угодно могу, Леночка. Но люблю-то только тебя!

– Поклянись!

– Вот те крест! – отпустив жену, перекрестился Егор.

– Да я и так знала, – наморщила носик княгиня Елена.

– Ты, и только ты… – Вожников пошел по пустой комнате, гася расставленные вдоль стен свечи. – И вообще. Работа не волк, в лес не убежит. И без меня сами все давно знают, что делать надобно. Пусть привыкают самостоятельно думать, без папочки.

Заперев дверь, он взял жену за руку, повел за собой дальше, в самый дальний край княжеской половины, к запретным для простых смертных покоям.

– Все! Сегодня весь вечер только ты и я!

– Постой, Егорушка… А ужин?

– Ну, так вели накрывать! Посидим вдвоем, хоть налюбуемся друг другом вдосталь.

Понятливая Милана быстро организовала для правящей четы именно тот стол, которого они хотели: курага, инжир, моченые яблоки и чернослив, мед с сыром, красное и белое вино, ягодную пастилу и цукаты. Все то, чем можно угощаться, не наедаясь, сохраняя силу и легкость в теле. А когда Егор и Елена вошли в горницу, чтобы сесть за столом, поинтересовалась:

– Татарина прогнать, матушка? Коего за ужином скоморошничать позвали?

– А-а, сарацина этого? – Княгиня глянула на мужа и щелкнула пальцами: – Пусть приходит, зови. Может, позабавит сказками новыми? О землях неведомых, о чудищах и народах далеких… Подарки его посмотрим. Зови! И можешь не возвращаться. Надоест – сами прогоним.

Егор, улыбаясь, перехватил ее руку, поцеловал запястье, привлек ближе, коснулся губами губ, налил в кубки вина.

Великое все-таки дело – отсутствие интернета и телевизора! География и этнография за развлечение застольное считается, наравне с гуслярами и скоморохами. Коли наука в этом мире быстрее индустрии развлечений развиваться будет – вскорости бояре на пирах за кубком хмельного меда квантовую физику и сопромат обсуждать начнут. Им бы только чутка образования подкинуть, да церковным морализаторством придавить. Чтобы на блуд всякий мыслями не шибко сворачивали. Хотя бы – вслух. Ну, да за патриархом Симеоном не заржавеет…

В легком нарядном халате, обшитом для красоты зелеными и красными атласными лентами, в полотняной зеленой чалме, скромно украшенной единственной серебряной нитью, гость выглядел лет на сорок. Острая короткая бородка, обычно называемая «кацапской», тонкие ухоженные усики, впалые карие глаза, седые брови и светлая кожа. Если бы не одежда – гостя запросто можно было бы принять за датчанина, венгра или рязанца. Разве только худощавостью излишней он от обычных новгородцев и отличался.

– Султан самаркандский Улугбек тебе, великий правитель русский, татарский и немецкий в моем лице челом бьет. – Дойдя до середины застланной коврами горницы, гость низко поклонился, держа в руках что-то, накрытое бархатной тряпицей. – Прослышал он о великих деяниях твоих, о мудрости и победоносности и послал меня, скромного слугу своего, писаря Хафизи Абру заверить в своем уважении и желании дружбы. Султан, господин мой, с радостью пришлет к тебе посольство достойное, дабы установить отношения добрые меж нашими державами, коли ты, повелитель, дашь на то свое соизволение. Ныне же я всего лишь путник, просящий о милости и снисхождении. Прошу тебя, о величайший, принять от меня скромный дар в знак моего уважения…

Гость одной рукой сдернул тряпицу, другую поднял выше, ухитрившись при этом еще и поклониться, сделал несколько семенящих шажков вперед и протянул несколько свитков, намотанных на резные деревянные валики. Вожников поцеловал жену в плечо, отпустил ее, наклонился вперед, принял подношение. Два свитка положил на край стола, третий развернул на длину в пару локтей, рассматривая разноцветную арабскую вязь. Удивленно хмыкнул:

– Что это?

– «Зубдат ат-таварих», о величайший, – отступил сарацин. – «Сливки летописей». Плод моего многолетнего труда по написанию всемирной истории. Больше десяти лет я читал летописи разных стран, выписав для ученых людей самые важные события с момента дарования людям Корана – да просветлит разум смертных слово Божие! – и до воцарения в Самарканде султана Шахруха, отца премудрого султана Улугбека.

– От черт! – охнул Егор. – Да это же настоящее сокровище! Проклятье! И я не понимаю ни слова!

– Я велю переписать, милый, – пригубила вино великая княгиня. – Арабский у нас, почитай, все купцы не хуже русского знают. Не первый век с Персией, Хорезмом и Индией торг ведут. Найдется писарь, сей премудростью владеющий, перепишет.

– Тогда лучше сразу гранки делать, и в печать! – решительно отрезал Вожников и опасливо, чтобы не повредить, свернул свиток. Указал на другой: – А это что?

– Описание земель персидских, индийских и китайских, и иных, принявших ислам, да прославится в веках имя Аллаха, великого и всемогущего, – поклонился гость.

– Это? – ткнул пальцем в третий список Вожников.

– Описание мудростей числительных, таинств сложений и умножений, правил Абу Абдуллаха ибн Мусы Ал-Хорезми[6] для дел купеческих и земельных, секреты измерений и их записи, определения длин, смертным не достижимых…

– О, черт! – снова охнул Егор. – Это просто дар небес! Потрясающе… Что ты хочешь получить взамен этих сокровищ?

– Нижайше прошу о покровительстве, властитель, – повеселел сарацин, поняв, что смог угодить здешнему правителю. – Составляя труды свои, посвященные знаниям земель, народов, сии земли населяющих, делам податей, торговли и возделывания пашни, я смог узнать многое о мире исламском[7], однако же мир христиан остается для меня закрытым семью печатями. Хотел бы я с позволения твоего, о великий, проехать через державу твою и страны приграничные, дабы увидеть глазами своими, какова жизнь в сих местах, не осененных милостью Аллаха. Развеять легенды ложные, что сказывают о мире христиан средь народов востока, подтвердить истинные, открыть господину моему и прочим умам ученым свет истины.

– И что сказывают о мире христианском в ваших странах? – поинтересовалась княгиня, закусывая кисловатое вино хрустящими медовыми цукатами.

– Молвят много интересного, страшного, а порою и странного, госпожа, – приложил ладонь к груди своей сарацин. – Иные легенды столь невероятны, что не решусь о них вслух упомянуть, пока истинность сказаний подобных не проверю.

– Сказывай, сказывай, – приободрила его Елена. – Дюже любопытно, каковы побасенки про нас складывают?

– Доносят мудрецы и путники разные, что дожди в землях русских столь часты и обильны, что порою небо по многу дней черным остается, а реки из берегов выходят и на десятки верст леса и поля окрест затопляют.

– От дождя такое не часто случается, – пожал плечами Егор. – Разве только в половодье.

– Нечто и вправду воды в реках и дождях так много бывает? – удивился Хафизи Абру. – У нас обычно каждая капля наперечет, каналами на поля отводится, за отдельную плату к посевам пускается. Лишь изредка небеса разверзаются, обрушивая ливень, но сия беда страшнее засухи. Она сносит целые деревни и забирает жизни сотнями. Как же вы живете, коли у вас стихия подобная несколько раз в году бушует?

– Крыши покрепче, стены потолще, дренаж хороший от водостоков, – пожал плечами Вожников. – И ничего, жить можно. Зато с орошением никаких проблем.

– Еще сказывают, в реках русских живет рыба странная. Ест она не траву или мясо, а деревья прибрежные; дома себе, ровно человек, из глины и стволов строит, вся мехом покрыта, и мех сей превыше многих других знатными людьми у вас ценится.

– Бобер!!! – обрадовалась Елена. – Точно, есть такой! Его во многих монастырях в пост кушать дозволено. Ибо раз в воде живет, значит рыба! Давай, мудрец, загадывай еще загадки. Может, отвечу.

– Молвят путники, живет у вас в ледяных землях индриг-зверь: от холода под землю прячется, там детей выводит, норы роет, кореньями питается, а как на свет выглядывает – так от солнца умирает сразу! Жители тамошние на него тем и охотятся, что свет в пещеры его пускают, а опосля бивни отламывают и для копий своих используют, али украшения режут, ровно из кости слоновьей. И от кости той бивень индриг-зверя не отличить!

– Мамонт, – немного выждав, ответил Егор. – Вообще-то, они мертвы уже давно. Просто весной и летом туши из земли талыми водами вымывает. Бивни в тундре можно как грибы собирать.

– Велик Аллах, и деяния его непостижимы, – вскинул руки к небу Хафизи Абру. – Не ожидал, что сия легенда правдивой окажется. А вот еще сказывают, что моря ваши столь холодны бывают, что замерзают от берега и до берега, и по ним, ровно по полю, в иные страны ездить можно.

– Ты на Волхов сегодня смотрел, мудрец? – решила съехидничать Елена.

– Так ведь то река, госпожа… – осторожно возразил сарацин.

– Так ведь и морозы на нашем севере куда крепче здешних случаются.

– А правду ли сказывают, – после короткой заминки продолжил свои загадки Хафизи Абру, – что в тех морях ледяных рыбы плавают, что размером больше ладьи вырастают? Рыбы те горячие и жирные, и ради жира этого жители северные на сих рыб охотятся. Да не просто охотятся, а с лодок, что рыбе той размером не больше, чем с голову будет?

– Известное дело, рыба-кит, – пожал плечами Вожников. – Нечто у тебя загадок посложнее не найдется?

– Сказывают путники иные, и рабы христианские сие не опровергают, что в землях западных немцы местные смерти поклоняются, превыше пророка Исы[8] ее ставя. При сем особо ценится смерть насильственная, с мучениями всякими связанная. Каждая казнь у христиан тамошних за праздник великий считается, толпы зрителей немалые собирает. Потому ради удовольствия всеобщего там казнят людей всяких за любую малую оплошность, а зачастую и вовсе без повода, выбирают для умервщления девиц красивых или мужей крепких и подолгу их мертвыми держат для любования. И сказывают, что по верованиям христиан западных большая польза от казненных сих проистекает, ибо под повешенными корень любовный растет, мандрагорой именуемый, веревка повешенного от болезней многих помогает и удачу приносит, кровь же его способна неудачливую судьбу на счастливую переменить; рука казненного дома от кражи оберегает, одежда казненного скот домашний тучным и здоровым делает, коли ее порвать и обрывками коров и ясли хоть немного потереть. И ради тех вещей полезных казни творят христиане с большой радостью, нередко путников случайных вешая, лишь бы останками их поживиться и селения свои украсить… – Сарацин замолчал, с нетерпением ожидая ответа.

Вожников от услышанного закашлялся, торопливо выпил вина, постучал себя ладонью по груди, покрутил головой. Не зная, что сказать, наполнил кубок снова.

И что тут можно было ответить? Сказать, что католические христиане смерти не поклоняются? Что это просто случайность и мелкие народные суеверия? Но только как тогда объяснить, откуда подобные верования взялись? Тем более что, отправившись в Европу, Хафизи Абру собственными глазами увидит роскошные виселицы на перекрестках и улицах, и у дворянских усадеб Германии, эшафоты на главных площадях Франции и Италии, дерево висельников в Англии[9]… И сделает вполне естественные выводы по поводу нравов и богов христианского мира.

Егор лихорадочно искал объяснение – но как назло, в голову ничего не приходило. Хотя, наверное, никакого объяснения и не существовало. Тысячи казненных каждый день – нередко даже совсем малых детей – вряд ли можно оправдать какими-то разумными доводами. Ни борьбой с преступностью, ни дисциплиной, ни опасностью измены. Русь или Орда в этом отношении гуманизмом тоже не отличалась – но здесь жертвы правосудия исчислялись все же десятками, а не десятками тысяч!

– Однако ты хорошо говоришь по-русски, Хафизи Абру, – выручила мужа княгиня нежданным вопросом. – Где ты выучил наш язык?

– Это было несложно, госпожа, – почтительно склонил голову сарацин. – Как ты изволила заметить, в наших краях множество купцов бывает из земель ваших. Языки же франков, англов и германцев учил я у полонян, в море Средиземном захваченных и в походах Андалусских[10].

– Ты говоришь на всех этих языках? – удивился Егор и с ходу попытался освежить свои слабые познания в английском: – You’ve had a lot of teachers?

– Five servants of the Persia Shah, – с готовностью ответил мудрец.

– Что? – поинтересовалась Елена.

– Я спросил, сколько у него было учителей, – перевел Вожников. – А он ответил, что пятеро из них прислуживали в Персии у шаха.

– France, aussi, est venue des fonctionnaires? – обратилась к гостю княгиня.

– J’ai autorisés à communiquer avec ses concubines dans le harem du Shah, да отблагодарит Аллах правителя за его мудрость, – ответил Хафизи Абру.

– Умеет устроиться наш ученый, – рассмеялась Елена. – Французский он изучал у наложниц в гареме своего господина.

– А где изучал германский?

– У наемников могучего Тамерлана, властитель, – ответил сарацин и повторил на немецком: – In mächtigen Söldner Tamerlan, der Herrscher.

– Я восхищен твоей мудростью, дорогой Хафизи Абру. Полагаю, ты должен быть не писцом при султане Улугбеке, а главой его медресе.

– Благодарю за столь лестные слова, великий князь и император, – приложил руку к груди сарацин, – но глава медресе должен заниматься строительством, библиотекой и обучением учеников. Писец же с дозволения господина волен в своих путешествиях. Дозволишь ли ты задать еще один вопрос, повелитель?

– Задавай, – разрешил Егор, хотя внутренне напрягся.

– Верно ли сказывают путники, великий князь, что ты не берешь со своих подданных податей? Что токмо богачей ими обкладываешь?

– Да, мой милый! – встрепенулась и Елена. – Почему ты отказываешься подати собирать? Сколько раз тебе о том сказывала!

– Зачем обирать несчастных бедняков, в поте лица своего добывающих кусок хлеба? – развел руками Вожников. – Нечто мы голодаем, бедствуем? Пусть живут в покое, мне лишнего не надо…

Разумеется, это было наглым враньем. Великокняжеская казна налог получала со всех, даже с сирых и убогих, даже с жуликов и воров. Вот только записан он был не в книгах у сборщиков дани, а спрятан в ценах и товарах. Финансовую грамоту Егор усвоил в свое время неплохо и отлично понимал, что товар сам по себе ценности не представляет. Для получения прибыли его нужно перевезти от производителя к потребителю. А коли так – зачем содержать толпу мытарей и раздражать трудовой люд налогами, из-за которых они, если верить учебникам, бунтовали чуть не каждый год? Зачем, если подати можно спрятать в подорожные сборы и взимать с купцов и путников? Те, конечно, кряхтели и ругались, но платили – куда на таможне денешься? Потом закладывали расходы в цену и в итоге выходило, что каждый десятый грош, пфенниг или лира, которыми расплачивались люди на рынках империи, в итоге пополнял мошну государства.

Вроде все просто – а никто не догадывался. Феодализм! Незнакомы еще здешние люди с подобными финансовыми махинациями.

Однако раскрывать сию тайну Егор не собирался никому и никогда. Даже собственной жене – вдруг проболтается? Ведь его власть опиралась не только на дворянские присяги, но еще и на тот факт, что простой люд постоянно расплачивался со всякими мироедами то барщиной, то оброком, то десятиной, то пошлиной – с помещиками, с епископами, с судьями, с воеводами. И только великий князь и император не требовал никогда и ничего – бескорыстно защищая и помогая, верша справедливый суд и награждая достойных, строя дороги и мосты. Ну как можно взбунтоваться против такого благородного повелителя?!

Посему Вожников был уверен, что в любой смуте народные массы всегда встанут на его сторону. И скрутят в бараний рог любого изменника. Имея за спиной подобную опору – править легко и приятно.

– Я поставлен Господом заботиться о народе земном, а не обирать его, – вслух продолжил Егор. – Посему податей в моей державе не будет никогда и ни за что!

– Я восхищен твоим бескорыстием и состраданием, властитель, – немало удивился гость. – Но как же при такой чистоте души ты решаешься вести войны, проливать кровь и покорять города?

– Что поделать, мудрый Хафизи Абру, – развел руками Егор. – Чтобы защитить свои города и веси, спасти подданных от гибели, опасных врагов приходится убивать, а дома их разорять или отдавать более достойным владельцам.

– Но ты раздвинул пределы земель своих достаточно далеко от отцовских земель!

– Но при том у меня появились новые подданные, которые тоже нуждаются в защите, – ответил Егор. – К тому же хорошая армия – это хищный ненасытный зверь. Его нужно постоянно кормить землями и поить золотом. Ветераны остепеняются и уходят на покой, однако им на смену рождаются молодые горячие воины, которые тоже жаждут славы и поместий. Некоторое время этого зверя можно удержать в узде. Но если не позволить ему поохотиться хотя бы иногда, ощутить свою силу, вкус победы, радость добычи, он может сожрать своего хозяина. Или, хуже того, забыть свое предназначение, ожиреть и сдохнуть. И тогда быть беде. Быстро найдутся другие хищники, чтобы разграбить нас самих.

– Значит, война не прекратится никогда, о властитель? – осторожно спросил Хафизи Абру.

– Ты спрашиваешь, нужно ли твоему господину меня бояться? – поднял бокал с вином Егор. – Все зависит от его желания. Он может стать врагом и испытать на себе силу моего зверя. Он может стать другом и союзником – и тогда мой зверь станет оборонять его границы столь же яростно, как и мои собственные. Искренне надеюсь, султан Улугбек выберет второй путь. И этот кубок я пью за его здоровье!

– Я передам моему господину твои слова, властитель, как только вернусь в Самарканд, – поклонился сарацин. – Надеюсь порадовать его не токмо твоим предложением дружбы, но и рассказом о своем путешествии по землям христианским, для ученых наших неведомым.

– Да-да, помню. Дозволение и покровительство, – кивнул Егор. – Ты их получишь. Но прежде того желаю, чтобы ты исполнил одно мое поручение.

– Сделаю все, что в моих силах, властитель, – пообещал сарацин.

– Не сейчас. Я скажу тебе, что нужно делать, завтра, после заутрени. Можешь остаться во дворце, в людской. Время ныне позднее, на улице темно. Да и завтра не опоздаешь.

– Слушаю, господин… – Поняв, что аудиенция закончена, гость сложился в низком поклоне и упятился за дверь.

– Прости… – Егор налил себе и Елене вина. – Хотел посвятить этот вечер тебе, а вышло, что опять дела да переговоры.

– Ну почему? – рассмеялась княгиня, снимая с волос невесомую понизь с россыпью мелких сверкающих жемчужин. – Поначалу зело весело получилось. Особливо мне про рыбу мохнатую понравилось, каковая деревья ест. И про то, как он в дожди наши обильные не верил, и в морозы. Это потом вы на войну свернули. Все бы вам мечами помахать, бояре. И к тому же… – Елена отпила вина и легла на спину, положив голову ему на колени. – И к тому же вечер еще не кончился.

– Не кончился… – Князь пригладил волосы своей жены, рассеянно скользнул рукой по ее плечу, по груди.

– Ты о чем думаешь, милый? Похоже, не обо мне.

– Умник самаркандский никак у меня из головы не идет. И вопрос его про поклонение смерти. Может статься, именно для этого Бог меня сюда и прислал? Ведь вся европейская история – это сплошная мясорубка. Кровь, смерть, казни, пытки, истребление целых стран и народов. Может, я прислан сюда, чтобы остановить этот кошмар, сделать Европу нормальной цивилизацией, избавить ее от запредельной злобности? Если повсюду установится русская культура, счет спасенным жизням пойдет на сотни миллионов.

– О чем ты, Егорушка? Куда тебя Бог послал? – Елена коснулась его щеки ладонью.

– Как это куда? – изумился Вожников. – В твои объятия, моя королева!

– Ну, слава богу! – рассмеялась женщина, обнимая его за шею. – Вспомнил!

* * *

После заутрени великий князь, как водится, вернулся в окружении князей, королевичей и дьяков.

– Проходите, гости дорогие, дорогу знаете, – разоблачившись, предложил Егор. – Я вас вскорости догоню…

Краем глаза он заметил, что шубу его жены принял на руки какой-то мальчишка, опередив дворовых девок, однако особого внимания на это не обратил, поскольку у стеночки его с подобающей скромностью дожидался самаркандский гость.

– Иди за мной, – тихо приказал Егор, быстрым шагом промчался по коридорам, отворил «черную комнату», первым шагнул внутрь. Огляделся.

Внутри было светло – солнце уже поднялось и через слюдяные окошки рассеивалось по просторной горнице. Стол в центре был завален бумагами и пергаментами – трогать что-либо без великого князя слуги не рискнули. После короткого колебания Вожников сгреб все документы на край, открыл ближайший сундук и засыпал туда. Знать лишнего иноземному гостю все же не стоило. Указал рукой на стену:

– Что ты там видишь, уважаемый Хафизи Абру?

– Какая интересная роспись… – медленно пошел по горнице сарацин. – Мне кажется, я видел что-то подобное… Где-то… В каком-то из трудов…

– Ты же образованный географ, писарь султана Улугбека? Я верно понял значение твоего подарка?

– О-о, Аллах!!! – внезапно простонал гость и упал перед стеной на колени. – О Аллах, ты явил мне чудо! Великое чудо! О Аллах, ты вознаградил меня за труды! – Хафизи Абру ткнулся лбом об пол, снова выпрямился. – Ради одного этого стоило ехать в мир холода и льда!

Вожников довольно улыбнулся. Все-таки приятно встретить человека, способного оценить твои старания. Даже купцы не особо понимали скрупулезности великого князя, полностью полагаясь на свои путевые свитки, а рудознатцы и ремесленники не видели особой нужды наносить на стену встреченные в пути протоки и ручейки, отмечать горы или шахты. Зачем, если и так о нужном месте и торговцы, и работники знают?

– Ты в подробностях изучил земли персидские, хорезмские, арабские, индийские, уважаемый Хафизи Абру, – облокотился на край стола Егор. – Мне же о сих краях почти ничего не ведомо. Токмо север Персии купцы смогли описать, да часть Шелкового пути. Посему давай договоримся так. Ты получаешь все необходимое и наносишь на карту не отмеченные здесь реки, горы, дороги и города, я же взамен дарую тебе покровительство и право путешествовать по землям империи и за ее пределами.

– Велик Аллах! – снова поклонился стене Хафизи Абру. – Милость его безгранична. Он наградил детей своих мудрейшими правителями из мудрых, равными разумом пророкам и царям древности! Он прислал людям великого султана Шахруха, любящего звуки поэтического стиха превыше звона булата. Он прислал людям мудрого султана Улугбека, посвятившего себя не войне, а астрономии и математике. Он прислал людям тебя, великий князь Георгий, создавшего карту всего обитаемого мира во всех его мельчайших подробностях. Дозволь мне сделать ее копию, и я стану твоим преданным рабом до конца моих дней!

– Хорошо, делай, – разрешил Егор. – Но только сначала добавь на нее то, чего на ней не хватает, но тебе известно. Оставляю тебя наедине со своим сокровищем. Мне, увы, надобно возвращаться к делам.

Великий князь вышел из комнаты, отправился в малые пиршественные палаты, но по пути не удержался, заглянул к супруге, что тоже готовилась к завтраку – но на женской половине и с женской свитой. Просто, чтобы еще раз поцеловать любимые глаза. Но, потянув створку, вдруг увидел стоящего перед ней на колене боярина.

– …взор твой тревожит душу, словно свет Луны среди ночного мрака, аромат твоей кожи подобен весне среди зимней вьюги, звук твоего голоса согревает жарче солнца, – горячо шептал наглец, удерживая в пальцах руку Елены. – Твоя стать заставляет дрожать от вожделения любого мужчину, черты лица словно высечены из…

– Дозволь, княже, – попыталась протиснуться мимо Егора дворовая девка. – Госпожа за накидкой соболиной посылала.

– Проходи… – посторонился слегка ошалевший от увиденного Вожников, запер за служанкой дверь, прижал ее ногой и рукой. Уже через миг створка вздрогнула от толчка, потом затряслась от ударов:

– Егор! Егорушка! Открой! Открой, любый мой! Это не то, что ты думаешь!

Вожников не думал ничего. И в голове, и в душе у него стало пусто, словно внутри лишившегося языка колокола.

– Егор, Егорушка… – Жена перестала ломиться и теперь только тихо гладила дверь ладонью. – Открой, милый…

Великий князь молчал. Он не знал, совершенно не представлял себе, что нужно делать в подобной ситуации. А придумать, решить на месте как-то не получалось.

Женщина сдалась, отступила, повернулась, зло рыкнула на Пересвета:

– Пошел вон отсюда, пока я тебя прежде мужа не убила! Боже, что же теперь будет, что будет?!

– Но ведь между нами ничего… – начал было оправдываться княжич, однако Елена настолько красноречиво потянулась к ножу на поясе, что он осекся и шустро стреканул к ближайшей двери, нырнул за нее. Это была кладовая с платьями и сундуками, но мальчишке было не до выбора.

– Боже, что будет? – опять схватилась за голову Елена, толкнула служанку в плечо: – Чего стоишь, дура? Милану зови, бегом! И Федьку, коли на глаза попадется. Его князь любит, его послушает…

Девка метнулась в коридор – и дверь, на диво, оказалась уже открыта.

Вожников в это самое время решительно вошел в пиршественную палату и остановился, не доходя до стола. Поклонился знатным боярам:

– Прощения прошу, други, но веселитесь сегодня без меня. И приема утреннего сегодня не будет. Вести важные дошли до меня с ордынского порубежья. Срочно надобно с ними разобраться!

Егор поклонился еще раз и вышел, оставив высшую знать гадать, что именно могло произойти? Вожников был уверен, что факт о появлении в его покоях личного посланника из Самарканда очень быстро всплывет, подтвердив его слова, а остальное… Остальное князья с боярами сами додумают, они это умеют.

Через минуту правитель вошел в «черную комнату», запер за собой дверь, выдернул внутреннюю раму, распахнул окно, полной грудью вдохнул морозный воздух, зачерпнул скопившийся на подоконнике снег, отер им лицо, шею, бритую голову. Больше всего ему хотелось напиться – но ключ от бездонных погребов дворца болтался на поясе Миланы, заведующей хозяйством. Завести личную заначку Егор как-то не озаботился, а идти искать кого из дворни, приказывать накрыть стол не хотелось. Хотелось побыть одному.

У стены осторожно кашлянул Хафизи Абру:

– Прошу прощения, властитель, но не повредит ли холодный воздух сей дивной росписи?

– Мерзнешь, сарацин? – догадался Вожников, еще раз мазнулся снегом, закрыл окно. Поднял и ткнул на место вторую раму, вогнав по углам распорные клинышки. – Так лучше?

– Благодарю тебя, великий князь.

– Что-нибудь получается? – подошел ближе к нему Егор.

– Очертания морей сих неверно нанесены, мудрейший, – указал на Персидский залив географ.

– Все может быть, сарацин. По памяти рисовал. Ты старые контуры затри, они угольками простыми сделаны, новые нанеси. Потом закрашу.

– Не боишься, что случайным прикосновением труды многие испорчены будут?

– Боюсь, Хафизи Абру. Да токмо иначе как править? Когда уверенность появится, что все точно сделано, велю мозаикой каменной в храме Николая-Чудотворца карту выложить. Сей святой – морякам покровитель известный, там ей самое место. А себе потихоньку новую, уточненную собирать начну. Только уже не на стене, а на куполе. Чтобы координаты не смещались.

– Боюсь прогневать тебя, властелин, но не просветишь ли ты меня, что за неведомые земли отмечены у тебя там, далее, на стене соседней? – указал самаркандский ученый на левую стену, на которой распласталось уродливое подобие американского континента.

– Неведомая земля, – ответил Егор и, сразу отметая лишние расспросы, пояснил: – Поморов моих нескольких туда штормом уносило. Сказывают, дикарями заселена. Более ничего пока не известно.

Хафизи Абру перешел на ту сторону, осмотрел протяженную береговую линию, описывающую континент, россыпь островов возле будущей Канады, осиную талию Панамского перешейка, с некоторым сомнением пригладил пальцами кончик своей острой бородки, покосился на Вожникова, молча вернулся обратно, к Аравийскому полуострову.

– Вижу, ты опытный царедворец, сарацин, – рассмеялся Егор. – Все без слов понимаешь. Да, случайно попавший за океан моряк такой карты не составит. На это десяток лет и сотня экспедиций потребуется. Но ответа не будет. Я не скажу тебе, откуда все это знаю. Ты все равно не поверишь.

– Воля твоя, повелитель, – согласился Хафизи Абру. – Аллах наградил тебя знанием, он поместил тебя во главе могучей державы, он дал тебе волю и мудрость. Сила его безгранична, замыслы непостижимы. К чему гадать? Нужно лишь следовать его желаниям и своему предназначению.

– Если ты прав, сарацин, то ты тоже являешься божьим оружием. И прислан сюда, чтобы явить его требование. И про поклонение смерти ты тоже заговорил вчера не просто так… – Великий князь Русский и император Священной Римской империи германского народа в задумчивости остановился перед хвостиком, разделяющим Средиземное море и Северный Ледовитый океан. – А вдруг это знак? Вдруг это напоминание о том, что, если я принесу алые стяги цивилизованного мира сюда, на западное порубежье, то уже не будет ни Варфоломеевской ночи, ни Святой Инквизиции. Не будет десятков тысяч повешенных при огораживании[11], не будет геноцида в Америке и Африке, не будет работорговли и конкистадоров. Как полагаешь, сарацин, стоит ради этого затеять еще одну маленькую войну? Клянусь тебе, при этом погибнет лишь тысячная часть от тех смертных, которые сгинут, если не вправить мозги этому злобному племени!

– Я полагаю, великий князь, твой «зверь» проголодался. Ему опять нужно скормить гору золота и напоить морем славы. Ты просто ищешь оправдания для поступка, который все равно давно предрешен. Армии живут войной. И даже Всевышний не способен изменить этой истины.

– Напрасно попрекаешь, сарацин. Меня самого пугает эта мысль. Мысль о том, что я стану делать со «зверем», когда его окажется нечем кормить, – Егор обвел пальцем контуры Франции и Англии, задумчиво прикусил губу: – Но ты знаешь, мудрый географ, есть порождения, которые опаснее любой, самой кровавой войны. Настолько опаснее, что их лучше душить в колыбели, не считаясь с потерями.

– Странно видеть, как легко и просто решаются судьбы народов, великий князь.

– Не так уж легко, уважаемый Хафизи Абру. Чтобы из хищника не превратиться в жертву, врага нужно знать. А я… Я только помню, что сейчас между Англией и Францией вроде как идет Столетняя война. Это когда была Жанна д’Арк. Которая Орлеанская дева… – Егор почесал в затылке. – Н-нда… Пожалуй, кроме нее, больше я ничего про эти времена и не скажу.

– Нечто тебе неведомы собственные соседи? – удивился гость. – Ты знаешь очертания далеких неведомых земель, но не интересуешься тем, что творится за собственным порогом?

– Этот «порог» я прибил на место всего несколько месяцев назад, – стукнул кулаком по карте Франции великий князь. – А до того англосаксы с французами были для меня так же далеки, как для тебя зулусы с их ассегаями.

– Зулусы? – удивленно вскинул брови Хафизи Абру.

Егор молча указал на самый низ пока еще почти не расписанного реками и горами африканского континента.

– Мне будет дозволено спросить, властитель, откуда ты знаешь об этом народе?

– Нет. Не дозволено.

Во дворце тем временем творилась тихая суета. Узнав у привратников, что князь подворья не покидал, ключница разослала слуг по горницам, палатам и светелкам, самолично посетила опочивальни, заглянула в кладовки и подклети. Вернувшись к хозяйке, развела руками и покачала головой.

– Куда же он исчез? – стиснула кулаки княгиня. – Проклятье! Слова даже не сказал.

– В пиршественной палате обмолвился, что на рубежах восточных тревога какая-то возникла, – неуверенно предположила Милана.

– Портрет!!! – вскрикнула Елена, вскочила сделала несколько шагов, но тут же остановилась. – Что же он, птицей туда улетел, никем не замеченный? – Она вернулась к своему креслу, села на мягко скрипнувший бархат. – Глупо-то как все вышло… Столько всего сотворила, и вдруг в миг один прахом все пошло. И из-за чего? Из-за шалости дурачка малого! А ведь ныне Егорушка ужо не тот, каковым я его приняла. Теперь за него любая с радостью ухватится. Хоть служанка смазливая, хоть ханша ордынская. Вона, как хитро Айгулька о себе напоминает. Императрицей каждой стать хочется. Пусть не по званию, так хоть наложницей, правительницей постельной. Оно, знамо, ночная кукушка дневную всегда перекукует.

– Он любит тебя, матушка. И никогда не изменит.

– Сколько тебя знаю, глупая девка, ты токмо это одно всегда и талдычишь! – стукнула кулаком по подлокотнику повелительница.

– Так разве я хоть раз за годы минувшие ошиблась? Слухи бродили всякие, да токмо ложью все оказались. Вспомни, ты даже грамотки ему отсылала, дозволяя наложницу себе прикупить. Так рази он польстился? Соглядатаи донесли, одну бабенку купил, да и та мельничихой оказалась.

Для дела взял, к работе приставил. Там, в неметчине, поныне и обитает. Не мучай себя так, матушка. Коли уж на воле не загулял, так дома от пустяка малого тем паче не переменится.

– Много ты понимаешь, дура… – вздохнула княгиня, немного успокаиваясь. – И где он тогда?!

– Есть токмо одна светелка, матушка, от которой у меня…

– Точно! – вскочила женщина, торопливо оправила платье из тонкого и мягкого коричневого кашемира. – Ступай вперед, выгони всех из нашей половины! И чтобы никто в покои княжеские и носа не совал, пока не дозволю!

Елена чуть не бегом пробежала по коридору, остановилась перед «черной комнатой», занесла кулак, чтобы постучать, но в последний миг не решилась, и вместо этого приложила ухо к струганым доскам. Изнутри слышались шаги и тихий разговор.

– Егор, ты там? – негромко спросила княгиня. – Егор, отвори.

Внутри стало тихо.

– Егор… Егорушка, милый… Дозволь хоть слово молвить… – попросила она. Не дождалась ответа, погладила ладонью дверь: – Любый мой, не серчай. Не моя вина, Бог свидетель. Не я ведь на коленях стояла, не я слова томные сказывала. Что же ты от меня-то шарахаешься? Отвори…

Она с надеждой прислушалась, различила слабое перешептывание. Но о чем именно шла речь, не разобрала.

Между тем мудрый Хафизи Абру поклонился великому князю:

– Дозволь слово молвить, могучий властелин. Мы не в крепости, долго запершись не просидим. Естество рано или поздно наружу погонит. Коли все едино отворять придется, так лучше ныне сие сделать, когда говорить спокойно сможешь, а не тогда, когда мысли нуждами телесными заняты будут. Объяви волю свою, не мучай супругу неведеньем.

– Кабы я еще знал, какова она, моя воля? – покачал головой Вожников.

– Ты отвори. Может, тогда и узнаешь.

– Мудришь ты чего-то, сарацин… – Егор пригладил бородку. Вздохнул и отодвинул засов.

– Егорушка! – кинулась ему на шею Елена и стала горячо целовать лицо: – Что же ты меня пугаешь так, милый? Что же ты сердишься?

– А ты бы что сказала, кабы девицу предо мной увидела? – попытался отстранить ее муж.

– То же мальчишка малой совсем! Дитятко! Нечто к дитю меня ревновать станешь?

– Что-то больно страстно дитя это про аромат твой и вожделение сказывало…

– А хоть бы и так! – неожиданно с яростью топнула сапожком великая княгиня. – А может, мне тоже про губки яхонтовые мои, зубы жемчужные, про грудь высокую и глаза небесные услышать хочется! Я тоже баба, я тоже восхищения и похвалы слушать хочу! От тебя, вон, токмо про поместья да таможни разговоры одни! Я уже сама чугун от шлака по запаху отличить могу, и живицу от олифы! Ты молчишь – так хоть от дурачка о себе чего сладкого услышать! Да ведь с томлением своим я все едино не к нему, к тебе бегу, любый! О тебе одном душа моя болит, о тебе одном мечтаю! А ты… Чурка ты дубовая!

Елена резко отвернулась, растирая под глазами слезы. А потом вдруг выбежала из комнаты.

– А ты говоришь, пусти, – покосился на сарацина Вожников. – Видишь, чего вышло? Я теперь, оказывается, еще и виноват! И что теперь делать?

– Либо в монастырь насильно постричь, властитель, либо прощения попросить.

– Однако ты хорошо изучил наши обычаи, мудрый Хафизи Абру, – хмыкнул Егор.

– Благодарю, великий князь, – поклонился в ответ на похвалу сарацин.

Вожников прошелся вдоль стены, постучал согнутым пальцем по карте Франции:

– На чем мы остановились? А-а, на разведке. Надо бы мне по-тихому прокатиться там да осмотреться.

– Коли ты намерен отправиться с визитом, великий князь, нижайше прошу взять меня с собой, дабы я мог составить описание земель христианских.

– Какой визит, мудрейший? Кто мне что покажет и расскажет, если я со свитой в окружении рати поскачу, да с королями во дворцах обниматься стану? Мне не королей, мне нутро державы пощупать надобно. Чем народ дышит, на что ратники жалуются, какие помыслы у дворян, в чем меж знатью разногласия? Слухи среди черни послушать, чаяния их узнать. Опять же, на дороги посмотреть тамошние, на крепости, на дисциплину ратную, на порядки местные.

– Лазутчиков послать мыслишь?

– Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам… – задумчиво ответил Егор. – Лазутчика тоже учить надобно. Не всякий прочность стены по виду определит, не всякий в мыслях дворянских разберется. А иные еще не то сказывают, что узнали, а то, чего я от них услышать хочу. Нет, мудрый Хафизи Абру, самому и быстрее, и надежнее.

– Ты великий властелин, господин, ты князь и император! А жизнь лазутчика хрупка, как ветка саксаула. Как можно подвергать себя такой опасности?

– Ладно, пусть будет так, – внезапно согласился Егор. – Все бабы дуры. Пойду просить прощения. А ты, друг мой, карту рисуй. Не отвлекайся.

Великая княгиня, всхлипывая, стояла в углу своей платяной горницы, предназначенной для переодевания: с двумя зеркалами – одно из полированного серебра, а другое из обсидиана – с креслами и диванами для отдыха, подставками для ног, пухлыми подушками тут и там, толстым персидским ковром на полу. Все было роскошным и дорогим – кроме закопченной иконы Богоматери-Троеручницы, которой и пыталась между всхлипываниями молиться женщина.

Вожников подошел к ней сзади, взял ладонями за плечи, ткнулся губами в затылок, шепнул:

– Я тебя все равно люблю…

Княгиня всхлипнула громче.

– Хорошо, я попробую говорить все, что о тебе думаю. О том, что ты самая красивая. Что у тебя высокая грудь. Что прекрасная фигура…

На этом Вожников и иссяк. Сочинение комплиментов никогда не было его сильной стороной. Он больше привык не языком трепать, а руками работать. И рассчитать прочность несущих балок для навеса ему было куда проще, нежели хвалить носик или ушки девушки. Что может сказать про щеки нормальный человек? Ну, розовые. Ну, красивые. А что еще? Что большие? Или маленькие?

Нет, это уже что-то не то…

В наступившей тишине послышался шорох в соседней светелке. Егор, отпустив жену, подкрался к дверце, распахнул…

– Ах ты гаденыш! – схватив боярина за грудки, выволок его на свет Вожников.

– Княжич Пересвет… Слуга верный… – торопливо пробормотал тот.

– Неважно, – замахнулся Егор.

Мальчишка, вскрикнув, зажмурился, весь сжался, съежившись и повиснув в руке. И Егор остановился. Это и вправду оказался всего лишь жалкий малолетка. Болтливый безмозглый юнец.

Вожников разжал руку и кивнул на дверь:

– Пошел вон!

– К услугам… Всегда… Великий князь… – скомканно выдавил княжич и стремглав выскочил из горницы.

– Дитятко покровительства просил, – торопливо промокнула платком глаза Елена. – Сирота елецкая. А ты его ревновать вздумал.

– Язык бы вырвать сиротинушке, дабы вперед ума не спешил, – уже совсем беззлобно сказал Вожников. – Попомни мое слово, из-за языка своего он головой когда-нибудь точно поплатится.

– Вырастет – поумнеет. Господи, как ты меня напугал! Я думала, ты сгоряча уже в поход на Самарканд помчался.

– Зачем? – удивился Вожников. – Там у нас соседи ныне на диво тихие. Их не трогать, так и они беспокойства не доставят. Нам лучше о западном порубежье позаботиться.

– Так ведь там больше ничего нет. Титула выше императорского не существует, далее токмо короли да герцоги остались. Чего с них взять, любый?

– Для себя, Леночка, мы все, что хотели, получили. Но надобно и совесть иметь, о других подумать. Ныне мы можем малой кровью большую беду предупредить. Так отчего бы сие и не сотворить? Не для прибытка – просто для успокоения души. Спросит Бог на том свете: чего мы хорошего в своей жизни сделали? Вот тогда и пригодится.

– Ты все-таки снова собрался уезжать… – поняла великая княгиня.

– Поехали со мной!

– Мы больше не ватажники, любый мой, – погладила его ладонью по щеке Елена. – И хозяйство наше в двух сундуках дорожных не умещается. За державой нашей присмотр нужен. Без руки хозяйской всякое случиться может. Да и мне ныне не след в седле или карете трястись…

Она взяла руку мужа и многозначительно положила ее себе на живот.

– Когда? – Губы Вожникова невольно расползлись в улыбке.

– Полагаю, к концу лета у тебя будет уже два сына, мой драгоценный, а не один.

– Счастье мое! – Егор порывисто обнял жену и крепко расцеловал.

– Твое, и только твое! – клятвенно заверила Елена. – И посмей теперь хоть на час от меня до отъезда своего отлучиться!

– Не отлучусь! Ни на минуту… То есть… Прости… Кажись, я сарацина своего в комнате запер. Сбегаю, проверю. Вдруг ему приспичит?

– Беги, сокровище мое… – горько усмехнулась Елена. – Беги.

Проводив мужа взглядом, она повернулась к иконе и несколько раз широко перекрестилась, отвешивая Богоматери глубокие поклоны:

– Спасибо тебе, заступница. Спасибо, милостивица. Вот уж не ожидала, что ревнивый Егорка мой такой. За слова пустые и то чуть не прогнал. Кабы с настоящим любовником застал, так и вовсе убил бы, верно, на месте. Помилуй меня, матушка, от такой беды. И от ревности мужней помилуй, и от ума помешательства, дабы помутнения душевного не случилось, дабы и вправду ни с кем не спутаться…

* * *

Впервые за многие месяцы Егор смог поутру вдосталь поваляться в постели. Причем с женой. Причем…

Ну, если бы речь шла о простолюдинах али худородных боярах, можно было бы сказать, что и «покувыркались», однако великий князь и император с супругой, естественно, не «кувыркались», а благородно «почивали».

Правитель юной державы решил, что раз уж он объявил о наличии важных забот – то под этим прикрытием несколько церковных служб можно и прогулять. Ему – на вопросы лишние отвечать не придется, народу – немного беспокойства на пользу пойдет. Пусть знают, что правитель всего и вся тоже не зря свой хлеб кушает, и тоже порою занят бывает до невозможности.

Елена тоже никуда не пошла и завтраки у себя на время отменила, не отлучаясь от мужа буквально ни на минуту – словно в первые годы их знакомства. И пользовалась каждым свободным часом, чтобы доказать свою любовь. У супругов словно случился второй медовый месяц. Точно так же, как первый – наполненный хлопотами деловыми и ратными, хитростями и интригами. Но теперь еще – и первобытной страстью.

Покой правящей четы оберегали ключница Милана и кравчий Федька – ныне уже возмужавший и остепенившийся, но преданный, как и прежде. И потому Егор особенно изумился, когда, выглянув из покоев, дабы позвать слугу, неожиданно обнаружил перед собой веселого Пересвета, на этот раз одетого в ферязь. Небогатую – синего сукна, подбитую горностаем – но зато новенькую. Сапожки на нем тоже были нарядные, сиреневые, и шапка того же цвета.

– А ты тут чего делаешь? – изумился Вожников.

– Так это… – попятился малолетний княжич. – По повелению великой княгини… За сарацином присматриваю.

– Федька-а!!! – заорал Егор, и уже через несколько мгновений кравчий, с громким топотом промчавшись по коридору, встал перед господином:

– Здесь я, княже… – запыхавшись, выдохнул он.

– Выброси этого прохвоста из дворца, и чтобы духу его в городе больше не было!

– Слушаю, княже. – Федька сгреб Пересвета за ворот.

– Постой… Голландца нашли?

– Прости, княже, не успели. Гонец с Харагло-озера еще не вернулся, поспрошать тоже некого. Сказывали, правда, крутился тут кто-то из его банды. Но пока не нашли.

– Ищите, нужен! Но коли пока нет… Вели Милане вина и сластей принести. Мы с женой еще в покоях задержимся.

Разумеется, о связанных с отъездом хлопотах великий князь тоже не забывал, решая срочные вопросы, отдавая распоряжения и составляя инструкции – но много времени это не занимало. Вожников с самого начала настраивал систему финансового управления так, чтобы она могла работать самостоятельно – где-то увязывая интересы каждого писаря и подьячего на результат, чтобы они получали плату в зависимости от приносимой пользы, где-то жестко регламентируя каждый шаг, где-то добавляя внешний контроль от заинтересованных людей. Если горожане будут знать, что на мощение их улиц твердый процент от сборов на мосту идет, или прихожанам местным доля на церковь – фиг они позволят таможеннику хоть копейку мимо казны себе в карман положить. Быстро воеводе настучат, а то и сами дегтем измажут.

Но хлопот было не так много, как казалось, и с супругой он почти не расставался. Тем страннее было ему уже через день услышать от Елены за ужином:

– Зря ты на него так сердишься, любый мой. Он хоть и княжеских кровей, но ведь и вправду сирота. Земли отчие мертвы, родичей средь живых ни одного. Заместо города стольного изба-пятистенок в деревне. От брата старшего, что ныне князем Елецким считается, два года вестей никаких. Как Витовт его в поход на Орду выманил, так более ни живым, ни мертвым никто не видел.

– Мне обыскать твои покои? – отставил кубок Егор.

– Зачем, милый мой? Ты един для меня желанный, более никого нет и быть не может!

– А с какой-такой стати ты вдруг про Пересвета вспомнила? Не иначе этот шкодник опять к тебе пробрался про глазки небесные нашептать да пальчики потрогать?

– Он просто ищет покровительства, Егорушка, – примирительно накрыла его руку ладонью супруга. – Кому еще младшему из княжичей кланяться, у кого защиты искать, кроме как не у главы рода, не у великого князя? Ты им всем заместо отца, а я заместо матери. Соскучился ребенок по слову доброму, по прикосновению ласковому…

– По ремню он соскучился! – перебил жену Егор. – Значит, и правда приходил? Или все еще здесь?

– Я его сразу отослала! – поспешила заверить княгиня. – Не гневайся. Горюет он очень, что серчаешь ты на него. Он ведь служить тебе желает со всей искренностью, в преданности своей клянется.

– С его повадками токмо девкам под юбки лазить, а не поручения княжие исполнять!

– Не выросло еще у него того, с чем под юбки лазают, – отмахнулась Елена. – Хотя язык, знамо, подвешен. Таких, вестимо, в пажи брать и надобно. Чтобы беспокойства никакого, а слушать приятно.

– Беспокойства не будет потому, любимая, что при следующем его появлении я этого пройдоху как раз за язык и повешу!

– Бедный сиротка, – вздохнула женщина. – Выходит, вовсе некуда ему голову преклонить?

– На плаху, – холодно предложил Вожников. – Пусть с ней целуется, коли ничего более делать не способен.

– А-а… – начала было говорить Елена, но неожиданно осеклась, притянула к себе руку мужа, поцеловала в ладонь. – Ну и бог с ним, забудь. Всех не нажалеешься.

Похоже, княгиня вспомнила, как ненароком обмолвилась князю – зачем, по ее мнению, в свите нужны пажи.

* * *

Голландец появился через неделю. Как оказалось, его и искать не требовалось – все эти дни барон Антониус ван Эйк фон Харагл-Озерный обитал в Новгороде, и явился на великокняжеское подворье сам, когда Федькины посыльные пошли по кабакам и торгам с расспросами – не знаком ли кто с пиратом из Голландии?

Радостный кравчий тянуть не стал и тут же представил вояку пред ясны очи правящих супругов.

– У-у, какой букет амброзий, – помахал перед лицом ладонью Вожников, когда гость решительно склонился перед ним почти до пояса. – Никак тебя вытащили прямо из бочонка мальвазии?

– Мы пили за здоровье императора, великий князь! – мотнул головой голландец. – И за здоровье великой княгини, императрица! – поклонился он на другую сторону.

– Свое здоровье поберегли бы, бояре, – укоризненно покачала головой Елена.

– Ради императора и императрицы мы готовы пожертвовать всем! – клятвенно заверил ее голландец.

– Никогда не сомневался в твоей преданности, – рассмеялся Егор. – Ты был в пожалованном тебе уделе? Принял ли его под свою руку? Доволен ли наградой? Назначил ли управляющего? Определил оброк и барщину?

– Я воин, а не торгаш, великий князь! Съездил на место тамошнее, показал дарственную. А как сход собрался, смердам предложил отступного три тысячи гульденов платить да самим общиной разбираться, кому какие пашни возделывать, кому какие ловы брать и как лесом пользоваться. Пару дней они покричали, еще пару поплакали, да на ста двадцати гривнах мы с ними и сговорились. Мыслю, обманули меня изрядно хитрецы сиволапые, да токмо мне проще вдвое меньше серебра получить, нежели наделы исчислять, оброки собирать, хвосты рыбьи пересчитывать, да за барщиной следить. Пущай сами сей морокой занимаются. На пять лет по рукам ударили, а там посмотрим, что получится.

– Значит, барон, ты свободен, как вольный ветер?

– Я раб! – гордо вскинул подбородок голландец. – Верный слуга императора! Я дал клятву верности, и мой меч, и моя голова, и моя жизнь отныне всегда в твоей воле, великий князь!

– В прошлом году ты изрядно помотал мне нервы, барон. И в Германии, и на Балтике, и на Чудском озере. То крестоносцем прикидывался, то ганзейцем, то датчанином. Хорошо у тебя сии провокации тайные удавались.

– Всегда рад служить императору! – преданно икнул Антониус ван Эйк. – Императоры приходят и уходят, моя преданность остается неизменной!

– Ценю твою преданность, барон, – усмехнулся Егор. – И хочу доверить живот свой твоему ратному мастерству и искусству перевоплощения. Сможешь ли ты отбить меня у целого мира?

– Умру, но сохраню, мой господин!

– Что же, тогда готовься к походу. Даю неделю на сборы, и мы выступаем.

– Не соблоголивола… ли… голи… вит великий князь посвятить меня в… – Барон, качнувшись, нахмурился и сделал еще одну попытку: – Не соблаго… Мне… Ну, это… Чего мне нужно делать?

– Соблаговолит, – рассмеялся Егор. – Сейчас объясню…

Через полчаса, отпустив озадаченного хитрым поручением воина трезветь и готовиться в путь, Вожников толкнул дверь в «черную комнату»:

– Как твои успехи, мудрый Хафизи Абру? Времени в обрез, пора собираться на экску… Ты опять здесь, глист всепролазный? Кто тебя сюда пустил?!

Географ, занятый росписью по настенной карте, лишь на миг оглянулся на елецкого княжича и вернулся к работе. Пересвет же упал на колено, широко перекрестился:

– Христом-богом клянусь, нет у тебя более преданного слуги, нежели я, великий князь! Ни наяву, ни в помыслах никогда вреда тебе не причиню, рабом верным буду! Токмо поверь, прими на службу, испытай любым поручением! Не держи зла, что супругу твою развлечь в ее одиночестве пытался. Токмо о хорошем ведь думал, услужить, понравиться! Прости, коли невольно что не так сделал. То от старания излишнего вышло, а не со зла!

– Как же ты сюда все время попадаешь, прохвост? – Егор сжал и разжал кулаки. – Я ведь настрого приказал не пускать!

– Коли старания и стремления к повелителю устремлены, никакая сила человека на сем пути остановить не сможет!

– Не блажи, я не баба, – поморщился Вожников. – Отвечай кратко и четко. Мне лапши и без тебя каждый день на уши навешать норовят.

– Осторожностью и хитростью, великий князь. Так потихоньку и пробираюсь.

– Службу тебе одну только могу предложить, – пригладил свою короткую пока еще бороду Егор. – В рубище ходить, через раз жрать, лошадей чистить, воду таскать, исподнее стирать, верхнее сушить. На стол накрывать, постель стелить. В общем, слугой быть простым при хозяине.

– Любую волю твою исполню, княже!

– И называть меня отныне будешь только «господин»!

– Слушаю, господин.

– Покамест при госте моем премудром Хафизи Абру состоять будешь, опосля при мне. Теперь ступай, одежду такую подбери, чтобы за смерда нищего прочие путники принимали, а не за княжича знатного. Пошел вон!

– Ты не пожалеешь, господин, – склонился в низком поклоне Пересвет и шмыгнул за дверь.

– Могу ли я спросить, властелин, – не оглядываясь, поинтересовался сарацин, – что послужило причиной сей милости? Мне казалось, сей юнец вызывал у тебя отторжение. Но вместо того, чтобы покарать, ты его приблизил.

– Пронырливый больно, липкий. Мерзкий притом и настырный. Не хочу, чтобы в мое отсутствие он крутился возле моей жены. Вот остается одно из двух: или повесить, или взять с собой. Прибить я уже пытался, да только у меня рука на ребенка не поднимается. Остается второе.

– Может, его просто куда-нибудь отослать?

– Пробовал, не получилось. Авось хоть по дороге сбагрить куда-нибудь смогу… И вот что, мудрый Хафизи Абру. Отныне прошу тебя называть меня «друг мой», либо по имени. Даже наедине, ибо никогда не знаешь, когда рядом могут оказаться посторонние уши. Иначе наше путешествие может оборваться в самый неожиданный момент.

Глава 2

Путники

Егор Вожников, в отличие от прочих обитателей этого мира, свое время ценил. И потому из Новгорода четверо путников выехали верхом, с заводными лошадьми, на которые сарацин и его рабыня увязали свои немногие вещи. Ради скорости великий князь предложил вообще ничего с собою не брать и купить все нужное ближе к французскому порубежью – однако географ не смог обойтись без своего молитвенного коврика, нескольких книг, письменных принадлежностей и второго халата. Все прочее он согласился оставить в кладовых дворца, чтобы забрать на обратном пути.

Впрочем, несколько чересседельных сумок лошадей особо не утомляли, а потому по звенящим промороженным трактам всадники неслись стремительно, то и дело переходя на рысь и пролетая за день по шестьдесят-семьдесят верст, мчась чуть ли не втрое быстрее обычных путешественников. Они выезжали еще в темноте, летели без остановок весь день до темноты, чтобы во мраке наступившей ночи ввалиться на придорожный постоялый двор, поесть, выпить – и упасть в постель, предоставив местным слугам заботиться о скакунах.

Лошади подобное напряжение выдерживали с трудом и уже на пятый-шестой день еле стояли на ногах – но Егор показывал в местных отделениях казначейства грамоту гонца, требовал свежих коней, бросал уставших подьячим на руки и скакал дальше. В таком бешеном темпе путникам удалось еще до католического Рождества добраться до Турина, где Вожников и разрешил сделать первую остановку, дабы отдохнуть и переменить обличье.

Вымотанные до невозможности, на следующий день все четверо спали до полудня и встретились только за обедом на первом этаже трактира. Разумеется, за столом сидели Вожников и Хафизи Абру. Пересвет и рыжая невольница самаркандского писаря прислуживали, надеясь, что после хозяев им останется что-нибудь из объедков.

– Я молю тебя о пощаде, друг мой Георгий! – приложил руку к груди сарацин. – Я прибыл сюда, в эти ледяные земли для того, чтобы узнать о нравах здешних народов, мудрости ученых и достижениях в ремеслах, а не для того, чтобы отметить на путевых страницах, где довелось провести ночь! Мы скачем и скачем, ничего не замечая по сторонам!

– Не беспокойся, мудрый Хафизи Абру, ты сможешь узнать все до мелочей, – пообещал Егор. – Мы вместе проедем всю Францию и Англию от Тулона до Эдинбурга, заглядывая на своем пути в каждую щель, после чего я отпущу тебя, и на обратном пути ты сможешь спокойно рассмотреть мою державу. Согласись, такое путешествие будет полезно для нас обоих.

– Я весь в нетерпении, друг мой, – чуть помедлив, склонил голову сарацин. – Ты мудр, и я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Я тоже, – кивнул Вожников и подманил Пересвета: – Значит так, пройдоха. Давай, докажи свою ловкость. Ступай по городу и разнюхай, нет ли путников, что во Францию путь держат? Лучше, чтобы попутчики нашлись незнатные, а то как бы меня не опознали. Ну, и не очень шумные. Не хватает нам еще в историю какую с ними влипнуть. Нам нужно быть тихими и неброскими. Но при ком-нибудь, дабы не нас, а на путника местные жители, стража и всякие мытари смотрели.

– Дай мне один день, господин, – кивнул княжич. – Дозволь только, прислужу…

И мальчишка убрал у Егора из-под носа блюдо, на котором еще оставалась половина недоеденного ризотто.

– Вот паршивец! – беззлобно усмехнулся Водников и поймал за пояс девицу, что попыталась повторить тот же фокус с тарелкой географа. – Постой, красотка, с тобой мы тоже еще не познакомились. Давай рыжая, рассказывай. Как зовут, откуда взялась, где речи русской так хорошо научилась?

– А чего мне языка не знать, коли я под Муромом родилась? – громко хмыкнула женщина. – При набеге Едыгеевом в полон попала, опосля два раза перепродали, пока господин мой, Хафизи Абру не купил. С тех пор уж четвертый год при нем и живу.

– Так вот откуда ты, мой друг, так хорошо знаешь русский! – сообразил Вожников.

– Господин с первого дня велел мне токмо на родном наречии с ним беседовать и часто о родных местах расспрашивал, – подтвердила невольница.

– Подожди… Если ты муромская, почему домой не сбежала, когда вы там мимо проезжали? Из дома тебя бы обратно в рабство никто не отдал!

– Куда и зачем мне бежать, господин? – не поняла рабыня. – При хозяине я всегда сыта и одета, он не утруждает меня работой и позволяет дарить ласки ночами. А дома мне что делать и куда податься? Жилья нет, где родичи неведомо, добра за душой никакого. Я в полон-то старой девой попала, когда уж двадцать два года исполнилось. Видишь, рыжая? За ведьму все считают. А ныне и вовсе вот-вот четвертый десяток разменяю. Кому я такая нужна? Токмо с голодухи под забором сдохнуть. Коли господин сам меня волей наградит, так я лучше руки на себя наложу, дабы зря не мучиться.

– Не бойся, Дария, я не собираюсь тебя прогонять, – утешил ее Хафизи Абру. – Ты состаришься в моем доме.

– Спасибо, господин… – Невольница прижалась щекой к ладони сарацина.

Голубоглазая, загорелая; высокая, плечистая и широкобедрая, пышногрудая, с огромной копной густых, ярких волос. Немудрено, что географ отправился в далекий путь именно с ней. Ночью приласкает, днем коня на скаку остановит. Может постель постелить, а может сундук тяжелый с места на место перебросить. Вот только войлочная куртка и меховые шаровары, подчеркивая достоинства фигуры, увы, не вписывались в здешние обычаи.

– Могу я узнать, друг мой, с какой целью ты ведешь расспросы моей рабыни? – подчеркнуто вежливо поинтересовался сарацин.

– Да, друг мой, – кивнул Егор. – Я вижу, что нам не нужно беспокоиться о ее преданности. А коли так… – Он полез в поясную сумку, развязал кошель: – Вот тебе цехин, рыжая. Иди на торг и купи себе платье ношеное, местного покроя. И плащ какой-нибудь или тулуп. Чтобы за горожанку или крестьянку в дороге сойти.

– А они речь русскую понимают? – зажала в кулаке золотую монету невольница.

– Еще как! – пообещал Вожников. – Русских тут теперь много, так что торгаши нашу речь выучить успели. Может, и не свободно болтают, но покупателя поймут, коли товар сбыть захотят.

– Тогда я быстро! – Женщина кинулась к лестнице наверх. Видимо, одеваться.

Разрешения у хозяина, что интересно, не спросила.

– Слуг мы разослали, мудрый Хафизи Абру, – опрокинул кружку темного немецкого пива Егор, – может быть, и сами тоже прогуляемся? Больше гнаться некуда, можем осмотреть Турин без спешки. Ныне канун Рождества, город красивый и праздничный. Есть на что посмотреть.

– Прости, друг мой, однако же не в том я ныне возрасте, чтобы после двухнедельной скачки прогулки совершать, – покачал головой сарацин. – Надобно мне хотя бы денек отлежаться.

– На вид тебе больше сорока не дашь, мудрый Хафизи Абру, – удивился Вожников. – Неужели в этом возрасте я тоже стану уставать после недолгой гонки?

– У нас на востоке жаркое солнце, – с улыбкой покачал головой географ. – На этом солнце мужчины после сорока больше не стареют. Они просто потихоньку засыхают. Не будем вспоминать о моем возрасте. Надеюсь, через пару дней силы вернутся ко мне, и я снова смогу насладиться нашими беседами. Ныне же, прости, я пойду к себе.

– Хорошо, друг мой, – кивнул Егор. – А я куплю сани и кошму, чтобы путешествовать дальше, не отличаясь от простых крестьян.

Расставшись с сарацином и отправившись на торг, Вожников понял, что ему здорово повезло. Кабы не усталость восточного гостя – пришлось бы краснеть, объясняя, отчего в городе не видно никаких приготовлений к празднику. Нигде на площадях не стояло наряженных елок, на улицах не виднелось гирлянд, ни в одном месте навстречу не попалось ни единого Санта-Клауса, не говоря уж про Дедов Морозов и Снегурочек. И если бы не подсвеченные масляными лампами вертепы[12], что стояли возле некоторых церквей, Егор бы подумал, что жители и вовсе забыли о празднике.

Местами на перекрестках вместо елок стояли виселицы – однако Вожникову не показалось, что такая замена является равноценной.

– Однако праздновать и веселиться тут никто совершенно не умеет, – сделал вывод он. – Надо бы как-то хоть немного здешним воспитанием заняться. Качели поставить, карусели. Научить туземцев снежные крепости строить, с горок ледяных кататься, масленицу жечь. А то ведь мрачнуха одна, ей-богу. Виселицы, костелы с бойницами да караулы с алебардами. Ровно война постоянно идет. Перед гостями стыдно.

Впрочем, несмотря на мрачный вид каменных домов, коричневую наледь поверх мощенных брусчаткой узеньких улиц и лежащую везде и всюду сажу, рынок в Турине оказался богатый, торговаться местные купцы умели, и очень скоро Вожников сделался владельцем роскошных саней – с плетеным верхом, обшитым буйволовой кожей, обитыми медью для лучшего скольжения полозьями и походным сундуком на задках; с пологом из волчьей шкуры, отпугивающей в дороге хищников, двумя хлыстами, овчинной грелкой для ног, походным сундучком, с двумя флягами для вина и кривым венецианским зеркальцем[13] в оправе из слоновой кости.

Все, кроме саней, Егор получил в процессе торга: туринские купцы не скинули цену ни на грош, только добавляя и добавляя товар, пока покупатель не сломался.

Прямо здесь, на торгу Вожникова перехватил елецкий княжич, радостно сообщив:

– Нашел, мой господин! То есть в Турине для нас попутчиков не имеется, однако же купец генуэзский сказывал, что по пути сюда пересекся с рыцарем ордена Сантьяго, который родом из Бретани будет и туда ныне путь держит через Валанс и Авиньон.

– Так ведь не по дороге? – не понял смысла в путаном маршруте Егор.

– Возле Валанса семья товарища его павшего живет, коим он оружие покойного завезти желает. В Авиньоне, в землях церковных, папскую индульгенцию он купить хочет, дабы уж точно настоящая была, не поддельная, после чего через Ним домой отправится. В Ниме рыцарь желает святым мощам поклониться. Случилась их встреча три дня тому, и коли рыцарь обычным обозом едет, то опережает нас верст на полста, не более. Еще он наверняка на пару дней у графа Сапуццо задержится, до порубежья перехватим. Путь там, сказывают, един, токмо на Амбрен. На нем ловить и надобно.

– Впрягайся в оглобли и тащи к трактиру, – указал на купленный возок Вожников. – И объясни еще раз, чему ты радуешься?

– Так ведь, княже… То есть, господин мой… В общем, рыцарь сей путем от Нима до Бретани аккурат всю державу французскую пересекает. Как раз то, чего ты и желал: через все земли проехать. А помимо сего про иных путников никто и не слыхивал. Либо торгаши местные в Монпесье, Арль или Экс едут, либо гонцы казенные по империи мчатся. Дворяне же местные, сказывают, все больше в Новгород детей младших отправить норовят. Там власть новая, сильная. Там честной службой достатка и славы добиться можно. Здесь же все больше кровь да нищета.

– Не подлизывайся, – отрезал Егор. – По делу говори.

– Так об том и сказываю… – Взявшись за оглобли, мальчишка напрягся, покраснев лицом от натуги. Но при том выдавил: – Люди торговые лета ждут, дабы реки открылись. А про иных путников и вовсе не слышно.

– Так ведь зима! – не понял Егор.

– То-то и оно, что зима, – отпустив оглобли, отер лоб Пересвет. – Здешняя зима чахлая. Реки толком не мерзнут, по льду ходить нельзя. Холода недолгие, снег дольше пары месяцев не лежит. Это у нас зимой самая жизнь начинается: походы ратные, лесоповал в чащобах, гулянья всякие и веселье. Здесь же народ после снегопада по домам прячется да ждет, пока все растает. Ни торгов, ни войны, ни работы. Прости, господин, не сдвинуть мне саней. Лошадь надобно покупать. Сам не свезу.

– Надо – значит, покупай, – задумчиво разрешил Вожников. – Получается, ближайшие два месяца тут никто никуда не поедет? Вот проклятье! Ладно, при таком раскладе соглашусь. Попробуем твоего рыцаря нагнать.

И на рассвете путники снова оказались на промерзшем, ледяном тракте. Только теперь верхом ехали лишь Егор и Пересвет. Сарацинский географ, укутанный в меховой полог, словно младенец, на этот раз покоился в санях, на козлах которых, под нос ругаясь, сидела Дарья. Недовольство рабыни вызывали юбки, которые она напялила под беличий плащ. Точнее не юбки, а отсутствие штанов – в новой одежде холодный ветер постоянно задувал ей снизу, особого удовольствия не вызывая.

Великий князь тоже постоянно ругался, хотя и не так громко. Дорога, по которой они ехали, постоянно петляла по холмам, сворачивала к переброшенным через ручьи и овраги мостам, ныряла в низины, чтобы потом вскарабкиваться на крутые склоны засеянных виноградом взгорков. И все это в то время, как рядом тянулась ровная и прямая река По, подернутая льдом и припорошенная снегом.

Но увы, выехать на привычный для Руси ровный и удобный тракт не было никакой возможности. Даже у берега лед легко проламывался от удара каблука. На стремнине же местами снег был темным и влажным, предупреждая о коварных промоинах.

Однако, даже с петлями и подъемами за три дня четверо путников добрались до Шамбери и остановились в трактире «Вкусное хрю», готовясь дожидаться тут своего будущего попутчика.

– Ответь мне, любезнейший, – уплатив задаток, спросил трактирщика Егор. – Здесь много постоялых дворов? Мы ищем рыцаря из ордена Сантьяго, боимся разминуться. Как бы мне сделать так, чтобы при появлении сего воина к нам сюда прислали вестника с предупреждением?

– В холодный сезон путников на нашей дороге не так уж и много, – прибрав монеты, ответил розовый и упитанный, как поросенок, хозяин. – Рыцарей и вовсе по пальцам пересчитать. Мыслю, если вы ищете шевалье из ордена Сантьяго, то он сидит у вас за спиной, за угловым столом моего заведения. Я буду сильно удивлен, если второй такой появится тут до лета.

– Ты шутишь?!

– Смотрите сами! – указал трактирщик на фигуру в темном плаще.

Гость, сидя спиной к залу, деловито разделывал каплуна, то и дело отправляя в рот крупные куски мяса и иногда запивая их пивом из высокой деревянной кружки. Он был в сером плаще с накинутым на голову капюшоном, и на спине красовался вышитый алым шелком герб в виде креста, основание которого походило на лезвие ножа, верх – на перевернутое сердце, а перекладинами служили стилизованные лилии.

– На ловца и зверь бежит… – Вожников жестом позвал географа с собой, пересек низкое сумрачное помещение, остановился у края стола: – Прощения прошу, господин рыцарь, что отвлекаю от трапезы. Мы с другом хотим обратиться к тебе с нижайшей просьбой…

– Чтоб меня волки съели! Мы дожили до того, что теперь даже в Савойе[14] в кабаках говорят по-русски! – Рыцарь вогнал свой кинжал в столешницу и отер руки о тряпицу. – Ну, сказывай, чего надобно?!

От резкого движения капюшон свалился назад, обнажив пышную копну ярко-рыжих волос, в двух местах прихваченных серебряными заколками. Голубые глаза, пухлые губы маленького рта, вздернутый носик, голубые глаза.

– Женщина?! – опешил от неожиданности Егор[15].

– Хочешь сказать, рыжая ведьма? – цыкнула зубом рыцарь, промокнула тряпицей жирный рот, после чего вытянула из ножен длинный клинок в три пальца шириной и положила между собой и Вожниковым: – Ну, давай, говори. Давненько я не срубала голов своим клинком. Истосковалась по этому развлечению.

– Ты и есть рыцарь Сантьяго? – все еще не мог прийти в себя Егор.

– Тебе что-то не нравится, серв?!

– Друг мой… – Географ положил ему руку на плечо, и Вожников спохватился:

– Х-хочу представить тебе, рыцарь, своего друга, мудрого Хафизи Абру, мудреца из Самарканда, приехавшего…

– Сарацин?! – вскочила женщина и схватила меч со стола.

– Спокойно!!! – Егор вскинул руки ладонями вперед. – Да, он сарацин. Это бывает. Но войны сейчас нет, посему даже сарацины могут путешествовать по христианским землям и вершить свои дела. Торговать, доставлять письма, изучать труды ученых. Получать образование.

– Но он сарацин!

– А ты женщина. Люди, они вообще разные. Еще встречаются мавры, китайцы, арабы. Я даже видел одного пигмея, клянусь своей треуголкой! Ты знаешь, кто такие пигмеи?

– Я рыцарь арагонского ордена! Я поклялась сражаться с сарацинами, не жалея своего живота!

– Надеюсь, ты поклялась делать это на поле брани, а не во французских кабаках?

– Мы можем выйти и сразиться с ним на улице!

– Не можете, – покачал головой Вожников. – У него даже меча с собой нет. Он не воин, а ученый, мудрец. Приехал в эти дальние для него земли, дабы познать христианские науки и увидеть наш мир. Я полагаю, рыцари Сантьяго не сражаются с безоружными? Мне даже кажется, рыцари дают клятву безоружных паломников охранять и сопровождать?

– Ну, он же не паломник, путешествующий по святым местам! – Женщина наконец-то опустила меч.

– Еще какой паломник! – облегченно перевел дух Егор. – Просто наши паломники чаще ездят отсюда в святые земли, а он едет из святых земель сюда. Ты не поверишь, но во Франции просто огромное количество святых мест. Особенно для нас ценны университеты и чудотворные источники. Но и просто города тоже бывают интересны.

– Не хочешь же ты сказать, чужеземец, что просишь у меня покровительства? – насторожилась женщина с мечом.

– Именно про это я и говорю, – подтвердил Вожников. – Кстати, не могу ли я узнать твое имя, храбрый рыцарь? Дабы знать, кого благодарить в своих письмах к магистру ордена?

– Шевалье Изабелла, – наконец-то спрятала свой меч воительница. – Я полагаю, вы шутите? Просить покровительства в трактире на полпути между Ниццей и Провансом! Какие могут быть здесь, в христианских землях, опасности для путника?

– Для путника с мечом – никаких. Но у нас нет мечей, шевалье Изабелла.

– Что же, пусть так, – проявила рыцарскую снисходительность воительница. – Я окажу вам покровительство до тех пор, пока наши пути не разойдутся. Увы, у меня много дел, и я не могу от них отвлекаться. В обмен на доброту вы возьмете мое копье на полное свое содержание. Куда вы едете?

– В герцогство Бретань, шевалье.

– Будь я проклята! – Женщина изменилась в лице, и выглядела теперь не на двадцать с небольшим, а на все тридцать лет. – Вы что, меня знаете?! Вы за мной следили? Вас кто-то подослал!

– Это звезды, воин Изабелла, – неожиданно вмешался Хафизи Абру. – Звезды знают всё. Именно они подсказали нам, где найти спутника, могущего нас провести трудными дорогами к нашей цели.

– Ты астролог, сарацин?

– Я знаком с этим искусством, воин Изабелла, – с присущей ему вежливостью поклонился географ.

– Ты можешь составить мой гороскоп?

– Разумеется. Но мне нужно будет знать дату, точное время и место твоего рождения и хоть на время получить инструменты для наблюдения за звездами.

Женщина задумалась, молодея прямо на глазах: на нее нисходил покой, разглаживались морщинки, она больше не сжимала губ, голубые глаза у нее широко открылись. Этими глазами она с надеждой посмотрела на Егора.

– Мы что-нибудь придумаем? – подсказал он.

– Мы что-нибудь придумаем, – согласно кивнула рыцарь. – Возможно, инструменты есть в Авиньоне? Монахи, как я знаю, постоянно следят за звездами.

– Это стало бы большой удачей. – Хафизи Абру приложил руку к груди.

– Отлично! – решила воительница. – Тогда будьте готовы завтра на рассвете. Мы отправляемся в Авиньон.

* * *

Обоз женщины-рыцаря был немного богаче, нежели у путников: четыре возка, пятеро слуг. Еще одни сани и пара всадников влились в эту колонну органично, словно принадлежали к ней изначально. Хафизи Абру по-прежнему ехал в санях, и потому не привлекал внимания, Пересвет пристроился в хвосте, двигаясь рядом с воином шевалье Изабеллы. Егор же пристроился стремя в стремя к даме, что скакала с мечом на боку в мужском наряде, лишь частично скрываемом длинным рыцарским плащом, заговорил:

– Мы путники из далеких земель, госпожа, и незнакомы со здешними обычаями. Скажи, шевалье Изабелла, каким образом в вашей державе женщины становятся воинами?

– А каким образом бабы совершают самые большие глупости? – пожала она плечами. – Из-за любви, естественно. Наслушалась в детстве романтических баллад, замечталась о битвах и крестовых походах, о великих победительницах неверных и основательницах новых царств. Ну, и о любви великой, стало быть, тоже мечтала. Встретила однажды на турнире храброго рыцаря, что пожелал сражаться с моим платком на плече, пожалела его после раны… В общем, в порыве страсти плюнула на все, да и сбежала из дому, чтобы выйти замуж по любви да посвятить остаток дней странствиям бок о бок с избранником.

– Ты так говоришь, шевалье Изабелла, словно любовь – это беда, а не радость и мечта каждого человека.

– Любовь хороша, когда медовый месяц безумием страстным награждает, пока от каждого прикосновения мужа трепещешь, ровно листок осиновый. Потом к прикосновениям начинаешь привыкать, а нищета остается… – тяжко вздохнула воительница. – Мой Эдуард был пятым в семье и не унаследовал ничего, кроме меча и имени. Но в войне с Англией, как назло, наступило затишье, гранадские сарацины, потеряв Кордову, замирились с Кастилией. Все вокруг копили золото для новых войн, не принимая наемников, и ради крыши над головой нам с Эдуардом пришлось смиренно вступить в орден Сантьяго, благо тот принимает женатых рыцарей. И их спутниц, конечно же. Там, в Арагоне, я родила в монастыре двух детей, но они не выжили на тамошней баланде. У меня с голодухи молоко пропадало почти сразу. Потом до нашего ордена дошел призыв о помощи от магистра Генриха фон Плауэна. Тевтонские братья потерпели поражение в битве и осаждались язычниками.

– В Грюнвальдском сражении? – уточнил Егор, чтобы определиться с датами.

– Да, наверное, – кивнула Изабелла. – К ним в помощь отправилось двадцать семь братьев с копьями[16]. Мы с мужем тоже рискнули попытать счастья, надеясь хоть на какую-нибудь добычу. Но единственной нашей сечей стала схватка с датскими пиратами, что приняли наше судно за обычный грузовой неф. В той стычке и погиб Рамир Бриен, друг Эдуарда. Тоже имел из богатства только меч и имя. Но после него хотя бы вдовы не осталось.

– Ты хочешь отвезти этот меч семье?

– Да. Такова была его последняя воля. Счастливчик, он умер с оружием в руках и надеждой на битву с язычниками. Мы же, добравшись до Мариенбурга, узнали, что Тевтонский орден не просто замирился с язычниками, но и заключил союз ради возврата своих земель. Пока мы обменивались письмами и плавали по морям, русский князь, не без помощи тевтонских крестоносцев, ухитрился завоевать все земли язычников и схизматиков и даже заполучил корону императора Священной Римской империи! Знамо, ссориться с ним никто из христиан уже не хотел. Тем более что он, хоть и схизматик, придерживался веры библейской и даже начал войну против сарацин, вторгся в пределы Османской империи. Ради войны с неверными многие братья решили предложить ему свой меч и отправились на юг.

– И что? – переспросил Вожников, не в силах вспомнить, чтобы к нему на службу просились французские или испанские рыцари.

– Не знаю, – опять пожала Изабелла плечами. – У Перемышля Эдуард слег с коликами, промучился полгода, а опосля преставился, так и не найдя себе господина, не добыв ни удела, ни богатства. Последние из сбережений ушли на лекарей и плату за комнату.

– Это там ты выучила русский язык?

– Да. Мы же надеялись наняться к русскому князю и императору. Правители, знамо дело, предпочитают брать на службу тех, кто понимает их речь и не будет путаться в приказах.

– Соболезную, шевалье Изабелла, – спохватился Егор. – Мне очень жаль твоего мужа. Сочувствую утрате.

– Утрате чего? – хмыкнула женщина. – Утрате нищеты и бездомности? Так и то, и другое при мне! Кабы я была послушной девочкой, то ныне бы сидела графиней или герцогиней в роскошном дворце, пила вина, кушала буженину, наряжалась в бархат и золото, а кормилицы нянчились бы с парой-тройкой рожденных мною крепышей. Ныне же я проклята родителями за своеволие, без детей и мужа, без кола и двора. Старая рыжая бродяжка. Меня никто не примет в воины потому, что я баба, священники шарахаются и не дают причастия потому, что я рыжая и в мужском наряде, родичи не желают со мной знаться, чтобы не ссориться с домом Бретань.

– Ты герцогиня?! – охнул Вожников.

– Что, непохожа? – скривилась она. – Ну, по совести, герцогиней меня называть нельзя. Я всего лишь родственница в третьем колене. Но для брачной партии моей знатности вполне хватало. Была бы сейчас графиней… – снова вздохнула она. – Ныне же за еду на коленях перед братьями и сестрами стоять придется, кусок хлеба себе выплакивать. Может, даруют от щедрот своих хотя бы деревеньку какую на проживание? Родители же, мыслю, и вовсе разговаривать не захотят, даже на порог не пустят.

Шевалье Изабелла привстала в стременах, вытянула шею:

– Никак уже таможня королевская впереди? Однако быстро за разговорами время пролетело! Что ж, посмотрим, посмеют ли они требовать мыто со слуги Господнего, рыцаря Сантьяго… – Далее она перешла на французский, стала приказывать что-то своим слугам, и Егор предпочел отстать, поехать возле саней.

Как и о чем воительница договорилась с порубежной стражей, платила или нет, Вожников так и не понял. Однако после долгой ругани обоз двинулся дальше, отдельного интереса к слугам и возкам рыцаря таможенники не проявили – Егору же ничего больше от покровительницы и не требовалось.

Разговор о судьбе воительницы продолжился вечером, за ужином на постоялом дворе:

– Может быть, стоит просить милости не у родителей, а у короля, шевалье Изабелла? – предложил Вожников. – Рассказ о любви и приключениях наверняка вызовет при дворе большой интерес. Особенно у женской части общества. Они заступятся за тебя перед королем, король прикажет восстановить тебя в звании и владениях…

– Это сумасшедший-то Карл?! – громко расхохоталась воительница. – Кто его станет слушать? Тем более в герцогском доме Бретань!

– А разве французский король в Бретани не король? – искренне удивился Егор.

– Ну, вассальную клятву мы приносим, – неуверенно ответила шевалье Изабелла. – За графство Монфор-л’Амори… Но не более того! Королевской власти не хватает даже на то, чтобы остановить усобицы, что постоянно случаются меж домами Анжу и Арманьяками, Бурбонами и Бретонцами, Аласонцами и Фуа[17]! А уж принудить кого-то поделиться землями он и вовсе не в силах!

– А почему «сумасшедший»?

– Потому что такой и есть, – охотно просветила его женщина. – Двадцать лет тому на охоте Карл вдруг схватился за меч и принялся рубить всех окружающих. Убил графа де Полиньяка, нескольких слуг, пытался заколоть собственного брата. Поначалу свита растерялась, но потом его связали. Через день он очнулся и не помнил ничего из случившегося. Потом приступы повторялись еще несколько раз, и Франции пришлось с этим смириться. Король построил особый замок, в котором его запирают во время дней сумасшествия, на эти дни назначается регент, его приказы не исполняются… Полагаешь, герцог Бретани станет слушать подобного советчика? Его даже чернь не признает! В прошлом году, например, мясники ворвались в его парижский дворец, зарезали Людовика Гиеньского и перебили его друзей. Арманьяки уже десять лет открыто воюют с бургиньонами, погибшие исчисляются тысячами. Герцог Бургундский Жан Бесстрашный убил даже брата короля Людовика Орлеанского! Он осадил Париж, завоевал право опекунства над дофином! Арманьяки, проигрывая в войне, заключили союз с англичанами, обещая им поддержку в завоевании Франции, лишь бы те усмирили Бургундию. Впрочем, мои родичи тоже заключили с англичанами точно такой же уговор, но в обмен на истребление арманьяков… А ты говоришь: пожаловаться королю. Мышке серой жаловаться – и то больше толку выйдет!

– Воистину, трудно себе такое представить! – согласился Егор, лихорадочно соображая.

Безумие французского короля – хороший повод для его низложения. Издать папскую буллу, сослаться на проклятие небес, поручить покровительство над безвластными землями ему, императору… И вуаля, вполне законный повод для аннексии! Вряд ли папа Мартин посмеет противоречить своему главному спонсору. Самое большее – пожелает получить для Святого престола долю в разбое. Учитывая то, что во Франции царит разброд, подлость, измена и прочая демократия – никакого серьезного сопротивления можно не ожидать.

– Как много интересного удалось услышать в первые же дни! – поднял кружку с вином Егор. – Пожалуй, одно только это известие стоило моей поездки. Хочу выпить за твое здоровье, шевалье Изабелла из знатного дома Бретань! История твоей жизни достойна воспевания трубадурами, твое упорство сделает честь любому воину, а твоя красота способна затмить собой самый прекрасный цветок! Прими мое восхищение!

– Благодарю тебя, ученый путник, – улыбнулась женщина. – Я принимаю твой тост. Ты интересный собеседник и симпатичный мужчина.

Пожалуй, не будь ты простолюдином, я присмотрелась бы к тебе внимательнее.

– Такие слова дорогого стоят, – признал Егор. – Они большая честь для меня. Но, увы, изменить своего происхождения никто не в силах…

* * *

– Не так нужно с женщинами беседу вести, мой господин, не так, – вечером в темной светелке попытался научить его Пересвет. – В ушах у них вся страсть и в ушах весь разум. И превыше прочего всего они красоту свою ценят. Посему почаще и поболее их хвалить надобно, да не просто в общем, а за каждую бровку, каждый волос, каждый зубик в отдельности. Тогда речи выйдут длинные и подробные, а чем длиннее речи тянутся, тем сильнее они млеют и душой своей раскрываются…

– Заткнись и вспомни, что тебе поручено, паршивец, – осадил его Вожников.

– Я все исполняю в точности! – громко ответил тот. – И сообщения оставляю при меняльных лавках, и за дорогами слежу, каженный день гоняюсь. Нет пока никого, не догнали.

– Да, видно, оторвались мы изрядно, – сказал Егор. – Ну да ничего. Они верхом, мы с обозом. Дней через пять-шесть должны нагнать.

– Но ты все-таки попробуй, мой господин. Скажи девице этой, сколь ярко горят волосы ее, ровно огонь. Про зубы-жемчужины хорошо действует, а коли ушки, нос, подбородок хвалишь, то про тонкие изящные линии сказывать надобно. Брови гнутые, соболиные, бывают, али крыльями птичьими смотрятся, глаза бездонные, озерные, али в цвет чего придумать надобно, нос…

– Кто это тебя на речи такие науськал? – не выдержал Вожников.

– Дядька, царствие ему небесное. Он и из княжества увез, когда татары в последний раз грабили, и в Рязани укрыл, пока не улеглось. А как ясно стало, что некуда возвертаться, в Новгород, к твоему двору доставил, – вспомнил свою недолгую биографию Пересвет. – Он и научил, как женщинам нравиться. Сказывал, коли воином стану, то мечом хлеб и землю себе добуду, а пока малой – токмо на бабью жалость надеяться и выходит. Окромя уроков его и родовитости княжеской, у меня ведь нет ничего. А родовитость на хлеб не намажешь.

– Помню, помню, – остановил его исповедь Егор. – Сирота. Вас с Изабеллой послушать – так нету хуже долюшки, нежели дворянином родиться.

– Это кому какая судьба выпадет, господин, – не стал прибедняться княжич. – Может статься, меч и отвага из небытия вытащат, а может выйти, что кроме бабьей милости иного успеха и не найти. Ты попробуй, княже. Дядька мой гуляка был известный, никто пред ласками его устоять не мог.

– Отстань. Я человек женатый, мне все эти глупости ни к чему.

– Так я ничего не скажу!

– Ты о чем?

– Дык, княгиня великая, супруга твоя, поручила мне следить, не пойдешь ли ты по бабам гулять, как из-под опеки ее вырвешься. Велела чуть что сразу доносить, а опосля отчитаться о походе в подробностях.

– Вот зараза! – в сердцах вырвалось у Егора. – Я у нее под опекой, выходит? А ты заткнись, шельмец! Не твоего ума заботы великокняжеские обсуждать. Исполняй, чего велено, да помалкивай!

* * *

Дорога к Валансу заняла у путников три дня, оставив у Вожникова тяжелое впечатление. Каждые три-четыре версты им встречались брошенные дома с провалившимися крышами, поваленными заборами, пустыми сараями[18]. Заснеженные поля стояли непривычно ровными и пустыми – Егор давно привык к стогам, что на Руси неизменно возвышались на любой достаточно широкой прогалине, их отсутствие резало путнику глаз. Поэтому князь не особо удивился, когда в долине между холмами, куда свернула шевалье Изабелла, вместо богатой натопленной усадьбы их встретили обгоревшие развалины.

Женщина, спешившись, постояла между остатками стен, перекрестилась. Достала из возка тяжелый полуторный меч, подошла с ним к колодцу в центре двора.

– Прости, Рамир, что не смогла передать твой клинок семье, – склонила она голову. – Ты видишь, я честно старалась исполнить твою волю. Но некому… Однако слова своего рыцарского не нарушу. Обещала доставить твой меч в отчий дом, и теперь он здесь. Здесь и останется. А дабы не осквернили его поганые руки недостойных чужаков…

Изабелла вытянула клинок на обеих ладонях над колодцем, резко развела руки. Полированная сталь коротко сверкнула на зимнем солнце, через миг послышался громкий всплеск.

Громко вздохнул слуга, сказал что-то по-французски. Видимо, пожалел бессмысленно сгинувшую драгоценность: хороший меч дорогого стоит.

Но воительница уже шла к скакуну, громко покрикивая на спутников:

– Быстрее, лентяи криворукие, коли не хотите в чистом поле ночевать. Видите, здесь нас не примут! До темноты, выходит, постоялый двор найти надобно!

Беседы с Егором подействовали на нее благотворно: теперь она предпочитала пользоваться русским, имперским языком, а не местными наречиями. Впрочем, какой язык она предпочитала ранее, великий князь не знал. Может быть, после Переяславля на другие и не переходила.

Случилось бы сие на Руси – не добрались бы они ни до усадьбы здешней, ни из нее не выбрались. Однако во Франции зима была нежной: что мороз ниже трех-пяти градусов не опускался, что снега насыпало от силы по колено. По такому тропить дорогу можно легко в любом направлении, чем шевалье и воспользовалась. Заметив с очередного взгорка двор с дымящей трубой, Изабелла повернула к нему, проложив прямо через девственно-белое поле новый путь.

– Слава богу, без крыши над головой не останемся, – облегченно сказала она. – Трактир искать поздно, так что у сервов местных переночуем.

Поскакавший вперед воин перемахнул сложенный из камней забор, отворил ворота, запуская обоз внутрь, другой слуга постучал в дверь, громко закричал. Как понял Егор, он сообщал хозяевам, что их жалкую лачугу почтил своим вниманием рыцарь ордена Сантьяго. И по такому случаю им надлежит раскрыть свои погреба и амбары, накрыть богатый стол, а самим свалить куда подалее и на глазах у знатных постояльцев не мельтешить.

Во всяком случае, со стороны это выглядело именно так: испуганных крестьян в одном исподнем воины Изабеллы выгнали на двор, после чего стали шарить тут и там, вытаскивая припасы: окорока, мешки с зерном, бочонки и кувшины с хмельным, судя по запаху, содержанием.

Воительница сурово расспросила о чем-то здешних смердов. Ответы ей не понравились, шевалье долго орала, даже за меч схватилась. Однако никого не зарубила, ушла в дом. Мерзнущие хозяева убежали в хлев, даже не пытаясь противиться откровенному разбою. Хотя – чем противиться? Застали их врасплох, оружия никакого, голые и босые среди зимы. Возмутишься – голову снесут и даже имени не спросят. Европа – это не Русь. Здесь у простого крестьянина прав не больше, нежели у скотины в амбаре. Ни в суд пойти, ни князю поклониться, ни общину о помощи ни попросить. Живи, пока позволяют, да радуйся, коли лишний раз не вспомнят.

– Друг мой, – окликнул сарацина Вожников. – Ты не мог бы заглянуть в хлев к этим несчастным и сказать между делом, что на востоке, у нового императора, крестьяне от податей королю освобождены вовсе, и по «Русской Правде» перед законом наравне с любой знатью в суде выступать могут? Просвети бедолаг, а то я языка не знаю.

– Попробую, друг мой, – согласно кивнул географ. Похоже, грубость рыцарской свиты произвела и на него не лучшее впечатление.

– Ты где, Егор-бродяга? – выглянула из дома шевалье Изабелла. – Иди сюда, я хочу выпить!

Вожников вошел в дом. Воительница указала ему на стол, села напротив, самолично налила из кувшина полную кружку:

– Пей, бродяга иноземный! Пей, не со слугами же мне нажираться?

Егор спорить не стал, тем более что в кружке оказался вполне приличный сидр, шипучий и чуть кисловатый. Шевалье Изабелла налила снова, Вожников выпил. Однако после третьей кружки все же спросил:

– Значит, со мною можно?

– Ты хотя бы не раб. У тебя, вон, свой слуга есть. И не сарацин. Был бы меч, так и за человека принять можно.

– За что пьем? – огляделся по сторонам Егор, но в поздних сумерках разглядеть обстановку было трудно.

Стол, кровать, несколько лавок. Очаг без дверцы, но с трубой, более напоминал камин, нежели печь. Какие-то бочки, кадки, грабли-лопаты, похожие на растопыренную пятерню деревянные вилы. В общем – обычная крестьянская изба, только не рубленая, а сложенная из камня. Если вспомнить хлев и амбар на улице, то получалось, что семья здешняя была среднего достатка. Не жируют, но и не голодают. Обычное крепкое хозяйство.

– За помин души друга моего Рамира Бриена и всех его родичей! – Шевалье метнула опустевший кувшин в стену и подняла с пола второй.

– А что с родичами? – Егор, опасаясь пить без закуски, придвинул к себе тарелку со свиным окороком, отрезал себе хороший шматок, сунул в рот.

– А нету больше этого рода, – развела руками Изабелла. – Сервы всех вырезали.

– Как это?! – не поверил своим ушам Вожников.

– Вот так! – налила еще по кружке воительница. – Земли здешние в королевский домен входят. Король же войну ведет с ворогом английским. Война, путник мой ученый, дело дорогое. Ой, дорогое-е… Вот король подати и повысил. Но служат под его знаменами кто? Рыцари честные служат! Каковым для походов и припасы нужны, и оружие, и семью кормить надобно, и воинов для копья набрать. Посему семья Бриенов тоже оброк увеличила и талью. А сервы что? Они вместо того, чтобы платить, толпою собрались, усадьбу хозяйскую окружили, да и запалили разом со всех сторон. А кто из огня выскочить пытался, тех убивали да обратно забрасывали. Никого не пощадили, ни стариков, ни детей малых…

Изабелла выпила, налила снова:

– Может статься, этот смерд тоже убивал, что в хлеву ныне греется. На копье бы его с отродьем насадить, дабы не веселился… Но поздно уже. Да и приезжим оказаться может. Здешних-то негодяев королевские войска наказали. Бунт подавили, всех крестьян, каковых поймать смогли, повесили. Да токмо рази мертвых сие воскресит? Нет больше рода Бриенов, и меча его передать некому.

– Жестоко… – признал Егор и осушил кружку.

Женщина разлила еще:

– Вот так оно и бывает. Служишь, служишь, живота своего не жалеешь во славу веры христианской, во славу лилий королевских и своего рода. На отчизне же, пока ты кровь за единоверцев проливаешь, единоверцы эти твоих отца с матерью живьем жгут, братьям и сестрам животы вспарывают, семью по миру пускают. И как тут жить, во что верить? Непонятно…

Она снова отрезала себе буженины, морщась прожевала, подняла кувшин:

– Ты же вроде мудрец, Егор-бродяга. Астролог, ученый. Вот и скажи, как жить можно средь подобного предательства? Чего ради нам головы класть? Кому сие надобно?

– Жить нужно по совести, – тщательно подбирая слова, ответил Вожников. – Делай, что должно, и пусть будет, что будет!

– Хорошо сказал! – восхитилась шевалье. – На, выпей. С тобой бы я в поход пошла. Меча у тебя нет, зато слово нужное ты сказать можешь. А сие многого стоит. Со словом правильным и умирать не так страшно… Ты выпил, или не налито?

– Не помню!

– Ну, тогда я налью.

– А себе?

– И себе…

…Он проснулся от щекотки в носу. Потер лицо, приоткрыл глаза – и испуганно шарахнулся назад, поняв, что почивает, зарывшись носом в самую гущу густых рыжих волос.

– Эдди, ты куда? – заворочалась Изабелла, откинулась на спину, подняла веки, недовольно сморщила нос… и вдруг громко вскрикнула, отпрянув и глядя в лицо Вожникову. Потом рывком откинула одеяло и облегченно перевела дух: оба они спали в одежде.

– То ли мы выпили недостаточно, то ли слишком… – ухмыльнулся Егор. – Дальше сна в одной постели дело не зашло.

– Судя по тому, что я вижу, мы сильно перележали. – Кавалер Изабелла перебралась через спутника, поднялась на ноги. – Где мои сапоги?

– А чего ты видишь? – не понял Вожников.

– Нас я вижу! – рявкнула женщина. – Рассвело давно на улице, а мы еще не в пути!

– А где все? – закрутил головой Егор.

– Надеюсь, запрягают повозки!

– Ты не помнишь, что вчера было? – забеспокоился Вожников. – Как бы Пересвет лишнего не подумал. Душонка у него гнилая, может отписаться.

Изабелла остановилась, явно напрягая память, потом решительно мотнула головой:

– Нет, не было!

– Чего?

– Мы не целовались!

– Это хорошо. – Егор, подтянув ближе свои сапоги, стал наматывать портянки. – Забыть такое было бы обидно.

– Ничего не было! – твердо повторила воительница, глядя ему в глаза.

– Не было, я помню, – согласно кивнул Егор. – В смысле не помню. Вон сапоги, под столом!

Он подхватил кафтан и выскочил из дома, вдохнул холодный воздух, остывая всем телом и приходя в себя. Больше всего ему хотелось сейчас растереться снегом, но наст у крыльца был подозрительного странно-желтоватого оттенка и ничуть не манил.

Что до свиты Изабеллы, то она и вправду занималась сборами в путь: укладывала на возок вещи, запрягала лошадей, таскала какое-то добро из погреба на сани. Пересвет и Дарья им помогали. Однако, увидев хозяина, княжич бросил работу и подбежал ближе:

– Господин, у смердов здешних конь из хлева исчез.

– Ну и что? – не понял Вожников. – Подозреваешь, что ли, кого?

– Вечером была лошадь в хлеву, – понизив голос, повторил Пересвет. – А сейчас ее нет. Хозяева не тревожатся и даже супротив грабежа не протестуют.

– Вот проклятье! – Егор запоздало сообразил, на что намекает мальчишка. – Так, достань-ка тогда мою стеганку из вещей и сам тоже в броню оденься. Опосля на козлы саней садись, вместо невольницы. И топорики под полог за спиной спрячь, чтобы под рукою были.

– Может, за пояс заткнуть и хоть ножами опоясаться?

– Нет, не нужно, – после короткого колебания покачал головой Вожников. – Не стоит из-за простого подозрения разрушать легенду. Мы приехали сюда как ученые, географы. Мы мирные иноземцы. Нам оружия не положено. Пусть лежит на санях, я просто буду держаться рядом.

Егор и княжич быстро натянули плотные стеганые куртки с крючками на боках, кафтаны набросили сверху. Хорошего доспеха подобная броня заменить не могла – зато по виду она ничуть не отличалась от обычного немецкого колета. Между тем прорубить толстую подушку из конского волоса, набитого между слоями ткани и прошитого проволокой, было не так просто. От скользящего удара выручит, а от прямого – все едино никакая защита не спасет.

– Вижу, одно седло сегодня свободно? – сделал вывод мудрый Хафизи Абру. – Тогда ныне я поеду верхом. Все бока давно отлежал!

Подтверждая свои слова, он первым поднялся в стремя. Тут из дома как раз вышла шевалье Изабелла, окинула обоз суровым взглядом:

– Все готовы? Тогда по коням!

Из ворот дома шла наезженная дорога, и потому возвращаться обратно через поля путники не стали. Проехали несколько верст местной колеей, потом выкатились на более широкий тракт. Воительница поежилась, оглянулась:

– Ты чего отстал, Егор-бродяга? Езжай сюда, мне скучно.

Вожников бросил грустный взгляд на полог, под которым находились легкие боевые топорики, обычно выдаваемые дорожной страже за плотницкий инструмент, но послушался, дабы не вдаваться в долгие объяснения. Он дал шпоры коню, нагнал Изабеллу, пристроился к стремени.

– Как ты себя чувствуешь, госпожа рыцарь?

– Бывало и лучше. – Она скинула с головы капюшон, подставляя лицо прохладному ветру. Солнечные лучи, просветив ее шевелюру насквозь, словно разожгли на голове женщины яркий огонь, переливчатый и жаркий.

– Черт! – невольно выдохнул Егор.

– О чем ты, путник? – удивленно вскинула брови женщина.

– Могу ли я сказать тебе, шевалье Изабелла, что сегодня ты особенно красива? Ты словно купаешься в утренних лучах, став самой прекрасной частью нашего солнца! – Егор вдруг понял, что невольно следует урокам своего шкодливого слуги, и прикусил губу.

– Ты мог бы это сказать, ученый путник, – кивнула женщина, – если бы был воином, а не звездочетом. Никогда не понимала мужчин, что способны отказаться от походов и приключений, от славы и подвигов, от меча и седла ради чернильницы и пера, ради перелистывания бумажек в темных монастырских подвалах.

– Ты преувеличиваешь значение меча, шевалье Изабелла. Иногда доброе слово, протянутая рука, ласка и миролюбие могут сделать больше, нежели целая армия.

– Да, я слышала не раз подобное чавканье от трусливых писарей, – вскинула подбородок воительница. – Но стоило сверкнуть на солнце мечу, как они моментально умолкали и покорно склоняли головы!

Судя по злости, с которой были брошены эти слова, госпожа рыцарь вовсю мучилась похмельем.

– Писари это писари, а мужчины это мужчины, – парировал Егор. – Поверь мне, бывалого человека меч в руках женщины только рассмешит. Даже если он бездоспешный и безоружный.

– Хочешь посмеяться? – Изабелла потянула клинок из ножен.

– Я всего лишь путник, шевалье, – напомнил ей Вожников. – Путник, который привык обходиться без оружия…

Если бы не этот глупый похмельный спор, Егор, разумеется, обратил бы внимание на сложенный из крупных камней забор, подступающий к самой дороге. Причем, в отличие от всех предметов вокруг – почему-то не заснеженный. И, конечно, удивился бы тому, что как раз в этом месте навстречу обозу мчатся во весь опор два всадника, отставая друг от друга всего на три десятка шагов. Первый мелькнул мимо, а второй, пролетая на всем скаку возле женщины, вдруг резко вскинул правую руку. На миг перед Изабеллой появилась темная линия в палец толщиной, и прежде чем женщина успела понять, в чем опасность – петля стянулась вокруг ее пояса. Закрепленная у задней луки седла веревка натянулась, на миг завибрировала от напряжения – инерция скачущей во весь опор лошади победила, сильнейший рывок выкинул воительницу из седла, и она закувыркалась по снегу вслед за неожиданным врагом.

Чуть далее точно так же кувыркался по дороге, растирая по талой грязи снег, ее воин, что прикрывал обоз сзади.

– Debout! Ne pas déplacer!!! – Из-за забора у тракта поднялись трое арбалетчиков, моментально вскинув оружие, вперед метнулись двое одетых в драные плащи воинов с копьями наперевес.

Тренькнула тетива, послышался короткий болезненный вскрик, один из арбалетчиков опустил разряженное оружие.

– Все, все! – вскинул вверх руки с раскрытыми ладонями Егор. – Не стреляйте! Мы мирные путники! У нас ничего нет!

Увидев, как свалился на дорогу их пробитый арбалетным болтом товарищ, остальные слуги шевалье Изабеллы тоже предпочли поднять руки.

Разбойники побежали вперед, стали споро и умело вязать пойманных прохожих. На санях истошно завизжала Дарья, которую выволакивали из-под полога на свет двое татей. Копейщики скручивали руки воинам; всадники, спешившись, заматывали веревкой сдернутых ими врагов.

Арбалетчик, подскочив к Вожникову, что-то рявкнул, подняв оружие.

– Он требует, чтобы ты спешился, друг мой! – перевел Хафизи Абру, спрыгнул с седла на землю.

Егор кивнул и, не опуская рук, перекинул ногу, соскочил вниз. Разбойник что-то рявкнул, опуская оружие и встряхивая приготовленной веревкой.

– Какая у вас хорошая традиция, – сказал Вожников, опуская руки и бросая взгляд вдоль обоза. – Не убивать, а брать в плен ради выкупа.

Разбойник рявкнул что-то еще – видимо, требовал завести руки за спину. Егор кивнул, еще раз коротко стреляя взглядом вдоль дороги, и стремительно перенес вес тела на выставленную вперед ногу…

Прямой в челюсть!

Громко лязгнули челюсти, смыкаясь с крошащим эмаль зубов щелчком, Егор рванул к себе висящий на ремне арбалет, вскинул, нажал спуск, метнулся вперед.

Два шага.

Все повернули головы в его сторону.

Еще два.

Разбойник, вязавший сарацина, схватился на рукоять меча.

Шесть шагов – грабители увидели, как вскинул руки их товарищ с арбалетом.

Восемь – проскакивая мимо только-только обнажившего меч врага, Егор отвесил ему стремительный хук.

Десять – все поняли, что арбалетчик убит, а Вожников бежит к нему за оружием.

Еще миг – и тати метнулись навстречу.

Все! Успев первым, Егор поднял арбалет, нажал спуск – тяжелый болт, с шипением резанув воздух, насквозь пробил грудь самого дальнего из грабителей.

– А-а-а!!! – Ближний замахнулся мечом, собираясь раскроить череп взбунтовавшейся жертвы…

Француз явно не подозревал, что для работы разряженным арбалетом тоже могут найтись свои приемы. Егор вскинул его над головой, словно АКМ в рукопашке, принял удар на ложе, резко толкнул приклад вперед, загоняя его врагу в переносицу, кинул во второго противника. Тот пригнулся, уворачиваясь, а когда выпрямился – поймал прямой в челюсть.

– Три удара, три нокаута, – похвастался Вожников, перехватывая меч из руки падающего противника, рубанул им воздух. – Неплохое начало. Кто следующий?

Разбойники растерялись. Только что их было семеро против семи практически беззащитных путников, и вдруг за считанные мгновения осталось только двое против смеющегося убийцы с мечом.

– А-а-а!!! – Тать в начале обоза бросил копье на наст и кинулся бежать к забору. Второй, поддавшись его испугу – рванул в другую сторону.

– Н-на! – Пересвет, которого так и не успели связать, метнул топорик, и первый из разбойников покатился с ног. Княжич поднял с земли копье, подбежал к оставшемуся без всадника скакуну, взметнулся в седло, дал шпоры и галопом помчался вслед последнему из грабителей.

Егор, проводив его взглядом, прогулялся вдоль дороги, опустился на колено возле женщины, распорол веревки:

– Ты не ушиблась, Изабелла?

– Пусти!!! – крутанулась всем телом шевалье, избавляясь от ослабевших пут, вскочила на ноги. Обнажив клинок, пошла по полю битвы, быстрыми решительными движениями добивая раненых и нокаутированных. По пути назад отвесила оплеухи освобожденным Дарьей слугам: – Тупые уроды! Трусливые свиньи! Жалкие сервы! Сдаться в плен, не обнажив мечей! Я продам вас сарацинам на галеры! Прикажу кастрировать! Будете пасти овец до конца дней! Чего вытаращились?! Все по местам! На повозки! Трогай!

– Шевалье Изабелла! – примирительным тоном окликнул воительницу Егор. – Ничего, если я нагоню вас немного позже? У меня, понимаете, слуга ненадолго отлучился.

– Только поторапливайся! – рявкнула в ответ женщина, поднялась в седло и с места сорвалась в рысь.

Вожников со своими спутниками задержался на месте стычки больше чем на час. Пока дождались возвращения довольного собой княжича с окровавленным копьем, пока собрали оружие разбойников – не бросать же добро на дороге? Пока утащили тела за забор, дабы не пугать понапрасну мирных прохожих. В общем, времени ушло изрядно. Егор даже подумал, что догнать рыжую спутницу им уже не удастся. Однако, к его удивлению, обоз воительницы дожидался их у въезда в Ле-Пузен – крохотный городок, не имеющий даже крепостной стены.

– Ну что, управились? – выехала навстречу шевалье Изабелла. – А то я уже начала беспокоиться. Вы же иноземцы. Кабы кто застал, уже не оправдались бы. В следующий раз останусь с вами.

– Надеюсь, следующего раза больше не случится, – поежился Егор. – Одного вполне хватило.

– Это я образно, – ответила женщина. – Ведь я взяла вас под свое покровительство…

Тут она запнулась и закашлялась.

– Нам не мешало бы выпить еще по стакану сидра, шевалье, – предложил Вожников. – Чисто для здоровья.

– У меня появилась та же мысль, – ответила воительница. – Давайте сегодня отдохнем здесь и уже завтра двинемся дальше.

Спустя час они уже сидели друг против друга за столом трактира, предоставив слугам подкрепляться за соседним столиком, и делили на двоих бутылку бургундского вина, разливая его по вырезанным из осины высоким резным стаканчикам.

– Когда ты говорил, что не любишь оружия, я никак не ожидала… Что ты обходишься без оружия именно так… – наконец выдавила из себя шевалье Изабелла к концу второй бутылки. – Это было красивое зрелище. Жаль, мне пришлось наблюдать его из крайне неудобного положения.

– Полагаю, на нас напали всего лишь смерды, получившие донос о богатых путниках на пустой дороге, – пожал плечами Вожников. – Справиться с ними не составляло никакого труда.

– Трое арбалетчиков и четверо воинов? – Изабелла покачала головой. – Полагаю, брат, противник с мечом тебя и вправду рассмешит.

– Ты назвала меня братом, рыцарь?

– Не знаю, зачем ты носишь маску тихого путника, Егор, но ты воин. А раз ты воин, то достоин называться братом. – Женщина сделала пару глотков вина. – Сегодня ты спас мне жизнь. Но я не люблю оставаться в долгу. Посему прошу тебя: назови любое свое желание, и я исполню его немедленно, со всем своим монашеским смирением и ни в чем не переча.

– Любое желание? – прищурился Вожников.

– Совершенно любое! Все, что пожелаешь! – вздохнула она и потупила взор.

– Тогда… Тогда я хочу, чтобы ты сопроводила нас по всем университетам Франции!

– Ты чего, дурак?! – поперхнувшись, вскочила возмущенная Изабелла. – Совсем свой разум пропил?! Женщина предлагает исполнить любое желание, а он только об университетах думает! Тьфу, кретин!

Она допила вино, метнула стакан Егору в голову и ушла наверх.

* * *

– Ты законченный дурак, путник, – продолжила шевалье разговор на следующее утро за завтраком. – Но я никогда не нарушаю своего слова. Раз ты захотел посетить университеты, я провожу вас по дорогам Франции. Но более ты не заслуживаешь моего уважения и не достоин моих бесед. Забудь про меня. Отныне для тебя я просто один из воинов. Собирайтесь! Мы выступаем в Авиньон!

Глава 3

Авиньон

Город папы римского во Франции произвел на Вожникова серьезное впечатление. Он занимал огромное пространство по обоим берегам полноводной Роны, превышал размерами Новгород раза в три, а прочие столицы – наверное, и вовсе раз в десять-пятнадцать. На глазок, учитывая слободы, тут обитало никак не менее двухсот тысяч жителей. А может быть и больше – окраины мегаполиса, если смотреть с холма от папского дворца, терялись где-то у горизонта в морозной дымке.

Стены замка римского папы были высокими и монументальными, сложенными из толстых валунов, но вместе с тем – невероятно аляповатыми. Казалось, архитектор захотел вбухать в одну постройку все свои знания, а потому в результате у него получилась невероятная мешанина стилей и эпох. С одного боку фасад походил на арабскую мечеть, с остроконечными воротами и выложенными на стене минаретами, по углам архитектура менялась на испанскую, с гранеными башенками и ровными зубцами. С обратной стороны стояла уже античная крепость, кое-как слепленная неумелыми руками. Часть строений имела плоские греческие крыши, другая – остроконечные европейские. Посреди замка торчала колонна а-ля Александрийский маяк с золотой фигурой Афины-Паллады – во всяком случае, издалека Егору показалось именно так – неподалеку от нее на такую же высоту поднималась прямоугольная башня в стиле аскетичной немецкой фортификации.

И вместе с тем – узкие, с руку, бойницы, направленные наружу, никаких прорезей подошвенного боя, приспособлений для флангового огня. То есть – для обороны артиллерией сия обитель была совершенно непригодна. То же самое можно сказать и о городе, стены которого были пониже, пожиже, не имели никаких бойниц и укрытий для гарнизона.

Впрочем, воевать папскую область великий князь все равно не собирался. Зачем, если папа Мартин и без того обязан ему своим избранием и вынужден подчиняться облаченным в вежливую форму «нижайших просьб» приказам?

Больше всего Егор опасался быть узнанным, всячески прятал свое лицо, замотавшись в шарф, накинув на голову глубокий капюшон и держась позади мудрого географа. Именно Хафизи Абру и являлся для него лучшим плащом-невидимкой. Сарацин в ярко расшитом ватном халате и с чалмой на голове приковывал к себе всеобщие взгляды – на долю остальной рыцарской свиты более уже ни одного не оставалось.

Прошествовав к замку, ученый путешественник указал привратнику на квадратную «немецкую» башню с просторной боевой площадкой на высоте примерно пятнадцати сажен:

– Я вижу, что там, наверху, стоит большая астролябия. Передайте ее хозяину, что географ и звездочет из Самарканда именем Хафизи Абру желает побеседовать с ним, дабы поделиться своими мудростями и узнать о его достижениях.

Речь сарацина была недолгой, однако успела собрать изрядную толпу зевак – из караулки замка подивиться на странного гостя высыпала вся стража, к которой прибавилось полтора десятка любопытных, увязавшихся за забавным иноземцем из города.

– Жак! – положил ладонь на плечо стражника воин в рыцарском плаще с вышитыми на нем двумя скрещенными ключами, серым и желтым. – Ступай к отцу Августину и сообщи, что ему желает поклониться ученый сарацин.

Стражник убежал. Рыцарь, командующий стражей, перебросился с ученым географом еще несколькими словами, грозно прикрикнул на зевак. Однако этих слов шевалье Изабелла переводить не стала, и они навсегда остались для Егора тайной.

Примерно через полчаса у ворот появился упитанный монашек ростом Егору от силы до подбородка. Его темно-бурую рясу опоясывала простая веревочка, на которой покачивался кожаный кошель, на шее висел солидный медный крест не меньше фунта весом, в руках мерно постукивали костяные четки, макушку украшала ровная тонзура… больше напоминающая банальную лысину.

– Он спрашивает, кто тут выдает себя за восточного мудреца? – зевнув, снова стала толмачить Изабелла.

Хафизи Абру приложил руку к груди и чуть склонил голову.

– Если ты действительно образован, то способен ли назвать число, позволяющее вписать в круг многогранник с бесчисленным числом сторон?

– Три и одна седьмая, – улыбнулся сарацин. – Если ты желаешь проверить мои знания, мудрейший, выбери вопросы посложнее.

– Знаешь ли ты сидерический период обращения Марса и высоту его над горизонтом?

– В аль-Магесте[19] сей период указан в шестьсот семьдесят семь дней. Однако же наблюдения мудрейшего Ибн ал-Хайсама в Доме Мудрости указали, что он короче на пять часов.

– Этого не может быть! Мы проверяем таблицы Птолемея ежегодно и не нашли ни единого отклонения! – воскликнул монах.

– Сие происходит потому, что на вашей широте нарушен эквант смещения. Однако мы надеемся разрешить сию тайну через пять лет, когда многомудрый султан Улугбек достроит обсерваторию с плечом измерения в сто пятьдесят локтей.

– Сто пятьдесят?! – схватился за голову монах. – Но она должна быть огромной!

– Она имеет размер в половину этого замка.

– У-у… – жалобно застонал монах, перевел взгляд на угловую башню. Егору показалось, что он сейчас заплачет. – Сто пятьдесят!

– Могу ли я увидеть твои инструменты, о мудрейший слуга пророка Исы? – почтительно спросил Хафизи Абру.

– Сто пятьдесят! – опять пробормотал монах. – Да, конечно, друг мой. Я все покажу…

Астролябия[20], поставленная в угловой башне папского замка на тяжелую медную станину, была огромной, не меньше сажени в длину. Уникальный в своей исключительности инструмент – если, конечно, забыть, что в Самарканде именно в эти дни возводился аналог размерами в двадцать раз больше.

– Ты помнишь, что обещал составить мне гороскоп, сарацин? – обратила на себя внимание шевалье Изабелла.

– Но ведь сейчас день, – развел руками Хафизи Абру. – Для наблюдения за звездами нужна ночь, причем с ясным, открытым небом.

– Надеюсь, мы сможем провести совместные измерения в ближайшие дни, – нервно потер ладонью о ладонь отец Августин. – Я сообщу святым отцам нашего университета о твоем приезде, мудрец, и мы сможем посвятить наши встречи беседам о ваших и наших знаниях. А также прошу прочитать лекции о достижениях исламской науки нашим студентам из Авиньонского университета папы Бонифация Восьмого. Наша обитель знаний как раз отмечает свое столетие. И хотя папа Мартин избрал своей нынешней резиденцией Рим, мы продолжаем расширять университет Святейшего Престола и принимаем новых учеников… Где вы остановились? Я прикажу освободить вам несколько келий возле лаборатории трансмутаций, дабы не терять время на дорогу в город и обратно.

– Такие беседы доставят мне много радости, мудрый слуга пророка Исы, – кивнул Хафизи Абру. – В знак своего уважения я хотел бы преподнести вам в дар свой труд по истории восточных государств, а также строению земель Востока и достижениях наших математиков. Был бы благодарен, если бы вы поделились в ответ частицей вашей мудрости и одарили меня трудами ваших ученых, посвященных сим искусствам.

– Это большая честь и большая радость! Я прикажу немедля снять для тебя, дорогой гость, копии всех трудов, каковые вызовут интерес…

Ученые мужи раскланялись, млея, словно девицы на первом свидании.

– Спроси монаха, что за трансмутации? – тихонько толкнул Изабеллу в бок Егор.

Шевалье перевела, вызвав у монаха новый приступ эйфории:

– По повелению папы Мартина мы собрали в Авиньоне лучшие умы и инструменты, что только есть в мире, дабы для насыщения казны святого престола превращать в золото свинец, бронзу и олово по примеру английских алхимиков. Многие епископы были против сего кощунства, ибо трансмутация одних веществ, созданных Господом, в другие богопротивна и грешна, однако же многие святые отцы решили, что работа на благо церкви искупает грех алхимии. Идемте, господа, идемте! Я все покажу!

Папские алхимики трудились в поте лица своего в подвале, воняющем серой и жженой резиной. Колбы булькали, жаровни горели, разноцветный пар гулял по длинным трубкам, осаждаясь на днищах медных котлов. Раскрасневшиеся монахи увлеченно растирали, смешивали, варили и растворяли, сверяясь в своих действиях с толстыми книгами, раскрытыми на столах возле стен.

– Вот, – гордо повел рукой отец Август. – Мы уже почти достигли цели и полагаю, что через два-три года сможем наладить литье папских золотых соверенов из смеси свинца и олова.

– Это невозможно! – покачал головой Егор. – Превратить один металл в другой вне ядерных реакторов невозможно. Вы напрасно тратите силы и время.

– Нет-нет, мудрый гость, в этом нет ничего сложного. – Ученый монах перебежал к одному из комодов, порылся в ящиках и вернулся со сверкающей золотой монетой: – Вот, английский нобль! Добыт алхимическим путем. Сиречь золото для него выплавлено знаменитым алхимиком Раймондом Луллием из олова и свинца для короля Эдуарда[21].

– Ерунда, не может быть, – замотал головой Вожников. – Получить золото из свинца невозможно!

– Ты что, не веришь собственным глазам? – удивился монах. – Вот же, вот оно, золото из свинца! Все знают, что сто лет тому Английская корона была нищая, как корабельная крыса, и побиралась по всему свету наемничеством и грабежами. Однако после того, как алхимики сварили для короля тысячу пудов золота из грязных металлов, Англия разбогатела настолько, что начала войну с королем Карлом за французскую корону, построила огромный флот и собрала наемников со всей Европы, расплачиваясь за все именно ими, алхимическими ноблями! Посему возможность трансмутации ни у кого из ученых сомнения не вызывает. Свинец, олово и огонь. Нужно лишь разгадать процесс, ту тайную добавку, которая обращает черные металлы в драгоценные!

– Английский король платит за войну алхимическим золотом? – завороженно повторил Егор.

– Один момент… – Отец Августин забрал у него золотую монету, опять пробежался по лаборатории, порылся там, порылся здесь, раскидал свитки в дальнем комоде, перебежал к ближнему сундуку: – А, вот, нашел!

Монах подал Вожникову желтый хрусткий пергамент, свернутый в тугую трубочку:

– Вот, мудрый гость, читай сам.

Егор развернул свиток, с тоскою посмотрел на латинские завитушки, поднял глаза на Изабеллу. С надеждой спросил:

– Переведешь?

– У меня уже живот подвело. С тебя обед с вином, каплуном и курагой. Тогда прочитаю.

– Идет! – тут же согласился Вожников. – Мудрому Хафизи Абру ближайшие несколько часов все едино не до нас. Пойдем, перекусим и просветимся. А слуги поедят потом, в обители. Насколько я понял, нас пригласили переехать сюда?

Однако читать свиток в таверне, лапая жирными пальцами, Егор не позволил. Только когда путники переехали в кельи университета, они с шевалье уединились в ее комнатенке, и женщина развернула грамоту…

История великого алхимика Раймонда Луллия, описанная безымянным монахом из Босфорта в его письме папе Клименту и переведенная шевалье Изабеллой из ордена Сантьяго

Отмеченный небесами и Диаволом, проклятый еретик, называемый блаженным, философ, богослов и алхимик Раймунд Луллий родился на острове Майорке в тысяча двести тридцать пятом году от Рождества Христова. Принадлежа к знатному и богатому роду, провел он юность в роскоши и кутежах при Арагонском дворе. Пресытившись сему разврату, оставил он жизнь придворного, уехал в Сорбонну и с той же страстью предался изучению алхимии, восточных языков и богословия, вернувшись домой доктором теологии. Здесь и ждало его потрясение, от которого не смог он оправиться во всей украденной у судьбы жизни.

В день его возвращения ко двору прекрасная и изысканная Амброзия ди Кастелло, родом из Генуи, пошла, как обычно, послушать мессу в церкви Пальмы, города на острове Майорка. Луллий, проезжавший в это время по улице, увидел даму и был поражен ее красотою, как ударом молнии. Увидев, как предмет его внезапной страсти вошел в храм, кавалер, совершенно не сознавая, что он делает, пришпорил коня и въехал в гущу испуганных богомольцев.

Удивление и скандал случились зело велики. А пуще того удивило всех то, что Амброзия ди Кастелло была замужем и пользовалась доброй и безупречной репутацией. Дело шло к дуэли, однако муж дамы показал себя человеком рассудительным и счел себя вовсе не оскорбленным тем, что красота жены вскружила голову юному блестящему дворянину. Он предложил, чтобы Амброзия вылечила своего обожателя безрассудством столь же гротескным, как его собственное.

Между тем Луллий прислал даме письмо, в котором умолял о встрече, вознося силу обуявших его чувств в самых возвышенных словах. Амброзия отвечала: «Чтобы оценить должным образом любовь, которую вы называете сверхъестественной, потребовалось бы бессмертное существование. Говорят, что существует эликсир жизни. Попытайтесь открыть его и, когда вы будете уверены, что достигли успеха, приходите, чтобы увидеть меня. Пока же живите для семьи своей, и я тоже буду жить для мужа, которого я люблю».

Письмо сие означало несомненный отказ юноше в его в притязаниях, однако же Луллий отказался понять это, и с того дня блестящий аристократ исчез, уступив место суровому глубокомысленному алхимику, утонувшему в познании жизненных тайн и хитростей земных элементов.

Прошло много лет, семья Раймонда Луллия умерла, оставив его богатым наследником, Амброзия ди Кастелло в свою очередь стала вдовой. Однако алхимик, казалось, забыл ее и был поглощен лишь своей работой.

Наконец однажды, когда вдова была одна, ей было объявлено о приходе давнишнего поклонника. На пороге появился лысый, изнуренный старик с чашей, наполненной блестящей красной жидкостью. Он нетвердо ступал, глядя на нее во все глаза. Раймонд Луллий не узнал ее. Ту, которая в его представлении оставалась всегда юной и прекрасной.

– Что вы хотите от меня? – спросила женщина, устав ждать его слов.

Звуки любимого голоса взволновали алхимика. Он узнал ее – ту, которую он думал найти прежней. Опустившись на колени, он протянул Амброзии чашу.

– Возьмите это и выпейте, – сказал он. – Это жизнь. Тридцать лет моего существования вместилось в это, но я исполнил твое желание и сотворил эликсир бессмертия.

– Восхищена вашей мудростью, – сказала Амброзия с горькой улыбкой. – Но пили ли вы сами свой напиток?

– Два месяца, – отвечал Раймонд. – После того, как я выпил столько же эликсира, сколько содержится здесь, я воздерживаюсь от всякой другой пищи. Голод замучил меня, но я не только не умер, но ощущаю в себе приток силы и жизни.

– Выходит, этот эликсир, сохраняя существование, бессилен восстановить утраченную молодость? Мой бедный друг, взгляните на себя. Взгляните на меня. – Она распустила свои волосы, белые как снег, а затем, освободив застежки платья, показала ему свою грудь, почти съеденную раком. – Это и есть то, что вы хотите обессмертить?

Раймонд Луллий замер, пораженный. Видя оцепенение алхимика, Амброзия продолжила:

– Тридцать лет я любила вас и не осудила бы за постоянное заключение в теле слабого старика. Но и вы не осуждайте меня. Пощадите меня от этой смерти, которую называете жизнью. Я не хочу вашего эликсира, который только продолжит ночь могилы, не хочу чахнуть вечно. Простите, я не желаю такого бессмертия.

– Будь по-вашему! – И Раймонд Луллий бросил чашу, которая разбилась о пол. – Забудьте о дряхлом теле. Сохраните красоту души. И пребудьте с нею в вечности.

После этого еще много месяцев монах ордена Святого Франциска не отходил от Амброзии ди Кастелло, поддерживая ее в последние дни, отведенные несчастной в сем грешном мире. Этим монахом был алхимик Раймонд Луллий. Над могилой своей любимой вознес он к небесам молитву с мольбой о смерти, но Всевышний отвернулся, оставив алхимика наедине со своими достижениями.

В милости Божьей ему было показано древо познания, увешанное блестящими плодами; он понял бытие и его гармонии; он познал Каббалу; он установил основы и набросал план универсальной науки, после чего прославился как блестящий ученый. Луллий достиг славы, этого фатального вознаграждения тяжких трудов. Он знал, как делать золото, как исцелять и лишать жизни, он мог обладать миром и всеми его царствами – однако он не мог обеспечить себя скромнейшей могилой: он был нищим бессмертия. Где бы он ни проходил, он просил смерти, и никто не мог ему дать ее.

Он нанял в слуги молодого араба из наиболее фанатичного клана ислама и предстал перед ним как ярый бичеватель религии Магомета. Араб убил своего хозяина, который этого и хотел – но Раймонд Луллий не умер. Убийца зарезал его снова, но опять безуспешно, а после третьей попытки в отчаянии покончил с собой.

После этого Луллий отправился в Тунис, где открыто проповедовал христианство. Собирая народ на улицах, он провозглашал, что даже выведенный из города вернется назад, чтобы ниспровергнуть учение Магомета и умереть за Иисуса Христа. Разъяренный народ охотился за ним, убивал жестоко и многократно. Однако же, сломленный бесчисленными ударами, истекающий кровью и покрытый многими ранами, алхимик продолжал жить, снова возвращаясь в исламские селения. Настал день, когда он был не просто убит служителями пророка, но погребен под горой камней на берегу моря.

В ту же ночь, милостью Божьей, два генуэзских торговца Стефан Колон и Луис де Пасторга, плывя в открытом море, увидели яркий свет из порта Тунис. Они изменили курс и, приблизившись к берегу, обнаружили гору камней, которая испускала чудесное сияние. Надеясь найти сокровище, они пристали к берегу и раскидали камни, но вместо злата увидели тело Раймонда Луллия, искалеченного, но еще дышащего. Его взяли на борт корабля и отвезли на Майорку.

Отчаявшись найти смерть, алхимик вернулся к наукам, составил философский труд «Завещание», потом «Ключ», потом «Ключ к ключу». Его принципы и способы действий не имеют ничего общего ни с мистификациями о чистых металлах, ни с сепарацией сплавов. Как теория, они полностью соответствуют принципам Гебера, а как практика – принципам Арнольда из Виллановы; в отношении доктрины они согласованы с идеями Каббалы. Серьезнейшие умы должны изучать труды Луллия, если они надеются продолжить тот поиск абсолюта, который предпринимался величайшими гениями древнего мира.

В году тысяча двести семьдесят шестом от Рождества Христова он основал францисканский колледж в Пальме, предназначенный для изучения восточных языков, в особенности арабского, с целью опровержения трудов магометанских ученых и распространения христианской веры среди мавров. После того переехал в папскую обитель и тридцать лет посвятил созданию множества других колледжей во Франции, Сицилии, Кипра и Майорки с этой же целью. Он посетил Париж и удивил там ученейших докторов. Затем пересек Испанию и остановился в Комплуте, где основал центральную академию для изучения языков и наук, реформировал несколько монастырей и вернулся в Италию.

Здесь, в Италии, Луллий и познакомился с Джоном Кремером, аббатом Вестминстера. Сложившаяся с аббатом дружба, а также льстящие письма от Эдуарда III, короля Англии, и от Роберта Брюса, короля Шотландии, побудили алхимика совершить свое последнее путешествие. Здесь король поделился с ученым желанием организовать новый крестовый поход против неверных, посетовав на то, что для сего предприятия в казне совершенно нет денег. Луллий, одержимый мыслью обращения неверных, истребовал в Тауэр пятьдесят тысяч фунтов ртути, свинца и олова, каковые и превратил в чистое золото. Золото сие было перечеканено в монеты, в шесть миллионов ноблей, на каждом из которых нанесен гордый девиз: «Эдуард III, король Англии и Франции»!

На сии нобли и под сим девизом начал английский король свое наступление на Францию, щедрой рукой оплачивая кровь наемников и труд мастеровых. Алхимик же Раймонд Луллий и поныне проживает под личным покровительством королей, пребывая в замке Хивер и изготавливая золото для английской казны, когда в том возникает особо сильная нужда…

– Всё! – Шевалье Изабелла отпустила свиток, позволив ему свернуться обратно в плотный цилиндр, и откинулась спиной на стену кельи. – Даже зубы устали – так много говорить. Наверное, я никогда не смогу читать проповеди.

– Невероятно! Выходит, у английской короны уже сто лет есть неограниченный источник золота? – вскочил Вожников, попытался походить, но места для этого в крохотной комнатенке не имелось. – Странно, что при таких возможностях они до сих пор не покорили всей планеты. И даже с одной Францией управиться не могут.

– Какая была любовь! – ответила женщина. – Мне искренне жаль этого бедолагу. Любовь, она всегда стерва. Но у нас с Эдуардом был хотя бы медовый месяц, когда мы были без ума, были счастливы, купались в океане наслаждения. А этому несчастному достались только избиения сарацин и бессмертие немощного старца.

– У него сохранились знания, острота ума.

– Что проку от ума, если нет прелестницы, которая им восхитится? Что наградит мужчину своим преклонением и ласками… – Шевалье сладко потянулась, вся изогнувшись, раскинула руки и выпятила грудь, зажмурившись и сжав губы бантиком.

В другое время Вожников не устоял бы, попытался наложить лапы и на это тело, и на губы, на всю дразнящую собой женщину… Но случившееся открытие слишком занимало его мысли.

Неужели у англичан и вправду есть бездонный финансовый колодец? Это серьезная проблема, способная разрушить все планы по наведению порядка и справедливости в Европе. Тут нужно серьезно разбираться.

– Благодарю тебя. – Егор забрал свиток. – Пойду, отнесу грамоту. А то монах, наверное, уже беспокоится.

– Неси, дурачок, неси… – Женщина медленно завалилась на бок. – И напомни сарацину про обещанный гороскоп! А я пока отосплюсь. Я заслужила.

Разумеется, Вожников науке двадцать первого века доверял и уроки школьные не забыл. Однако же, когда тебе показывают полновесные золотые нобли и напоминают о реальной армии, снаряженной и воюющей на эти монеты – уверенность дрогнет у кого угодно. Посему, отнеся повествование о жизни великого алхимика отцу Августину, Егор попытался уточнить у него о хитростях трансмутации – однако был сразу отослан к ученым лаборатории. Те отнеслись к расспросам охотно… Но русского языка почти не понимали. Познания Вожникова в немецком оказались не столь велики, чтобы понимать на нем сложные разъяснения. Шевалье Изабелла помогать тоже отказалась, причем категорически – словно на что-то обижалась.

В отчаянии Егор попытался заговорить на своем куцем туристском английском, но был немедленно – то есть под стражей – удостоен беседы у аббата университета.

– Сын мой, – надменно сообщил ему большеносый бледнолицый старикан, – вам должно быть известно, что смертные, обитающие на острове за проливом, погрязли в глубокой ереси, отринули учение Господне, не признают верховенства Святой Римской Церкви и придумали для себя обычаи мерзкие, по которым и живут во тьме, хуже языческой. Разговаривая в священных стенах Авиньона на наречиях поганых, позоришь ты слух служителей честных Господа нашего Иисуса и веру христианскую.

– То есть англичане язычники? – моментально навострил уши Вожников. – А признает ли церковь королевский титул за английскими сюзеренами?

– Можно ли награждать титулом христианским зверей, отринувших свет истинной веры?! – злобно сверкнул глазами аббат.

– Выходит, они самозванцы? Землей и страной владеют незаконно? – моментально щелкнуло в голове Егора. Леночкины уроки даром не прошли. Вожников хорошо запомнил, что урвать для себя корону мало. Нужно, чтобы твое право на нее признавали окружающие. – Знатные фамилии христианского мира признают их за своих братьев или нет?

– Святой престол осуждает сие заблуждение, – обтекаемо ответил старик.

– Уверяю тебя, святой отец, если права на английский престол не признаются даже святой церковью, дольше двух-трех лет сии язычники на своем месте не усидят!

Видимо, именно последняя фраза умилостивила аббата, и тот отпустил гостя, никак его не карая и не сказав более ни слова осуждения.

А в мысленную копилку великого князя упал еще один весомый факт. Итак, мало того что Францией правит безумный король, герцоги заняты гражданской войной, а чернь режет на парижских улицах наместников престола – так еще и Англия по христианскому обычаю может считаться бесхозной землей! Пока ее обороняет крепкий флот и тысячи умелых лучников, это большого значения не имеет. Но если слова папской буллы подкрепит прочная русская рогатина, казуистика европейских законов зазвучит уже совсем другой музыкой…

Вот только что делать с алхимическим золотом?! Деньги – это такая неприятная субстанция, что иной раз засасывает, словно болотная жижа, самые крепкие армии и самые могучие крепости… Против них нередко бессильны и вера, и закон, булат. Пока у англичан есть золотые нобли – связываться с ними чертовски рискованно.

Завесу тайны мог приоткрыть мудрый Хафизи Абру – но самаркандский ученый был предельно занят. Он купался в лучах славы, млея от наслаждения: читал лекции, проводил опыты, наблюдал за небом, участвовал в религиозных и научных диспутах, обсуждал труды европейских географов и деяния монархов, открытия мореходов и достижения ремесленников. Так занят и велик – не подступишься. Маленький авиньонский император.

* * *

– Они здесь, – на пятый вечер кратко сообщил Пересвет.

– Отлично. Что купцы?

– Сказывают, карта твоя не лжет, господин. Почти отсель, от Мийо, многие реки начинаются. Через Лону или Тарн можно на Гарону доплыть. Вниз по воде до Гиени англицкой. Город Бордо так прямо на реке и стоит. Возле Валанса Луара начинается, сорок верст всего от Роны до истоков. На ней стоит Орлеан, еще Блуа, Анже, Нант. Однако же окрест истоков везде горы, волока не построить.

– Но ведь дороги есть? Так что можно обойтись и без волока, – подмигнул ему Егор. – Пожалуй, составлю я несколько писем. Пока дойдут, пока купцы товарами закупятся, пока довезут, пока расторгуются… Полгода точно пройдет, не менее. Стало быть, начинать нужно прямо сейчас. Ладно, потрачу пару дней, составлю предварительный план. Пусть пока готовятся.

Но закончить свою работу он не успел. На рассвете всех гостей поднял отец Августин, всячески подгоняя громким шепотом, заставил быстро собраться, погрузиться в возки и выехать на дорогу. Поминутно оглядываясь, он шагал возле передней телеги, придерживая рукой оглоблю.

– О друг мой, премудрый Хафизи Абру, – скача возле саней, спросил закутавшегося в полог географа Вожников. – Не можешь ли ты пояснить мне, что случилось? С какой вдруг стати тебя, высокочтимого гостя, вывозят из папского университета, словно ворованную морковь? Есть у меня такое подозрение, что не по моей вине, и не по болтливости слуг отец Августин с такой опаской ведет нас кривыми тайными тропами. Лично я в последние дни был у аббата на хорошем счету. А наша шевалье из кельи токмо в трапезную и выглядывала.

– Не знаю я, друг мой, с какой стати они все вдруг на меня ополчились, – пожал плечами сарацин. – Вроде и диспут шел не о вере и не о тайных знаниях. Да и не диспут – так, сравнительные описания.

– О чем разговаривали?

– Об истории веков минувших. О султанах, королях и войнах известных. Сказывали мне летописцы здешние, что полтораста лет назад нашествие великое случилось народа страшного и непобедимого, именем Маголы, на земли хорезмские, булгарские и русские, что покорили они нас всех, обратили в рабство и данью обложили невыносимой, опосля чего дальше на запад пошли и разорили еще несколько королевств веры католической.

– Это где-то середина тринадцатого века? – прищурился Егор. – Монголо-татарское нашествие?

– Ты тоже слышал о сем мифе? – встрепенулся сарацин. – Я же сказывал в ответ, что хроникам нашим о сем бедствии ни единым словом неизвестно, а были лишь войны обычные меж булгарами нижними и ханом Мухаммедом. Правда, под рукой храброго Чингисхана волжане хана разгромили, Хорезм под себя взяли, после чего в Кара-Китай вторглись[22]…

Егор весело рассмеялся. В свое время он тоже успел оттоптаться по этим граблям, стремясь сражаться с монголами и освобождать Русь от рабства. И каждый раз на него смотрели, как на тронувшегося умом. Никто из русских про монголов и слышать не слыхивал, и видеть не видывал. Хорезмцы, получается, тоже о войне с этим страшным ворогом не подозревали.

– Я в лоб за них уже получил, – утешил спутника Вожников. – Хлебнул посмешища. Теперь твоя очередь. Кстати, Кара-Китай – это где?

– К югу от Аральского мора, друг мой. Ты должен о нем знать, путешествие в эти места описал ваш известный христианин, Джани Карпани. В наших хрониках его имя упомянуто много раз.

– Карпини, – поправил Егор. – Монах Карпини, посол римского папы. Я почему-то думал, что он ездил в просто Китай.

– Нет, он посетил хана Батыя, а потом хана Гуюка, который кочевал именно там, возле Черных песков.

– Да хоть Алена Делона, – пренебрежительно отмахнулся Вожников. – Разногласия-то из-за чего возникли? Не хочешь же ты сказать, что мы драпаем, как шкодливая шпана, только потому, что нашествия монголов никогда не случалось?

– Sois maudit tout le monde! – бросив свою оглоблю, внезапно развернулся отец Августин, сдернул с шеи крест и, высоко вскинув его над головой, громко заголосил, сжав левую руку в румяный кулачок и отчаянно им размахивая.

– Чего это с ним? – У Егора по спине побежал неприятный холодок, а в голове всплыли мысли об одержимости.

– Это откровения Иоанна Богослова, двадцатая глава, – неожиданно пришла на помощь шевалье Изабелла. Натянув поводья, она развернулась, подъехала ближе и принялась переводить страстный монолог монаха: – И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время. Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань. Число же их как песок морской. И вышли они на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленный…

Монах наконец-то выдохся, замолчал, тяжело дыша.

– Как ты себя чувствуешь, приятель? – как можно ласковее спросил Вожников. – Я, конечно, знаю о пользе молитвы и ее важности. Но ты делаешь это так горячо, святой отец.

– Да при чем тут молитва, неуч безграмотный! – опять замахал кулаками монах. – Это Откровение! Это Библия! Это слово Божье! В нем сказано, что господь наш Иисус, вознесясь на небо, посадил на цепь Диявола, врага рода человеческого! И предсказано, что по прошествии тысячи лет освободится Сатана из плена, прельстит народы страны Гога и Магога, и поведет их на большую войну против рода человеческого. Тысячу лет, понимаете?! Во время предсказанное дошли до пределов христианских воины из степей диких, начали войну против веры. А стало быть, лишь из страны Гога и Магога народ сей прийти может, и имя ему предречено: маголы! Маголы из пределов далеких на углах земли обитаемой! Маголы, а не булгары с Волги, и не хорезмийцы из Самарканда!

– Ни хрена себе… – зачесал в затылке Вожников. – Значит, монголо-татарское нашествие предсказано Библией?

– Откровением Иоанна Богослова, – поправила его Изабелла, не переводя этой фразы монаху. – Он святой апостол и евангелист. Он не может ошибаться.

– Но ведь ничего этого никогда не было? Ни монголов, ни ига… Весь тринадцатый век на Руси – это вообще эпоха строительства монастырей! Плюс Сарайская епархия. Если по Иоанну судить, выходит, это сам Сатана митрополитам нашим охранные ярлыки выписывал?

– Ты богохульствуешь, путник. Если бы я не обещала тебе покровительство, то должна была бы немедленно проткнуть тебя мечом.

– Во попадалово! – широко перекрестился Вожников и кивнул на монаха: – Переведи, пожалуйста, несколько слов.

– Хорошо, – смилостивилась шевалье.

– Отец Августин, – обратился к монаху Егор. – Ты помнишь, как советовал верить своим глазам, пальцам, ушам? Тому, что можно потрогать, увидеть, взвесить, как алхимическое золото. Прочему же ты сам не желаешь поступать точно так же? Мы с мудрым Хафизи Абру приехали из того самого мира, которому ты впариваешь о нашествии монголов. Но мы о нем никогда ничего не слышали. Как не слышал никто из живущих среди тамошних земель. Почему ты не желаешь нам верить?

– Когда мы говорили о золоте, мы обсуждали верность научных предположений, – ответил монах. – Когда мы говорим о маголах, мы подвергаем сомнению слово Божие. А это уже святотатство и богохульство! Многие из священников, что слышали слова мудрого сарацина, заподозрили в сем попытку сокрушить основу основ нашей веры: непогрешимость Писания. И были те, что предлагали взять Хафизи Абру под стражу и подвергнуть показательному наказанию. Слова сии могли показаться нашему аббату зело весомыми.

– Вот, черт! – раздраженно сплюнул Вожников. – Так влипнуть на пустом месте! Вот тебе и поговорили об истории с географией…

– Разве ты не ученый, друг мой Августин? – укоризненно покачал головой сарацин. – Разве ты понимаешь, что нельзя принимать на веру то, что опровергают твои глаза и уши? В наших землях никто не знает про войну с народом монголов!

– Сему парадоксу дано исчерпывающее и логичное объяснение многими историками, посвятившими себя познанию подробностей магольского нашествия, – ответил монах. – Они догадались, что все народы, проживающие в землях русских, татарских, булгарских и хорезмийских были истреблены маголами все до последнего дитяти и заселены захватчиками. Название же прежнее мертвых племен стало общепринятым обозначением маголов, их заклятых врагов. Победители поступали так с целью избежать возмездия со стороны божеств завоеванных стран. Они скрывали от своих детей их и свое истинное происхождение, и посему народы славянские, татарские и азиатские считают себя исконно местными обитателями, не зная, что на деле происходят от корня монгольского[23]…

– Отче, а тебя в нас с самаркандцем ничего случайно не смущает? – спросил Егор и оттянул пальцами края глаз, изображая узкоглазого азиата.

– Если ты станешь оспаривать истинность магольского нашествия, несчастный еретик, то закончишь свою жизнь на костре, – лаконично парировал аргумент Егора монах.

– Понял, молчу! – Спешного бегства из Авиньона Вожникову вполне хватило. Срывать разведывательную вылазку из-за какой-то мелкой религиозно-исторической дурости он не собирался. – Уже забыл про все, и прошу прощения, если оскорбил чьи-то христианские убеждения. Обещаю поставить каменный пятишатровый храм в честь святого Августина в благодарность за свое чудесное спасения из… – Он хотел сказать «из лап церковной мафии», но вовремя осекся и поспешил сменить тему: – Куда мы держим путь, отец Августин?

– В Тулузу. Мыслю, в тамошнем университете вас примут с радостью, и мы сможем продолжить наши захватывающие беседы и диспуты… – Получив извинения и обещание возвести церковь в свою честь, монах несколько поостыл и подобрел.

– Прекрасно, – кивнул Вожников. – Но подскажи мне, отче, пока опять не случилось очередной неприятности: каких еще тем нам не стоит касаться в разговорах с монахами и студентами? Они не донесут на меня в инквизицию, если я скажу, что не верю в призраков, что Земле миллионы лет или что она круглая?

– Не круглая, а шарообразная, – поправил его монах, словно студента-недоучку. – Никогда не слышал, чтобы Святая инквизиция испытывала интерес к Беде Достопочтенному, Блаженному Августину, Клименту Римскому или Иоанну Дамаскину. А ведь сии святые подвижники неоднократно указывали ученикам своим, что Господь создал Землю в виде шара, ибо такое тело имеет форму идеальную, наиболее достойную для божьего творения. Данный вопрос подробно разобран в «Шестодневе» Георгия Писиды и трудах Иоанна Грамматика. Архиепископ Кесарийский святой Василий Великий еще тысячу лет назад предположил, что шар земной покоится на подушке из сжатого воздуха в центре сферической Вселенной, и нам нет оснований не верить сему святителю…

– Я лучше вообще буду помалкивать в тряпочку, – сделал радикальный вывод Вожников. – Похоже, я помню заметно меньше, чем все вы тут уже знаете.

Однако продемонстрировать скромность Егору не удалось. Через четыре дня, на полпути к Тулузе, обоз нагнал всадник. Он перекинулся с монахом парой слов, после чего помчался дальше.

– Аббату университета в Тулузе предложено взять под стражу сарацинского проповедника и его сотоварищей, буде те появятся в стенах его обители, – перевела шевалье Изабелла. – Выходит, вас все же обвинили в святотатстве.

– Боюсь, друг мой, у меня для вас плохие известия. – Отец Августин подошел к саням с самаркандским географом. – Мой студент сказал, что Тулуза будет для вас опасна.

– Мы повернем на север, – ответил за своего спутника Вожников. – Посоветуй, отче, где нам найти хороших алхимиков, чтобы узнать о тайнах трансмутации?

– Не знаю, какой город посоветовать… – задумался монах. – Хорошие ученые были в Клермоне. Там, помнится, они даже объединились в цех. В Сорбонне, в Париже, тоже прекрасные и опытные ученые.

В Орлеане юный граф Жиль де Бриен увлекся этим искусством и собрал многих знатоков, в том числе двух раввинов. Он сирота, воспрепятствовать некому. Хотя, конечно… В одиннадцать лет… Но алхимики возле него знающие. К тому же в Орлеане прекрасный университет! За время смуты в него перебралось из Парижа очень много образованных преподавателей.

– Орлеан – это то, что нам нужно, – кивнул Егор. – Огромное спасибо за подсказку.

– Рад услужить, мудрые путники. – Монах горестно вздохнул. – Мне будет не хватать наших бесед, уважаемый Хафизи Абру. Мы могли рассказать друг другу еще так много!

– Надеюсь, ты не забыл о его просьбе снять копии с университетских книг по истории, географии и о прочих современных науках? – вмешался Вожников. – Ручаюсь, очень скоро найдется способ отправить их в Самарканд, в новый Дом Мудрости султана Улугбека. Об этом позаботятся крайне влиятельные лица.

– Мы исполним сие обязательство, – без особой уверенности ответил отец Августин. – Но это произойдет не быстро. После всего случившегося наш аббат может отказаться от данного обещания…

– В таком случае папа Мартин вскоре пришлет ему письмо, в котором велит оказывать тебе, отче, всяческое содействие в сем деле, – пообещал Егор.

– А тебя, сын мой, очень прошу быть воздержанным при высказывании своих мыслей, – ответил ему отец Августин. – Познавая тайну Божьего замысла, мы не должны забывать о священных словах его Писания. Сомнение даже в одном слове может вызвать сомнение ко всем заветам Всевышнего! Ради твердости христианской веры любой правитель или священник пожертвует жизнью богохульника.

– Пожалуй, папа Мартин поручит тебе самолично отвезти снятые копии в Самарканд, – мстительно ответил Вожников.

– Ты молодец, – кивнул монах. – Тебе костер грозит, а ты шутишь. Однако не станем терять времени. Лучшее, что я могу сейчас для вас сделать, так это спешно вернуться в Авиньон и поведать там, что вы направились в университет Монпелье, из коего намерены морем вернуться в исламские страны, в Тунис или Египет. Надеюсь, после этого недруги потеряют к вам интерес и прекратят поиски. Удачи вам, друзья мои! Будьте осторожными.

Ученый священник перекрестил путников, каждого по очереди, поклонился еще раз, оправил длинный подол сутаны и засеменил по дороге обратно на восток.

– Не нравится мне сие, – покачала головой шевалье Изабелла. – Коли Святая Церковь возжелала нас найти, то гонцы были посланы не токмо в Тулузу, но и по другим дорогам в прочие крупные города. Какая грустная ирония! Я, рыцарь христианского ордена, вынуждена оказывать покровительство богохульникам, преследуемым Святейшим Престолом!

– Если ты надеешься, что я освобожу тебя от клятвы, то глубоко ошибаешься, – ответил Егор. – Мне дорога моя жизнь и жизнь моих спутников. Ты обещала нам покровительство. Так что выручай!

– Тогда мы едем до ближайшего перекрестка и поворачиваем на север, – решила воительница. – И до Клермона ни одной остановки в трактирах и селениях! Спать будем на повозках, есть то, что удастся купить у сервов в придорожных деревнях.

– Клермон? – переспросил Егор, покосился на Пересвета.

– Вы же хотели встретиться с тамошними алхимиками? – пожала плечами женщина. – Да и мне дюже любопытно увидеть, как свинец в золото превращают.

Вожников кивнул. Елецкий княжич повернул скакуна и на рысях умчался вслед за утаптывающим заледеневший тракт монахом.

– Куда это он? – удивилась шевалье.

– По нужде, – ответил Егор. – Часа через три-четыре нагонит.

– Что за нужда такая? Он страдает запорами?

– Прошлогоднее путешествие оставило у меня крайне неприятные воспоминания, шевалье. Ныне я позаботился о том, чтобы приключений случилось как можно меньше.

– Каких приключений? Как позаботился?

– Шевалье Изабелла, уверяю тебя… Это такая долгая и нудная тема, связанная с интегралами, переменными функциями, алгоритмическим счислением и системами позиционирования, что развивать ее на холодной зимней дороге, право, нет никакого смысла.

От обилия малопонятных, но очень умных терминов женщина погрустнела, но вдруг вспомнила про обещание географа, повернулась к нему:

– Что с моим гороскопом, сарацин? Ты его сделал? Успел?

– Я провел все нужные измерения, храбрая госпожа, – уверил ее Хафизи Абру. – Осталось лишь провести вычисления, составить зодиакальный круг и определить значение космограммы. Мне хватит всего лишь стола, чернильницы, трех листов пергамента и нескольких спокойных часов для работы.

– Проклятье! – мотнула воительница головой. – Раньше, чем мы доберемся до Клермона, ты не получишь ни первого, ни второго, ни третьего. Ладно, тогда просто поторопимся. Вперед, лентяи! Погоняй!

Не имея возможности скидывать хлопоты на приготовление еды, уход за лошадьми, приготовление постели на трактирных слуг, путники сразу потеряли скорость и, несмотря на всяческое поспешание, одолевали в день не больше двадцати верст. К счастью, расстояния во Франции оказались на удивления малы: один переход от приморского тракта до Мийо, еще один от Мийо до Северака-де-Шато, третий от Шато до Мержеволя. Всего неделя пути – и перед путниками раскрылась обширная долина меж горных хребтов, в центре которой раскинулся мрачный, как вдова после похорон, дымящий десятками труб город.

Траурность Клермону придавал камень, из которого были сложены почти все здешние дома. Черный вулканический туф, который резался, как дерево, был так же легок и в достатке залегал в ближних горах – избавил местных жителей от проблем со строительством. Вот только вид из-за него был у города совершенно кладбищенский!

Франция, которую увидел Вожников во время этой поездки, в большинстве мест выглядела просто брошенной людьми, а потому Егор не особо удивился количеству пустующих в городе домов, крышам с битой черепицей, немноголюдным улицам и полуразобранному просторному храму на центральной площади. Похоже, с работой здесь было тяжело, и людям стало не до молитв[24].

От безработицы, известное дело, в неокрепших умах начинают бродить странные идеи по поводу быстрого обогащения при минимальных усилиях – что, наверное, и привело к появлению в относительно небольшом и малолюдном городке целой улицы алхимиков; темной и мрачной, как и остальной город, но пахнущей преисподней: серой, углем и жженым мясом; присыпанной странной темно-синей сажей и пугающей вывесками в виде горшочков с торчащими из них кошками, или фигурок звездочетов в островерхих колпаках с дырочками по верху и раскрытыми книгами, поверх которых были нанесены где пентаграммы, где малопонятные иероглифы.

– Великие боги, куда смотрит здешний епископ? – перекрестилась женщина, когда они ступили в этот покрытый желто-серой наледью проулок.

– Полагаю, смотрит в кошелек, – ответил Егор. – Денег хочется всем, и если здешние колдуны исправно платят подати и делятся вареным золотом, то всякие мелочи, вроде нарушения божьих заповедей, им с легкостью прощают.

– Как можно простить богохульство за плату? – возмутился Хафизи Абру.

– Сие искусство называется «индульгенцией», – охотно просветил его Вожников. – Грехи по прейскуранту.

Вместе с Егором, сарацином и шевалье, поддавшись любопытству, увязались невольница географа и елецкий княжич – но те промолчали. Свита шевалье Изабеллы осталась в трактире, в котором путники остановились накануне вечером. Вино и буженина показались ее слугам более интересным развлечением, нежели ремесленники от черной магии.

– К кому заглянем? – спросил Егор, для которого надписи под вывесками и на дверях двухэтажных домиков с толстыми тесовыми дверьми были тайной за семью печатями. – Вот здесь что написано?

– Великий и непревзойденный… – начал читать сарацин. – Доктор философии…

– Философия – это не то.

– А здесь звездочет, – указала на другую сторону улицы женщина.

– Нужно искать самый богатый дом, – предложил Пересвет. – Коли алхимик умелый, то уж всяко нищим быть не может.

– Да ты сама мудрость, прохвост! – похвалил его Вожников.

Они миновали еще несколько зданий, пока шевалье Изабелла не указала вверх:

– Вроде как черепица новенькая. Недавно стелили. Стало быть, золотишко у хозяина имеется.

– «Философский камень в порошке. Золото из свинца своими руками», – прочитал Хафизи Абру вырезанную прямо на двери надпись. – Вельми интересно, други. Нечто так просто сие?

– Стучи, – кивнул Пересвету Вожников.

Тот с готовностью подскочил, развернулся и стал колотить пяткой в дверь.

Вскоре изнутри послышались громкие выкрики, и через минуту на пороге появился старик в длиннополом сиреневом балахоне с накинутым на седую голову капюшоном. Длинная узкая борода, белая и пушистая, как тополиный пух, опускалась на грудь, путаясь среди россыпи небольших серебряных амулетиков, висящих на шее, подобно бусам.

– Чего желают уважаемые гости? – хрипло спросил хозяин.

– Почем камнями философскими торгуешь? – весело поинтересовался Егор, хотя на самом деле ему было немного не по себе.

– Десять флоринов унция, – не моргнув глазом ответил старик. – Достаточно для превращения в золото полуфунта свинца[25].

– Не обманываешь? Настоящий философский камень?

– А платить чем у вас есть?

Вожников расстегнул поясную сумку, вытянул кошель, показал алхимику несколько цехинов. Тот сверкнул глазами и посторонился, пропуская гостей.

Внутри дом выглядел чистым, ухоженным. Перестеленные свежей доской полы, обитые расписанным полотном стены. Ведущая наверх лестница сверкала новеньким лаком. Однако алхимик повел гостей не вверх, а вниз, в подвал, негромко бормоча:

– Таинства сии токмо под землей твориться могут. Обязательно надобно ниже пашен ближних оказаться, и над головой не меньше локтя земли насыпать. Иначе законам мира живого элементы подчиняются, нам же надобен закон плутониев…

Хафизи Абру вытянул шею, идя за стариком шаг в шаг и старательно прислушиваясь.

Лаборатория алхимика была совсем небольшой, примерно десять на десять шагов. Два стола, несколько реторт, сундуки вдоль стен. Под потолком развешаны крылья летучих мышей, пучки трав, толстые короткие деревянные палочки, крысиные хвосты и прочий пыльный мусор. Жаровен на столах имелось три, но угли тлели только на одной, рядом с которой стояли небольшие ручные мехи.

– Главная тайна камня философского в том заключена, – размеренно стал объяснять алхимик, – что хранить его надобно под землей, от законов божьего мира оберегая. И с места на место токмо ночью перевозить. Коли хоть ненадолго среди дня он окажется, то разрушается мгновенно, пылью серой становится. Но и подземный мрак ему опасен, ибо на силу, энергию этого каменного эликсира все окрестные духи, демоны и прочие порождения тьмы стягиваются. Потому беречь его не просто под землей надобно, но в воде освященной, каковая от дияволовых порождений его спасает…

За разговором старик запалил от жаровни свечу, поставил в трехрожковый подсвечник, потом вторую. В подвале стало немного светлее. Кряхтя, алхимик открыл один из сундуков, достал из него вместительную бутыль, в которой плавала бутылочка поменьше, выловил, открыл, вытряхнул замшевый узелок, развязал, показал россыпь гранул, похожих на растворимый кофе, тут же завязал снова, кинул в бутылочку, а ту – в бутыль.

– Долго показывать не могу, – пояснил он. – Окрест лаборатории моей уже давно бесы десятками бродят. Так и норовят камень лапами своими ухватить. Коли купите, с бутылью святой воды вместе отдам. Тогда не доберутся.

– Чем докажешь, что это действительно камень философский? – сурово поинтересовался Вожников.

– Сие несложно. Могу у вас на глазах свинец в золото обратить. Однако же порошок из камня дорог. Коли хотите проверку учинить, за три щепоти платите. Цехин, не менее.

– Хорошо, – полез в поясную сумку Егор. – Раз уж пришли, торговаться не станем. Доказывай!

На стол тяжело упала золотая монета.

– Немного терпения! – повеселел алхимик.

Нырнул в один сундук, вытянул несколько железных тиглей, увесистый мешочек со свинцовой дробью. Поработал мехами, раздувая жаровню, подбросил углей, подул еще. Поставил сверху тигель, насыпал в него горсть дроби. Покрутился еще, хватаясь то за реторты, то за травы, но вернулся назад, принялся поднимать и опускать рукоять мехов. Угли быстро разгорелись, тигель начал потихоньку краснеть, но прежде чем его донышко раскалилось, дробь вдруг начала сначала оседать, а затем тонуть в сверкающей лужице на дне.

Старик, принюхавшись, опять побежал по подвалу, схватил в углу кузнечные клещи, сцапал ими тигель, склонил над соседним. Через изгиб на стенке стекло наружу немного расплавленного металла.

– Видите, един токмо свинец, и сверху, и внизу, – пояснил алхимик, что именно доказал, вернул тигель на угли, торопливо плеснул отлитый свинец обратно. – Теперь возьмем щепоть порошка из философского камня…

Старик слазил в бутыль, достал чуток состава, бросил его в свинец, вернул сверток обратно в святую воду, сдернул с крючка палочку, небрежно помешал ею расплав. В подвале запахло горелым, от тигля вверх потянулась струйка дыма. Отбросив обугленный черенок, алхимик снова взялся за кузнечные щипцы, снял свинец. Прикусив губу, наклонил плошку над другой, через изгиб опять потек металл. Но не тот, что сверху, а нижний, более тяжелый… желтый, сверкающий чистотой.

Изабелла и сарацин изумленно охнули, Пересвет отчего-то схватился за ухо, Дарья облизнулась. Егор тоже зачесал рукой в затылке, не веря собственным глазам. Все его нутро буквально восставало против однозначного факта, продемонстрированного алхимиком: часть свинца из тигля прямо вот сейчас стала золотом! Превратилась из одного химического элемента в другой без использования ускорителей, облучателей, реакторов и центрифуг! Это было фактом – однако же все нутро образованного человека из двадцать первого века восставало против реальности!

Сглотнув, Вожников раскрыл сумку, выложил на стол второй цехин и потребовал:

– Сделай еще раз!

Старик весело хмыкнул, вернул еще не застывший свинец на жаровню, пару раз пшикнул мехами, слазил за порошком, кинул щепотку, спрятал бутылочку, снял с крючка палку, занес над тиглем – и тут его руку перехватил Вожников:

– Почему ты деревяшкой мешаешь? – поинтересовался он. – Она же испортится! Нечто железной лопатки не купить?

– Дерево живое, железо мертвое, – попытался объяснить алхимик, но Егор уже вывернул палочку из его рук.

Взвесив в руке, удивленно вскинул брови:

– Чего это она у тебя такая тяжелая? Дерево по имени чугуний?

Молодой человек положил палочку на стол, взял один из тиглей и с размаху ударил по торцу. Послышался треск, щепа полетела в стороны, и в свете свечей блеснул желтый благородный металл.

– Вот и вся трансмутация, – удовлетворенно перевел дух Егор. – Когда он палкой свинец мешает, золото плавится и вытекает. Деревяшка же при этом сгорает, и все, никаких следов.

– Обманщик… – Шевалье Изабелла схватилась за рукоять меча. – Жулик! Вор!

– Ладно тебе, рыцарь. – Покачнувшийся было в разуме Вожникова мир наконец-то вернулся на прежние твердые и материалистические позиции, что сразу настроило Егора на благодушный лад. – Это ведь просто фокус. Иллюзия. Проверка на внимательность.

Он сгреб со стола цехины, вместо них кинул какую-то крупную серебряную монету из немецких:

– Это тебе за представление… – И, внезапно схватив старика за бороду, резко рванул ее вниз. Алхимик громко вскрикнул, борода осталась в руке Егора. Вожников расхохотался: – Я это с самого начала заподозрил! Уж больно красивая. Ладно, пошли.

– Ты хочешь сказать, Егор-бродяга, философского камня не существует? – неуверенно спросила шевалье.

– Испытываю по этому поводу твердое подозрение.

– А как же английское алхимическое золото?

– Хороший вопрос, прекрасный рыцарь! – хлопнул в ладоши Вожников. – Но я надеюсь, эту загадку мы с мудрым Хафизи Абру к лету все-таки разрешим. Что скажешь, друг мой?

– Должен сказать, друг мой Георгий, твое сегодняшнее открытие просветлило мою душу, – степенно ответил сарацин. – Никогда и ни в одном ученом трактате я не читал о возможности трансмутации элементов, и открытия, сделанные в университете Авиньона, потрясли мой разум. Но теперь червь сомнения покинул его. Открытиями алхимиков христианских покамест надобно не восхищаться, а подвергать сомнению и проверке…

Так, за размеренными разговорами о строении мира и странностях его познания, пятеро путников и покинули дом богатого алхимика, прошли по улице, пересекли площадь перед черным полусобором, свернули на тихий, слегка изогнутый проулок, в котором, несмотря на разгар дня, было тихо и совершенно безлюдно, а хозяева домов отчего-то позакрывали ставни.

Юный княжич, осматриваясь, сперва замедлил шаг, потом отступил, покрутил головой, свернул в щель между домами, пристроился там в тени, плотно вжавшись в камни, никуда не выглядывая и только навострив уши. В его короткой жизни уже были и татары, и лживые купцы, и ревнивые мужья, и мстительные сторожа, и спущенные собаки, и торговцы рабами. И голод был, который порою приходилось заглушать банальным воровством. Тринадцать лет такой жизни – изрядный срок, чтобы научиться разумной трусости, доверять предчувствию и не упускать странных мелочей.

И раз уж великим князем и императором ему приказано стать заячьей душой – не стоит идти против собственной природы.

У Егора тоже возникло нехорошее чувство от странностей улицы – но он привык доверять предчувствию колдовскому, спасающему от смерти. Оно же никак себя не проявляло.

Шесть домов от угла, вывеска таверны с постелью и окороком. Вожников оглянулся, но слуги не увидел и постучал кулаком сам:

– Хозяин, открывай!

– Le propriétaire, ouvert! Спишь, что ли? – Шевалье, пихнув Егора, привалилась спиной к стене рядом с дверью. – Святые ангелы, чтоб мне сдохнуть! Мы что, попали между Оверенами и Бурбоном?

Вожников покосился по сторонам. Справа и слева по улице к ним приближалось по два десятка ратников – в кирасах и шлемах, со щитами, раскрашенными в четыре красно-зеленых квадрата, и алебардами на длинных ратовищах.

– То-то все ставни закрыты, – тихо отметила женщина. – Опасаются горожане, что в очередной усобице графской у них все окна повышибают. А могут ведь и кишки на меч намотать, и имени не спросят.

Она оттолкнула Вожникова и сама забарабанила в дверь:

– Хозяин, открывай!

Стукнул засов, распахнулась створка, но вместо вислощекого толстяка, селившего их вчера в комнаты, путники увидели двух стражников и рыцаря в латном доспехе.

– Это они?! – громко спросил воин.

– Они, шевалье! – послышалось из глубины дома.

– Чужеземцы! Именем клермонского епископа Анри де Ла Тура вы арестованы за богохульство и колдовство. Сложите оружие!

Егор и самаркандский географ переглянулись и подняли руки. Складывать им было просто нечего. Воительница колебалась лишь несколько мгновений – потом рванула меч и с криком:

– Сантьяго и Иисус! – ринулась вперед.

Стражники вскинули щиты, и оба злобных удара пришлись на их окантовку. Потом ратники резко навалились и не то что откинули ее к стене – а буквально размазали по дому. Отобрали меч, сорвали пояс, принялись яростно избивать.

– Вы чего, она же безоружна! – дернулся на помощь воительнице Егор, и тут же в его голове что-то взорвалось горячим и очень-очень красным…

Пришел в себя Вожников полуголым и привязанным за руки и ноги к какой-то деревяшке в полунаклонном положении. Вокруг было темно и очень холодно.

– Где я? – спросил он мрак вокруг.

– В доме здешнего епископа, – узнал он голос Изабеллы. – Похоже, письмо авиньонского аббата успело сюда намного раньше нас.

– И что? Каждый попик может хватать людей по своей прихоти?

– Это епископство, дурачок. В Клермоне священник есть сеньор, судья и полновластный хозяин. Прикажет казнить – никто даже слова поперек не скажет.

– Проклятье! Что же ты раньше не сказала?

– Кто же думал, что из-за ваших ученых споров нас станут ловить с такой яростью? Хотя, может, и обойдется. Припугнут, выпорют или епитимью наложат и отпустят.

Егор поморщился. Если будут пороть – об этом его предчувствие, понятно, упреждать не станет. Оно только жизнь бережет, о пустяках не заботится.

– Ты как, Изабелла? Тебе крепко досталось? Не ранили?

– Бывало и хуже. Пираты меня с ног сбили, а потом сеча над головой продолжилась. Прямо по мне в драке и топтались. И свои, и чужие. Я думала, ни одной кости целой не осталось. Вот это было больно. А здесь токмо оглушили.

– Прости, – вздохнул Егор. – Мне жаль, что я втянул тебя в эту историю.

– Не нужно играть в благородство, брат. Все же рыцарь здесь я, а не ты. Впрочем, мне все равно ничего не грозит. Я воин ордена Сантьяго и слуга Господа. Епископ не посмеет причинить мне вред. За вас я тоже попробую заступиться. Без епитимии, мыслю, нам не обойтись. Но от большего я графа как-нибудь отговорю.

– Какого графа?

– Епископство Клермон – это графское владение и графский титул. Поэтому епископ считается графом.

– Понятно…

На некоторое время во мраке воцарилась тишина, но вскоре послышался скрип, тихие шаги. Распахнулась дверь, в помещение наконец-то проник свет. В первые минуты Вожников не видел ничего, кроме пяти свечей, потом глаза немного приспособились, он различил стол, заваленный бумагами, каменные стены, сводчатый потолок. Верстаки, заваленные полным набором пыточных инструментов, две жаровни, железную клетку. Два косых андреевских креста, к одному из которых он был привязан сам, а к другому – мудрый Хафизи Абру. Сарацинскую невольницу и рыцаря арагонского ордена слуги епископа просто привесили к потолку на связанных руках, в паре шагов друг от друга.

Негромко переговариваясь на французском, четверо мужчин деловито занимали свои места. Двое упитанных пожилых священников уселись за стол, плечистый парень в кожаных штанах и полотняной рубахе стал разводить огонь в жаровне, и только поджарый, словно гончий пес, епископ в своей красной сутане в нетерпении прогуливался по засыпанному соломой полу. На вид ему было лет сорок, лицо вытянуто. Такое впечатление, словно голову сплюснули с двух сторон, отчего подбородок выперло вперед, как нос у Буратино.

– Стало быть, избрав богохульство оружием против слова Господнего, придираясь к пророчествам Иоанна Богослова, ложные вести распространяя, задумали вы посеять сомнение в души христианские? – остановившись в центре комнаты, громко спросил священник. – И для проповеди сатанинской вы избрали мой город, из коего начинались великие Крестовые походы[26] супротив язычников и нечисти магометянской! Но ничего, я покажу вам, как искореняет ересь клермонский епископ. Начнем! Записывай, отец Евфрасий…

Епископ говорил на немецком, и потому Вожников понимал его неплохо. Хотя, может быть, радоваться тут было нечему.

– Имя! – громко спросил он сарацина, остановившись напротив.

– Хафизи Абру, писарь мудрейшего из султанов, щедрого Улугбека, правителя Самарканда, – с достоинством ответил географ.

– Признаешь ли ты Бога единого, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, Иисуса Христа, Господа нашего, который был зачат Святым Духом, рождён Девой Марией, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребён, сошёл в ад, в третий день воскрес из мертвых, восшёл на небеса и восседает одесную Бога Отца Всемогущего, откуда придёт судить живых и мертвых?

– Нет Бога кроме Аллаха и Магомет пророк его, – четко и ясно произнес сарацин.

– Очень хорошо, – ничуть не расстроился епископ. – Пиши, отче: колдун и богохульник, назвавшийся именем Хафизи Абру, отрекся от Символа Веры и продолжил свои еретические речи. Как не раскаявшийся грешник подлежит прилюдной казни без пролития крови.

Проведя таким образом следствие, суд и вынеся приговор, епископ Анри де Ла Тур двинулся дальше:

– Имя!

– Егор, – ответил Вожников.

– Признаешь ли ты Бога единого Иисуса Христа?

– Пошел ты в жопу! – с чувством ответил Великий князь и император Священной Римской империи.

– Очень хорошо! Ты записал, отче? Грешник не раскаялся. Смерть без пролития крови. Теперь ты. Имя!

– Она тебя не понимает, христианин, – вступился за невольницу Хафизи Абру. – Она моя рабыня, за ее проступки отвечаю я.

– Рыжая! Стало быть, наверняка ведьма. Мартен, раздень ее.

Палач отвлекся от жаровни, взял на верстаке нож и быстро, без жалости, срезал с невольницы платье. Та завизжала, закрутилась – но прикрыть свою наготу была не в ее силах.

– Имя! – Епископ остановился напротив воительницы.

– Шевалье Изабелла, рыцарь ордена Сантьяго, верный слуга Иисуса. Верую в бога Единого… – Женщина отчеканила Символ Веры громко и уверенно. – Я готова поручиться за этих несчастных, заплутавших на пути к Господу нашему в поисках истины и познании тайны его замысла.

– В нарушение заветов Святой Церкви ты носишь мужскую одежду, богохульница.

– Но я рыцарь! Нам дозволено одеваться в походах таким образом.

– Ты рыжая и наверняка колдунья. Уверен, ты лжешь! Мартен, избавь меня от этого мерзкого зрелища! – отступил священник.

Палач, хорошо понимая, о чем идет речь, распорол куртку Изабеллы от рукавов до пояса, а потом от каждой штанины вверх. Остатки рыцарского костюма опали вниз бесформенной грудой тряпья, и теперь настала очередь воительницы ругаться в бессильной ярости и дергаться на веревке.

– Нужно проверить, нет ли на ней печати Дьявола, – распорядился епископ, и вдвоем с палачом они принялись крутить пленницу перед собой, откровенно лапая. Особой нужды хватать женщину именно за грудь или интимные места у них не было – но такой возможности мужчины не упускали.

– Твари! – дернулся на своем кресте Вожников. Но это было все, что он мог сделать. Шевелить пальцами и тихо материться.

– Печать Дьявола может быть невидима, – поднял голову от заполняемой грамоты отец Евфрасий. – Просто в этом месте ведьма не чувствует боли.

– Я помню, отче, – кивнул епископ. – Мартен?

Парень отбежал к верстаку, тут же вернулся с шилом, очень похожим на сапожное, подал властителю города.

– Та-ак… Откуда же мы начнем? – Епископ опять покрутил перед собой пленницу, ощупывая беззащитную жертву. Шея его не устроила, грудь тоже. Ягодицы он после внимательной оценки оставил на потом. Наконец, подняв левую ногу Изабеллы себе до пояса, священник решил: – Будем двигаться по порядку. Снизу вверх.

И с этими словами он загнал шило Изабелле под ноготь большого пальца. Женщина заорала, затряслась от боли. Анри де Ла Тур улыбнулся, кольнул под ноготь второго пальца. Потом третьего:

– Здесь ее тоже нет. И здесь нет. И здесь тоже… – Было видно, что процесс доставляет ему огромное наслаждение, и священник никуда не торопится.

Тем временем день катился к закату, на Клермон стремительно опускались сумерки. В этих сумерках двое горожан, проходя мимо северных ворот, вдруг резко повернули, кинулись на привратников, одинаковым отработанным движением вогнали им ножи в горло. С жидким клекотом убитые повалились на мостовую – в помощь нападающим подбежали еще несколько человек, все вместе они ворвались в караулку. Послышались крики боли, звон железа, стоны, жалобный скулеж.

Еще несколько мгновений – и горожане, выйдя обратно на улицу, деловито сняли с ворот запорный брус. Створки расползлись, и в Клермон влетели полторы сотни молчаливых всадников в похожих вороненых кирасах и темных кольчугах. Следом за ними катилось четыре возка.

На центральной площади, возле трехэтажного просторного дворца клермонского епископа, всадники остановились, спешились. Из первой повозки они аккуратно сняли крупный железный шар, положили у парадных дверей, споро закидали тяжелыми мешками. Пару раз щелкнуло кресало – всадники поднялись обратно в седла, разъехались по соседним улицам.

Словно молния на миг осветила центральную площадь, невероятным грохотом разбудив спящих людей, сорвав ставни вместе с окнами с ближайших домов и заставив вздрогнуть весь город. Вороненые воины быстро вернулись ко входу и один за другим забежали внутрь.

Жители, забывшие закрыть ставни вечером, поторопились сделать это сейчас. Все понимали, что на улицах творится неладное – но идти выяснять, кто кого режет на этот раз, желающих не было. Пусть друг друга насаживают на копья те, кто понимает, за что дерется. Если это не англичане – то простых жителей свара, скорее всего, не затронет. А коли англичане… Что тогда поделать? Пограбят и уйдут.

От грохота, потрясшего весь дом, на столе в пыточной даже упал подсвечник – но, к счастью, палач успел поднять его до того, как занялись бумаги.

– Иди узнай, что случилось? – приказал пареньку епископ и снова вернулся к исследованию. Он успел дойти до середины бедра, старательно накалывая каждый дюйм на коже рыжей ведьмы. Нога ниже бедра порозовела и слегка распухла, местами проступали капельки крови. Но самое интересное предстояло, конечно же, впереди. Пленница выла и металась, но сделать ничего не могла и с нарастающим ужасом ждала момента, когда шило доберется до сокровенных мест.

Дверь распахнулась, в комнату вошел воин в вороненой кирасе, с обнаженной окровавленной саблей.

– Что еще такое?! – раздраженно рявкнул епископ. – Чего надо?

Гость взмахнул клинком. Голова сюзерена Клермона отскочила к столу, тело повалилось в другую сторону. Писарей за столом молчаливый гость просто заколол, буднично и деловито. Подошел к андреевскому кресту, срезал путы с рук и ног Егора, отер лезвие о тряпье под ногами Изабеллы и вышел вон.

– Ой, ё-о-о… – застонал Вожников. Руки, ноги затекли и почти не слушались. Не без труда он доковылял до верстака, взял нож, побрел назад, обнял шевалье, располосовал веревку на запястьях, осторожно опустил на пол: – Ты как, милая?

– Как в аду, дорогой, – скривилась женщина.

– Я сейчас… – Егор освободил Дарью, сарацина, вернулся к воительнице, но та уже поднялась и, приволакивая ногу, подобралась к епископу:

– Помоги!

– Да он уже мертв!

– Я знаю. Теперь одежда ему ни к чему. А мне нужна!

– А-а, понятно…

Егор помог вытряхнуть священника из сутаны, надел ее на шевалье Изабеллу. Глядя на подругу по несчастью, невольница забрала себе рясу одного из священников. Среди пыточных инструментов Вожников выбрал тяжелый топор, стараясь не думать, для чего он предназначен. Кивнул:

– Пошли.

– Что тут происходит, Георгий? – наконец решилась спросить женщина.

– Похоже, епископа грабят. Пошли, посмотрим, где твоих слуг держат? Наверняка ведь тоже повязали!

– Здесь они, в соседнем узилище, – появился в дверях Пересвет и протянул Изабелле пояс с мечом: – Кажется, это твое. Лучше, если своих воинов ты выпустишь сама, прекрасная амазонка. Меня они могут не понять.

– Ты?! – вздрогнула Изабелла. – Откуда?

– Испугался, спрятался, – кратко изложил мальчишка. – Но теперь уже не страшно. Северные ворота открыты, господин. Утра лучше не ждать.

– Добро свое заберем и поедем.

Путникам никто не мешал. Молчаливые грабители деловито разоряли резиденцию здешнего правителя, словно не замечая никого вокруг. Выбравшись на площадь, маленький отряд пересек ее бегом, свернул в кривой переулок, добежал до трактира. Стучал Егор на этот раз всерьез – сразу топором. И створка поддалась в считанные минуты.

Хозяин встретил гостей в коридоре – со свечой в руке, в ночной рубахе и колпаке. При виде выданных постояльцев он округлил глаза и мелко затрясся.

– Быстро вели запрягать! – рявкнул на него Вожников. – Мы выселяемся.

– А нечего запрягать, – сказала из-за его плеча какая-то тетка. – Он, как вас забрали, барахло-то ужо и продал. От епископа, знамо, не возвращаются.

Шевалье Изабелла, отстранив Егора, с легким прихрамыванием прошла вперед, сорвала с хозяина колпак, вцепилась пятерней в седые волосы, выворачивая голову, резко и сильно, с легким хрустом, перерезала горло, указала ножом на тетку:

– Мне и подруге нужна добротная мужская одежда. И оседланные лошади для всех.

– Сейчас будут… – Тетка бросила на мертвеца презрительный взгляд и заторопилась в глубину дома.

Глава 4

Бретанская ведьма

Орлеан оказался монстром. Натуральным монстром, размером в полтора Новгорода, но с новенькими спрямленными стенами высотой с пятиэтажный дом, с полусотней башен, каждая из которых была в полтора раза выше общего уровня, пятью воротами и двумя мостами. Опытный глаз Вожникова сразу отметил: все укрепления отстроены с расчетом на применение пушечного огня. Бойницы направлены вдоль стен – сдувать картечью осаждающих, буде тем вдруг взбредет в голову карабкаться с помощью лестниц, в нескольких местах подступы к городу прикрывали низкие земляные форты, готовые прикрыть друг друга фланкирующим огнем. Для ядер такое укрепление может стать жесточайшей головной болью. Нет стен – нечего ломать. Маленькие амбразуры – трудная цель. А земляные брустверы восстановить так же быстро и не сложно, как и испортить.

Впервые за многие годы Егор почувствовал себя неуютно. Где-то здесь, на западной окраине цивилизации, внезапно обнаружился фортификатор, способный свести на нет все его усилия и изобретения. Настильным огнем, как известно, зарывшегося в землю врага выбить невозможно. Мортиры же потребуют тяжелых разрывных снарядов. Сложных в изготовлении и безумно дорогих.

Неприятным сюрпризом стало и то, что город был многолюдным! Невзгоды войны и эпидемий словно обошли столицу Орлеанского герцогства стороной. Здесь шумели рынки, стучали молотки в мастерских, расхваливали свои ткани купцы, зазывали в трактиры пивовары. То и дело на улицах встречались скрипучие арбы с цельнодеревянными колесами, на которых везли строительный камень и бочки с известью. Город строился, он рос и крепчал.

Это было хорошо для Франции – но плохо для великого князя и императора. Егор отлично понимал, сколько крови придется пролить, чтобы захватить подобную твердыню силой. А значит… Нужно либо попытаться переманить герцога на свою сторону, либо убедить его в своем миролюбии и мягко обтечь его земли своими. В полном окружении трудно сохранять независимость. Прояви любую враждебность – и тебя быстро удушат блокадой. Два-три поколения, и Орлеан станет союзником, а то и опорой Империи.

Вот только как наладить контакты со здешним правителем? Поди разбери, что у него на уме? Если верить истории – он сражался за короля и Францию насмерть, отстояв от падения в небытие и город, и государство. По легенде, помнится, победу в осаде французам принесла Орлеанская дева. Но вот только вряд ли она добилась бы хоть чего-нибудь, измени герцог королю и открой ворота англичанам.

Странным было только то, что из школьного курса в памяти Вожникова отложилось, будто Франция находилась даже не на грани поражения, а уже далеко за гранью. И уцелела только чудом. Он же за время путешествия видел разруху, разорение, следы бунтов и эпидемий. Но никаких следов английской оккупации! Между тем наступало лето тысяча четыреста пятнадцатого года. Приближался момент коренного перелома и освобождения…

И от кого?!

Чертовщина сплошная, да и только!

Орлеан не считался столицей Франции. Но он, несомненно, был ее сердцем. Горячо бьющимся, живым, активным. Что поразило Егора – здесь были даже бани! Не такие, как на Руси – с парной, нырянием в прорубь, вениками и раскаленными каменками. Однако во многих местах на берегу Луары можно было снять комнату или залу с деревянными кадками, полными теплой воды, с простынями для оборачивания и даже со щелоком, заменяющим мыло. Причем щелоком – разбавленным какими-то ароматизированными маслами и пахнущим то ли сиренью, то ли розами. То ли просто карамелью «Дюшес».

Правда, в Европе все было не как у людей, и простынь человеку не выдавали, а клали в кадку, чтобы гость садился сверху и погружался верхом на тряпке. Зачем, почему – Вожников не понял. Однако отказываться от мытья из-за этого не стал. Как не стали делать этого ни сарацин, ни его невольница, ни шевалье Изабелла – раздельного купания здесь почему-то не признавали.

Французы…

Уклонился от общей помывки только Пересвет. Опять ему что-то померещилось.

– Как твоя нога, прекрасная амазонка? – млея по шею в пене от влажного тепла, поинтересовался Вожников.

– Моя нога? – Шевалье Изабелла высоко вскинула из пены вверх свою ножку, придирчиво ее осмотрела. – Мне нравится. А тебе?

За прошедшую неделю опухлость спала полностью, хотя легкая розоватость на исколой шилом коже все-таки сохранялась.

– Прости, что из-за меня тебе пришлось столько вытерпеть, – уже в который раз повинился молодой человек.

– Забудь, Егор-бродяга. Что миновало, то прошло, – посоветовала женщина. – Нельзя быть злопамятным. Отрубил врагу голову – и забудь, не держи на него обиды. Господь учит нас прощать.

– Мне нравится твоя нога, – ответил Вожников. – Я очень боялся, что с ней что-нибудь случится.

Шевалье Изабелла вскрикнула, ухнулась в кадку с головой, расплескав по сторонам изрядно воды, а когда вынырнула, отирая лицо от пены – оказалось, что она хохочет:

– Это что, Егор-бродяга, был такой комплимент? Попытка заговорить о моей красоте? Нет, премудрый путник, делать комплименты – это явно не главное твое умение. Об алхимии и географии ты сказываешь куда занимательней.

– Ну и ладно, – поморщившись, буркнул Егор. – Тогда скажи, как много французских земель англичане смогли завоевать за минувшее столетие?

– Ничего, – после недолгого колебания ответила женщина. – Графство Понтье со времен Вильгельма-Завоевателя за ними, Гиень тоже завсегда английской была. При Иоанне Добром они, правда, смогли захватить земель преизрядно. Однако король Карл вскорости все обратно возвернул[27].

– Хорошо, – неуверенно зачесал в затылке Егор.

С одной стороны – рыцарь его подозрения подтвердила. С другой – а как же тогда Жанна д’Арк, перелом в войне и освобождение? Неужели вся эта героическая эпопея окажется таким же фуфлом, как нашествие монголов?

– Не слышу радости в ответе! – плеснула в него водой веселая женщина. – Чем ты недоволен?

– Да вот, хочу с герцогом Орлеанским подружиться. Ты с ним случайно не знакома? Может, в гости позовешь? Посидим где-нибудь, поболтаем, пивка выпьем…

Его собеседница опять расхохоталась, окунулась с головой, выглянула обратно и сказала:

– Забавный ты, Егор-бродяга! С герцогом Карлом Орлеанским, королевским племянником? Да он о моем существовании и слышать никогда не слыхивал! Кто он – и кто я? Да я для него ровно как мотылек. Порхай не порхай – все едино не заметит. Разве только чудо какое…

Дверь в «помывочную» открылась, внутрь вошли двое слуг, с натугой волоча ведра с горячей водой, а следом за ними – хорошо одетый дворянин, показавшийся в первый миг порезанным на четыре части из-за раскраски костюма: суконные сине-зеленые чулки со штанинами разного цвета и вельветовая зелено-синяя куртка, причем зеленый верх был над синим низом и наоборот. На голове – коричневая шляпа с дорогим страусовым пером, на поясе – меч с наборным эфесом как весомое подтверждение знатности.

Оглядев купальщиков, гость снял шляпу, слегка поклонился, помахав ею над полом:

– Шевалье Изабелла, рыцарь Сантьяго, урожденная де ла Тринити-Пароет?

– Я вся внимание, шевалье, – чуть ниже погрузилась женщина в бадью и пустила несколько пузырей.

Судя по поведению обоих, подобные «банные визиты» считались тут в порядке вещей.

Французы!..

– Мой господин, герцог Карл Орлеанский, просил передать, что является сторонником арманьяков. Однако он не желает лишних обострений с домом Бретань. Посему, шевалье, он будет благодарен, если вы покинете сей город в течение двух дней. В противном случае он не сможет более не замечать ваше здесь пребывание, – еще раз взмахнул шляпой гость и вернул ее на голову. – Учитывая твое долгое отсутствие в стране, рыцарь, мой господин просил напомнить, что Париж тоже завоеван арманьяками еще два года назад.

Женщина сглотнула и замерла.

– В знак своего благоволения герцог поручил мне препроводить ученого сарацина, состоящего в твоей свите, к ректору Орлеанского университета, дабы обсудить возможное его участие в диспуте на богословскую тему. Если, конечно, неверный выразит такое желание.

– Я согласен! – заплескался в своей бадье мудрый Хафизи Абру, торопливо выбрался, зашлепал босыми ногами к выходу.

– Мое почтение… – Дворянин поклонился и вышел вслед за географом.

– Что это было? – тихо спросил Вожников, когда слуги, долив в кадки кипятка, оставили их одних.

– Не знаю… – отерла лицо от пены шевалье.

– Перекрестись.

В ответ в ее бадье забулькала вода.

– Ну, хоть что-нибудь ты же можешь предположить?

– Он говорил о лояльности дому Бретань… – Изабелла опять макнулась с головой и продолжила: – Я проклята родителями, дом Бретань мне враждебен. Выходит, оказывая мне покровительство, герцог рискует вызвать недовольство моих родичей…

– А кто такие «арманьяки»?

– Герцогский дом, партия при дворе, знатные союзники, помогающие друг другу против нас. Извечные враги герцогов Бургундских.

– Выходит, его намек на захват арманьяками Парижа – это указание безопасного места?

– Вестимо, так… – с некоторым сомнением согласилась женщина.

– Париж – это хорошо, – решил Вожников. – Это Сорбонна, это Сена, это столица. И еще это половина пути к Ла-Маншу, порту Па-де-Кале.

* * *

Сарацинский географ, премудрый Хафизи Абру явился в трактир только на следующий вечер, в сопровождении двух дворян, хмельной и счастливый, словно побывал в раю с гуриями. Под мышкой он держал два увесистых томика в кожаном переплете, в руке – заплетенную в ивовую корзину бутыль, причем почти пустую.

– Разве ты пьешь вино, друг мой? – изумился Вожников, выглянув из своей комнаты.

– Когда плачут весной облака – не грусти, – похлопал его по плечу ученый. – Прикажи себе чашу вина принести! – Он глубоко вздохнул: – Травка эта, которая радует взоры… – Еще один вздох, куда более печальный: – Завтра будет из нашего праха расти.

И географ гордо прошествовал мимо Егора.

– Где ты был все это время?! – пошел следом Вожников.

– О, это был прекрасный собеседник! – остановился сарацин, выдернул пробку из горлышка бутыли и громко продекламировал:

Ранним утром, о нежная, чарку налей,

Пей вино и на чанге играй веселей,

Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата

Для ушедших отсюда… Поэтому – пей![28]

– Мой господин! – выскочив на идущий вдоль комнат балкончик, воскликнула Дарья, решительно выдернула у хозяина книги, сунула их Егору, отобрала кувшин и отдала ему же, закинула руку господина на плечо и потянула в дверь.

– Доброго отдыха, господа, – сказал на хорошем немецком дворянин в длинном плаще, расшитом лилиями, взмахнул шляпой.

– Пора и нам внять услышанным советам, – ухмыльнулся второй и тоже коснулся шляпы кончиками пальцев. – Призывы сего достойного мудреца столь возвышенны, что трудно удержаться и им не последовать.

В комнате зашуршала трава, которой был набит тюфяк на постели, и опять послышалось:

Вместо сказок про райскую благодать

Прикажи нам вина поскорее подать.

Звук пустой – эти гурии, розы, фонтаны…

Лучше пить, чем о жизни загробной гадать!

– Да, именно так! – расхохотались дворяне, раскланялись еще раз и удалились.

Вожников вскинул брови, зашел в комнату ученого.

– Часто у него так?

– Токмо когда об астрономии беседует, – недовольно поджала губы рабыня. – Соберутся со старикашками, бочонок, а то и два прикатят, и давай в стихах про звезды песни под лютни распевать! И здесь вон, вижу, дорвался. Сколько раз ему сказывала, что Аллах ихний к вину прикасаться запрещает! А он, поганец, токмо целоваться лезет.

– Что случилось? – с небольшим запозданием заглянула в дверь и шевалье Изабелла.

– О, я провел день с чудесным человеком, друзья мои, – зашевелился на постели географ, сел, спустив ноги на пол: – Его ум остер, словно харалужный клинок, его душа чиста, как вода в роднике, его слова легки, словно бегущие серны! Мы говорили о звездах и судьбах, мы говорили о женщинах и богах, мы говорили о предопределении судьбы и крепости воли. Мы говорили о чести и любви. Вот скажи, друг мой, нужно ли жить, коли гороскоп судьбу твою по годам и срокам до скончания расчертил? Зачем утонченная издевка сия – по линиям предрешенным скользить? Сможешь ответить на это? А он смог!

И сарацин, прикрыв глаза, процитировал:

Воды Плачей, Веселья, Скорбей

Дарят мельнице Мысли вращенье.

Чтобы сердцу иметь сбереженья,

Установлена рента на ней.

Отделяют муку Наслажденья

От Нелегкой Судьбы отрубей

Воды Плачей, Веселья, Скорбей…

Мельник Злых иль Удачливых дней

Тратит по своему усмотренью;

Но Фортуна, как в ожесточенье,

С каждым разом отводит смелей

Воды Плачей, Веселья, Скорбей…[29]

И – упал в бессилии.

– Дай сюда! – Шевалье Изабелла отобрала у Егора бутыль, припала к горлышку, жадно глотая. Отпив больше половины, протянула назад: – Собирайтесь. Выезжаем на рассвете, едва ворота городские откроются. Перекусим в дороге.

– Что случилось? – не понял Вожников.

– Герцогу не я была нужна, а он, – кивнула на сарацина женщина. – Карл, любимец города Орлеана и королевский племянник, помимо всего прочего, есть пиит зело известный. Натура возвышенная, утонченная, к наукам многим предрасположенная. Знамо, не удержался, когда прознал про приезд ученого из столь далеких краев. Заманил посмотреть да побеседовать. И они, похоже, общий язык нашли. Эва как мудрец наш увеселился!

– Так ведь это, наверное, хорошо? – предположил Вожников.

– Хорошо было бы, кабы нас, словно в Авиньоне, во дворец пригласили, поселили в нем хоть в крыле дальнем, ко столу допустили. А коли заместо сего приглянувшегося гостя герцог Карл на второй день отпускает, то значит, что даже он нас от опасности укрыть не в силах. Уж не знаю, чем я так родичей своих разозлила, но охоту они открыли серьезную.

Она опять потянулась за вином, сделала еще несколько больших глотков.

– Тогда дорога у тебя одна… – Вожников тоже приложился к бутыли. – Париж, Кале, Лондон.

– Без мужа меня даже англичане на службу не возьмут.

– Но там на тебя хотя бы не будут охотиться.

– Может, и не будут, – пожала она плечами. – Да только жить-то на что? Ныне ты за все платишь, за охрану и покровительство. Но ведь это не навсегда.

– Будет день и будет пища… – Егор допил вино, поставил бутыль на пол, отнес книги географу на стол. – Ладно, пошли собираться.

* * *

Их отъезду из Орлеана никто не препятствовал. Стража в воротах в сторону всадников даже не глянула, несмотря даже на то, что среди них были две рыжие женщины в мужской одежде. Воительница сразу перешла на рысь, не жалея лошадей. До Парижа отсюда было всего два длинных перехода. Лошадей за два дня загнать трудно, а потом отдохнут, отдышатся. Посему еще до сумерек маленький отряд въехал в Этамп – городок небольшой, и состоящий по большей части из постоялых дворов. Уж очень место у него оказалось удобное, на полпути между двумя самыми крупными городами Франции. Что ни день – несколько сотен путников на ночлег встают.

Дорогу охранял могучий королевский замок, сложенный из дикого серого камня: круглый донжон высотой с девятиэтажный дом и прямоугольная каменная коробка с бойницами, на которую тот опирался. Ничего красивого, изящного, радующего глаз. Только грубая функциональность: толстые стены и направленные на дорогу бойницы. Остальной же город не имел даже простенькой ограды.

Проехав Этамп до конца и остановившись в трактире на выезде, путники спустились вниз, в таверну, расположились за столами. Как всегда: слуги – отдельно, шевалье, Егор и географ отдельно. Слугам заказали пиво, чечевичную похлебку и буженину. Хозяевам – жирного каплуна.

В ожидании, пока приготовят угощение, путники выпили, закусывая скромным соленым хлебом, поговорили о том, о сем. Таверна тем временем быстро наполнилась посетителями, однообразно требующими пива.

– Странно, одни мужики, – удивилась Изабелла. – И все одеты прилично, ровно у одной портнихи одежу заказывают. Крепкие все, ни старика, ни малого…

Она сглотнула.

Кто-то громко рявкнул, и толпа разом кинулась на путников, опрокидывая на пол, прижимая к доскам, давя массой и выкручивая руки…

«Хорошо хоть задатка за комнаты дать не успел…» – мелькнула в голове Вожникова бессмысленная в своей рациональности мысль.

Ночевали они, естественно, в подвале. Не в замке – там, видать, ввязываться в чужие семейные дрязги побрезговали. Просто в каком-то большом доме у центральной площади. Наверное – в ратуше. Допрашивать пленников никто не стал. Поить и кормить – тоже. Продержали до середины нового дня в неведении, а потом спустившаяся стража схватила по двое под локотки и потащила наружу.

На площади перед ратушей было светло и празднично. В центре стоял эшафот с виселицей на четыре петли, рядом с ним – столб, на высоту в полтора человеческих роста, обложенный вязанками хвороста. Вокруг, в ожидании зрелища, нетерпеливо гудела толпа в две-три сотни человек. А чтобы горожане самовольно не устроили веселья слишком рано, место казни ограждала жидкая цепочка в три десятка стражников в шлемах, кирасах и с алебардами.

Виселица, как понял Егор, предназначалась слугам. Их уцелело у воительницы четверо – вот четыре петли и сделали. Самого Вожникова, сарацина и обеих женщин, с которых сорвали шапки и специально растрепали рыжие волосы, затащили на подставку и привязали за локти спиной к столбу.

– Ну надо же, какие жлобы! – посетовал Егор. – Даже на хворосте жмутся. Не могли, что ли, по отдельному костру для каждого сделать?

– Это единственное, что тебя смущает, друг мой Георгий? – поинтересовался географ.

– Во всем нужно видеть хорошее, мудрый Хафизи Абру. По крайней мере, все обошлось без пыток.

– Ты не устаешь меня удивлять, Егор-бродяга, – нервно рассмеялась шевалье Изабелла. – Твое хладнокровие сделает честь магистру рыцарского ордена. Шутить перед лицом смерти… Для простолюдина в тебе непостижимо много достоинства.

– Просто я боюсь упасть в твоих глазах, прекрасная амазонка. Твои глаза – как бездонные колодцы, твои зубы подобны бесценному жемчугу в коралловом обрамлении. Твои брови – как крылья чайки. Твои волосы подобны пылающему утреннему солнцу.

– Ты как всегда бесподобен в комплиментах, Егор-бродяга… – По голосу было непонятно, смеется воительница или плачет. – Особенно в последнем. Скоро мои волосы полыхнут без всякого солнца. Я видела, как это бывает. Трещат, скукоживаются, прилипают к облысевшей голове и продолжают гореть на ней. Не самое лучшее зрелище.

Народ на площади зашевелился. Егор повернул голову и увидел, что на эшафот поднимается палач: мужик дородный, широкоплечий, с волосатыми руками. Капюшона на голове он не носил. Видимо, профессией гордился. Следом семенил мальчуган в белой полотняной рубахе и таких же штанах, заправленных в какие-то обмотки. Не заработал еще на обувь, подмастерье. На плече малой тащил два факела. Пока еще не запаленных.

Палач осмотрел веревки, проверил петли. Встал за спинами приговоренных. Тем временем сюда же поднялись двое солидных бюргеров в длинных коричневых сюртуках, встали с краю. Скорее всего, они олицетворяли здесь власть и правопорядок. Последним взбежал молодой человек, еще безусый и безбородый, однако уже с золотой цепью на шее, в бархатных штанишках, вельветовой куртке с прорезями, в которых просвечивала атласная подкладка. На голове – синий берет с пером. Он покосился на бюргеров, дождался кивка, развернул длинный свиток и стал пронзительным звонким голосом зачитывать приговор.

– Друг мой, сделай милость, – обратился к Хафизи Абру Вожников. – Переведи, чего он там говорит? Дюже интересно, за что поджарить собираются? Неужели опять из-за этих чертовых монголов?

– Он говорит, что обвиняемые пойманы были в Авиньоне за колдовство и богохульство, но чародейским образом скрылись и повторно были задержаны молитвами клермонского епископа. Однако же ведьма рыжая, именем Изабелла из рода герцогов Бретань, вступила в сношение с дьяволом и вызвала из самого ада демонов жестоких, каковые убили епископа и всех слуг его, и стражу городскую и еще много бед причинили церкви и ее служителям. Сами же колдуны и богохульники опять скрылись… Далее приметы все наши перечисляются, друг мой, и приказ ловить немедля везде, где покажемся… Нет, не просто ловить… Ввиду особой опасности, жесткости и дьявольских способностей Бретанской ведьмы при поимке казнить не медля, пока она снестись с силами адовыми не успела, и демонов сатанинских для спасения своего не вызвала…

Глашатый свернул приговор, упал на колени, а потом лицом вперед на доски эшафота. В его спине мелко подрагивали две длинные стрелы. Потом упал палач, бюргеры, метнувшийся наутек подмастерье. С улиц послышался тяжелый топот, и на площадь вылетели молчаливые воины в вороненых доспехах, с развевающимися за плечами черными плащами. Сверкнули радугой изогнутые клинки, упали вниз, рубя плечи и рассекая головы, покатились по земле сбитые лошадиными тушами тела.

Толпа взвыла в ужасе, плеснула в стороны, словно вода от упавшего в миску камня. Горожане бежали, ничего не видя перед собой и мало соображая, опрокидывая друг друга и стражников у эшафота. Некоторые из воинов попытались оказать сопротивление, встретить демонов на алебарды. Но вне плотного строя шансы на успех пехотинцев были ничтожны. Отводя саблями тяжелые, а потому медленные наконечники от лошадиных морд и боков, всадники просто наезжали на противника конем, опрокидывали и затаптывали.

Через несколько минут площадь опустела. На ней остались только мертвецы и раненые.

Всадники частью разъехались по улицам, а полтора десятка остались, описывая по площади медленные круги. Один из воинов свернул к обложенному хворостом столбу, выдернул боевой топорик, прямо с седла несколькими ударами перерубил веревки.

– Наконец-то, – облегченно вздохнул Вожников, разминая плечи. Спрыгнул вниз, указал на эшафот: – Уважаемый Хафизи Абру, развяжи руки слугам нашей хранительницы. И еще нам нужны лошади.

– Вон, три скакуна у коновязи, – указала в сторону ратуши шевалье, первая побежала вперед. Егор кинулся следом, рядом с нею стал разматывать поводья, и вдруг краем глаза увидел, как распахнулась дверь и из нее выбежал стражник с алебардой, тут же метнул оружие со всего замаха.

– Копье-е!!! – Вожников кинулся на женщину, сбивая ее с ног.

Спину обожгло болью, дернуло чуть в сторону. К тому моменту, когда Егор вскочил, стражник уже успел выхватить меч и почти успел добежать:

– Сдохни, ведьма!!!

Для своего укола он выбрал поднявшуюся на колено воительницу. И потому Егор с легкостью, даже изяществом провел классический прямой левой. И, конечно же, кулак оказался заметно стремительней меча.

Изабелла перевела дух, кашлянула. Встала на ноги:

– Ты опять спас мне жизнь, Егор-бродяга. Причем два раза.

– Ноги! – ответил Вожников.

– Что «ноги»? – не поняла воительница.

– Ноги делаем, пока не поздно! – Егор расстегнул пояс бесчувственного стражника, выдернул, подобрал меч, все вместе протянул женщине: – На первое время, шевалье.

– Благодарю. – Она окончательно пришла в себя, опоясалась, поднялась в седло, подобрала поводья. Оглядела площадь. – Мартин, Шарль, дураки бестолковые! Вон, в трактире дверь открыта. Бегите туда, наверняка лошадей найдете. Берите всех! Торопитесь, коли опять в петлю не желаете, и нагоняйте. Сарацин, тебе назначаю коня от привязи, твою служанку я посажу перед собой. Поехали!

Промчавшись галопом по узким пыльным улицам, они выскочили на какую-то неухоженную дорогу, по ней пронеслись до полей, разлинованных длинными, уходящими в бесконечность виноградниками. Здесь шевалье лошадей придержала, оглядываясь за спину.

– Кажется, нагоняют…

Однако первым к путникам присоединился веселый Пересвет, ведущий в поводу восемь скакунов:

– Ловко все получилось, правда? Р-раз – и вы уже на свободе!

– Чему ты радуешься, раб? – зло осадила его воительница. – Второй раз хозяина в беде бросил. Кабы не сарацин и его знакомство с герцогом, жариться бы нам сейчас на углях! Это ведь наверняка Карл Орлеанский дворян доверенных прислал ученого из беды вызволить. Понравился ему, выходит, мудрый Хафизи Абру, коли на такой риск пошел…

– Что у тебя со спиной, господин? – с тревогой спросил княжич.

– Думаешь, мне видно?

– Стеганка драная и вся в крови!

– О, проклятье! Дай посмотрю, – подъехала ближе воительница.

– Позволь лучше мне, женщина-воин, – попросил сарацин.

– Тихо, тихо! – встревожился Вожников, вспомнив, что никаких лекарств у них с собой не имелось. Даже банального вина. – Если не течет, лучше не трогать! Запеклось, и ладно. Нарывать начнет – тогда займемся. О, шевалье Изабелла, кажется, твои слуги едут! Тогда давайте в виноградники отвернем, с посторонних глаз подальше.

Путники послушались, и маленький отряд версты четыре скакал между рядами лозы, пока, наконец, они не оборвались возле какого-то ручья.

– Привал! – спешился первым Егор. – Так… Шевалье, мудрый Хафизи Абру… Вы все слышали список наших примет. Две рыжие женщины в мужских нарядах, сарацин и иноземец. С ними четверо слуг. Посему в прежнем виде нам никуда дальше ближайшей деревни не уйти. Опять страже попадемся. Посему сделаем так. Пересвет, проныра, глаза нигде не мозолил. Посему его нужно переодеть в знатного путешественника. А мы станем изображать его свиту. Вам, дамы, придется вернуться в платья и тщательно спрятать волосы, благо сию скромность церковь только одобряет. Тебе, друг мой, на время отказаться от халата и чалмы. Ну, а мне… Переодеться и помалкивать, как глухонемому. И все, приметы мимо. Сможем ехать по любой дороге, никто внимания не обратит.

– Разумно, – немного поколебавшись, признала шевалье.

– Не стоит напрасно искушать судьбу, – кивнул сарацин. – Согласен. Потерплю несколько дней одеяние неверных.

– Вот и хорошо. Пересвет! – подозвал Вожников княжича. – Тебя не ищут – тебе за покупками ехать. Скачи вдоль ручья, наверняка в селение какое-нибудь попадешь. Там разберешься. А мы не торопясь следом тронемся.

Вечером следующего дня в город Дре въехал разбитной немецкий дворянин, следующий из Баварии в Нант к дальним родственникам. Вслед за ним тряслись в повозке две скромные служанки, унылые невольники, а охраняли скромный обоз четверо уставших с виду, но явно бывалых воинов. Недостатка в средствах юноша явно не испытывал, поскольку снял на ночь сразу половину второго этажа. Лучшую комнату для себя и еще четыре – для свиты.

– Вот твое вино, Егор-бродяга, – вошла вслед за Вожниковым в его комнату шевалье Изабелла. – Давай, ложись на живот. Буду смотреть, что там у тебя на спине. Хочешь не хочешь, а старое тряпье все равно надо убирать.

– Может, я лучше сам?

– Давай! – согласилась воительница. – Только, чур, я посмотрю. Зело интересно, как ты это делать станешь? Молчишь? Тогда на, глотни. И снимай рубаху.

Егор смирился, полуразделся и вытянулся на постели. Шевалье тут же деловито уселась ему на ноги, стала ковыряться в ране. По спине побежал влажный холодок, слегка защипало – но больно, в общем, не было.

– И заклею шелковой лентой, раз уж сарацин так настаивает. Полежи спокойно, чтобы присохло. Не в тряпки же тебя заматывать?

Она пошевелилась, покачалась, что-то зашуршало, опять пробежал холодок.

– Я не люблю оставаться в долгу, Егор-бродяга. Ты спас мне жизнь, и за это я исполню любое твое желание. Но поскольку ты еще и дурак, то желание для тебя я выберу сама…

Шевалье Изабелла перевернула его на спину, и молодой человек увидел, что она уже полностью обнажена. Красные пляшущие язычки свечей осветили полную большую грудь, легкий розоватый пушок по всему телу, но при том почему-то совершенно зачернили губы. Женщина наклонилась вперед, коснулась ртом его губ, пока еще слегка – и кончики сосков заскользили по груди, щекоча, горяча, порождая самую что ни на есть злобно-низменную страсть.

– А это тебе, бродяга, до утра больше не понадобится… – Она, отодвинувшись, решительно стащила с него порты, вернулась назад. – Не вздумай шевелиться, лента оторвется!

Изабелла наклонилась вперед и поцеловала его по-настоящему, словно пытаясь выпить, проглотить. Одновременно ее бедра приподнялись и опустились – и тело шевалье поглотило Егора уже полностью, став с ним единым целым, и стало плавно покачиваться, вытягивая из тела остатки разума и оставляя только жажду, вожделение и страсть…

* * *

Теперь передвижение маленького отряда стало скучным, спокойным и однообразным. Легль, Алансон, Майен, Шатобриан. Путники спокойно въезжали в города, отдыхали в трактирах, двигались дальше и нигде не замечали на себе ни единого косого взгляда. Через десять дней они въехали в Жосселин: скромный и тихий городок, окружающий трехбашенный замок, отстроенный на берегу реки. Похоже, здесь жила только прислуга графского дома и несколько торговцев. Во всяком случае, ни одной ремесленной лавки Егор не заметил, равно как пекарен или скотобоен. Типичный центр сельского захолустья, занятый только хлебопашеством и огородами. Даже трактир здесь был всего один, да и тот на четыре комнаты.

Два дня шевалье Изабелла прихорашивалась – если можно так назвать чистку одежды и приобретение нового чепца. Скорее – она просто нервничала, никак не решаясь предстать перед родичами, от которых сбежала много лет назад, в качестве жалкой просительницы.

– Зачем тебе это нужно, прекрасная амазонка? – в который раз попытался остановить ее Вожников. – Унижаться, выпрашивать, каяться?

– У меня нет ни денег, ни земли, ни службы, – в который раз отвечала женщина. – Токмо рыцарское звание и плащ ордена Сантьяго. Ордена, знамо, всегда заботятся о своих увечных и престарелых рыцарях, предоставляя им кров и пищу. Но не более того. Келья, молитва, скромность и послушание. И токмо воспоминания о былых подвигах. Чтобы соответствовать званию, нужно иметь копье! Оруженосца, доспехи, сменных лошадей для всех слуг. Где мне все это взять? А без всего этого я просто женщина. Безвестная вдова. Меня даже мелкой должностью при монастыре никто не одарит. Приберегут для знакомых и родичей.

– А здесь что?

– Коли милость выпрошу, хоть какую деревеньку в кормление получу. Имея свой доход, можно серебра на снаряжение скопить, у сервов коня для похода истребовать. Я ведь все же рыцарь! Бог милостив, без войны не оставит. А война – это добыча, слава, плата за службу. Или хотя бы надежда на то и другое. Кто знает, а вдруг повезет? Да и жизнь хозяина повольготнее монашеской. Я в келье не выдержу, зачахну. В общем, буду кланяться. Годы прошли, обиды забылись. А родство осталось. И охотились на нас, видишь, не ради дома Булонского, а из-за доноса церковного. Вот коли прогонят, тогда да… Придется постриг принимать.

Час, когда шевалье Изабелла все же решилась отправиться в замок, Вожников банально проспал. В последние дни другого развлечения, кроме вина и сна, у него не было – вот и привык валяться. Вернулась же воительница уже во второй половине дня, после обеда, и сразу велела слугам собираться.

– Ну что? – поинтересовался Вожников. – Поздравлять или соболезновать?

– Даже и не знаю, – пожала она плечами. – Обиды прежние сестра простила, на содержание они с мужем меня берут. Но кормления не дадут, пенсию назначат. Оказывается, Егор-бродяга, в Клермоне после побега нашего листы допросные так на столе в пыточной и остались. Там и имя мое, и ф, и в колдовстве обвинение. А татей ночных, грабителей, половина города видела. Так вышло, дело сие к кому-то из арманьяков попало, вот они сразу шум и подняли, что булонские с дьяволом сношаются. Похоже, герцог Орлеанский нас предупреждал в Париж не ехать, да мы намека не поняли, перепутали все. Сами в лапы ворога полезли. А арманьякам страсть как хотелось аутодафе с герцогиней Бретонской устроить! Им ведь на родство мое наплевать, им главное род наш, дом Бретань, грязью облить. Вот так и вышло, что я чуть не сама герцогиня ныне, и вдобавок ведьма самая могучая на свете, за которую демоны из ада сражаются.

– Ну, как минимум два случая в наличии, – рассмеялся Егор. – И толпа свидетелей.

– Сестра истребовала, чтобы я в доме лесника поселилась, – не разделила его веселья шевалье Изабелла. – Схоронилась скорее, на свет не показываясь. Хотят, чтобы забыли про меня и про позор случившийся. Пока жить стану вдовой-отшельницей, с голоду не умру, позаботятся.

– Мы проводим, – посерьезнел и Вожников.

Последний общий переход оказался коротким, всего двадцать верст. Узкая дорога, местами превращаясь в тропу, сперва пересекла поля, уже распаханные под посевы, потом нырнула в лес, изрядно попорченный выпирающими тут и там скалами, проползла вдоль каменистого обрыва, нависающего над узкой, в три шага, речушкой, и наконец оборвалась на небольшой площадке, с одной стороны которой стоял жердяной сарай с распахнутой дверью, а с другой – небольшая избушка на каменной подклети, где-то десять на десять шагов размерами. Она была закрыта, но тоже носила следы заброшенности: грязь, паутина, слой прошлогодней листвы на ведущей к двери лестнице.

– Хотя бы крыша цела, – оценила свое новое жилище воительница. – Лесник последние годы в замке при графе постоянно живет, так вышло удобнее. Так что получилось для всех повышение. Ему в замок, мне в хибару. Вот она, судьба. Выезжала за счастьем из дворца, желая стать повелительницей мира, а вернулась в хлев, никому не нужным отбросом, каковой даже родная сестра в лесу спрятать предпочитает.

– Нет-нет, уважаемая, все совсем иначе, – засуетился сарацин, спрыгнул с повозки, полез в свою сумку. – Пока ты ожидала встречи со своими родственниками, я посвятил свободные дни расчетам и составил твою подробную космограмму.

Хафизи Абру извлек кусок серой дешевой бумаги, размером локоть на локоть, на котором был нарисован большой круг, расчерченный несколькими линиями от края и до края. Точки на этом круге напоминали созвездия – но в астрономии Егор знатоком не был и мог ошибаться.

– Смотри сюда, дитя, – подозвал женщину астролог. – Вот здесь созвездие Тельца, в котором сошлись Венера и Марс. Война и любовь, подкрепленные упрямством. Вот тут ты и перевернула свою судьбу. Однако далее планеты разошлись, и твоя линия судьбы повисла в одиночестве на полный цикл, долгие двенадцать лет. Ты прошла эти испытания, а теперь, смотри, все твои звезды сходятся воедино в доме Юпитера. Тебя ждет любовь, власть и слава. А поскольку планеты вместе и усиливают воздействие друг друга – и то, и другое, и третье будет огромным. Большая слава, великая власть, огромная любовь. И все это буквально сейчас! Со дня на день.

– Ну, насчет славы ты явно не ошибся, – горько улыбнулась женщина. – Она оказалась столь велика, что лучше бы поменьше. Что до великой власти…

Она красноречиво развела руками, указывая на свои новые владения.

– Нет-нет, ты напрасно смеешься! – горячо возразил ученый. – Астрология точная наука. Ты будешь правительницей с огромной властью и бескрайними владениями. Любовь подарит тебе детей, власть твоя сохранится до конца жизни… Полагаю, ты станешь королевой. Или хотя бы герцогом.

– Если я стану королевой или хотя бы герцогом, то приглашу тебя в качестве придворного астролога, – пообещала воительница. – И клянусь, до конца своих дней ты ни в чем не будешь знать нужды.

– Обсерваторию проси, – посоветовал Егор. – Такую же, как в Самарканде. Шевалье Изабелла, когда ты станешь правительницей Бретани, ты построишь обсерваторию для моего друга?

– Если я стану правительницей Бретани, то для Хафизи Абру построю обсерваторию, какую он только пожелает, а для тебя… – Женщина на миг задумалась. – А от тебя рожу ребенка.

– А если ты станешь наместницей Бретани, Турени, Анжу, Бургундии и Шампани?

– Если я стану наместницей половины Франции? – усмехнулась она. – Если это случится, Егор-бродяга, то я стану рожать для тебя детей каждый год!

– А если…

– Достаточно, – вскинула руки воительница. – Пошутили и хватит. К тому же мне все равно больше нечего тебе обещать. Давайте прощаться. Простите, что тороплю, но мне очень хочется побыть одной…

Глава 5

Золото ордена

Возок с вещами остался у Изабеллы, путники уехали от нее верхом, а потому уже вечером следующего дня были в порту Сен-Брие. Еще день ушел на поиски свободного судна. Огромный неф[30] перевез путников за три рейса, тратя почти сутки на каждый. С людьми он бы управился и за один – но вот разместить в трюмах всех лошадей оказалось непросто даже на нем. Однако уже через неделю двое исследователей смогли продолжить путешествие, чтобы еще через семь дней, обогнув серый вонючий Лондон стороной, спешиться у подъемного моста замка Хивер, уже сейчас поражающего гостей своей замшелой древностью[31]. Стены его были заплетены плющом и жимолостью, серый и коричневый мох долез почти до самых зубцов, на карнизах и в трещинках зацепилась корнями ползучая трава, ныне пустившая к еще холодному небу крохотные белые цветочки.

Оплот английской алхимии представлял собой просто большой прямоугольный дом, окруженный рвом и имеющий подъемный мост. На его крыше размещалось несколько боевых площадок, кое-где стены прорезали узкие крестообразные бойницы, над воротами тянулся ряд варниц[32]. На этом его боевые возможности и исчерпывались. Хотя, конечно, полтора века назад таких хитростей для обороны, может, и хватало.

Чужаков здесь, похоже, ничуть не опасались. Во всяком случае, возле подъемного моста никакой охраны не было, равно как и стражи на башнях. Ворота, правда, хозяева запирали, но когда Егор постучал в калитку – ее сразу открыли, и одинокий старикашка в хорошем длинном сюртуке и суконной шапке с наушами, похожей на танковый шлем, спросил, демонстративно закусывая свою речь пузатой брюквой:

– Чего надобно?

– Премудрый ученый из Самарканда Хафизи Абру, – указал пальцем на спутника Егор, – и просто мудрый географ из Новгорода желали бы встретиться с великим алхимиком Раймондом Луллием, философом и богословом с Майорки.

Здесь, в протестантской Англии, преследований церкви путники уже не боялись, а потому переоделись в привычные костюмы… Привычные для себя. Чалма и халат сарацина смотрелись на здешних дорогах весьма… броско.

– Обождите, слугу покличу, – ответил привратник и закрыл калитку.

– Так просто? – удивился Вожников, оглянулся на княжича и Дарью: – Берите лошадей и отъезжайте куда подальше. Пересвет, как нас внутрь пропустят – остальных можешь звать. Только вежливость сохраняйте. Мы все же наукой занимаемся, а не разбоем каким…

На поиски нужного слуги у привратника ушло около часа. Затем калитка снова отворилась, и гостей с поклоном встретил слуга в длинной ливрее с накладными карманами, украшенными золотой вышивкой:

– Прошу следовать за мной, господа… – И повел через засыпанный желтым чистым песком двор к деревянной лестнице, пристроенной боком к стене.

Лаборатория замка Хивер была куда более просторной и светлой, нежели подвальчик клермонского алхимика. Второй этаж, большие окна, выходящие во внутренний дворик, обширная зала, способная вместить не один десяток посетителей. И обстановка тоже была куда как богаче: десятки колб и реторт, соединенных стеклянными трубками, масляные лампы вместо жаровен, водяные ванны для змеевиков. Два камина, в одном из которых стоял на треножнике большой медный ящик.

Возле солидного куба из красного металла трудились двое монахов, закручивая барашки. Егор свернул к ним, оценил весомое сооружение, проследил путь выходящей из него трубки, принюхался и удовлетворенно хмыкнул:

– Бражка? Ну да, не пропадать же добру? Иметь такую аппаратуру и не гнать самогона – оскорбление для человеческого разума!

Братья посмотрели на него весьма хмуро. То ли не поняли произношения, то ли не одобрили намека.

– Добрый день, дорогие гости… – В лабораторию вошел седобородый, седоволосый старик в простой серой сутане, поддерживаемый под локоть остроносым мужчиной в коричневом замшевом костюме: сапоги, штаны, колет, пилотка с золотой вышивкой и маленьким красным пером; тонкие усики и бородка, меч на поясе. Значит, дворянин. Несмотря на дворянское звание, мужчина всячески суетился вокруг просто одетого старца: помог дойти до кресла, чуть подвинул его, усадил хозяина, подставил под ступни скамеечку, поправил полы одежды.

– Неужели я вижу перед собой великого Раймонда Луллия, уже почти двести лет поражающего мир своей мудростью? – низко поклонился Егор.

– Ныне я уже не тот, – мелко потряхивая головой, ответил старик, еле шевеля бледными, как кожа, и такими же морщинистыми губами. – Годы не щадят.

– А как же эликсир бессмертия?

– Эликсир сохраняет мою жизнь и мою немощь, – откинул голову на спинку кресла Раймонд Луллий. – Но не награждает силой. Я устал. Я очень устал еще сто лет назад. Во мне не осталось ничего, кроме усталости.

– Судя по деяниям твоим, твой разум остается светел и остер?

– Мой разум заключен в узилище немощи, что лишь усугубляет страдания. Молю вас, путники, скажите, с какой целью посетили вы мое жилище, и отпустите к блаженному одиночеству в кресле на берегу тихого пруда.

– Наш опыт и знания, – переглянулся Егор с сарацином, – говорят о невозможности трансмутации элементов и создания золота из олова и свинца. Ты же, по многочисленным легендам, творишь сие без труда. Развей наши сомнения, великий Раймонд Луллий. Скажи, что это всего лишь беспочвенные слухи! Или докажи возможность трансмутации.

– Золото, золото, – вздохнул старик. – Всех интересует только золото… Ну что же, коли вы не верите моему слову, то, может быть, поверите хотя бы своим глазам? Нет ли у вас какого-нибудь предмета из свинца или олова?

– Моя чернильница, – впервые подал голос мудрый Хафизи Абру.

– Пусть будет чернильница… Брат Улаф, возьми ее у нашего гостя и почисти.

Один из монахов отстал от медного куба, подбежал, забрал у сарацина его изящную, покрытую чеканкой, чернильницу с тонким высоким горлышком, вылил содержимое в бутыль на одном из столов, принялся старательно начищать влажной тряпицей.

– Теперь, уважаемые гости, возьмите со стола пиалу китайского фарфора и сами зачерпните в нее ртути из тигля в камине… Нам понадобится ее совсем немного, на донышко, не больше унции. Надеюсь, вашей мудрости хватит, чтобы отличить самую обычную ртуть от какой-нибудь обманки?

При слове «ртуть» Вожников невольно вздрогнул. Однако самаркандский географ взял пиалу и храбро отправился через лабораторию… Как говорят в таких случаях: «до обнаружения токсичности металлической ртути оставалось всего лишь пятьсот лет».

Вернувшись, мудрец подтвердил:

– Ртуть.

– Карл? – ласково спросил старик.

– Да! – встрепенулся его замшевый слуга, отбежал к шкафу, отпер его, достал серебряную шкатулку, открыл, извлек небольшой камень, подозрительно похожий на крашеный кирпич, положил на стол, посторонился, жестом указав сарацину: – Поставь пиалу сверху, уважаемый. Этого достаточно для насыщения ртути эманацией философского камня.

– Какая странная форма, – не удержался Вожников.

– Когда я его изготавливал, то отлил в первый попавшийся лоток, – снисходительно пояснил Раймонд Луллий. – Он имеет форму монастырской гусятницы.

– Забавно…

– Брат Улаф, как твои успехи?

– Она сверкает, уважаемый Луллий! – бегом примчался монах, передал чернильницу сарацину. – Надеюсь, я ее не испортил?

Хафизи Абру придирчиво осмотрел сверкающую, как новенькая, оловянную емкость, признал:

– Моя.

– Теперь нам нужно помолиться, – предложил старик. – Для насыщения ртути эманацией философского камня требуется время…

Он сложил ладони перед собой и закрыл глаза, шевеля губами.

Молитва затянулась надолго, однако в конце концов кончилась и она. Старик поднял голову, опять покосился на слугу:

– Подай…

– Позволь, мудрейший… – Дворянин забрал из рук географа чернильницу, передал ее старику. Затем снял пиалу с кирпича, тоже принес алхимику, протянул ему палочку с намотанной на кончик тряпицей.

– Берем немного ртути, насыщенной эманациями философского камня, – макнул палочку в пиалу старик, – смешиваем с оловом. Ну, в данном случае возможно только помазать. Затем нагреваем для ускорения процесса трансмутации.

Слуга выхватил у него чернильницу, отошел к столу, выдвинул из-под какой-то реторты горящую масляную лампу, погрел оловянный сосудик в пламени. Быстро вернулся, протянул чернильницу сарацину.

Егор сглотнул: в том месте, которое было потерто тряпочкой, олово превратилась в сверкающее богатством ярко-желтое золото!

– Если трансмутацию проводить с расплавом или порошком, – пояснил Раймонд Луллий, – то в золото превращается все исходное сырье. Здесь же, как понимаете, превращение случилось лишь в том месте, которого касалась эмпатированная ртуть.

– Амальгама, – коротко ответил ученый сарацин.

– Черт! – выдохнул Егор, сделал шаг к слуге, но тот торопливо отступил, отодвигая пиалу.

– Это собственность английской короны!

– Ничего, – щелкнул пальцами Вожников. – Можно обойтись без образца. Я и так догадаюсь. Амальгама… Раствор золота в ртути. Ртуть испаряется, золото остается, покрывая изделие тонкой прочной пленкой, проникающей в материал за счет диффузии. Почти все этапы превращения готовили мы сами – это умно, меньше подозрений. Ртуть, понятно, настоящая, чернильница взята тоже у нас, пиалу выбирал мой друг. Остается догадаться, где было спрятано золото, чтобы его растворить? Если никто, кроме нас, ничего не касался, значит его подложили заранее. Пиала? Тонкий слой на дне, закрашенный фарфоровой пудрой?

– Просто мелом, – ответил слуга, позвонил в колокольчик и приказал: – Покиньте нас! И пригласите сэра Тэптона.

Монахи, оставив свои занятия, тут же подобрали подолы и направились к выходу. Но самое интересное – великий алхимик Раймонд Луллий тоже встал и довольно бодро покинул лабораторию.

– Осталось узнать одну мелочь, – проводил их взглядом Вожников. – Если бы знаменитые шесть миллионов ноблей Эдуарда Третьего были просто позолоченным свинцом, афера уже давно бы раскрылась. Однако они настоящие! Как это может быть?

– Для начала позвольте мне представиться. – Дворянин в замше уселся в кресло на место старика. – Мое имя: великий магистр Ордена тамплиеров, сэр Жак Филипп де Перпильян.

– О-о боже, будь я проклят! – хлопнул себя ладонью по лицу Егор. – Так вот оно что! Тамплиеры, орден Христа, он же орден Храма Соломона. Как же, как же, наслышан! В желтой прессе вас чуть ли не через номер поминают. И про проклятие писали, и про поездки тайные за океан, и про банковскую сеть по всей Европе. Вот, выходит, куда пропали все сокровища казенных храмовников! Вот откуда взялось золото в английской казне! Король Франции вас сжег, разорил, истребил и разогнал. А вы в качестве мести начали против него большую войну длиною в несколько поколений…

– Ты быстро решаешь загадки, мудрый путник. Прими мое уважение, – чуть наклонился вперед в кресле великий магистр.

– Кто же не знает про Орден тамплиеров и проклятых королей! Выходит, что бессмертный алхимик – это тоже обман?

– Что поделать, – развел руками Филипп де Перпильян, – нам нужно было как-то объяснить появление здесь огромного богатства. Поэтому мы выбрали имя самого известного мудреца своего времени и прикрылись им от недоверчивых ученых.

– А вы знаете, что из-за этой злой шутки по всей Европе многие тысячи полуобразованных каббалистов пытаются варить золото из всякого мусора по всем подвалам и монастырям?..

– Простите, что вмешиваюсь, достопочтенные, – кашлянул Хафизи Абру. – Но не могли бы вы пояснить, о чем беседуете, далекому восточному иноземцу?

– Все очень просто… – повернулся Егор к спутнику.

– Позволь мне, – остановил его магистр. – Человек, проделавший ради разгадки тайны столь долгий путь, достоин подробного ответа на все вопросы. Так вот, мудрый сарацин. Сия история началась в тысяча сто девятнадцатом году от Рождества Христова, когда несколько крестоносцев основали рыцарский орден, призванный защищать путников во время их путешествий по святым местам. Мы делали это бескорыстно, но многие из паломников щедро награждали нас за старания, передавали свое имущество нам под управление на время поездок и порой даже завещали его. На благо нашего святого дела большие вклады делали и королевские, и торговые дома. Следя за порядком на дорогах, ордену пришлось создать большую сеть отделений во всем христианском мире. Мы передавали путников из рук в руки, следили за безопасностью их самих и оберегали их средства. Следуя благу общества, мы вкладывали доверенное нам золото в различные полезные начинания. И многие из них тоже приносили потом прибыль.

– Давали деньги в рост, – пояснил Вожников.

– Ни в коем случае! – возразил Филипп де Перпильян. – Святая церковь запрещает ростовщичество, и ростовщичеством орден не занимался нигде и никогда! Однако вложения в прибыльные предприятия не могут не приносить прибыль… По мере роста богатства ордена к нашей помощи стали прибегать даже короли, императоры и сам Святейший престол. Многим возвращать долг оказалось нечем. Ровно сто лет назад король Франции решил, что убить своего кредитора намного удобнее, нежели расплачиваться по своим обязательствам, и заразил этим желанием папу Климента. Они составили заговор и напали на орден сразу во многих местах, разорив все отделения во Франции и Италии, а также других землях. Они объявили нас врагами человечества, а наше имущество конфискованным. Однако же их ждало горькое разочарование: нашей казны они не нашли.

– Еще бы! – хмыкнул Вожников. – С вашим-то опытом финансовых операций! Прятать золото вы умеете. Значит, после разгрома вас приютила Англия?

– Англия, Испания, Германия, – улыбнулся тамплиер. – Многие наши отделения не пострадали и действуют до сих пор. Трудность была не в этом. Нам нужно было найти того, кто покарает преступную страну, посмевшую столь жестоко обойтись с рыцарями христианского ордена. Спускать подобное преступление с рук недопустимо ни людям, ни государствам. Сто лет назад Франция была сильнейшей из держав Европы, и воевать с ней не хотел никто. У всех хватало своих врагов. В Испании шла война с маврами, в Германии – с язычниками, Италия состояла из крохотных враждующих графств. Прошло целых десять лет, прежде чем удалось взрастить идею воинской славы, богатства и сильной власти у юного Эдуарда английского. Получив согласие, мы возвели его на престол и открыли неограниченный кредит.

– Что-то особого успеха ваш наемник не добился. Поначалу, помнится, успехи были, но потом наследники Эдуарда потеряли всё!

– Первая из наших целей достигнута, – ответил храмовник. – Некогда цветущая Франция разорена до полной нищеты. Что касается второй… Мы возобновим войну этим же летом. Франция, повторю, разорена, а король Генрих получил двести тысяч ноблей и ныне уже набирает воинов и снаряжает корабли. Королю двадцать восемь, он молод и горяч. Вне всякого сомнения, он добьется успеха.

– Напрасно надеетесь, – с трудом подавил волнение Егор, поняв, когда именно начнется легендарная катастрофа для полугнилой и разрываемой усобицами Франции. – Завоевать маленьким экспедиционным корпусом огромную страну, пусть и обнищавшую? Численного превосходства еще никто не отменял. Эти бедняки просто закидают Генриха шапками.

– Простите еще раз, – опять вмешался Хафизи Абру. – Но скажите же мне: откуда и зачем появилось «алхимическое золото»?

– Имущество ордена считалось конфискованным, – кратко пояснил храмовник. – Скажи мы открыто о спасенной казне, папа вместе с королем Франции потребовали бы ее вернуть, заявили о правах собственности. Изымали бы золото у купцов, продавших нам товары, у наемников, нанятых на службу. У всех, кто возвращался бы из Англии в Европу. Ради такой добычи они могли бы даже объявить крестовый поход. А «алхимическое золото» – оно как бы местное, законное. Все, что от нас требовалось, так это показывать редким гостям поддельного «бессмертного Луллия» и превращать на их глазах кусочек любой безделушки в «настоящее золото». Обычно мы, ссылаясь на нездоровье алхимика, оттягивали представление, пока не соберется путников десять-пятнадцать, и «трансмутировали» не чаще одного раза в месяц. Но для вас сделали исключение. Вы знамениты, слава о вас опередила ваше появление почти на три недели. Жаль, Бретонская ведьма, вызывающая демонов ада, не с вами. Очень хотелось бы познакомиться!

– Однако, магистр, ты на удивление циничен. Обмануть половину Европы, шутить по поводу ведьмы, планировать войну на уничтожение целого народа. Ничего святого!

– Я финансист, уважаемый мудрец, – развел руками Филипп де Перпильян. – Мы признаем только цифры балансовых отчетов. Когда они растут – это хорошо. Когда сокращаются – это плохо. Все остальное есть пустословие.

– Но вы не жалеете золота на войну, затеянную из простой мести!

– Должник, уклонившийся от оплаты, должен понести наказание. Дабы не заражать дурным примером других, – холодно парировал магистр. – К тому же мы не платим за войну. Мы ее кредитуем. Мне нужно объяснять разницу?

– Нет, – покачал головой Вожников. – Но есть один вопрос. Что, если найдется добрый человек, который предложит закрыть вопрос с местью раз и навсегда, прекратив существование несчастной французской королевской династии? Равно как и их державы. И заодно наказать английскую корону за ее медлительность с исполнением своих обязательств? Путем хирургического удаления с лица Европы.

– Если я потеряю должника, кто вернет кредиты?

– Храмовники давали кредиты без залога? Верится с трудом. Без залога их вообще никто никогда не возвращает.

Дверь лаборатории распахнулась, внутрь ворвался упитанный краснолицый толстяк. Стеганка и чулки сразу доказали, что для нового гостя было куда привычнее носить доспех и работать мечом, нежели вести заумные беседы. Меч, кстати, у него тоже имелся, равно как и четыре стражника за спиной.

– Наконец-то, сэр Тэптон! – обрадовался магистр, поднимаясь с кресла. – Должен поблагодарить вас за интереснейшую и познавательную беседу, уважаемые путники, но вы должны понимать, что тайна, которую вы разгадали благодаря своей мудрости, не может покидать стен этого замка. В знак своего предельного уважения предлагаю вам самим выбрать тот вид смерти, который вы сочтете для себя наиболее достойным и благородным.

– Для начала исполни одну мою маленькую просьбу, сэр Филипп де Перпильян, – улыбнулся Вожников. – Выйди на угловую башню и посмотри наружу.

– Последняя просьба осужденного?

– Именно.

– Хорошо, – кивнул магистр. – Сэр Тэптон, прошу не спускать глаз с наших гостей. От них можно ожидать… неожиданностей.

Краснолицый рыцарь красноречиво положил ладонь на рукоять меча. Стражники разошлись, пропуская магистра, потом сомкнулись снова, закрывая собой дверь.

Филипп де Перпильян вернулся уже через минуту, мрачно бухнулся в кресло, вцепился пятерней в подбородок:

– Что это значит, уважаемый?

– Это значит, сэр, что пока вы тут варили алхимическое золото, я сварил для себя алхимическую армию, – ухмыльнулся Вожников.

– Их там не больше сотни!

– Полторы сотни отборных воинов Империи против десятка бойцов замковой охраны? Вам не продержаться и трех минут. Брать крепости они умеют, снаряжение самое лучшее из существующих. Все закончится за час или два. Дольше ворота не продержатся. И никакой ров замка не спасет.

– Может, мы и умрем, – выпрямился магистр, – но вы этого уже не увидите! Я прикажу…

– Стоп! – вскинул палец Вожников. – Наша беседа повернула куда-то в неправильное русло. Предлагаю забыть все случившееся до момента прихода сэра Тэптона и продолжить наш разговор с того недавнего момента. Так как орден относится к тому, чтобы прекратить тянучку с местью и передать дело другому исполнителю? Мы уберем ваших недругов быстро и качественно. Равно как и ленивых наемников.

Магистр щелкнул пальцами и указал на дверь. Стражники вышли, рыцарь остался.

– Вот, значит, что за демоны являлись по вызову рыжей девки? – криво усмехнулся Филипп де Перпильян.

– У вас бессмертный алхимик, у меня бретонская ведьма, – пожал плечами Егор. – Жизнь такова, что без помощи Дьявола никому не обойтись.

– От чьего имени ты выступаешь, неведомый гость?

– От имени великого князя Русского, императора Священной Римской империи и прочая, и прочая, и прочая…

– Это ложь! Все знают, что у русских случилась война на восточном порубежье. Они собирают силы для войны с потомками Тамерлана.

– Неужели об этом известно даже здесь? – искренне удивился Вожников.

– В нашем деле нужно знать всегда все и обо всем, – ответил магистр. – Тем паче о планах и действиях столь огромного и могучего соседа, родившегося буквально из ничего. Все послы и лазутчики доносят, что русские готовятся к войне на востоке. Даже сам тамошний тиран уехал из столицы еще зимой и по сей день не возвращался.

– Прекрасно. Надеюсь, все остальные правители придерживаются той же точки зрения.

Магистр вскинул голову. Медленно поднялся из кресла:

– Не может быть!!!

– Так чем готов заплатить орден за разрешение французского вопроса?

– Невероятно! Но ведь это огромный риск!

– У меня большой опыт и хорошая охрана.

– Я прошу прощения, мой император, если невольно обидел словом или поступком, – склонился перед гостем сэр Филипп де Перпильян, сняв пилотку.

– Прошу прощения, – буркнул краснолицый и тоже поклонился, сдернув берет.

– Давайте к делу. – Егор прошел к креслу и уселся в него вместо магистра. – Как я понял, по главным вопросам у нас расхождений нет?

– Тебе нужен кредит, мой император? – Теперь магистр стоял уже с обнаженной головой. – Сколько? Золото, серебро? В какой стране, в каком размере?

– Сами по себе деньги не представляют никакой ценности, сэр Филипп, – ответил Вожников. – Деньги – это всего лишь инструмент. Именно инструменты мне и нужны. Как я понимаю, большинство английских дворян у вас в долгах? Я хочу, чтобы, встретившись с моим войском, английские полки не поднимали оружие на моих ратников. Объясните им, что каждый, кто отвернется от Генриха и присягнет мне, сохранит свои имения и избавится от долгов.

Храмовники переглянулись.

– В рядах королевского войска у нас много преданных сторонников, – ответил сэр Тэптон. – Там есть даже члены ордена. Однако… Однако, к сожалению, далеко не все дворяне готовы торговать совестью. Полагаю, больше половины королевских полков будут преданы сюзерену, несмотря ни на что.

– Ничего страшного, – кивнул ему Вожников. – Просто английскую армию нужно немного перетасовать. Этим летом им придется много туда-сюда побегать. Сделайте так, чтобы отсылались с приказами каждый раз наиболее преданные полки, а оставались или возвращались самые ненадежные и продажные.

– Это задача сложная, но исполнимая, мой император, – ответил Филипп де Перпильян. – Однако я хочу знать, как будет оплачена эта работа ордена?

– Вы получите месть!

– Мне кажется, мой император, ты пытаешься продать нам воздух, – почтительно склонился магистр. – Ты начнешь свою войну и покоришь Францию и Англию в любом случае, этот вопрос ты уже решил. Зачем же нам входить в расходы, если можно лишь посмотреть со стороны, как вершится справедливость?

– Да, я покорю их в любом случае, – согласился великий князь. – Империя станет шире еще на несколько сотен миль и несколько миллионов человек. Как вы понимаете, она благосклонно отнесется к тем, кто ей помогал, и крайне недоверчиво станет воспринимать тех, кто отказал в помощи… Орден желает восстановить сеть своих отделений в Империи, или намерен собирать вещи на выход? Пропуск в Империю существует только один. Докажите свою преданность!

Магистр Филипп де Перпильян посмотрел на сэра Тэптона. Толстяк подумал, кивнул. Храмовник вздохнул и склонил голову:

– Орден готов присягнуть империи, дабы вернуться к исполнению своего христианского долга.

– В таком случае я жду от вас сообщений о планах английского короля и всех его передвижениях. И принятия мер против излишнего пролития крови.

– Да, мой император… – склонил голову храмовник. Неуверенно спросил: – И куда ты теперь?

– В Шотландию. Насколько я помню, они с англичанами всегда на ножах. Надеюсь найти там лишних союзников в войне против короля Генриха.

– Это вряд ли, – покачал головой сэр Тэптон. – У английской короны в плену их король Яков, так что поднять горцев на серьезную войну будет трудно. Они, конечно, воинственно кричат и состоят в союзе с Францией против Англии, и даже врага своего тревожат – но сильно стараться не станут.

– Не понял? – вскинул брови Вожников.

– Пока король в плену, в Шотландии его именем правит Стюарт Роберт, герцог Олбани. Если король вернется, король станет править сам. И зачем это наместнику надо? – Толстяк рассмеялся: – Посему воюет Роберт Олбани так, чтобы Англия случайно не испугалась и венценосного пленника не возвернула. Сказывают, даже своего сына из плена не выкупает, лишь бы вместе с ним сюзерена забирать не пришлось.

– Какая интересная и насыщенная жизнь! – искренне восхитился Егор. – Нет ни единого уголка земли в обеих странах, где бы все не шло наперекосяк! Однако в Эдинбурге меня ждет корабль. Увы, но все предопределено. Просто расскажите мне об этом хитреце поподробнее…

* * *

Серым и пасмурным апрельским днем тысяча четыреста пятнадцатого года к воротам Эдинбурга, серым, как само небо, подъехали трое мужчин и одна женщина. Все четверо спешились у моста, намереваясь войти, и стражник, окинув их беглым взглядом, сказал:

– Десять пенсов за проход. По три с каждого человека.

– А рыжая что, не человек? – поинтересовался один из путников.

– Коли такой умный, плати двенадцать, – не стал спорить привратник.

– Не буду. Передай лучше герцогу Олбани, наместнику короля Якова в Шотландии и хозяину города, что с ним желает встретиться великий князь Русский и император Священной Римской империи, король бесчисленного количества королевств и князь несчитанного числа княжеств Георгий Заозерский.

– Это ты, что ли, император? – расхохотался стражник, толкнул локтем товарища: – Император в дерюге!

Оба засмеялись, начали соревноваться в остроумии:

– Император без ножа! Император без плаща! Император без сапог! Император без штанов! Император без земли!

Пока они веселились, по дороге, не особо торопясь, подтянулись всадники в вороненых доспехах. По двое, по трое – и как-то внезапно и незаметно их вдруг собралось чертовски много. Причем большинство оказались с пиками и щитами в руках, готовые хоть сейчас вступить в бой.

– У тебя возникли какие-то сложности, мой император? – спросил из-под забрала один из черных рыцарей. – Прикажешь наказать виновных и расчистить дорогу?

Егор красноречиво посмотрел на смешливого стражника. Из того мгновенно выдуло все веселье, и он кинулся бежать по подъемному мосту в крепость, вопя во все горло:

– Тревога, тревога!

– Оставь его, барон, – остановил черного всадника Вожников. – Сюда мы пришли не воевать, а вербовать союзника.

В надвратных башнях зазвучал горн, створки захлопнулись, подъемный мост пополз наверх.

Случившаяся паника Вожникова ничуть не удивила. В этом мире, столь красочно описывающем битвы стотысячных армий, полторы сотни воинов являлись очень и очень серьезной силой, а армии в две-три тысячи бойцов решали судьбы государств[33]. Однако для осады крупного города отряда за спиной императора было явно маловато. Равно как и для его оккупации. Гарнизон Эдинбурга, живущие в нем дворяне и их вооруженные слуги вряд ли уступали числом телохранителям великого князя.

– Кто вы такие и что вам нужно?! – после некоторой задержки крикнули с надвратной башни.

– Великий князь и император желал удостоить визитом герцога Олбани, поболтать и выпить с ним проездом кружечку пивка! – бодро ответил кто-то из воинов черной сотни. – Если, конечно, тот повесит на воротах хама, запирающего двери прямо перед носом знатного гостя!

Над маленькой, но отлично снаряженной армией развернулись знамена и хоругви.

Эдинбург думал над услышанной фразой больше двух часов. Скорее всего, город подсчитывал свои силы и раздавал мужчинам оружие. Наконец все-таки заскрипел опускаемый мост, распахнулись ворота, и навстречу вышел ярко одетый в зелено-красные штаны и сине-желтый колет мальчишка с горном в руке. Поставив трубу раструбом на колено, он низко, размахивая шляпой, поклонился:

– Герцог Олбани, Стюарт Роберт, приглашает дорогих гостей на королевский пир!

Это стал единственный настоящий пир за все время путешествия великого князя. В огромном зале, с вином, пивом, с менестрелями, орущими путаные баллады под треньканье лютен, с дамами в длинных тяжелых платьях и остроконечных шляпках, больше похожих на конусы из учебника по геометрии, но украшенных вуалями и атласом; с запеченным целиком быком, блюдами копченой трески и тухлой акулятины, с танцами под трубачей, больше похожих на всеобщую пьяную драку – в которой большинство дам решительно сдавались в плен своим обидчикам.

Во главе стола бок о бок восседали император половины мира и наместник Шотландии, сосредоточенно напиваясь, прежде чем вслух заговорить о том, о чем в приличном обществе не принято упоминать даже мимоходом.

– Король Шотландии Яков находится в английском плену, – перешел наконец Вожников к основному вопросу попойки. – Это нехорошо, неправильно! Разве королевство не должно принять все возможные меры для его освобождения? Начать наступление по всем направлениям, захватывать города и порты, развернуть решительную войну. Поход во имя освобождения короля воодушевит и соединит все кланы королевства!

– Ты не знаешь, что такое кланы, брат мой, – покачал головой герцог. – Большинство шотландцев упрямы и своевольны, думают лишь о себе и своем наделе, своих родичах и бабах. Ими невозможно управлять. Чтобы ты ни делал, половина родов всегда будет против!

– Но другая половина – «за»! – приободрил его Вожников.

– Но только половина, – покачал головой герцог. – Этого слишком мало, чтобы стать уверенным правителем. Оппозиции всегда оказывается слишком много, чтобы управлять всей страной. Всегда и всюду найдутся враги и заговорщики, каковые заболтают, испортят исполнение любого приказа. Забудут о нем, переврут, скажут, что не получали…

– Единый поход за освобождение короля должен сплотить всех! Думаю, в твоей стране не найдется никого, кто откажется положить свой живот во имя сюзерена!

– Пусть даже мы победим. Но потом ведь ничего не изменится! Половина кланов сохранит преданность мне, другая половина будет искать способы меня скинуть. – Наместник подставил кубок слуге, а когда тот налил вина, решительно опрокинул в рот, опорожнив одним глотком. – Как можно править в королевстве, где каждый второй предатель?

– Есть отличный способ… – Егор наклонился к уху и несколько минут что-то тому шептал.

Роберт Олбани дослушал, довольно расхохотался:

– Да ты просто гений, мой император! Неудивительно, что половиной мира правишь ты, а не я! Эй, слуги! Налейте вина! Я хочу выпить за здоровье нашего гостя!

– Так ты согласен? – уточнил Егор после того, как все подняли кубки в честь провозглашенного тоста.

– Англия наш давний враг. Он очень опасен, – уклончиво ответил герцог Олбани. – Полагаю, ради такого результата вполне можно обойтись и порубежными стычками.

– Порубежные стычки не смогут принести свободы твоему сыну.

Стюарт Олбани недовольно нахмурился, помялся, потом сказал:

– Я веду переговоры о выкупе.

– Должность наместника недолговечна, брат мой, – устал вилять вокруг да около Вожников. – Рано или поздно король все равно вернется домой. Ты десять лет успешно правил страной, половина которой тебя ненавидит, а другая не понимает, как ты попал в правители. Это талант, который нельзя упускать. Поверь мне, Роберт, дожидаться возвращения Якова в Эдинбург на посту наместника Империи в Англии, Шотландии и Ирландии, утвержденного именным указом и имеющим все полномочия, будет куда удобнее, нежели сидеть здесь на птичьих правах. А с твоим талантом возвращения Якова никто просто не заметит. Он останется чисто номинальной фигурой.

– Наместник исполняет волю властелина, – ответил герцог. – Его можно назначить, а можно и снять. По наследству этот пост не передать.

– Нет, – отрезал Егор, прекращая торг. – Залогом успеха отныне будет только честная служба империи. По наследству ты сможешь передать свои земли и богатства. А пост будет принадлежать тому, кто докажет свою искреннюю преданность и старание. Если ты попытаешься интриговать, вместо должности наместника получишь пенсию. И все. Но если будешь предан… В Империи всегда найдется путь наверх для достойного человека. Место наместника трех королевств у нас отнюдь не самое высокое. Что скажешь?

– Стать наместником трех держав вместо одной? – почесал затылок герцог, решительно фыркнул: – Я не так глуп, чтобы отказаться! Твой слуга, мой император…

– Договорились, – с облегчением осушил кубок Егор.

– Договорились, – согласился герцог, с облегчением осушил еще один кубок и, прихлопывая в ладоши, пошел в танцующую толпу, то смыкающуюся, то расходящуюся под звуки лютен.

– Поморские кочи в бухте Эдинбурга, – встал за креслом, за спиной Вожникова барон Антониус Вандервельд ван Эйк. – Наш путь завершен. Какие будут приказы, мой император?

– Должен признать, ты был великолепен, – развел руками Егор. – Превзошел мои ожидания. Ты был невидим, словно призрак, и стремителен подобно ястребу. Бесшумен, словно соболь, и силен, как медведь. Полагаю, ты и твой род заслуживают именно такого герба: меч на фоне щита, сверху справа и слева призрак и пикирующий ястреб, а снизу пушистый соболь и вставший на задние лапы медведь. Разумеется, к такому гербу нужны и соответствующие владения. Например, графство Девоншир и графство Андулем[34]. И я так думаю, что для сохранения столь именитого рода в веках, несмотря на возможные потрясения, все три дарованных тебе удела нужно будет соединить в майорат[35]. Как полагаешь?

Разумеется, Вожников понимал, что делит шкуру не убитого медведя. Однако он знал и то, что для успеха охоты будет зело полезно, если гончие псы узнают, какой кусок от добычи им предстоит получить. Однако голландский пират обратил его внимание на совсем другое:

– Дарованные тобой земли находятся в разных концах света, великий князь. Это мало похоже на майорат.

– Ты великолепный воин, барон, – пожал плечами Егор. – Находчивый, решительный, умелый, незаметный и смертоносный. Иметь такого человека в слугах – великая удача. Иметь среди врагов – большая опасность. Я не хочу потерять уникального бойца из-за глупых подозрений в измене. Или не глупых… Дабы не тратить силы на слежку и проверку, не мучиться подозрениями и не читать доносов, предпочитаю создать такую ситуацию, чтобы тебе было просто невыгодно мне изменять. Чтобы наши интересы совпадали. Мне нужна империя, сильная, богатая и неделимая. Твои земли в этой империи разбросаны в самых дальних уголках. Чтобы успешно владеть ими и сохранить за потомками, барон, тебе тоже нужна единая и сильная империя. А хороший доход поместья будут приносить только в империи богатой. Разрушать мою державу, барон, для тебя будет равносильно отрезанию собственной руки или ноги. Так как ты относишься к учреждению майората?

– Служить столь мудрому господину большая честь для меня, – выйдя из-за кресла, склонил голову барон. – Ты смотришь вперед на века и умеешь заботиться о своих слугах. Можешь быть уверен в моей преданности. Но графства Андулем и Девоншир еще нужно добыть. Приказывай, мой император, я весь внимание…

Глава 6

Папская булла

С ранней весны в южной Европе начали происходить странные события. В английское Бордо приплыли многие десятки ладей, ушкуев и кочей с грузом пеньки, дегтя, железа и сала. Товары продавались по смешным ценам, разбирались охотно, а потому корабли, быстро избавляясь от груза, пошли вверх по рекам, дабы собрать серебро со всех местных рынков.

Очень скоро среди сервов поползли рассказы о том, что в совсем уже близкой Русской империи правитель не требует вовсе никаких податей с простого люда, а также, что все, кто рождается на русской земле, считаются свободными независимо от того, кем были их родители. Верилось в подобную вольницу с трудом, однако люди так устроены, что всегда надеются на хорошее. Русская империя подобралась уже совсем близко. А вдруг ее законы проникнут и во Францию?

В начале мая из Венгрии, Польши, Молдавии, Валахии и Чехии во Францию поползли длинные обозы с сеном и овсом. Русские явно не понимали, что в тамошних местах почем, поскольку цену запрашивали такую, что все купцы сразу отворачивали назад, крутя пальцем у виска. Наверняка заезжие хитрецы разорились бы до полной нищеты, кабы не нашлось еще более глупых торговцев. Из причерноморских земель нежданные степняки пригнали на продажу многие тысячи скакунов. Так много, что всю Францию можно было бы посадить в седло. Именно коннозаводчики и скупили дорогое сено и овес весь без остатка, оставшись в убытке вместо жадных крестьян.

В те самые дни, когда татары мучились с несбываемым товаром, в Авиньон, в автономную область на границе Священной Римской империи и южной Франции, прибыл папа Мартин, дабы отслужить молебны в соборе Нотр-Дам-де-Дом и проверить положение дел в университете и окрестных землях.

Визит римского папы в один из своих уделов не вызвал ни у кого удивления. Однако в конце службы к святому отцу внезапно бросились множество изможденных, тощих и грязных людей, одетых в лохмотья. Припадая к ногам наместника божьего на земле, они молили его о защите и милости, перечисляя обрушившиеся в последние годы на их страну напасти. Тут был и голод, и чума, и своевольство дворян, и набеги англичан. Но самое главное – безумие короля. Знак проклятия, наложенный на Францию и ее правителя.

Мартин Пятый принял просителей милостиво, обещая заступничество перед Всевышним и спасение от случившегося бесовства.

В силу благословенной случайности, именно в эти дни в Авиньон совершал смиренное паломничество великий князь Русский и император Священной Римской империи Георгий Заозерский. Встретившись с ним, папа Мартин возложил на сего паломника, в качестве епитимьи за свершенные грехи, обязанность взять на себя заботу о возвращении покоя и благополучия на христианские земли Франции, о безопасности честных католиков, проживающих в этих местах, и передачу несчастного короля Карла лично в руки папы Мартина, дабы тот мог денно и нощно молиться за очищение души больного, избавление его от проклятия и прояснение разума.

Булла папы Мартина Пятого была обнародована двадцатого мая тысяча четыреста пятнадцатого года. Она провозглашала покровительство Святейшего престола над душевно больным королем Франции и объявляла протекторат императора Священной Римской империи над владениями безумца – отныне и до того часа, когда разум несчастного Карла удастся исцелить.

Уже через неделю булла, отпечатанная на многих и многих тысячах листов, оказалась расклеена во всех городах и селениях Франции. И за те же дни на дороги и земли несчастной измученной страны внезапно выплеснулись десятки тысяч татар.

Никто так и не понял, откуда они взялись. Ведь не на ладьях же паломников приплыли! Но уже на следующий день после провозглашения буллы стремительные сотни степняков, одетых в стеганые халаты, опоясанных кривыми саблями, сидящих верхом на сильных, сытых и ухоженных лошадях, перехлестнули границы Авиньона и помчались во все стороны, захлестнув все дороги и пути, от широких трактов и до самых узких тропинок. Всего за трое суток легкая конница дошла до Клермона, Лиможа, Аргулема и Роана, накрыв половину Франции сетью, больше похожей на паутину, – крепко держащую жертву, что способна была лишь слабо трепыхаться в бессилии.

Жизнь здешнего общества слишком зависела от гонцов, передающих сообщения о тех или иных событиях, о приказах, о новых законах и войнах. Увы, в этот раз получилось так, что известие о начале войны передвигалось даже медленнее вражеских войск. А когда оно добралось до Парижа – передать приказы о мобилизации, сборе войск, направлении движения полков и плане действий оказалось невозможно. Большинство южных городов узнали о напасти только по внезапно опустевшим рекам и дорогам, да еще от перепуганных сервов, сумевших сперва спрятаться от неведомых воинов, а потом убежать в ближайшую крепость. Крестьяне и рассказывали о стоящих на реках ушкуях с пушками, о сотнях сарацинов на дорогах, о грабежах и насилии.

Но кто, что, откуда, зачем? И что делать? Непонятно… День проходил за днем, неделя за неделей – но за запертыми воротами и поднятыми мостами царила звенящая неизвестностью пустота, и посланные на разведку дозоры исчезали в ней, словно в зачарованной трясине…

Между тем очень скоро французских сервов ждало неожиданное и радостное открытие: их не убивали и не разоряли!

Обычно, по законам европейской войны, пахарей, как самое ценное и доходное имущество врага, налетчики убивали, а их дома и дворы – жгли, разоряя противника, лишая его доходов. Но Вожников не искал разорения Франции. Он намеревался прибрать ее к рукам. И потому татары получили строгий приказ без крайней нужды никого не резать и ничего не жечь. Степняки даже полон не собирали. Вовсе не по причине внезапно возникшего гуманизма, разумеется, – а потому, что возвращаться домой они предполагали не скоро. Таскать с собой несколько месяцев полон, кормить его, поить и охранять – головная боль еще та. Проще на время плюнуть и не связываться.

Больше того, даже по меркам татар большинство здешних крестьян были нищетой беспросветной, с которой и взять-то нечего. И потому основной целью грабежей стали дворянские гнездышки. Для захвата замков сил у легкой конницы не имелось, первыми их жертвами стали богатые дома мелких помещиков, потом усадьбы со слабыми укреплениями, затем – городские слободы, стоящие за пределами крепостных стен.

Крестьяне дураками не были и очень быстро бояться татар перестали, при их появлении пряча разве что девок и скот. Охотно показывали пути к жилью бывших своих господ, чужими руками избавляясь от тальи и барщины, или к ремесленным поселениям, в которых и сами находили чем разжиться после ухода столь удобного врага.

Горожанам было намного хуже. Рынки практически опустели, хлеб, яйца, сыр, мясо больше никто не привозил, рыбаки моментально взвинтили цены на рыбу до небес, но и той было совсем немного – при городах остались только те речники, что ловили совсем рядом. Из-за ближних излучин лодки зачастую уже не возвращались.

Разумеется, некоторые запасы имелись в любой крепости. Но они делались на случай осады. Здесь же положение складывалось непонятное. Ни то, ни се.

Что будет происходить дальше, Егор Вожников мог предсказать чуть не по дням – недаром исходил здешние дороги своими собственными ножками, побеседовал со многими местными жителями, пронюхал о здешних интригах, обычаях и разногласиях.

Пройдет еще недели две-три, прежде чем сеньоры французских городов поймут, что для пересылки писем нужно отправлять с гонцом никак не меньше сотни воинов – целую армию. Такие большие отряды татары трогать не станут – они вообще не любят погибать в сечах. Города, купившие у короля право на самоуправление, вообще никого посылать не станут – будут беречь силы для самообороны.

Где-то через месяц при королевском дворе наконец-то разберутся в обстановке и успеют исполчить для войны преданных дворян. Армия получится небольшой – ведь сторонниками короля являются арманьяки. А графство Арманьяк находится здесь, на юге, и обложено, как медведь в берлоге. Ни людей, ни припасов, ни средств из главных своих владений сторонникам власти не получить.

Самое раннее в июле французы попытаются снять осаду с крупных городов, следуя обычной тактике: выступят в поход. Татары, пасущие коней на королевских полях и лугах, веселящиеся в разоренных усадьбах, войска, разумеется, пропустят – и сомкнутся за их спиной. Зачем им воевать с армией, если можно безопасно грабить обозы?

Побродив с месяц от города до города и изрядно изголодавшись, арманьяки поймут, что в этой странной войне невозможно кормиться с земли, на которой воюешь, и сражаться нужно не за города, а за безопасность своих обозов – линий снабжения. Это будет уже август. Восстановив силы и откормившись, арманьяки смогут ответить Империи разумно и болезненно – либо ударив на близкие, богатые и почти неприкрытые Лотарингию, Люксембург или Льеж, либо храбро и по-рыцарски, начав наступление через горы на Лангедок. Но в любом случае это будет уже только в сентябре.

Между тем до сентября Франции еще нужно дожить. Английский король Генрих, уже собравший армию и жаждущий французской короны, вряд ли сможет спокойно смотреть, как она уплывает в чужие руки. Равно как и бургиньоны, во главе с герцогом Жаком Бесстрашным, не упустят возможности ударить в спину своим давним недругам, открыв против любимой Франции второй фронт[36]…

Итак, механизм собран, просчитан и сбалансирован, хорошо смазан всеобщей ненавистью и тамплиерским золотом и запущен громогласной папской буллой. Теперь осталось только ждать.

Не забывая, конечно же, и об исполнении своей роли.

Двадцать первого мая, во исполнение воли Святого престола, границу Священной империи пересекли возле Арля тяжелые армейские обозы, сопровождаемые опытными русскими и булгарскими пушкарями, под охраной тяжелой кованой конницы. Тем же вечером войска добрались до могучего древнего Нима и стали неторопливо располагаться возле богатого города лагерем. На следующий день в трехстах шагах от расшитого золотом, с яркими атласными пологами шатра императора угличские и вологодские литейщики оборудовали позиции крупнокалиберных пушек. Самых последних, новеньких, с полированными каналами ствола под оперенные снаряды со свинцовыми поясками, улучшающими обтюрацию.

На третий день Вожников послал к воротам глашатая, который объявил волю императора. Егор и в этот раз использовал методику, столь удачно показавшую себя при походе на Польшу и Литву. Либо город, во исполнение папской буллы, сдается без боя и присягает на верность императору – тогда он платит небольшой откуп, сохраняет прежний образ жизни с прежним местным сеньором или бургомистром, либо сдается после начала обстрела – и тогда, помимо крупного выкупа, он принимает наместника, назначенного Империей. С имперским гарнизоном, разумеется.

Упрямство, проявленное после начала обстрела, означало штурм и разорение.

Разумеется, горожане подняли глашатая на смех и отогнали, забрасывая ночными горшками с их содержимым. Ничего другого Егор и не ожидал. В этом мире, привыкшем к требушетам и спорящем о преимуществах луков над арбалетами, еще не подозревали об истинных возможностях пушек, использовали их редко и без особого успеха. В то время как под рукой великого князя были лучшие пушкари мира[37], да и сами стволы он успел хорошо усовершенствовать, опережая открытия этого времени как минимум на три столетия. Здесь же главным способом покорения городов была осада, а штурмы являлись редкостью, причем тоже готовились месяцами.

– Ну что же, так тому и быть, – ничуть не огорчился Егор. – Все едино доходы Лангедока папа Мартин истребовал себе в качестве платы за буллу. Так что беречь его совершенно незачем. Это уже папина головная боль.

В качестве основной цели он выбрал угловую башню, стрелки которой прикрывали самый обширный участок города. После ее исчезновения оборонять изогнутый участок длиной в две сотни саженей окажется некому. Вожников сам со всем тщанием навел стволы в основание сложенной из крупных известняковых кубов твердыни и дал отмашку.

Залп мощнейших крупнокалиберных пушек заставил содрогнуться, казалось, саму землю. Тяжелые чугунные «сардельки» мелькнули в воздухе и врезались в камни крепости, прошив стену насквозь, словно картонку. В местах их попаданий остались только аккуратные черные дырочки.

– Вот проклятие, кто так строит? – разочарованно сплюнул Егор. – Опять снаряды слишком мощные!

Пушкари засуетились, перезаряжая стволы, и вскоре жахнули еще раз, а затем еще. Пока что без видимого эффекта.

– Не огорчайся, княже, – попытался утешить его один из пушкарей. – По эту сторону, может статься, вреда причиненного и не видно, а внутри города наверняка беда. Снаряды-то, они еще шагов на двести по ту сторону пролетают и все на своем пути крушат.

– Ты кто таков? Чего не при деле? – недовольно покосился на заметно скривившегося на бок тощего черноволосого мужичка.

– Новгородские мы, Амосом меня кличут, – моментально сдернул шапку смерд. – Пушки мы свои привезли числом в три десятка. Знамо дело, не таковые, как эти, по старинке делали. Но, мыслю, и для нас место ратное найдется.

– Коли умный такой, то давай, ищи свое место, – отмахнулся от него Вожников. – Скажешь, я разрешил.

– Ага! – Кривобокий Амос кивнул, насадил шапку обратно на макушку и убежал.

– Быдло невоспитанное, – буркнул ему вслед Егор и выбросил из головы. – Заряжай! Где барон фон Шельзе?

– Я здесь, мой император, – подскочил ближе одетый в латы рыцарь.

– Пускай вперед своих наемников, пора.

По улицам разоренной слободы побежали ко рву десятки наемников с наполненными землей мешками. Щитами немцы не пользовались, зато были в кирасах и шлемах, а потому посыпавшийся сверху град стрел особенного вреда не причинял. Сразу, конечно же, появились раненные в руки и ноги – но ничего смертельного. И домой воин живым вернется, и пару золотых отступного за увечье в кошельке принесет.

Вода заплескалась, пошла волнами, тут и там обнажая дно. Стало ясно, что ров уже давно не чистили. А может статься, и чистили – до только так, что выделенное казной золото ушло в карманы подрядчиков и наместника. Поди под мутной зеленой водой разбери, сколько земли вынуто, на какую глубину и где прокопано?

– К вечеру заполним, – вернувшись, отчитался барон. – Мешков с землей запасено с избытком.

– Коли с избытком, делайте дамбу шире, – ответил Вожников. – Потом самим удобнее будет на штурм идти.

– Слушаюсь, мой император!

Пушки жахнули снова, выплеснув белые густые облака дыма. Дождавшись, пока они развеются, Егор прищурился, вглядываясь в стену, потом усмехнулся:

– Ничего, на хитрую дырку есть гвоздь с винтом. Дадим еще пять-шесть залпов в одно место, а когда камень разрыхлится, всадим туда бомбами. Они взорвутся за стеной и разнесут башню изнутри. Давайте, други, не ленись! Заряжай!

Однако к тому времени, когда внешний участок башни стал похож на изъеденное термитами бревно, к городу подкрался вечер. Чтобы штурм не утонул в ночной темноте, решительный удар Вожников отложил на утро.

С первыми солнечными лучами ко рву стали подтягиваться латники Савойского, Лотарингского и Миланского полков. Вскоре на берегу перед засыпанным рвом не было видно земли из-за зловещего блеска железных кирас, шлемов и алебард. Великий князь самолично навел орудие, заряженное накануне разрывным снарядом: пудовой железной гранатой, полой внутри. Плотно набитая в сердцевину пороховая мякоть запаливалась специальной серной трубкой-замедлителем, вкрученной в хвостовик. При выстреле она загоралась от заряда в стволе, после чего огонь несколько мгновений добирался до содержимого. От фитилей в этом деле русские пушкари отказались – оказались слишком ненадежны.

– Пали, – скомандовал Егор, отходя на несколько шагов против ветра, подальше от будущего дымного облака.

Орудие жахнуло грохотом и пламенем, в изъеденной накануне ядрами стене появилась еще одна дырочка.

– Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, – по очереди загнул пальцы великий князь.

Оглушительный взрыв выбил дымом все окна башни снизу доверху, с верхней боевой площадки взметнулись вверх, крутясь в воздухе с растопыренными руками и ногами, разбрасывая сапоги и шлемы, десятка полтора человеческих тел. Имперские латники встретили это зрелище восторженным ревом и, не дожидаясь команды, ринулись вперед…

Атака захлебнулась, не успев толком и начаться. Башня лишилась своих защитников, перекрытий, оружия – но устояла, по-прежнему охраняя безопасность города. А небольшая пробоина в полторы сажени диаметром, возникшая на месте разбитой ядрами кладки, после короткой схватки оказалась за горожанами. Те пиками отогнали нападающих от стены и быстро забросали отверстие мусором. После взрыва башни мусора в ней, естественно, имелось в достатке.

И тут со стороны приречных ворот растянутой тройной канонадой грохнуло несколько залпов. От императорского шатра, с пушечной позиции, было отлично видно, как ливень ядер и картечи буквально снес лопату поднятого моста вместе с воротами за ними. Полсотни ратников в островерхих шеломах промчались по стационарным пролетам, метнули вперед штурмовой мостик, закрывая провал. Зазвучал переливчатый свисток, атакующие дружно упали. Над их головами шарахнул еще один залп, выплескивая картечь в темное пространство под надвратной башней и на улицы за ней. Ратники поднялись и ринулись дальше, вперед, в беззащитное нутро богатого ремесленного города.

Вслед за первым отрядом по мостку перебегали вперед все новые и новые воины. Сверху по ним пытались стрелять лучники, но очень скоро схватка перекинулась наверх, на боевую площадку, после чего прекратилась. Ворота были захвачены. А значит – и весь Ним.

– Федька, – подманил кравчего Егор. – Сходи, узнай, кто все это учудил. Остальным отбой. Пушки можно паковать в дорогу. От всех нас тут теперь пользы, как от козла молока. Остается только выпить за здоровье победителей.

Виновников торжества Федька привел пред великокняжеские очи вскоре после полудня.

– Смоленский полк ворота взял, под рукой наместника псковского княжича Константина Дмитриевича! – доложил кравчий, поклонившись в сторону сына московского князя, одетого в мелкопластинчатый бахтерец и татарскую мисюрку, с алым плащом на плечах. Княжич был красавцем, с тонкими чертами лица, густыми бровями, широкими скулами. Крохотные бородка и усы стрижены по западной моде, коротко и остро.

Егор, скрупулезно соблюдая условия договора с Юрием Дмитриевичем, князем Звенигородским, в дела Москвы, Смоленска и Галича не совался, позволяя союзнику чувствовать себя в своей вотчине полноправным правителем. Но боярам великого воеводы тихий и спокойный омут казался тесным. Им хотелось побед, славы, новых вотчин. Вот и перебирались один за другим из-под московского крылышка ко двору великого князя и императора. Другого места для карьеры у знатного человека ныне просто не было.

– Помогли же ему в сем пушкари Амос из Новгорода и Биляр Таис-мирза, мастер булгарский, магометянской веры.

– Ага! – расплылся в довольной ухмылке кривобокий новгородец. Таис-мирза лишь слегка склонил голову.

– Какое еще «ага»?! – вспылил Вожников. – Ты с кем разговариваешь?! Обращаться нужно «мой император»! Или «великий князь»! И кланяться нужно своему властителю, а не драпать от него, как заяц от лисы, едва только слово нужное услышал! Слово же «княже» лишь для знатных и близких слуг допустимо, а не для пушкаря залетного!

– Ага… – испуганно втянул голову новгородец.

– Тьфу, – раздраженно отвернулся от него Егор, кивнул псковскому наместнику: – Что за своевольство, Константин Дмитриевич? Думаешь, мне по нраву будет, коли я не знаю, что мои рати собственные делают? Я силы в одном месте прикладываю, рати лучшие – в другом коплю, а в итоге старания мои прахом идут! Наказать бы вас… Да победителей не судят. Хвалить приходится. Молодцы, ловко провернули!

– Рады услужить, мой император, – с достоинством поклонился довольный, как сытый кот, княжич.

– Со своевольством своим, Константин Дмитриевич, ты мне в общей рати токмо мешаться будешь, – вздохнул великий князь. – Посему повелеваю тебе взять полки смоленские, владимирские, псковские и новгородские и идти с ними на Алес, Мийо, Родез и Каор. Опосля на Тюрен и Тюль выступать планируй, но окончательно сие решу по обстоятельствам, к тому времени сложившимся. Опираться в сем будешь на Биляра Таис-мирзу и Амоса новгородского. Пушкари, сам видел, они умелые, ловкие, находчивые. Так что с делом осадным справятся. И научи их к возвращению хорошим манерам! Может статься, опять хвалить придется – а они ведут себя, точно бродяги.

– Когда мне выступать, мой император?

– Три дня на разграбление города, два дня на сборы. Через пять дней. Бояр отличившихся дозволяю своей волей и моим именем уделами награждать. Там везде татары прошли, а после них бесхозных уделов осталось, полагаю, немало.

– Слушаюсь, мой император, – повеселел княжич, получая фактически королевские права…

– Наместников, коли города не сдадутся, тоже на свое усмотрение ставить доверяю.

– Слушаюсь, мой император, – еще больше обрадовался Константин Дмитриевич.

– Да… И проследи, чтобы эти два архаровца получили свою долю награбленного. Они это заслужили.

Средние города пятнадцатого века имели гарнизоны в пределах двух-трех сотен воинов. Крупные – около тысячи человек. Очень крупные… Очень крупных на юге Франции просто не имелось. Долгая война с Англией привела к тому, что основные крепости, замки, оборонительные линии располагались в основном на севере страны. На юге наступающие войска ощущали себя, как лиса в курятнике. Глаза разбегались от возможностей, рук не хватало, чтобы расхватать доступную добычу. Не было никакого смысла обрушиваться на каждый город всей своей сорокатысячной мощью. Это было все равно, что палить из пушки по воробьям… Тем более что и пушкарей, и артиллерии, и пороха со снарядами в армии теперь имелось в достатке. Поэтому перешедшие Рону силы Егор разделил на четыре основных направления. Псковский наместник вел десять тысяч ратников на запад, на Гиень, издревле считавшуюся английской провинцией, Темюр-мирза двигался на северо-запад, на Лепюин, Мюру и Клермон, в самое сердце Франции. Туда же были направлены основные силы легкоконных степняков, и Егор очень рассчитывал, что ордынец сможет найти общий язык со своими единоверцами. Ведь мало покорить вражеские города и веси – нужно будет еще увести от них лихих разбойных союзников. Немалый опыт Вожникова показывал, что сладить с татарами, даже дружелюбными, зачастую куда труднее, чем разгромить врага.

Немецкие наемники со своими капитанами шли строго на север, вдоль границ Империи, на Гренобль, Вьен, Шалон. Вожников очень надеялся, что они не перепутают, где свои страны, и где чужие, и собственную Германию по незнанию покорять не станут. Формально этими силами командовал ландграф Роберт фон Зундгау, однако на всех совещаниях, в походной колонне и в свите Егор отчего-то постоянно видел вместо него барона Ганса фон Шельзе. Но в отношения внутри дисциплинированных немецких полков великий князь пока старался не вмешиваться, дабы не наломать от незнания дров. Мало ли какая там субординация и какие обычаи? В полку из Вестфалии, вон, сотником арбалетчиков Антуанетта Легре числится. А командует – усатый мужик.

Четвертым направлением было приморское: на Монпелье, Нарбон, Тулузу, графство Фуа. Собрав в эти полки опытных, обстрелянных ватажников и храбрых, но слишком совестливых двинских северян, литовских дворян и часть шляхты, присягнувшую ему на верность, великий князь командовал этими силами сам, намереваясь встретить здесь наименьшее сопротивление. Вряд ли сытые и богатые торговые города захотят жертвовать собой во имя безумного короля. Им проще откупиться, поцеловать крест и платить подати в другую казну.

Это была самая нудная, самая долгая и самая выгодная часть начавшейся войны: обойти все города южной Франции и поменять в них власть. Даже если местные жители, не желая погибать, сами отворяли ворота – на каждый город уходило три-четыре дня. Если бились до последнего человека – больше недели. А городов в этой теплой курортной стране было очень, очень много.

Следующей жертвой незнания артиллерии оказался раскинувшийся в просторной долине, в окружении садов и виноградников многолюдный Монпелье. Имея мощные стены, город, похоже, рассчитывал отсидеться в осаде, получая продовольствие с мелководных приморских заливов – теплых и кишащих рыбой. Свою ошибку жители поняли, когда установленные на берегах Кулазу пушки начали топить лодки, идущие по реке. Разрушать укрепления не понадобилось: не дожидаясь ужасов голода, монпельенцы сами открыли победителям ворота, надеясь на русское милосердие. Ватажники поклялись на кресте, что не убьют и не покалечат ни одного человека – и с улюлюканьем ворвались на улицы.

Разумеется, великий князь и император участия в разграблении не принимал, за бокалом вина разбираясь у себя в шатре с полученными письмами. Больше всего он ждал вестей от рыцарей Ордена храмовников, но покамест получал только сообщения из дома: от любимой супруги Елены, заверяющей, что в державе, оставленной на ее попечение, все тихо и спокойно, о бунтах не слышно, в порубежье тишина. Что с сыночком старшим все в порядке. Няньки отписываются, кушает хорошо и растет быстро. А второго сына Елена полагает родить к началу июля. Были письма и от Карима Заурбека, пишущего о погоде, что означает – с казной все в порядке, сборы и подати поступают своим чередом; и от поморского старшины, прямолинейно докладывающего, что все корабли отправлены в Северное море в должный срок; и от мудрого Хафизи Абру, благодарящего за возможность с охранным письмом пересечь Германию; и от некоей Элен д’Арлен, фрейлины королевы Изабеллы Баварской, предупреждающей о том, что король исполчает своих дворян. Точнее – королева от имени своего безумного супруга. Учитывая скорость, с которой путешествовало письмо, армия уже должна собираться возле упомянутого в послании Провена.

Элен д’Арлен была уникальной находкой господина Фуггера. Милая девушка, чудом попавшая к королевскому двору, пожаловалась своей престарелой бабушке, как там все дорого и как трудно ей удержаться в свите. Та пришла к Фуггеру занять денег для любимой внучки… С тех пор посыльный каждый месяц привозит девушке в Париж два флорина и забирает взамен письмо для бабушки со сплетнями и слухами. А господин Фуггер, опираясь на эти «слухи», регулирует курсы меняльных лавок и цены на товары, идущие на запад или обратно. Теперь вот еще и великий князь к сему животворному роднику присоседился.

Несчастная фрейлина, наверное, даже не подозревала, что ее бабуля скончалась еще полтора года назад.

А может, и знала. Уж очень решительно она попросила родственницу накинуть ей еще флорин к содержанию, сославшись на то, что во время начавшейся войны проживание при дворе станет намного, намного дороже…

Прикинув, что по срокам сбора войск действия французского двора примерно совпадают с запланированными, Вожников отложил письмо, взял следующее, скрепленное сургучной печатью, тупо посмотрел на непонятные иероглифы и закричал:

– Федька! Это еще что за чудо? Принес письмо – тащи тогда и переводчика!

– Так оно с посыльным приехало, княже. Позвать?

– Зови, коли уж все равно приехало…

Через минуту в палатке появился молодой человек в белых туфлях, светло-серых чулках и пуфах, в бледно-желтом колете и такого же оттенка куцем плащике, едва достающем до пояса, и в голубоватом берете с ярко-синим пером. Сдернув берет и старательно им помахав, посыльный сообщил на вполне терпимом русском:

– Король Португалии Жуан Первый желает тебя уверить в своем дружелюбии, совершеннейшем почтении, уважении и восхищении. Ты достиг таких невероятных достижений с такой скоростью, что это не может не свидетельствовать о благожелательности к тебе Всевышнего. О том же говорит и твое назначение Святым престолом в патроны французского короля. Бог на твоей стороне. Король Жуан набожный католик и тоже желает быть на стороне Господа. Он готов заключить с тобой равноправный союз и поддержать в борьбе за правое дело.

– Сколько языков ты знаешь? – удивился речи португальца Вожников.

– Русский, арабский, персидский, немецкий… – поклонился дворянин.

– Счастливы короли, имеющие столь образованных слуг… Передай королю Жуану, что я рад принять его дружбу и всегда готов к союзу с честным и открытым правителем. – Егор поклонился посыльному и жестом его отпустил.

Вот и все. Обычный визит вежливости, обмен пустыми, ни к чему не обязывающими словами. Король Португалии обеспокоился приближением границ новой империи и поспешил поздороваться, как здороваются соседи, – дабы создать благоприятное впечатление. Император ответил так, чтобы не показаться агрессивным или грубым.

Теперь обоим можно отвернуться в сторону и забыть друг о друге до новых встреч.

Егор потянулся за следующим письмом, развернул, пробежал глазами и от радости даже вскочил, сжав кулаки:

– Ну наконец-то! Мышеловка захлопнулась!

Если верить небольшому листку, запечатанному в конверт, король Англии Генрих, опасаясь излишне успешного наступления русских полков, отдал приказ ускорить подготовку экспедиции, планируя отплытие на десятое июля. Кроме того, предупреждал доверенный человек тамплиеров, великому князю и императору следует ждать английских послов с предложениями о разделе французских земель и признании патроната над королем Карлом за английской короной.

– Есть! – выдохнул Егор. – Надеюсь, Роберт Олбани тоже получил это сообщение. Главное, чтобы он не поспешил…

Глава 7

Свободу королю!!!

Десятого июля тысяча четыреста пятнадцатого года в порту города Портсмут под приветственные крики сотен женщин, под одобрительными взглядами пэров, под радостный перезвон колоколов бодрые воины многими десятками входили через боковые люки в просторные трюмы нефов. Празднично одетые дворяне в то же самое время размещались на палубах. Жуткую тесноту требовалось перетерпеть и тем, и другим – но ведь это совсем ненадолго. Уже на следующее утро им предстояло высадиться в устье Сены, чтобы начать осаду порта Арфлёр. Этот город оборонял путь вверх по рекам в глубину Франции, к самому Парижу, а потому по праву считался воротами страны и ключом к Нормандии.

В эти самые дни по дорогам Шотландии во все концы королевства мчались гонцы с письмами наместника страны герцога Роберта Олбани.

Часть из них передавались в руки главам кланов, часть зачитывались на центральных площадях городов и селений. Слова послания жгли, как огонь, и пробуждали в сердцах храбрых северных воинов ярость, руки их невольно тянулись к рукояти меча.

«Англичане украли нашего короля младенцем. Англичане хвастаются им, словно военной добычей. Англичане не желают менять его на золото. Так поменяем нашего короля на английскую кровь! К оружию, Шотландия! Свободу королю!»

Мало кто верил в искренность наместника. Ведь все знали, как старательно тот препятствовал возвращению Якова на родину. Однако мало кто мог не откликнуться на этот призыв. Ведь какая разница – лжет хитрый Олбани или говорит правду? Затеял обман, или в нем проснулась совесть? Ведь самое главное – шотландцы смогут, наконец, вернуть своего короля и избавиться от ненавистного наместника. И в любом случае – сумеют в очередной раз хорошенько пустить кровушку ненавистному разбойному соседу!

Шотландия – небольшая страна. Всего за три дня послание герцога Олбани добралось до самых дальних ее уголков. Уже через неделю первые из снарядившихся в поход воинов входили в Эдинбург, горланя песни, запивая их пивом и поднимая себе настроение протяжным и однообразным, как вой упрямого осла, гудением волынок.

Впрочем, еще раньше на причалы Эдинбурга, в усиление полутора сотен «черных рыцарей» барона ван Эйка, сошли три сотни русских бояр, спокойных и уверенных в себе, несущих на плече самое дорогое: саадаки со спрятанными в них луками. На поясах их висели сабли и серебряные ложки. Причем чехлы ложек были украшены порой даже богаче, нежели ножны с оружием – что надолго стало предметом насмешек шотландцев над своими союзниками. Прочее снаряжение выгружали слуги, складывая на возки.

Командовали этой армией два человека. Солидный и молчаливый чернобородый боярин Угрюм, не принимающий в рот ни капли спиртного, а потому вечно чем-то недовольный и хмурый, второй – совсем еще юный боярин, не успевший обзавестись даже пушком вместо усов и бороды, голубоглазый и смешливый, именем Даниил. Угрюма воины напрямую почему-то не признавали. Приказы исполняли только тогда, когда их озвучивал Даниил. Но почти всегда, прежде чем юнец командовал, Угрюм ненавязчиво предполагал вслух, что именно нужно сделать.

Многоопытный герцог сразу сообразил, в чем дело: старший воин наверняка не родовит, и более знатные подчиненные его принципиально не признают. Но догадку свою не выдал – иначе и самому придется нос воротить. А как тогда вообще общаться с союзником? Через посыльных?

Впрочем, много внимания Угрюм и не требовал. После высадки он большую часть времени провел в суровой часовне Святой Маргариты за молитвами, а десятого июля, войдя во дворец герцога, лаконично сообщил:

– Пора. Мы начинаем.

В тот же день все двенадцать русских кочей, доставивших союзников из далеких неведомых Холмогор, отвалили от причалов и ушли на юг, чтобы после полудня бросить якорь в тридцати верстах от столицы Шотландии, в устье реки Твид, в виду могучей, несокрушимой на вид крепости Бервик. По своему титулу она значилась обычным замком, однако мощностью превосходила большинство и английских, и шотландских городов: два ряда каменных стен, цитадель на высокой скале, пять ворот, девятнадцать башен. А все потому, что защищала твердыня вовсе не имущество клана и покой владельцев окрестных земель, а путь из Англии в Шотландию и обратно: мост через реку, разрезающую остров почти пополам, и дорогу вверх по самой реке.

Важность города была столь велика, что несмотря на мощь укреплений, он регулярно переходил из рук в руки в зависимости от того, кто начинал очередную войну между странами, а земли вокруг Бервика за многие века побурели от пролитой под его стенами крови[38]. А могущество крепости было настолько весомым, что на ее взятии войны чаще всего и заканчивались: у победителя обычно не оставалось сил продолжать наступление. Однако преимущество владения этим местом неизменно позволяло заключать мир на самых выгодных условиях.

В последний раз крепость – после двух кровопролитных походов на эти земли – досталась королю Эдуарду Третьему, и сейчас над нею развевался флаг Англии. Именно он и стал ориентиром для корабельных пушкарей, наводящих орудия для первого залпа. Уж очень хорошо показывал силу и направление ветра.

Залп! Двенадцать кораблей качнулись от отдачи, восемьдесят четыре чугунных ядра в полтора пуда весом каждое ударили в стены замка, и прочные гранитные валуны кладки прыснули крупными острыми брызгами, калеча воинов и прохожих, случайно оказавшихся поблизости. Выбоины оказались не так уж велики – снаряды уходили на глубину полутора-двух локтей в раствор и на половину локтя в крупные камни, однако вслед за первым залпом прозвучал второй, третий, четвертый, и все три развернутые к морю башни стали предательски потрескивать. Корабли дрогнули от отдачи еще дважды – и замок медленно и величаво начал разваливаться, роняя свои могучие стены со скалы на ближние городские кварталы…

Когда пятитысячная шотландская армия подошла к мосту через Твид, от замка Бервика оставалось лишь несколько высоких бесформенных уступов с западной стороны, когда-то бывших стенами и башнями. От городских стен устояло где-то две трети. Многие их участки с моря не простреливались. Уцелели одни ворота – и через них в панике убегали прочь люди, так и не понявшие, что творится и за что на их головы обрушилась столь ужасная кара.

– Может, достаточно стрельбы? – спросил у Угрюма герцог Олбани. – Бервик можно брать голыми руками.

– Великий князь приказал снести его ядрами, – мрачно ответил Угрюм.

Стюарт Роберт пожал плечами и замолчал. Умудренный долгими годами правитель, он знал, что слуги делятся на две категории. Глупых, которые безусловно и до конца, с ослиным упрямством исполняют любой приказ, и умных, действующих в силу своего разумения. И хотя без вторых зачастую не обойтись, к их описанию, увы, в большинстве случаев приходится добавлять: «в силу своего глупого разумения». Вот и выходило, что первые всегда предпочтительнее.

Угрюм явно принадлежал к «исполнительным». И потому спорить с ним было не только бесполезно, но и опасно. Сочтет, чего доброго, за врага своего господина, потом вообще хлопот не оберешься.

Кочи продолжали стрельбу еще два дня, войдя в бухту и снеся недоступную ранее стену, после чего один, с пустыми трюмами, ушел, а три корабля двинулись вверх по реке, к Роксбургу. И здесь герцог Олбани понял истинный смысл великокняжеского приказа и упрямства Угрюма. Увидев, как готовятся к ведению огня русские корабли, и зная от толпы беглецов, чем это закончится, крепость выкинула белый флаг еще до того, как шотландская армия добралась до его стен.

– Отныне этот город по праву принадлежит тебе, мой русский гость, – признал герцог. – Со всеми доходами, укреплениями и людьми.

Военачальником Роберт Стюарт был слабым, зато дипломатом – великолепным. Он понимал, что, если появилась достойная уважения сильная личность, лучше сразу привязать ее к себе. Шотландия от потери постоянно разоряемой пограничной крепости не обеднеет, зато ее владелец в благодарность за подарок и перед императором русским при необходимости заступится, и интересы страны при дворе своем поддержит, дабы самому убытки не потерпеть, а обороняя свой город, одновременно укрепит границы Шотландии.

Разве все эти выгоды не стоят жалкой полусотни фунтов годового дохода? Больше с сего городишки все едино не получишь.

– Благодарю, – невозмутимо кивнул Угрюм. – Однако ныне у нас каждый человек на счету. Пусть присягнут на верность и живут прежним порядком.

Утром нового дня армия двинулась дальше на юг, оставляя за спиной две неприступные в прошлом крепости. Одну – начисто стертую с лица земли; вторую, успевшую вовремя сдаться русским пушкам – целую и невредимую, в которой даже английский наместник отделался лишь легким испугом. И это послание английским городам побежало во все стороны, подобно волнам от брошенного в воды тихого прудика камня: «Иметь дело с русскими выгодно и безопасно. Достаточно их просто не раздражать».

* * *

Великий князь дорого бы заплатил за то, чтобы письма передвигались в этом мире хотя бы чуточку быстрее. Обо всех событиях он узнавал только тогда, когда все они не просто уже случились, но еще и быльем поросли. Оставались далеко в прошлом даже те дела, которые упоминались доносчиками, как еще только-только планируемые на будущее.

Элен д’Арлен в подробностях расписала, как на королевском совете сторонники престола чуть не до драки спорили, куда именно нужно направлять собранные для отражения агрессии войска. Сила набиралась огромная: более четырехсот рыцарей, что со слугами составляло около трех тысяч воинов, плюс графское и герцогское ополчение примерно в таком же количестве, да еще четыре тысячи копейщиков городского ополчения из разных мест[39].

Часть совета во главе с королевой предлагали выступить против высадившихся на севере англичан, благо их численность заметно уступала французской силе. Разгромить северного врага, освободить Сену – главный торговый путь Парижа и всей северной Франции. Другая часть требовала громить русских, что под прикрытием папской буллы методично осваивали провинцию за провинцией и город за городом.

Как всегда, победил личный шкурный интерес – арманьяки, надеясь спасти свои наследные владения от оккупации, потребовали выступления на юг.

Увы, к тому времени, когда великий князь читал под стенами Тулузы это известие, французская армия уже успела добраться до Лиможа, приведя с собой богатый обоз продовольствия и припасов. Ополчение было встречено звоном колоколов, благодарственными молебнами, поцелуями горожанок и облегченными вздохами городского совета.

Никто еще не понял, что для «освобожденных» победителями городов ничего не изменилось. В окрестностях продолжали гулять и веселиться татары, травя посевы, опустошая погреба и тиская пойманных француженок. Они уходили с путей войск и крупных фуражирских отрядов, однако тут же возвращались, едва те скрывались за поворотом, расседлывали коней, пускали их пастись на сочные дворянские луга, обирали персики с дворянских садов, разбивали стоянки в дворянских виноградниках и азартно искали в дворянских усадьбах тайники.

Сервы от наскоков откупались, то пригоняя сарацинам баранов, то старых коров, то принося кувшины с вином – а взамен получая право собирать виноград, груши, яблоки и оливки в хозяйских садах и обещание не травить деревенские поля. Сложившееся положение устраивало и тех, и других. Опытные в набегах татары знали, что ушлые крестьяне умеют так прятать и хлеб, и скот, вино – с собаками найдешь. Проще выменять. Сервы знали, что за кувшин вина или пару баранов получают возможность забить погреба хлебом и сухофруктами под завязку, на пару лет вперед, а вина поставить – на десяток золотых, и еще себе на праздники останется. Хозяева сгинули, барщины нет, талья испарилась в небытие. Чем не жизнь?

За границами этой благодати оставались только французская армия, которой оказалось нечего собирать на прокорм, да города, в которые никто не вез продовольствие. Уж чего-чего – а повозки с товаром мимо татар не проскользнули бы ни при каких обстоятельствах. Равно как не прошли два направленных в Льеж обоза из Пуатье. Ради такого случая степняки даже изменили обычаю и, не считаясь с потерями, открыто напали на полутысячный полк городского ополчения, охранявший телеги с припасами.

Через две недели – поняв, что снабжения не будет, французская армия отправилась обратно до Турени в знаменитый «голодный марш», по пути сожрав от безысходности всех своих лошадей и потеряв за время бесполезных перемещений полтора месяца удобного летнего времени.

В то время как арманьяки наступали на Льеж, английский король Генрих Пятый нещадно ругался в своей палатке, поставленной на взгорке в виду стен Арфлёра. Известие о том, что шотландцы взяли приграничные города на Твиде и развивают наступление вглубь страны, застало его здесь, когда экспедиционный корпус уже обложил главный французский порт правильной осадой: обнеся частоколом со всех сторон, насыпав высокий циркумвалационный[40] вал, заполонив гавань своими кораблями, не пропускающими в порт суда с продовольствием…

Возвращаться сейчас – означало пустить прахом все старания, все расходы, потерять весь этот год до конца. К тому же прошло уже две недели осады. Все опытные генералы утверждали, что многолюдный Арфлёр дольше месяца в осаде не выдержит, капитулирует. Значит, победа близка! Снять осаду сейчас стало бы с его стороны верхом глупости!

Оставалось только надеяться на мастерство и храбрость лорда Стен-хопа, лихорадочно собирающего по городам, крепостям и замкам Англии рыцарей, оруженосцев, стрелков и горожан, оголяя местные гарнизоны. Особого выбора у него не имелось – ведь лучшие из лучших, самые храбрые и опытные отбыли вместе со своим сюзереном воевать во Франции. Призывать в ополчение оказалось практически некого.

Генрих Пятый немедленно написал указ, которым позволил лорду Стенхопу по своему усмотрению возводить в рыцарское звание оруженосцев и самых храбрых воинов, поставил подпись, привесил печать и приказал отправить указ в Лондон. Эта простая и малозатратная мера должна была хоть как-то приободрить оставшихся наедине с врагом англичан, повысить их боевой дух. А чтобы запугать французов – приказал отрубить головы всем пленникам и обстреливать Арфлёр этими головами из требушетов. В ответ защитники вывели на стены пленных англичан, порубили и сбросили в ров. Тогда король Генрих велел ловить в округе французских детей и стрелять ими в стены города…

Дальше Егор читать не стал. Обычный солдафонский юмор скучной европейской осадной войны. Вожникова он нисколько не забавлял. Великий князь понимал, что взять Арфлёр штурмом Генриху не по силам. Ров, толстые стены, двадцать шесть башен, тысяча человек гарнизона. Так просто не подступишься. Но вот зачем при этом кидаться друг в друга трупами, головами и детьми, ему, закоренелому азиату, было не понять. Тут требовалось утонченное европейское воспитание, не для средних умов.

Посмотрев на дату, поставленную написавшим письмо храмовником, Егор взялся за перо и бумагу, быстро начертал несколько строк, позвал Федьку:

– Вот, держи. Бери полсотни охраны, дабы у татар соблазну не возникло, и пулей лети к князю Константину Дмитриевичу. Пусть рати свои вниз по Герони, на Бордо поворачивает. Ему в помощь несколько ладей вниз по реке спустятся и бухту со стороны море перекроют, дабы у горожан иллюзий не возникало о помощи с той стороны. Пока доберется, Генрих аккурат гарнизоны английские оттуда отзовет. Так что пусть не спеша земли занимает и накрепко в них садится. Письмо отдашь и на словах повторишь то же самое, чтобы он не сомневался. Понял? Ступай, время дорого.

– Сейчас исполню, – согласно кивнул кравчий. – Вот токмо… Послы аглицкие уж которую неделю безвестно томятся, за войском таскаются, через всех воевод к тебе на свидание просятся. Ныне до того дошли – слугу трактирного прислали, дабы проведал тайно, когда до глаз твоих допущены будут…

– И сколько они тебе отсыпали, чтобы ты их пустил? – усмехнулся Вожников. – Ладно, не пугайся. Честному и преданному слуге мелкие слабости прощаются. Бери письмо, лети стрелой. А англичане… Ну, коли слуга трактирный за них уже хлопочет, тогда ладно, пропусти.

Через миг в палатку забежал пожилой джентльмен в полотняных штанах, такой же рубахе, однако же в наборном поясе с вышитой бисером замшевой сумкой и в бархатном берете с пером. Вожников невольно рассмеялся:

– И давно у нас трактирные слуги носят пояса ценою в половину деревни?

– Я должен просить прощения за сию маленькую хитрость, – сняв берет, раскланялся гость, – однако же охрана ваша столь сурова, что не пропускает в лагерь даже послов с верительными грамотами! Мне пришлось прикинуться простолюдином и заплатить немало золота, дабы предстать пред тобой, великий князь и император! На деле же я есть граф Суррей, посланник короля Генриха, сюзерена Англии и Франции. Мой господин желает знать, с какой целью ты вторгся в его наследные владения, по какому праву и до каких пределов намеревался дойти?

Посол, как обычно, начал с максимальных претензий, дабы потом было что уступать во время торга и переговоров.

– Генрих, Генрих, Генрих… – наморщив лоб, попытался вспомнить Вожников. – Два месяца тому назад мы с папой Мартином стояли молебен за здравие всех европейских монархов, и этого имени в списке не имелось.

– Это потому, великий князь, что король Англии придерживается англиканской веры. Святой престол молебнов за него не возносит.

– Святой престол молится за всех монархов, – удрученно развел руками Вожников. – Если сам папа не упомянул кого-то в своих молитвах, то это не король.

– Генрих есть глава собственной, независимой церкви, которая никак не связана с Римом, – еще раз терпеливо попытался объяснить посланник.

– Боюсь, ты меня не понимаешь, граф, – покачал головой Вожников. – Если я, великий князь Русский и император Священной Римской империи, не знаю какого-то короля, то значит, этого короля не существует в природе. Это фикция, обман, пустой звук. Его нет!

– Ты объявляешь войну Англии? – неуверенно переспросил посланник.

– Невозможно объявить войну тому, чего не существует, – пожал плечами Егор. – Можно разве что прийти и освоить дикие, ничейные земли. Впрочем, я не упрямец и не желаю людям зла. Если окажется, что на этих диких землях кто-то проживает, то он может явиться ко мне, принести клятву верности, указать размер своих владений и число слуг, размеры тягла, которое сможет нести на благо империи, и тогда я, как законный правитель, вполне могу присвоить ему соответствующий титул. Либо подтвердить тот, который он считает справедливым. Ты, как я понимаю, считаешь себя достойным графского титула? Какую службу ты готов нести, дабы подтвердить сие звание?

Посланник настолько опешил, что не нашелся, что ответить.

– Если от земель Суррей не поступает податей и не приходит службы, значит они бесхозные. Я могу их заселить или передать достойному владельцу, – холодно сообщил Вожников. – Думай быстрее, можешь опоздать.

– Я передам твои слова моему господину, – сохранив нормы приличия, отвесил низкий поклон императору граф Суррей. – Если тебе неведомо имя короля Генриха, он может о себе весомо сообщить.

– Увы, безвестный гость, от сего самозванца сейчас не зависит ничего. Судьба Англии находится в руках несчастного лорда Стенхопа. Слишком тяжелая ноша для знатного старика.

* * *

Лорд Вудлок Стенхоп, пэр Англии и хранитель королевской печати, был человеком знатным и богатым, не лишенным честолюбия… когда-то. С возрастом желание перемен остыло, сменившись любовью к почету и уважению, влияния у старика хватало, каких-то новых достижений лорд не искал, а потому, оставив его своим местоблюстителем, король Генрих Пятый мог не беспокоиться, что в его отсутствие возникнут какие-то заговоры, смуты или измены. Лорд Стенхоп ничего ни в жизни, ни в Англии менять ни хотел, и пуще всего желал спокойно пересидеть на высоком посту положенные месяцы, после чего тихо отойти в сторонку, оставив память о невероятном для большинства лордов возвышении в истории рода и памяти потомков.

Однако же, когда с севера пришли тревожные вести о нападениях шотландцев, он действовал быстро и решительно. Разослав письма во все крепости и города королевства, лорд приказал выделить для похода половину гарнизонов, назначил точку сбора возле Босфорта, изначально закрывая врагу путь на Лондон. Собрав полки, он возвел в рыцарское звание три десятка юношей и оруженосцев, чьи господа или отцы сейчас воевали во Франции, воодушевил войска короткой речью, напомнив о славе и достоинстве их предков, о том, что шотландцев они громили везде и всегда, указал, что ныне они защищают отчие земли от разорения злобными горными дикарями и – повел вперед.

Злые языки утверждали, что лорд Стенхоп так спешил, чтобы спасти от разорения свое графство. Его защитники указывали, что он желал перекрыть шотландцам путь на юг, лежащий между реками Трент и Северн. Во всяком случае, армии сошлись именно там – в низине между поросшими густыми лесами холмами возле Ньюпорта, на широком тракте, идущем из графства Честер в Лондон.

Наспех собранная армия Стенхопа насчитывала четыре тысячи воинов, из которых две тысячи с небольшим были лучниками. Это было обычное соотношение, при котором Англия одержала самые крупные из своих побед. Англичан было немного меньше, нежели их врагов, – но и это никогда не мешало им одерживать громкие победы. Построение, избранное лордом Стенхопом, тоже было обычным: лучники впереди, спешенные рыцари сзади. На островах никогда не было избытка скакунов, и потому знатные дворяне, умея сражаться верхом, очень часто предпочитали поберечь своих лошадей от опасностей битвы. Впрочем, это тоже никогда не мешало им громить хоть шотландцев, хоть французов, хоть кого угодно.

Чаще всего английские войска выбирали для схватки тесное пространство, где их нельзя обойти, и предоставляли врагу возможность себя атаковать. Наступающих сперва встречали лучники, выбивая лошадей у рыцарей или раня в руки и ноги пехоту, медленно пятились, растягивая время для расстрела, а потом пропускали уставшего и окровавленного противника под копья и мечи закованных в латы рыцарей. Тактика эффективная и хорошо отработанная. Англичане пользовались ею всегда – и кто может упрекнуть лорда Вурдока Стенхопа в том, что он избрал тактику и строй, которой пользовались до того многие короли и десятки полководцев?

В стане шотландцев тоже все происходило, как всегда. Главы кланов спорили до хрипоты, до драки, доказывая свое право стоять в самом центре, быть основными, главными, подавать приказ об атаке и первыми кидаться вперед. Некоторую разумность еще проявляли кланы равнинные, поглядывая на герцога Олбани, но тот от участия в споре отстранился, не произнося ни слова и терпеливо дожидаясь, пока те, устав от бессмысленных споров, наконец-то бросят жребий, предоставив вопросы старшинства небесам.

– Я займу правый фланг, – полюбовавшись этим зрелищем, поставил союзников перед фактом барон ван Эйк.

– А мои лучники будут впереди, – точно так же однозначно сообщил Угрюм.

Возражений не последовало. Места на краю строя, равно как и работа лучников престижными не считались. Луками вообще пользовались только простолюдины, а фланг… Знатный воин, не знающий страха, должен стоять в центре, во главе своего рода!!! С топором в руке и гербом предков на щите.

Именно так шотландцы и выстроились: неровной линией, где густо, где пусто, в зависимости от численности клана и от места, указанного жребием. Полторы сотни всадников в вороненых доспехах проскакали из лагеря на самый край строя, метясь в небо острыми наконечниками рогатин и раздражая честных христиан черными плащами. Последними в поле вышли русские лучники. Все – наследные бояре и боярские дети. Все – с младых ногтей приучены владеть луком, саблей и рогатиной. Все – в бахтерцах и юшманах, сверкающих начищенными пластинами, и в островерхих шлемах с кольчужными бармицами и личинами – железными масками, закрывающими лицо. Мастера, ковавшие эти доспехи, по мере сил пытались придать маскам сходство с лицом обычным, отчего результат, как правило, получался только страшнее. Мертвенно-недвижимая улыбка сверкающего позолоченного лица пугала куда сильнее, нежели просто пластина с прорезью.

Две армии разделяло двести с небольшим саженей, около пятисот ярдов. И пока шотландские удальцы размышляли – не пора ли выкрикнуть призыв умирать, русские стрелки, следуя лихому посвисту своего воеводы, вскинули луки и резко оттянули тетивы, тут же их отпустив. В воздух взмыли сотни стремительных черных черточек, прорезали синеву неба и рухнули на плотное построение английских лучников. Сразу послышались крики боли, воины начали падать тут и там – граненые наконечники стрел с легкостью пробивали ватные куртки и впивались в тело на глубину ладони. Между тем тонкая линия лучников в сверкающей броне и не думала останавливаться, деловито опустошая колчаны.

Пусть не каждая из стрел находила себе жертву, пусть только одна из десяти находила врага, кому-то глубоко впиваясь в ступню или плечо, а кому и пробивая голову – но русских было три сотни воинов, и каждый пускал по стреле в несколько мгновений, отчего сыпавшаяся сверху смерть стала напоминать моросящий дождь – редкий, но добирающийся до каждого сухого пятачка. Ряды стрелков лорда Стенхопа, оказавшихся в непривычной роли безнаказанно убиваемых, стали быстро редеть, и воины, не дожидаясь команды, двинулись вперед, надеясь сократить дистанцию и начать ответную стрельбу[41]. Потеряв до трети своих людей, они одолели кровавые триста ярдов и тоже вскинули луки… Без особого успеха: поразить издалека боярина в пластинчатых доспехах оказалось невозможно – в то время как простолюдинов в стеганках русские валили без труда.

Лучники покатились дальше вперед – с малого расстояния стрела разила доспех наверняка. Но тут не выдержали шотландцы. Увидев совсем близко английских стрелков, принесших им столько бед и позора, они растолкали союзников и ринулись вперед, яростно вопя, прикрываясь щитами и размахивая топорами. Всего полсотни шагов, полсотни убитых – и несчастные лучники оказались в жерле жестокой кровавой мясорубки.

Выбирая между возможностью бросить стрелков на смерть и отступить – двумя тысячами воинов дорогу все равно не удержать! – и призрачным шансом их спасти, лорд Стенхоп выбрал второе. Следуя его приказу, рыцарская пехота побежала вперед. Побежала под стрелами, пускаемыми русскими лучниками и выбивающими задних, бездоспешных ополченцев и слуг, побежала на расстояние в пять сотен ярдов, уставая в пути.

Наверное, у них еще оставался какой-то шанс смять сомкнутым строем толпу диких горцев – но когда до гущи злобной сечи англичанам оставались считанные шаги, справа им во фланг ударила летящая в галоп с опущенными копьями конница в вороненых доспехах. Бегущие с мечами рыцари не смогли даже развернуться, чтобы встретить врага, сомкнуться, выставить копья. Тяжелый удар несколько десятков из них просто раскидал, многие сотни смял и заставил попятиться – после чего черные всадники помчались вдоль тылов, рубя самых беззащитных, не имеющих ни брони, ни хорошего оружия.

Англичане останавливались, разворачивались, пытались отбиться, и их строй стремительно превратился в толпу, мало отличимую от толпы шотландцев.

Но шотландцев было больше, они умели и любили рубиться каждый за себя, и это были лучшие воины кланов, а не просто наскоро собранные стражники из разных гарнизонов. И очень скоро последний из англичан упал на траву с разрубленной вместе со шлемом головой.

* * *

В исходе этой схватки Егор ничуть не сомневался. Уж слишком разительно оружие Востока превосходило самые передовые возможности Запада. Англичане, как он заметил, всегда действовали по одному шаблону. Грех было не использовать эту склонность к традициям против них самих. Что произойдет дальше, тоже несложно было предсказать. Когда до Генриха Пятого дойдет известие о поражении, он кинется спасать столицу. Однако Арфлёр король не бросит – уж слишком лакомый кусок. Призовет все силы из Гиени, из Бордо, Байона и Альбре, благо землям на побережье сейчас, по его мнению, ничто не угрожает – французы заняты войной с русскими. Снимет половину войск с осады. Арманьяки, по уму, воспользуются ослаблением англичан для их разгрома, а бургиньоны, коли не дураки, воспользуются проблемами арманьяков для нападения на них…

Великий князь мог накрыть половину Франции паутиной из татарской конницы, мог запутать противника, испугать, обмануть… Но сейчас в Европе царила феодальная эпоха, в которой правят сеньоры и побеждают рыцарские армии. И Егор, в отличие от всех прочих участников большой войны, мог просчитать будущее. Кончится лето – и степняки уйдут. Осенью у них пора забоя скота, заготовки мяса. Если упустить время, не успеть приготовить кочевье к зимовке – после больших снегопадов случится падеж. Слабые животные не смогут добыть еды, сильным ее просто не хватит. Лишнее поголовье нужно отобрать и разделать, пока животные сытые, жирные и упитанные. Родное кочевье для любого татарина дороже государственных интересов – а потому они уйдут независимо от того, получат такой приказ или нет.

Осенью закончится договор с наемниками. Великий князь заключал его, зная степные обычаи, и назначил завершение кампании на этот срок.

Осенью на Руси случится распутица, и оттуда будет невозможно получить помощь.

Осенью присягнувшие императору города окажутся в одиночестве, и если к тому времени не избавиться от местных феодальных армий, они могут отбить добычу великого князя обратно. Армии врага до осени должны исчезнуть. И, разумеется, будет лучше, если воины империи при этом не прольют своей крови. Пусть местные короли и рыцари сами истребляют друг друга.

Пока все развивалось, как нужно. Однако продолжению плана мешала одна важная деталь: слабость Арфлёра. По общему мнению местных воевод, больше месяца городу в осаде не выдержать, не хватит припасов. Если англичане ворвутся внутрь, их оттуда будет не выкурить, арманьяки не отправятся снимать осаду, Генриху не понадобится возвращаться…

В общем, порт требовалось срочно спасать. Вот только из рук великого князя и императора, врага французского короля, горожане помощь могут и не принять. Не поверят, обман заподозрят. Лучше сделать это через посредника…

Глава 8

Рыжая герцогиня

Привести лачугу лесника в порядок оказалось несложно. Четверо слуг всего за пару дней внимательно перебрали крышу, добавили засыпку на чердаке, поправили сарай, нашли и обновили погреб. Теперь дело было за малым: запасти дров и продуктов. К счастью, Изабелла, хоть лесником и не значилась, но вроде как получила дебри вдоль реки в свое владение. Посему первым делом слуги расставили там ловушки – силки и самострелы, а потом, выбрав сухостой, принялись валить его, рубить и таскать к избушке. Все знали – зимы во Франции долгие и холодные, печи прожорливы. Не хочешь закоченеть от стужи – не ленись сложить поленницу, пока тепло.

Силки кормили неплохо. Но мясо – еда хоть и вкусная, но однообразная. И сама шевалье, и ее «копейщики» быстро успели заскучать по хлебу и каше, однако к замку рыжую воительницу ноги не несли. Не хотелось видеть родственников – хоть ты умри. Не хотелось даже ради обещанного пансиона в половину экю[42].

Выручала работа. Наравне со слугами Изабелла таскала порубленные сухостоины, проверяла силки, носила слеги для пристройки и воду для котла, колола щепу в очаг. И только ночами, когда она укладывалась в маленькой загородке, разделяющей «дворянские покои» и «людскую», вытягиваясь на травяном матрасе и накрывшись рыцарским плащом, в воображение порою опять просачивались мечты о том, как она мчится на белоснежном скакуне через поле. В руке – упруго трепещет знамя ордена, за плечами – плащ, в лицо дует ветер, развевая длинные волосы. Она кричит, призывая воинов к храбрости, и несется на тесные сарацинские ряды. Неверные начинают пятиться, дрожа от ужаса, а потом бросают оружие, и бегут, бегут, бегут…

Но если в юности эти мечтания вселяли надежды, то теперь после них у шевалье Изабеллы все чаще и чаще на глаза наворачивались слезы, а зубы крепко стискивали рогожу наматрасника, не давая рыданиям вырваться наружу.

В один из дней случилась неприятность: у пегой кобылы лопнула подпруга. Вроде бы и пустяк, заменить недолго. Да было бы чем. В любом хозяйстве кож всегда навалом, режь и пользуйся. Но в лесной глухомани даже таких обыденных пустяков еще не появилось.

– Дозволь до деревни прокатиться, госпожа? – спросил разрешения Мартин. – Куплю шкуру какую по дешевке, заодно и хлебом разживусь, овсом, али еще чего урву. Лето, вон, на исходе. Груши давно поспеть должны, сливы… Да всякого добра.

– Седлай, я сама. – Воительница поняла, что пора брать себя в руки и пытаться встроиться в новую жизнь.

На рысях она за час домчалась до замка, спешилась на подъемном мосту, постучала кулаком в калитку. Как обычно в таких случаях, приоткрылось маленькое окошко, в него выглянул привратник:

– Чего надо?

– Отворяй, раб! – рявкнула Изабелла. – Передай госпоже графине, что приехала ее сестра, навестить желает.

– Сей миг доложу. – Окошко закрылось, изнутри послышались голоса.

Вскорости калитка отворилась, но не для нее. Наружу вышел пузатый седой смерд в коричневом суконном кафтане поверх полотняной одежды, порылся в поясной сумке, достал пару монет:

– Вот, получи на месяц ближний. Я кастелян здешний, Дрын по имени. Ты меня завсегда кличь, коли надобность какая возникнет. Покой госпожи не тревожь. Ей недосуг.

Смерд, даже не поклонившись, ушел. Ровно нищенке милостыню кинул.

Изабелла, зажав деньги в кулаке, постояла перед воротами еще немного, потом развернулась и побрела через мост, вдоль рва, к реке…

Ни шкур, ни хлеба, ни крупы она так и не купила. Вернулась в свою избушку, уселась на чурбак и долго молча смотрела на холодный очаг. Слуги, не смея тревожить госпожу, продолжали работать по хозяйству. В очаге вскоре загорелся огонь, в медном котелке забурлила вода, запахло мясом. А она все сидела и сидела, словно обратившись в статую.

– Что это, госпожа? – Слуга, перетряхивавший вещи, протянул ей желтый пергаментный лист с кругом астрологической космограммы.

– Это? – горько усмехнулась женщина. – Это мой пропуск в королевы…

И она небрежно бросила лист в огонь. Тот скрутился, громко затрещав, и эхом этого треска отозвался грохот трясущейся входной двери:

– Шевалье Изабелла! Рыцарь Сантьяго! К императору! Тебя желает видеть император!

Воительница подняла голову. Встала, чуть склонив голову и не веря своим ушам.

– Шевалье Изабелла! Ты здесь?!

Женщина толкнула дверь. На поляне теснились многие десятки всадников в доспехах, хрипели кони, шелестели кольчуги, позвякивала сталь.

– Шевалье Изабелла, рыцарь Сантьяго, урожденная де ла Тринити-Пароет? – выехав чуть вперед, уточнил всадник, подозрительно похожий на одного из знакомых ей бродяг. – Великий князь Русский и император Священной Римской империи, волею Святого престола патрон французского короля и покровитель Франции рассмотрел жалобу княжича елецкого Пересвета на несправедливое к тебе отношение. Несмотря на радение о службе делу христианскому, вместо награды ты получила оскорбления и лишена наследства. Во имя восстановления справедливости отныне ты есть его наместница в Бургундии!

– Егор-бродяга? – не поверила она своим глазам. – Ты?!

– Можешь называть меня «великим князем», – спешился Вожников. – Ты почему в бабьем тряпье? Город Арфлёр осажден англичанами и нуждается в твоей помощи!

Он забрал у одного из холопов сверток, сунул женщине:

– Здесь твоя одежда, твои сапоги, твой меч и твои доспехи! Быстро одевайся, и мы выступаем!

– Этого не может быть… – одними губами прошептала она. – Это сон? Мне снится исполнение мечты?

– Так ты будешь одеваться? – так же тихо спросил Егор. – Или скажешь мечте «нет»?

– Седлать коней! – пятясь, закричала воительница. – Собирайте сумки, дармоеды, пристегивайте мечи, цепляйте щиты к седлам. Полчаса на всё! Мы выступаем!

За оставшуюся половину дня полутысячный отряд преодолел всего лишь полтора десятка верст, остановившись на ночлег на кошеном лугу между виноградниками. Все это время шевалье Изабелла помалкивала. Возможно – боялась неловким поступком спугнуть нежданное счастливое сновидение слишком рано и пробудиться в своем нищем логове, не досмотрев сказку до конца. И лишь на следующее утро, проснувшись, оглядевшись, побродив по лагерю и похлебав жирного кулеша из общего котла – Вожников, помня свое ватажное прошлое, в походах отдельного стола не требовал, ел со свитой, – только после этого она наконец-то спросила:

– Почему я?

– Ты что, забыла, рыжая ведьма? – подмигнул ей Егор. – Тебя же вся Франция знает! Стараниями арманьяков, на каждом углу по портрету имеется. Сношение с дьяволом, конечно, не лучшая реклама… Зато яркая, никто не забудет. Про то, что ты Бретонская герцогиня, известно ныне каждому ребенку. Если ты доставишь продовольствие в Арфлёр, тебя впустят, английской ловушки не заподозрят.

– Но почему об этом хлопочет русский князь?

– Един Бог на небесах, един князь на земле, – пожал плечами Егор. – Пора христианам перестать убивать друг друга. Единоверцы должны жить между собой в мире, покое и согласии. Отныне весь христианский мир станет единой империей без разногласий и усобиц. Волею небес и Римского престола этим императором надлежит стать твоему покорному слуге.

– Не верю своим ушам… Мой Егор-бродяга, ученый географ, живший моими милостями и моими ласками – и вдруг император?!

– А глазам своим веришь? – рассмеялся Вожников. – Кому-то нужно стать единым правителем всех христиан. Так почему бы не мне?

* * *

После того, как Генриху Пятому с основными силами пришлось спешно мчаться обратно в Англию спасать Лондон от наступающих шотландцев, в заливе Сены осталось всего пять десятипушечных галер. Главный флот, естественно, охранял нефы с воинами и королем на пути домой. Одиннадцать тяжелых поморских кочей, бросив якоря в море на удалении трех верст, развернулись бортами к врагу и открыли огонь. О точности на таком удалении говорить было трудно, однако часть ядер в цель все-таки попадали, дырявя борта, калеча команду, ломая весла и разрывая ванты. Англичане попытались выйти навстречу, сблизиться на дистанцию огня своих пушек, но сделали только хуже. С малого расстояния Вожников разрешил бить взрывными снарядами – дорогими, словно они отливались из золота, но зато куда более эффективными. Из полусотни выпущенных бомб цели достигли пятнадцать, прошивая деревянные борта и взрываясь изнутри – выламывая палубы, раскидывая людей и пушки, поджигая все вокруг.

У одного англичанина снаряд засел в борту – взрыв проделал в нем отверстие диаметром в сажень. Галера сразу легла набок и стремительно ушла под воду. Две другие, потеряв мачты и оснастку, растеряли весла, снизили скорость и сильно задымили. Еще на двух повреждения оказались не столь фатальны – но обе предпочли не испытывать судьбу, развернулись и направились в устье Сены, прячась вверх по реке. Восторженные французы, когда те оказались под стенами крепости, из требушетов метнули в корабли несколько камней. Но попали или нет – Вожников издалека не разглядел.

Восемь кочей остались у входа в бухту, а три, развернув большие красно-полосатые знамена Бретани и меньшие по размерам хоругви со Спасом Нерукотворным, вошли в порт.

Флаг герцогства Бретань по воле случая Егору был известен – видел у приятеля, вернувшегося из Франции, сувенирный магнитик на холодильнике. Он почти не отличался от флага будущих США, только вместо звездочек на нем были нарисованы треугольнички, отчего-то называемые горностаями. Однако, желая сделать знамя Изабеллы узнаваемым и особым, Вожников приказал убрать «горностаев» и просто разрисовать его полосами не черными или красными, а сочно-морковными. Раз герцогиня рыжая – пусть и знамя получает в цвет прически.

Шевалье стояла на носу первого из кочей, входящего в порт, в сверкающем пластинами бахтерце с золочеными чашками на груди, со снятым шлемом и распущенными волосами и со щитом ордена Сантьяго в левой руке.

– Бретань приветствует храбрых защитников города! – еще издалека выкрикнула она, вздымая кулак. – Лучше смерть, чем позор!

Собравшаяся на причалах толпа ответила приветственными возгласами, славя соседнее герцогство и его храбрых воинов.

– Мы будем с ней делиться, мой император? – тихо поинтересовался барон ван Эйк.

– Чем делиться?

– Ну ведь… Как бы… Хотя при чем тут она?

– А-а, вот ты о чем…

Война, как известно, прибыльный бизнес. Особенно – торговля продовольствием в осажденных городах. Корабли великого князя сняли блокаду Арфлёра. Но никаких припасов они не привезли. Товаром были загружены под завязку голландские, кастильские, немецкие, датские и даже английские когги, моментально устремившиеся в брешь – разгружаться и продавать, продавать, продавать…

Операцию организовал многоопытный пират: дал подсказку близким и дальним знакомым о возможности хорошо поживиться, допустил в караван только своих – и, разумеется, получил с предвкушающих прибыли торгашей хорошую мзду.

Интересно, в истории человечества война хоть когда-нибудь была делом отважных, честных и самоотверженных героев? Или с самого истока времен – только торговлей чужой кровью?

– Один Бог на небе, один король на земле! – объясняла на причале рыжая Изабелла причину появления русских вымпелов на своих кораблях. – Великий князь более не допустит пролития христианской крови и вашего поражения! Можете полагаться на него, как на меня саму и слово Иисуса!

О папской булле здесь знали, листовки княжеские лазутчики распространили везде. Доброе слово, еда и обещание защиты должны найти в этом городе благодатную почву. Тем более что от безумного «законного» короля они не получили ни того, ни другого, ни третьего.

В городе зазвучали колокола, созывая жителей Арфлёра на благодарственный молебен в честь прорыва английской блокады.

– Ну же, идем! – поднявшись на палубу, схватила Егора за руку восторженная шевалье Изабелла. – Идем, мой император! Тебя ждут!

Сойдя на берег, выслушивая радостные приветствия, ловя бросаемые женщинами цветы и постоянно чувствуя на себе настороженные взгляды дворян, Вожников прошествовал вместе со своей спутницей в собор Святого Мартина[43], где почти полтора часа слушал речи на непонятных языках. Ни латыни, ни французского он все едино не понимал. Впрочем, особых сюрпризов опасаться не стоило. Ведь папская булла для католических епископов – это как приказ маршала для полковников. Нравится не нравится – а должен исполнять. Тем паче – когда булла помогла прорвать осаду.

Горожане, от мала до велика, от стражника до бургомистра, приветствовали русского императора радостно и шумно. Но тем не менее спокойно себя Егор Вожников ощутил, только вернувшись на борт имперского коча, и вздохнул с облегчением, когда боевые корабли отвалили от причалов, освобождая место для пузатых торговцев.

– Теперь Арфлёр продержится против Генриха еще хоть целый месяц! – довольная собой шевалье Изабелла помахала на прощанье оставшемуся за кормой городу и повернулась к Егору, схватив его за руки: – Что теперь?

– Теперь?

Глаза женщины сияли, словно в них прятались маленькие звездочки, губы растянулись в счастливой улыбке, волосы горели в солнечных лучах маленьким костром. Сказать в это лицо, эти глаза: «А теперь домой…» – у Егора буквально не повернулся язык.

– В Сен-Мало, – ответил он. – Там остались наши лошади и боярские сотни. Вместе с ними пойдем на Ла-Рошель и Коньяк, в Гиень, на соединение со своими. Князь Константин Дмитриевич должен уже давно полностью ее освободить. После того, как Генрих отозвал оттуда войска в Англию, это не должно было составить труда.

– А почему просто не доплыть туда на кораблях? – не поняла воительница.

– Кочи пойдут в Эдинбург, чтобы переправить шотландскую армию в устье Темзы. Или, точнее, они будут охранять пятнадцать нефов, что повезут войска. А то уже давно что-то король Генрих не получал от меня сюрпризов. Как бы не заскучал…

Глава 9

Победоносное поражение

После победы у Ньюпорта шотландцы простояли на поле брани три дня, хороня и отпевая павших, празднуя успех и отбиваясь. Затем русские союзники отделились от общей армии и ушли к Портсмуту. В опустошенной двумя призывами стране остановить почти полутысячную армию было некому. Впрочем, повода для этого бояре и наемники в черных латах не давали – грабежами не занимались, местных жителей не убивали. Только что и вреда – потравили часть лугов и посевов, пуская вечерами на выпас своих лошадей.

В Портсмуте барон ван Эйк истребовал для своего отряда корабли для переправы через Ла-Манш. Причем – за плату. Горожане домогательство выполнили, отдав опасным чужакам все, что могло плавать – от потрепанной штормом каракки, стоящей на ремонте, вплоть до рыбацких баркасов, и вздохнули с облегчением, избавившись от опасных гостей без крови и убытков.

Сопровождаемая кочами разномастная эскадра за день дошла до Шербура, разгрузилась. Англичане, получив обещанное серебро, поплыли домой, ван Эйк – в Брюгге, уславливаться о времени и месте сбора каравана, а юный воевода боярин Даниил повел конницу к Нанту – так же тихо и мирно, не вызывая враждебности. Лезть же под сабли много-сотенной кованой конницы без крайней нужды желающих не нашлось. Такие уж времена безкоролевские настали – кругом война, все против всех, каждый сам за себя. Не трогают неведомые чужаки – и слава богу.

Великий князь и император прибыл в Нант на стремительном ушкуе с полусотней поморских телохранителей. Скатился по течению вниз по Адуру через еще не присягнувшие ему земли во Франции и пока считающиеся английскими. Быстрый одиночный корабль никто вроде бы даже и не заметил. Оттуда князь и повел свои сотни на Жосселин.

Шотландская армия передвигалась намного медленнее русских бояр. Прежде всего, она была пешая. А кроме того, переходя от селения до селения, победители не отказывали себе в удовольствии повеселиться в беззащитных деревнях, пошуровать там в погребах и хлевах, лишний раз выпить за удачу и хорошенько подкрепиться. На такой скорости путь до Лондона занял у них целых три недели. Ровно столько же времени понадобилось королю Генриху, чтобы при известии о поражении под Ньюпортом отозвать свои силы из Гиени, посадить на корабли две трети экспедиционного корпуса, вернуться на Остров и встретить диких северных горцев развернутым для битвы строем в предместьях Сент-Олбанса.

* * *

– Мы проиграли, – созвав совет, объявил главам кланов герцог Роберт Олбани. – Англичан много, путь на Лондон закрыт, нужно возвращаться.

Ответом ненавистному наместнику был такой яростный и злобный рев, что Угрюм, оставшийся при шотландских союзниках для связи, едва не оглох.

– Ты трус!!! – вопили шотландцы. – Мы порвем англичан на куски! Мы превратим их в месиво! До Лондона остался один переход! Завтра мы будем там!

– Здесь английский король, – пытался успокоить воинов Стюарт Роберт. – Он вернул на Остров свою армию. Нам не справиться с такими силами. Кровь прольется напрасно, нам придется бежать.

– Никогда шотландцы не бежали с поля боя! Ты лжец! Ты трус, ты лжец! Ты обманщик! Ты обещал вернуть нашего короля! Отдай короля Якова, английский прихвостень! Свободу королю! Свободу королю!

– Хватит уже! – рявкнул Роберт Олбани. – Здесь я старший в знатности и я отдаю приказы! Мы отступаем, я так сказал!

– Ты жалкий червь, недостойный выскочка! – Шотландцы клана Хьюм, Стрендж, Кохрен и Майорибэнкс буквально полезли в драку через стоящий перед герцогом стол. – Мерзкий трус! Ты не хочешь возвращать короля! Все знают, ты не даешь Якову вернуться! Хочешь править вместо него! Предатель! Негодяй!

– Мне надоело слушать оскорбления, – поднялся со своего места наместник Шотландии. – Все, кто мне верит, кто верен данной мне клятве в повиновении, должны немедленно собраться и выступить на север, домой. Моя армия отступает в Эдинбург.

– Не отступает! Бежит! Жалкие трусы! Бабы! Приблудные выродки!

Под такие оскорбления покинул совет кланов герцог Олбани и его сторонники – которых, несмотря на молчаливость, оказалось не так уж и мало. Под улюлюканье и свист, оскорбления, летящую в спины грязь из ратного лагеря ушло почти две тысячи шотландцев из пяти.

Однако оставшиеся все равно были уверены в своей победе. Пусть англичан перед ними стояло почти семь тысяч. Но ведь в этой армии большинство было жалким никчемным сбродом, простолюдинами: лучники, городские ополченцы, слуги. Дворян, рыцарей, воинов, достойных быть противниками храбрых шотландцев, английскому королю удалось наскрести не больше двух тысяч. Две тысячи против трех. Остальных можно не считать.

В королевской ставке Генриха Пятого все тоже были настроены серьезно. Неожиданно быстрое взятие дикарями пограничных крепостей, разгром армии лорда Стенхопа, близость Лондона и нехватка тяжелой пехоты навевали тревожные мысли.

– Я полагаю, мой король, нам следует использовать склонность шотландцев к громким словам и славе в ущерб разуму, – поднялся на королевском совете лорд Уильям Кент, больше известный своими верфями, морскими и торговыми авантюрами, нежели славой и доблестью. – Если собрать рыцарей в полки возле королевского штандарта, а городское ополчение разместить в отдалении на флангах, дикари сочтут ниже своего достоинства драться с простолюдинами и устремятся туда, где находится король. После чего ополчение можно двинуть вперед, обойти врага и замкнуть в окружении.

– Подставить короля под удар?! Кинуть его на топоры?! – возмущенно загудели лорды и графы, но Генрих, вскинув руку, заставил всех замолчать.

– Звучит разумно, – произнес он, крутя на пальце кольцо с личной печатью. – Окруженным шотландцам будет уже не уйти, а мы сможем в полной мере использовать все силы, не полагаясь на удачу. А кто есть король, как не всего лишь первый из рыцарей? – Он обвел присутствующих дворян пронзительным взглядом. – Готов ли ты командовать полками простолюдинов ради воплощения своего замысла, лорд Уильям?

– Для меня важнее всего служить тебе, мой король, – склонил голову тот.

Именно под этот замысел и выстроились утром английские полки. Длинные серые линии ополчения справа и слева: толстые кожаные куртки, стеганки, сюртуки с нашитыми на плечи и грудь железными пластинами; копья с короткими наконечниками, редкие трофейные алебарды, цепы на длинных рукоятях; мечи, палицы и топоры. И яркий центр, сверкающий начищенными кирасами и шлемами, радующий глаз раскрашенными в красно-белые спирали пиками, пышными плюмажами, длинными наконечниками копий, привлекающий внимание вымпелами и флагами.

Перед этим строем промчался король – верхом на белоснежном жеребце, в кирасе с наведенным золотом рисунком, с высоким пышным плюмажем цвета первого выпавшего снега на шлеме с решетчатым забралом.

– Слушайте меня, воины Англии! – провозгласил он. – Сегодня мы деремся не ради славы или добычи. Сегодня мы сражаемся за родные дома и уделы! Нам некуда отступать, ибо потом некуда будет вернуться. Нам нельзя сдаваться в плен, ибо некому будет нас выкупать. Нам нельзя умереть, ибо наши могилы будут покрыты позором. Сегодня мы обязаны выстоять и победить! Ибо иного выбора нам не дано!

Армия ответила королю приветственными выкриками, и он торжественно въехал в головной полк, в самом центре рыцарского построения, заняв место рядом со своим красно-белым знаменем.

Пробравшись между рядами, впереди стали накапливаться лучники. Как всегда, числом их было больше половины всей армии, и как всегда, именно они и начинали каждую битву.

Шотландцы выстроились привычной широкой разноцветной лентой, первые ряды которой тускло отсвечивали железом кирас, шлемов, поножей, наручей, мечей и топоров. Задние ряды были снаряжены, конечно, хуже, больше полагаясь на прочность толстой ошпаренной кожи, нашитые на меховые шапки пластины, на тяжесть кистеней и топоров, иные из которых бывали и каменными. Однако королевская армия формировала свой строй примерно по такому же способу.

Лучники, собравшись в широкую рыхлую полосу, продвинулись вперед. Потом еще немного. Потом еще чуть-чуть… Вскинули луки, наложив на тетивы самые легкие стрелы.

В тот же миг шотландцы взревели и все дружно ринулись вперед.

Битва началась.

Лучники, быстро пятясь, стремительно опустошали свои колчаны, даже не особо метясь – разве можно промахнуться по такой густой и широкой толпе? Стрелы лились с неба дождем, бессильно стуча по шлемам и кирасам, впиваясь в щиты передовых бойцов – но иногда все же попадая в обнаженную ногу, впиваясь в руку, чиркая по лицу. Задним рядам, вскинувшим щиты над головой, было легче. Но и здесь стрелы то и дело находили щелочку, чтобы проскользнуть вниз и впиться в локоть, колено, а то и плечо – что для бездоспешного бойца могло оказаться и смертельно.

Лавина шотландских воинов катилась вперед, сокращая дистанцию, но оставляя позади на траве десятки корчащихся от боли товарищей, приволакивающих ноги раненых, стремящихся остановить кровь, либо просто раскинувших руки и смотрящих перед собой стеклянными глазами мертвецов.

Англичане перешли на тяжелые стрелы – которые, выпущенные в упор, могли на несколько дюймов пробить деревянный щит, а то и железную кирасу, легко дырявили кожаные доспехи, рвали мышцы ног, а попадая в лицо – убивали противника наповал. Шотландцы стали падать чаще – причем передовые, самые опытные и лучше снаряженные…

Но и до построения лучников северянам оставались лишь считанные шаги!

Стрелки развернулись, бросились бежать – однако многие зазевавшиеся или невезучие получили в спины ловко брошенные топоры, палицы, кистени. Оступились, захромали, спутали направление… Все они были убиты легко и весело, просто походя, и шотландцы, заплатив парой сотен воинов за пару сотен шагов, врезались в строй английской армии.

С высоты седла Генрих видел, как не признающие строя шотландцы подныривают под копья, чтобы уколоть рыцарей длинными ножами под латные юбки, как раздвигают стену копий, рвутся вперед и с размаху обрушивают топоры на шлемы и кирасы… А от такого удара, известно, не способна спасти никакая броня. Как падают, вроде бы без видимой причины, воины, которым разрубили ступню или голень.

Но видел он и то, как повисают на остриях копий горцы, которым в тесноте боя оказалось некуда отодвинуться, уклониться от укола, кто не заметил опасности, кого подловили в момент броска вперед или неудачного нырка. Строй воинов быстро истаивал с обеих сторон, в считанные минуты лишившихся сразу трех рядов.

– Копье! – крикнул Генрих, видя, как линия сечи быстро приближается к нему. Окинул поле брани быстрым взглядом.

Лорд Кент оказался прав: почти все силы шотландцев устремились сюда, в центр. Против короля и его лучших рыцарей. Перед замершими линией ополченцами врага практически не имелось.

Но почему они стоят?!

– А-а-а!!! – Шотландцы накатились, поглотив еще два ряда рыцарского строя, и король с седла ударил копьем одного, другого. В третьем наконечник застрял. Генрих бросил бесполезное оружие, протянул руку за другим: – Копье-е!!!

Но оруженосец уже падал с разрубленной головой. Генрих выдернул меч и понял, что жеребец тоже мертв – проваливается куда-то вниз, в адскую преисподнюю. Последним взглядом сверху он отметил, что фланги все-таки двинулись вперед – и ухнулся на землю, едва успев выдернуть ноги из стремян.

– Король убит!!! – прозвучал испуганный крик.

– Король жив!!! – Генрих вскочил, подставил щит под удар шотландца, ответным уколом пронзил его горло, отмахнулся от меча, попятился, споткнулся, тут же вскочил снова, напирая плечом на щит, из-под него уколол врага в ногу, в бедро, отпихнул, вскинул меч и сверху обрушил его на основание шеи еще одного врага.

– Король здесь!!! – Его доблестные рыцари ланкастерского полка слитным ударом щитов и мечей отбросили дикарей, закрыли сюзерена собственными латными телами, рубясь не жалея сил. Один упал – шотландец метнул в образовавшуюся щель топор. Генрих вскинул щит рефлекторно, не успев осознать опасности. Тот треснул вдоль и обвис на краях рукояти.

Ланкастерцы попятились, снова потеряли бойцов. Король выдернул кинжал и решительно встал в общий строй. Отбил мечом удар топора, ножом отсек держащую его руку, уклонился от брошенного копья, принял на клинок меч, ударил ножом в горло.

– Король в опасности! – Ланкастерцы, ринувшись на призыв, опять сомкнулись, закрывая сюзерена собой. Несколько из них упали – кто пробитый копьем, кто с глубоко рассеченным топором шлемом, один отполз, теряя из-под латной юбки куски плоти, но рыцари смыкались снова и снова, пока строй не встал твердо, словно каменная стена, потом двинулся вперед и… и вскоре покатился легко и быстро, перешагивая тела изрубленных в куски шотландцев.

Впереди, в полусотне шагов, городские ополченцы в стеганках и кожаных куртках добивали последних, так же плохо вооруженных, врагов. Битва заканчивалась полным, даже поголовным истреблением диких северян.

Генрих перекрестился, благодарно поцеловал клинок своего меча, вытер его о юбку какого-то мертвого шотландца, спрятал в ножны. Пошел дальше, осматривая затихшее поле брани. Тела, тела, тела… Очень многие – в полных рыцарских доспехах. Ланкастерцы, йоркширцы, кардифцы и нотиргемцы. Самые преданные, храбрые, честные. Битва далась им нелегко. Но жертвы того стоили – враг истреблен, и теперь вряд ли кто из шотландцев посмеет вторгнуться во владения английской короны.

– Будь я проклят! – Молодой граф Камберлен, в бурых от запекшейся крови доспехах, пнул ногой тело какого-то шотландца.

– В чем дело, сэр Эдуард? – удивился такой несдержанности король.

– Цвета! – опять толкнул ногой мертвеца рыцарь. – Посмотри на юбки убитых, на цвета кланов, мой король. Кохрен, Иннс, Крихтон, Ирвинг, Гибсон, Майорибэнкс, Кроуфорд, Дьюар, Дэннистун, Барклай, Инглис, Гатри, Локхарт, Баннермэн, Макдафф… Все те, кто ненавидел герцога Олбани, враждовал с ним, стремился свергнуть, находился в оппозиции. И при всем том ни одного цвета кланов равнинных или родовых цветов наместника. Похоже, после этой нашей победы он наконец-то станет полновластным и абсолютным властелином Шотландии.

– Ты хочешь сказать, мои лучшие рыцари пожертвовали собой ради того, чтобы избавить герцога Олбани от его оппозиции? – облизнул пересохшие губы Генрих.

– Или герцог пожертвовал своей оппозицией, чтобы лишить тебя рыцарей, – пожал плечами граф. – Но в любом случае лучше бы этой битвы не случалось.

– Проклятие! – Генрих закрыл глаза и чуть не застонал от отчаяния: – Йоркширцы, ланкастерцы, нотиргемцы… Небеса, за что? Как я буду без вас? – Король поджал губы, перевел дух и тут же взял себя в руки: – А теперь поклянись мне, рыцарь, что больше никому и никогда не расскажешь об этом открытии. Мы победили! И ничего более моей армии знать ни к чему…

* * *

В эти самые минуты великий князь и император тоже скрежетал зубами и тихо ругался, видя впереди линию из многих сотен воинов, перекрывших путь через поле:

– Вот проклятье! Вот я идиот! Надо же было так промахнуться?! У меня в планах войны с бургундцами вообще не было. Они должны были сразиться с арманьяками, после битвы тех против англичан.

– А разве арманьяки выступили против англичан? – удивился барон ван Эйк.

– А как бы ты поступил, имея под рукой уже собранную армию и получив известие, что твой исконный враг ослабил осаду твоего города, отведя две трети войск?

– Наверное, поспешил бы прихлопнуть тех, кто остались, – пожал плечами пират.

– Так вот именно сейчас Генрих английский отъехал на остров, забрав с собой пять тысяч воинов из восьми.

– Может быть, сказать это им? – кивнул на полки за полем барон. – Вдруг они уйдут воевать с англичанами?

– Это бретонцы, – покачал головой Егор. – Они против англичан не воюют, они на нас охотятся. И все из-за моей глупости. Но я тоже человек! Всего на свете предусмотреть не могу!

– Можно чуть подробнее, мой император? Не могу уследить за ходом твоих рассуждений.

– Если бы ты узнал, что где-то рядом с твоим домом, на твоей улице, у твоей меняльной лавки появился некий барон Антониус Вандервельде ван Эйк номер два – ты бы как поступил?

– Отловил бы славным погожим днем, тихо свернул шею и незаметно утопил в канале, пока он не поселился в моем доме и не начал получать мое золото по моим распискам.

– Этой весной во Франции появилась некая рыжая ведьма, называемая арманьяками Бретонской герцогиней, притом об этой красавице доброжелатели растрезвонили по всем углам. И ладно бы дело ограничилось колдовством. Однако несколько дней тому рыжая Бретонская герцогиня прорвала английскую блокаду и доставила в Арфлёр караван с продовольствием. Под герцогским, заметь, званием. А потом вдруг заявилась в Бретань с пятью сотнями воинов. Как бы ты поступил на месте герцога Бретани?

– Пожалуй, я отъеду к заводным и поменяю щит, – решил воин.

– Вот-вот… – Егор перекинул свой на переднюю луку седла, надел шлем, затянул ремень под подбородком. – А я такого естественного, даже обязательного поступка Жана Бретонского не предугадал. Лопух, проворонил! Ведь чего бы проще взять и уйти вместе с кочами в Эдинбург? И ничего бы этого не случилось…

В виду врага воины готовились к бою. Надевали шлемы, разбирали рогатины, застегивали крючки брони, брали в руки щиты, открывали саадаки. Конница и пехота напротив выжидала, подняв пики к небу.

– Их всего две тысячи, – вернулся на свое место барон. – Нас меньше, но зато снаряжение наголову лучше. Да и мастерства, мыслю, поболее будет. Пехота, вон, вообще бездоспешная. По ближним деревням поди набирали. Бог даст, стопчем. Да и рыцари, мыслю, токмо разбойников по дорогам гоняли. Опыта серьезной рубки нет. Бретань ведь в стороне от войны отсиделась. И от усобной, и от английской.

К путникам подъехали трое всадников в доспехах, но без шлемов, остановились в полусотне шагов, один начал кричать.

– Переведешь, барон? – попросил Егор.

– Да в общем-то все примерно так, как ты и говорил, мой император. Они хотят получить самозванку, дабы доставить ее в замок Пентьевр для казни, суда и следствия. И тогда мы свободны. Иначе нас сочтут ее сообщниками и хрясь-хрясь, хрусь-хрусь… Начнем первыми? Опрокинем рыцарей, пехота разбежится сама.

Но тут случилось неожиданное. Вперед выехала воительница, проскакала мимо переговорщиков, развернулась вдоль вражеского строя. Скинула капюшон, тряхнула головой, рассыпая по плечам ярко-рыжие волосы, медленно загарцевала по полю:

– Смотрите на меня воины! Это я, шевалье Изабелла, рыцарь ордена Сантьяго! Та, которая избрана небом в ваши герцогини! Та, для спасения которой сам Дьявол присылает своих демонов! Смотрите на меня! Един Бог на небе, един король на земле! Я прислана Иисусом, чтобы принести вам мир, и ради сего меня хранят и небеса, и преисподняя! Вы хотите меня остановить? Ну так попробуйте! Посмотрим, как это у вас получится!

Она поворотила белого мерина, промчалась к своим воинам, выхватила у слуги огромное красно-полосатое знамя освободительницы Арфлёра, дала шпоры несчастному скакуну. Тот всхрапнул, чуть присел на задние ноги, потом скакнул вперед, стремительно разгоняясь в сторону отряда конных латников.

И душа женщины словно разорвалась, выворачивая наизнанку прошлое и будущее, мечты и реальность, быль и небыль, веру и неверие, перемешивая, насыщая запахом и цветом и выплескивая обратно. Словно в детских грезах – Изабелла наконец-то мчалась во весь опор верхом на белом коне, встречный ветер бил в ее лицо и трепал распущенные волосы, за плечами развевался рыцарский плащ, в руке колыхалось огромное знамя Бретани, а с уст слетал решительный, требовательный клич: «Иисус!!!»

– Блин, ее же убьют! – Увидев сумасшедшую выходку воительницы, Егор сразу дал шпоры и помчался следом, на скаку опуская копье и погоняя скакуна, пытаясь догнать ненормальную и опередить, ударить первым.

– Проклятье! – громко рявкнул ван Эйк, тоже посылая лошадь в галоп, а вместе с ним сорвалась и вся «черная сотня».

– Ч-черт! – Боярин Даниил понял, что прозевал сигнал к атаке, и сорвался с места, только жестом успев махнуть остальным разгоняться следом.

– Иису-ус!!! – Изабелла вскинула выше знамя, на всем скаку налетая на рыцарские копья.

И тут случилось невероятное. Латники шарахнулись в стороны, отводя пики от женской груди, уходя с дороги, пехота вообще побежала наутек, на бегу бросая копья и алебарды… Разогнавшиеся для таранного удара, сотни вслед за воительницей пронеслись через пустоту, и еще почти с полверсты продолжали скакать по инерции по пустынному тракту.

– Что это было? – наконец оглянулся Егор.

– Струхнули простолюдины под копыта ложиться, – ответил ван Эйк. – Я же говорил: кого ни попадя для числа исполчили.

Воины потихоньку приходили в себя от боевого азарта и замедляя шаг коней.

– Интересно, как теперь будет оправдываться этот граф, что не смог ни взять, ни задержать самозванку? – расстегнул шлем барон.

– Как обычно, – пожал плечами Вожников. – Скажет, что ведьма призвала демонов ада. Хорошая отмазка, учитывая ее прошлые подвиги.

– Вы видели?! – наконец вернулась вырвавшаяся далеко вперед воительница. – Они не смогли! Господь отвел копья! Отвел! Я избрана! Един Бог на небе, един король на земле! Я держу меч, но несу мир. И ангелы небесные за моею спиной!

– Ты была восхитительна, шевалье, – согласился барон. – Но атаковать все-таки лучше в общем строю. Ты же рыцарь, должна понимать!

– Со мною был Господь и его воинство!

Похоже, в жилах женщины еще продолжало бушевать пламя выплеснутого в кровь адреналина. Поэтому Вожников спорить не стал, и даже наоборот, поддакнул. Потом встал в стременах, оглянулся, выглядывая знакомую шапку.

Ну да, все в порядке. Пересвет, как всегда, оказался умницей. В копейную атаку идти струхнул, но зато заводных лошадей с собой в прорыв увел. С таким паршивцем не пропадешь…

– Нам направо, – указала на развилке шевалье Изабелла, и первая повернула туда. И длинная воинская колонна тоже послушно пошла следом.

Пара холмов, густой сосновый лес – и впереди, за яркими желто-черными квадратиками полей показался город. Видимость в этот солнечный день была отличная – и к тому моменту, когда сотни приблизились к слободам, селяне и ремесленники уже успели убежать за стены, городское ополчение – расхватать оружие и подняться на башни, стража – запереть ворота и поднять мосты. Поэтому передовой отряд великого князя встретили оскорбительные выкрики и арбалетные болты. Ранить стрелы никого не ранили – слишком далеко, зато наглядно отметили черту, переходить которую незваным гостям не следовало.

– Чего надо, бродяги?! – вопили уверенные в своей безнаказанности горожане. – Опять побираетесь?! Пошли вон отсюда! Проваливайте, покуда граф не осерчал!

Еще несколько коротких и толстых арбалетных зарядов воткнулись в серую дорожную пыль.

Шевалье Изабелла толкнула пятками коня, спокойно выехала вперед, натянула поводья, останавливаясь на краю моста. Правой рукой сдвинула назад капюшон, тряхнула головой, рассыпая на плечи рыжие волосы:

– Вы узнаете меня, жители города Ренн? – спросила она в наступившей тишине. – Это я, Бретонская ведьма, ваша герцогиня. Немедленно опустите мост и отворите ворота!!!

От наглой самоуверенности женщины даже у Егора побежали по спине мурашки. Она не угрожала, не хитрила, не уговаривала. Она приказывала, предельно уверенная в своей правоте.

И вдруг…

Опять вдруг – заскрипели веревки, поползла вниз лопата подъемного моста, разошлись навстречу окованные железом створки. И в сопровождении свиты, закованной в вороненые латы и сверкающие бахтерцы, шевалье Изабелла въехала на белом скакуне в свой город, милостиво улыбаясь с седла кланяющимся горожанам.

– Еще одно такое чудо, и я сам начну ей молиться, – прошептал себе под нос Антониус ван Эйк и тихонько перекрестился. – Прости, Господи, ибо не ведаю, что творю. Токмо на волю твою и полагаюсь.

Как оказалось, в городе Ренн имелись покои герцога, каковые являлись частью старой крепости. Именно их отвел бургомистр для размещения шевалье Изабеллы и ее свиты. Причем господские палаты достались женщине, а великий князь Русский, император Священной Римской империи, князь, король и прочая, и прочая – оказался в людской. Он уже намеревался пристроиться спать на скамье, укрывшись плащом и подложив под голову седло, когда спустившийся слуга коснулся плеча и шепотом сказал:

– Госпожа герцогиня желает тебя видеть…

Опочивальня герцога оказалась, конечно же, роскошной. Просторная прихожая с тахтой, сама спальня с расписным потолком, балконом и покрытыми резьбой опорными столбиками, широкая постель под балдахином. Стол, два стула, небольшой белый шкаф, больше похожий на буфет. Пока внутрь не заглянешь, не поймешь.

Шевалье Изабелле не сиделось. Она прогуливалась возле стола – в вельветовом колете, обтягивающих штанах, заправленных в высокие, выше колена, сапоги. Поясной набор: меч, ножи, сумка, кошель – лежали на столе, причем меч – вынутым из ножен.

– Ты молилась? – спросил Егор.

– Да, конечно, – устало согласилась женщина. – Но он не слышит.

– А что ты хотела знать?

– Я действительно герцогиня Бретани?

– Выходит, что да, – развел руками Вожников. – Ты называешься этим именем, и его за тобой признают. Значит, герцогиня.

Шевалье Изабелла остановилась, вздохнула и начала раздеваться. Скинула сапоги, штаны, куртку, затем исподнее, оставшись совершенно голой.

– Ты чего? – насторожился Вожников.

– Рыцарь ордена Сантьяго никогда не нарушает данного обещания, – ответила она. – Раз уж так получилось, что я стала герцогиней, то должна родить от тебя ребенка. Слово, произнесенное даже в шутку, все равно остается словом рыцаря.

– Я представлял себе все это несколько иначе, – признал Вожников. – Однако герцогский титул ты ухитрилась выбить себе сама. Так что меня тут благодарить не за что.

– Я не благодарю. Я исполняю свое обязательство.

– Нет такой необходимости. Я его прощаю.

Шевалье Изабелла легким жестом подняла со стола меч, взмахнула им, с шелестом разрубив воздух, – и вдруг холодный острый кончик уперся Егору в горло:

– Рыцарь ордена Сантьяго всегда исполняет свои обещания, кто бы и что бы ни пыталось этому помешать! Раздевайся!

Егор хмыкнул:

– Ну надо же, где мой фотоаппарат? Просто картина эпохи Возрождения: «Обнаженная с мечом». Нет, лучше: «Герцогиня Бретонская требует любви у своего императора».

– Ты медлишь… – Острие надавило ощутимо сильнее.

– Если ты меня заколешь, то уж точно не сможешь получить ребенка.

– Если я тебя заколю, у меня будет законное оправдание. Я сделала все, что могла, для исполнения обязательства.

– От оно что… О таком варианте я как-то не подумал… – Егор чуток попятился, мысленно выбирая между нокаутом и изнасилованием.

С точки зрения самоутверждения нокаут был лучше. Однако «обнаженная с мечом» была чертовски хороша. Ярая, открытая, с высокой грудью и поджарым животом, широко расставленными стройными ногами. Сноп рыжих волос, сияющие глаза. Сгусток энергии и жара…

И вообще, бить женщину – позор для мужчины.

Великий князь начал медленно и печально раздеваться. Наклонился, стягивая сапоги, – и вдруг резко выпрямился, уже метнув тело вперед, под вытянутый клинок, плечом толкнул женщину под мышку, опрокидывая на ковер. Меч зазвенел, отлетая под стол, сплетенные обнаженные тела откатились к стене, и Егор тихо засмеялся, прижимая ее руки к полу:

– Что ты скажешь теперь, Бретонская ведьма?

– Спине жестко. Может, ты победишь меня на постели?

Вожников ослабил хватку. Они с герцогиней перебрались под балдахин, и князь начал с жадностью целовать ее грудь, живот, бедра. Воительница застонала, выгибаясь от наслаждения… А потом вдруг последовал рывок под локоть, толчок в плечо – и Егор оказался опрокинут на спину, руки прижаты над головой, Изабелла сверху.

– Никогда не верь женщине, – злорадно сообщила она и впилась в губы жадным поцелуем, одновременно захватывая бедрами его плоть, обжигая ее и услаждая, и погружая все дальше, будя вулкан страсти и блаженства. Егор попытался взбунтоваться – но теперь, скорее, это был уже не бунт, а ответ на страстные ласки, повиновение и безумие, в котором он уже и сам не знал – подчиняется или повинуется, наслаждается или услаждает?

Шевалье Изабелла вскинулась и завыла, и он взорвался от последнего, завершающего толчка, проваливаясь в волны наслаждения.

Когда волны сладострастия отхлынули, женщина в бессилии лежала рядом, не шевелясь и еле дыша. Кажется даже – спала.

Егор поднялся, тихо обошел постель, отворил шкафчик. Это и вправду оказался буфет: внутри стояли бутылки и тонкие серебряные кубки. Решив, что отравить гостью здесь желающих, наверное, еще нет, он достал одну из бутылок, продавил пробку внутрь, налил себе полный кубок, сделал пару глотков. Вино было кислым, со слабой горчинкой. То, что сейчас надо. Молодой человек налил еще и, бесшумно ступая, прокрался к балкону, скользнул наружу, в прохладу ночного сумрака. Выпил еще пару глотков, любуясь звездным небом.

Снизу на гнусавом ломаном английском[44] кто-то сказал:

– Слышь, как воет ведьма-то… Не иначе волком в темноте перекидывается. Как бы не пожрала.

– Не, такого про нее не сказывали. Вот демонов из ада, вона, уж много раз на врагов своих выводила. Слухи бродят, святую инквизицию всю пожрали. У Хеда рати королевские, вона, одним махом разогнала. А средь слуг ее, вона, ни единого раненого.

Егор тихонько наклонился через перила. Внизу, у стены, переговаривались караульные. Пятеро пехотинцев ночного дозора, в касках, кирасах и с алебардами.

– Бургомистр упреждал, душу она дьяволу продала, в обмен на неуязвимость свою и рати адовы. Видел, как под болты арбалетные ехала? Для нее смерти нет, ничем не поранишь. А чуть что – всадники черные из-под земли выскакивают и всех на пути своем сносят. У свата городского казначея племянник в Париж ехал, и в Эстампе застал, как инквизиция ее сжечь пыталась… У-у, насилу ноги унес. Как костер полыхнул, так прямо из него, из пламени, они и понеслись, бесы адовы. Кого видели, так сразу в клочья рвали, палача на кресте собора тамошнего распяли… ага, прямо на шпиле. Глашатому, что приказ читал, язык вырвали и им же задушили, священников всех в колокол запихали и в реке утопили. Кровищи же на площади после того осталось по колено. А на ведьме нашей, Бретонской, заметь, ни единый волосок не обуглился. Рассмеялась она просто стараниям убивцев, а когда веревки перегорели, так просто и ушла…

Егор, затаив дыхание, вслушивался в поэзию народного фольклора. Как все красиво, жизненно и подробно! Вот только никаких церквей в Эстампе он почему-то не припоминал. И жгли их с женщиной не священники, а обычная стража. Но в остальном – да, как по нотам расписано.

– Страх-то какой… – впечатлился кто-то из воинов. – Может, того… Тикать, пока чего не случилось?

– Ты чего, полоумный? – изумились другие. – То ж она не твою, свою душу продала. Ее Дьявол от напастей оборонит, заодно и мы от беды схоронимся, ако под юбкой мамкиной. С нас же, как преставимся, спроса никакого. Причащаемся, исповедаемся, десятину платим. Какая на нас за герцогиню вина?

Прохладные губы коснулись сзади его шеи, потом плеч, потом поиграли с мочкой уха, потом к горлу прикоснулось лезвие кинжала:

– Отныне каждый вечер ты будешь приходить ко мне в опочивальню и оставаться со мной на всю ночь, пока я точно не понесу ребенка.

– Я догадываюсь, – сделал еще глоток вина Егор и поднял кубок над плечом: – Будешь?

– Пока по дорогам с сарацином бродили, не догадывался, – убрала нож воительница, и прижалась сзади всем телом. – И что нам теперь делать, мой бродячий император?

– Так от нас больше ничего не зависит, – пожал плечами Егор. – Колесики судьбы провернулись, перемкнулись выступами, линия судьбы сложилась в новый канал, и мы, как инкубаторские цыплята по трубочке, с веселым чириканьем и мыслями о свободе воли катимся к новой неизбежной развилке. С тех пор, как ты громко назвала себя Бретонской герцогиней, моя милая, путь наш движется к единственному возможному исходу: к встрече с Бретонским герцогом. Вы скрестите мечи… и останется только один.

– Тогда нам нужно в Нант, – ласково фыркнула ему в ухо шевалье Изабелла. – Замок властителей Бретани находится там.

* * *

«Колесики судьбы» провернулись и в судьбе короля Генриха Пятого. Их повернуло письмо, доставленное гонцом из Лондона. Точнее – из Франции, из осаждающего Арфлёр лагеря. Сэр Джон Корнуолл сообщал в столицу, что во французский порт удалось прорваться кораблям с продовольствием, а также то, что в помощь осажденным подступила армия Карла Орлеанского числом около десяти тысяч воинов. Это означало, что осада затягивается на очередной месяц, нужный, чтобы горожане истребили доставленную еду, и… И то, что оставшимся на континенте воинам самим справиться с врагами не удастся. Десять тысяч – слишком маленькая армия, чтобы взять укрепленный лагерь, но в то же время слишком большая, чтобы разбить ее оставленными за Ла-Маншем силами.

– У нас есть гиеньские полки, почти две тысячи воинов, – тут же доложил лорд Кент. – Это свежие силы, они почти не пострадали в битве. После поражения у Ньюпорта мы собрали ополчение из валлийских дворян, корнуэльских и девонширских ополченцев.

– Валлийцы? – презрительно скривился король. – Которые по сей день молятся друидам и приносят требы священным деревьям? Они пытаются бунтовать при каждом из королей и повинуются только из страха перед английским мечом! Корнуэльцы и девонширцы тоже кимрами себя поныне считают. Измена у них в крови! Кто дал им мечи?!

– На тот час у нас не было других сил, чтобы вывести навстречу шотландцам, – пожал плечами лорд. – Ты находился за морем, мой король. Однако подумай, за морем тебе останутся преданы до гроба даже валлийцы. Ибо там чужая земля, кругом враги. Вся их надежда уцелеть будет зависеть только от твоей мудрости. Четыре тысячи воинов, которые готовы заслужить твое доверие.

– Доверия достойны только ланкастерцы и йоркширцы!

– Да, мой король. Однако они дважды пересекли море на кораблях, почти месяц сражались в осаде, потеряли много родственников в минувшей сече и притом ныне преследуют бегущих шотландцев, ведомые храбрым герцогом Эдуардом Йоркским. Дай им отдохнуть и набраться сил. Пусть добьют Стюарта Олбани, возьмут добычу, вернутся домой, поцелуют детей, соберут талью… Они заслужили снисхождение. К тому же в стране кроме них сейчас нет иных сил. Только они закрывают Англию от нового шотландского набега. Новые собранные полки, что должны были оборонить Лондон, только-только подтягиваются к Темзе. Они свежи, полны надежд, их можно сажать на корабли уже в ближайшие дни. Промедление может стать смертельно опасным для войск сэра Корнуолла.

– Ценю твои старания и преданность, сэр Уильям, – положил руку на плечо члена королевского совета король. – Но гиенцы, что сами выросли вдали от Англии? Валлийцы? Девонширцы? На кого мне будет положиться?

– На три тысячи воинов сэра Корнуолла, – невозмутимо ответил лорд Кент. – Предоставь своему племяннику с потрепанными полками навести порядок здесь, покончить с северными дикарями, а со свежими силами обрушь свой гнев на Францию. Ручаясь за преданность новобранцев, я готов отправиться за тобой вместе с ними.

* * *

Осадный лагерь англичан под стенами Арфлёра умирал. Умирал от эпидемии, от тоски, от безысходности. Воины маленького отряда понимали всю безнадежность своего положения – три тысячи человек, из которых только полторы способны взять в руки оружие против могучей крепости с тысячным гарнизоном и десятитысячной армией за валом по другую сторону лагеря. И если они до сих пор еще и держались, продолжая нести службу, выходить в караулы и заслоны, перезаряжать требушеты, таскать камни к пушкам, поправлять частоколы оборонительных валов – то лишь на чести и достоинстве англичанина и вассальном долге перед королем.

Французы состояние противника понимали, а потому особо не спешили с нападением, дожидаясь, пока экспедиционный корпус окончательно разложится и не сможет больше сопротивляться. Именно поэтому появление на море многих десятков парусов вызвало такое воодушевление в одних и тревогу у других. Когда на подходящих каракках, нефах и галерах стали ясно различимы белые полотнища с красными крестами – мосты двух башен города опустились, ворота распахнулись, и наружу выхлестнули сотни арфлерцев. С короткими лесенками в руках они быстро добежали до низкого внутреннего частокола, стремительно перемахнули через него и ворвались в лагерь, рубя застигнутых врасплох англичан направо и налево.

Со стороны армии герцога Орлеанского тоже запели трубы, созывая воинов для построения и битвы – но там все эти действия еще только начинались, а в лагере люди бились уже по колено в крови. Самым ужасным стало то, что не ожидавшие нападения английские рыцари не были облачены в доспехи. Носить на себе в летнюю жару тяжелое железо, да еще поверх толстого войлочного или ватного поддоспешника, не по силам никому из смертных. А потому полное снаряжение воины надевают лишь перед сражением. Сейчас же они оказались с одними мечами против горожан, защищенных кирасами и шлемами. Это была не битва. Скорее – резня!

От немедленного истребления экспедиционный корпус спас молодой граф Хантингтон, в тот час несший дежурство у южного сектора обороны. Не побоявшись бросить стену перед армией Карла Орлеанского без всякой защиты, он повел свою полусотню в самоубийственную атаку на бесчисленную толпу арфлерцев, убив многих из них решительными копейными ударами, а затем ввязавшись в рубку на мечах. Он не добился победы, но смог отвлечь на себя внимание горожан. Тех нескольких минут, что французы потратили на истребление храбрецов, англичанам как раз хватило, чтобы разобрать щиты, копья и собраться на северной стороне лагеря, ощетинившись плотной стеной мечей и пик. Лучники, спрятавшись за спины тяжелой пехоты, привычно стали осыпать врага своими стрелами.

Напор горожан ослаб – кидаться на сверкающие свежей заточкой наконечники не хотелось никому. Зато большая часть осадного лагеря осталась в их распоряжении – и почти победители стали его грабить и разорять, попутно вырезая больных и добивая раненых. Кто-то догадался поджечь укрепления – и поползший к небу дым подсказал королю Генриху, что на берегу в эти минуты идет бой.

– К оружию! – решительно приказал сюзерен, вглядываясь вперед. – Поднять все паруса! Еще немного, и мы можем опоздать!

Тем временем медлительная, но огромная армия короля Франции наконец развернула свои полки и двинулась вперед. Простолюдины из городского ополчения бежали вперед, забрасывая основание вала мешками с песком, фашинами и землей из корзин, сглаживая стену, превращая ее в пологий склон. По ним никто не стрелял, а потому дело двигалось быстро и весело. Уже через час герцог Карл Орлеанский, самолично неся знамя своего дома, поднялся на стену и замер на ней, вскинув руки в знак победы. Мимо него медленно, но несокрушимо зашагали ряды десятков рыцарей, неся разрисованные гербами щиты, сверкая доспехами. Они спускались в лагерь и направлялись к его северной оконечности.

Именно появившееся вдалеке на валу лагеря знамя и подсказало королю Генриху, где сейчас находятся вражеские войска, откуда и куда двигаются. Подозвав к себе графов Суффолка и Марча, он указал на побережье и коротко распорядился:

– Высаживайтесь на милю левее с лучниками, валлийцами и гиенцами, обходите осадный лагерь с востока и атакуйте французов во фланг. С Богом! – Он отпустил дворян кричать через рупоры приказы на соседние корабли, сам кивнул лорду Уильяму Кенту. – Пора надевать броню, сэр. Посмотрим, на что годятся твои девонширцы и корнуэльцы. Мы атакуем французов в лоб.

Следуя железной воле правителя, капитаны нефов нещадно бросили свои корабли на песчаную отмель, откинули боковые люки, и многие сотни людей, выпрыгивая прямо в волны, по грудь в воде стали пробираться к берегу, держа оружие над собой на поднятых руках.

В Арфлёре заиграли трубы, забили колокола, пытаясь предупредить своих воинов об опасности, но те увлеченно занимались грабежом. Они были уверены, что все это лишь звуки победного ликования. Французские рыцари пересекли лагерь и, раздвигая щитами копья прижатых к стене врагов, рвались вперед. Их прочным латам слабые уколы не угрожали, а для сильного удара врагу не хватало замаха. Отступая, англичане побросали пики и взялись за мечи, надеясь в обороне лишь на прочность щитов и силу луков, которые продолжали бить из-за их спин почти в упор.

Французы, теряя одного воина за другим, продолжали напирать. Если мечи англичан били по железу, то их оружие разило мягкие тела, и потому за каждого убитого рыцаря островитяне платили пятью своими жизнями. Еще немного – и их не останется вообще.

– Ко мне, мои храбрые воины! – закричал Карл Орлеанский, видя со своей высоты бегущих от берега новых врагов. – Ко мне! Собирайтесь в строй! Горнист? Где горнист?!

Опьяненные совсем уже близкой победой, его рыцари не обращали внимания на доносящиеся издалека крики, они шли вперед, прорубая дорогу к берегу. Герцога услышали только городские ополченцы, презрительно брошенные дворянством в лагере. Простолюдины сделали свою грязную работу, насыпали склон для штурма. Со всем остальным благородные воины могут обойтись и без них.

Сейчас, созываемые своими сотниками и старшими, они лихорадочно разбирали щиты и пики, опоясывались ножами, мечами, затыкали за пояс топоры, подтягивались навстречу врагу – не очень пока понимая, кому куда вставать, кто руководит и от кого отбиваться? Наскоро собранные вдоль Сены и окрест Орлеана ополченцы друг друга в лицо почти не знали, опыта войны не имели, их никто ничему не учил. По большей части они были согласны со своими господами: воевать должны дворяне. А они уж как-нибудь подсобят, особо не высовываясь. Привезут, уберут, насыплют, откопают. Ну, может, в задних рядах на всякий случай постоят.

Они встали – английские лучники тоже, в двух сотнях шагов. Вскинули оружие – и на бездоспешную пехоту рухнул стальной смертоносный ливень. Люди стали падать один за другим – справа, слева, сзади, корчась от боли и истошно крича, моля о помощи и милосердии. Ополченцы попятились и вскоре побежали, бросая оружие, спасая свое единственное ценное достояние – жизнь. Валлийцы и гиенцы, вышедшие вперед для завершающего удара, врага просто не нашли. Впереди стояли открытые для грабежа роскошные палатки пустынного рыцарского лагеря, развевались вымпелы, сверкала золотом упряжь коней, вкусно пахли котлы на кострах.

– Куда?! – ринулся вперед граф Суффолк, закрывая собой лагерь. – Там умирают ваши братья! Там льется кровь достойнейших сыновей Англии! Битва еще не закончена! За мной!

– За мной, валлийцы! – вскинул меч граф Марч. – Покажем небесам, кто лучшие на земле воины!

Пехотинцы взревели, вскинув мечи и топоры, и повернули в сторону осадного лагеря.

* * *

Последние из осаждающих уже смирились с близкой смертью и надеялись лишь подороже продать свои жизни – когда со стороны моря, ворвавшись через ворота широкой мохнатой лавой, в сверкающие богатством и роскошью рыцарские линии вдруг врезались яростно вопящие дикари. Налетая на врагов, они подставляли под мечи свои круглые щиты с опушкой по краям и золотыми умбонами в центре и рубили головы, руки, плечи тяжелыми топорами на длинных рукоятях. От таких ударов шлемы сминались, как бумажные, а наплечники рассекались, словно их вовсе и не бывало. Забегая на падающих врагов, неожиданные враги прыгали и обрушивались сверху на стоящих дальше, рубили, давили щитами, опрокидывали.

Успевшие за три часа изрядно устать, французские рыцари быстро покатились назад, больше думая о том, как прикрыться, нежели о том, как поразить нежданных противников. Между тем англичан становилось все больше и больше, они обходили рыцарский строй и разбегались по лагерю, с той же яростью кидаясь на занятых обогащением горожан. Арфлерцы, кое-как отбиваясь, отступили к проходам в частоколе, побежали в город, неся на спинах и волоча за собой внушительные узлы с доспехами, кубками, едой и прочим добром. Англичане кинулись было следом – но поток арбалетных болтов со стен вынудил их отступить.

Между тем рыцарским сотням пришлось куда хуже. Бегать им было гораздо труднее – да и не знали они, куда отступать. А попытка попятиться к своему лагерю привела к столкновению с новыми сотнями дикарей, несущихся по насыпи на вал. Зажатые между двумя толпами, дворяне смирились и побросали оружие.

Король Генрих, тяжело дыша и покачивая окровавленным мечом, обошел лагерь, после чего остановился перед герцогом Орлеанским, так и стоящим на валу со своим синим, с золотыми лилиями, знаменем в руках.

– Хороший день, герцог Карл! – дружелюбно сказал властитель Англии. – Надеюсь, ты не станешь возражать, если я объявлю тебя своим пленником?

Лучший на ту пору поэт Франции спустился с вала, опустился перед победителем на одно колено, положил знамя на землю, вытянул из ножен меч и двумя руками протянул торжествующему врагу.

* * *

Шевалье Изабелла, рыцарь ордена Сантьяго и Бретонская герцогиня действовала, в общем, как положено: разослала окрестным дворянам письма с требованием исполчиться, от бургомистра запросила городских воинов, а также созвала людей от ближних селений. Вожников, если честно, полагал, что не придет никто – но на призыв, однако, откликнулись многие. Скорее всего, опасаясь колдовских способностей новой властительницы.

В итоге набралось шесть сотен пехотинцев сельских, в кафтанах и рубахах, с копьями и топорами. Столько же горожан – у этих имелись стеганки, кожаные куртки, топорики, копья и некоторое количество мечей. Дворян пришло восемь «копий» – восемь воинов со слугами. И, как ни странно, к армии присоединились еще три сотни латных всадников из тех, что пропустили «ведьму» через поле перед Ренном. То ли побоялись к господину с позором возвращаться, то ли и вправду уверовали в право воительницы на титул.

Через неделю вся эта сбродно-разношерстная армия двинулась к Нанту, до которого было всего три пеших перехода. Однако уже на второй день они наткнулись на рати, идущие навстречу, остановились и стали располагаться лагерем, ибо «встречный бой» здешними обычаями не предусматривался.

Сперва – отдых. Потом – молебен, облачение в доспехи, построение, долгая ругань со старательными оскорблениями, иногда – ритуальные поединки, и только после этого – общее наступление и собственно рубилово.

Егор слышал про многие случаи, когда битва не начиналась только потому, что враг не вышел в поле, оставшись отдыхать в лагере, или в ходе начальных маневров один из полководцев признавал свои позиции неудачными, после чего или отступал, или признавал поражение. Однако, видимо, такое происходило, когда между врагами не было большой озлобленности, когда речь шла о каких-нибудь династических проблемах, и победитель с побежденным потом вместе квасили за общим столом, восхищаясь талантами друг друга.

У двух герцогов Бретонских, претендующих на один трон, мирного договора не могло случиться никак. Изабелла не походила на девушку, что, забыв про все, кинется в объятия дядюшки, моля о прощении, а законный правитель совершенно точно не мог добровольно отдать власть залетной ведьме. И потому на рассвете, медленно уничтожая чье-то капустное поле, обе армии развернулись в широкие линии напротив друг друга.

Надо сказать, рати герцога выглядели ненамного лучше «ведьминых». Чуть больше рыцарей и латников, чуть лучше снаряжение городской пехоты, чуть больше сельского ополчения. Однако войска эти, особенно пехота, выглядели крайне неуверенно. У Егора возникло сильное впечатление, что, если начать на них общую дружную атаку – они опять драпанут, не дожидаясь первой крови. Как ни крути, но слава шевалье Изабеллы давала ее противникам серьезные поводы к размышлению. А умирать пахарям и ремесленникам было по большому счету не за что. От того, кто из герцогов будет сидеть в замке Нанта, в их судьбе уж точно ничего не изменится.

Вот только для того, чтобы начать общую атаку, нужно иметь за спиной воинов, готовых рискнуть собой ради какой-то цели. Защитить родную землю, добыть себе славу. Или хотя бы грабануть ослабевшего соседа. Собранные Изабеллой ополченцы в своих мыслях вряд ли отличались от пахарей и ремесленников напротив. И у Вожникова имелись сильные сомнения в том, что их удастся двинуть на смерть.

И опять трое рыцарей без шлемов выехали к головному отряду, над которым реял бело-морковный стяг, осадили скакунов в двух десятках шагов:

– Жан Шестой Мудрый в милости своей изволил передать, – провозгласил один из переговорщиков, – что ради спасения душ христианских готов он проявить милосердие великое и помиловать самозванку, назвавшуюся именем правительницы Бретани! Если ты сдашься немедленно, то он не станет предавать тебя казни, а дозволит замаливать грехи свои в любом монастыре бретонском по твоему выбору. Прочим же сторонникам твоим будет даровано прощение. Кровопролитие чуждо герцогу, и он огорчен, что придется прибегнуть к нему во имя справедливости.

Егор тихо рассмеялся. Похоже, правителя Бретани одолевали точно такие же сомнения, как и его самого.

– Передайте своему господину, – выехала чуть вперед шевалье Изабелла, – что я тоже не терплю пролития крови! Ради спасения душ христианских я готова сойтись с ним в честном рыцарском поединке, один на один, в центре этого поля. И пусть небеса решат, кто из нас прав!

Переговорщики переглянулись, повернули коней, умчались прочь. Однако очень скоро вернулись:

– Законный герцог Бретани решил, что недостойно мужчине сражаться с женщиной. Сия победа не принесет ему чести. Он предлагает поединок полусотни рыцарей против полусотни, и при условии, что ты не станешь прибегать к колдовству и дашь в том твердую клятву, поцелуешь крест и вступишь в бой, надев на шею ладанку с мощами святого Ива Справедливого[45].

– Я согласна! – тут же кивнула шевалье Изабелла.

– Тогда через час наши отряды должны сойтись в центре бранного поля! Но прежде того ты обязана дать клятву на кресте перед духовником герцога Жана. Он приедет сюда, надеясь на твое милосердие и благоразумие.

– Священнику нечего бояться в моих землях.

Переговорщики умчались.

– Я надеюсь, среди вас найдутся храбрые рыцари, готовые сразиться за честь прекрасной дамы? – поворотила своего белого скакуна воительница.

– Да! – выехал ей навстречу Егор.

– И думать не смей, великий князь! – встрепенулся барон ван Эйк. – Ты не должен так рисковать.

– Да ты с ума сошел, друг мой! – оглянулся на него Вожников. – Женщина будет сражаться – а я в безопасности отсиживаться? Чтобы потом слухи ползали, будто великий князь за бабьи спины прячется?! Тут я соглашусь с Жаком Мудрым. Такая победа чести мне не принесет. А уж поражение и вовсе позором станет. Лучше на траве порубленным остаться. Так что я сражаюсь! В остальном полагаюсь на твой опыт, ты не первый год войной живешь. Командуй.

– А мы?! Мы тоже драться намерены! – громко выкрикнул боярин Даниил.

– Барон? – посмотрел на наемника Вожников.

Ван Эйк помялся. Он явно предпочел бы своих, проверенных бойцов. Но тут дело уже стало сползать в политику, и голландец кивнул:

– Я лично выберу из твоих охотников двадцать четыре воина. И чтобы без споров! Двадцать пятым будет великий князь. А с моей стороны двадцать пятой станет рыжая герцогиня.

– Монах идет! – предупредил боярин Даниил.

Шевалье Изабелла выехала навстречу, спешилась, преклонила колено. Барон ван Эйк направился к русским сотням.

Обе армии тем временем расслабились, потеряли строй, стали растягиваться в два полукруга. Воины снимали шлемы, откладывали копья. Смертная битва нежданно превратилась для них в увлекательное зрелище. Герцоги собрались решить свои споры сами и только меж собой. Ну и слава богу!

Воительница вскоре вернулась, держа ладанку на тонкой веревочке, голландец бросился к ней:

– Говори быстро, чем он славен, этот Жан, и почему Мудрый? Где воевал, с каким успехом, против кого, какие рати водил?

– Ему двадцать пять лет. Известен тем, что заключил воинский союз со всеми, кто только есть во Франции: и с королем, и с англичанами, и с арманьяками, и с бургиньонами… Но при том ни разу ни с кем и ни за кого никогда не воевал. Всегда от такой необходимости уклонялся, не нарушая вместе с тем своих договоров.

– Ушлый малый! – восхитился Егор. – Как ему «темную» до сих пор еще не устроили?

– Его отец известен тем же и часто выступал как посредник.

– Я же говорил! – щелкнул пальцами барон. – Никакого боевого опыта… Раз так, будут действовать прямолинейно, бить прямо и в лоб. Если в лоб – лучшие бойцы встанут в центре, слабые по краям. И это хорошо. Слушайте меня, бояре! Первой атакой идем до конца прямо, за полста шагов расходимся и сносим их фланги. И у нас сразу появится численное преимущество. После того разворачиваемся и тараним середину. Наденьте на Изабеллу второй поддоспешник и еще одну панцирную кольчугу, и дайте латные перчатки. Ее будут бить все, кто только дотянется. Императора ставим в четвертый ряд четвертым слева.

– Почему сзади? – возмутился Егор.

– Здесь кто командир?

Вожников фыркнул и смиренно поднял руки.

– В двух бронях я не смогу сражаться! – мотнула головой Изабелла.

– Ты наша дама, – преклонил перед ней колено наемник, взял за руку и коснулся губами пальцев. – Ты наш платок на плече. Ты наше знамя. Так будь им! Подними его над нашим преданным полком.

– Хорошо, – улыбнулась ему воительница, и Вожников внезапно ощутил слабый укол ревности.

– Проверяем снаряжение! – поднялся барон. – Ремни, подпруги, нагрудники, ножны, щиты. Всё! Мелочей не бывает. У нас не больше четверти часа.

Вскоре от рыцарского построения герцога отделился небольшой отряд.

– По коням! – крикнул ван Эйк, и полусотня ведьмы двинулась им навстречу.

Шевалье Изабелла, удерживая одной рукой полосатое знамя, проехала по широкому кругу, показывая всем ладанку с мощами святого, потом демонстративно надела ее на шею, отвернула к своим и въехала примерно в середину строя.

– Все помнят, что нужно делать? – привстал в стременах барон. – Тогда вперед!

У него эта схватка не вызывала ни малейшего трепета. Очередная драка, одна из многих сотен. Просто работа.

Бояре с громким звяканьем опустили личины, черные всадники загрохотали забралами, и отряд стал быстро набирать скорость, ровно держа строй – каждый ряд стремя в стремя, хрипящие лошади вытянули морды, словно по ниточке.

Бретонцы такой четкостью похвастаться не могли, их отряд был, скорее, рыхлой толпой, многочисленной у середины и редкой по краям.

Три сотни шагов. Переходя с рыси на галоп, «ведьмины» воины дружно опустили копья.

Герцогский отряд последовал их примеру, и…

Черные и сверкающие всадники отвернули в разные стороны, проходя мимо вражеского центра по скользящей, и передовые всадники, нанося удары по два-три копья в каждого противника, легко вышибли из седел по семь-восемь врагов с каждой стороны, опрокинули чужих лошадей и, потеряв сами по одному человеку из-за споткнувшихся скакунов, промчались дальше. Развернулись, снова смыкая строй, пропуская оставшихся без копий товарищей в середину, снова разогнались в галоп, опустив рогатины.

Бретонцы, несясь навстречу, сильно отклонили свои копья, готовясь колоть расходящегося в стороны врага – но только понапрасну открыли свои тела. Полусотня вошла в самый центр их отряда, в самую гущу – копья в копья, щиты в щиты. От стремительного столкновения лошадиных туш всадники поднимались на дыбы и опрокидывались, оглушительно трещали древки и кости. Заорали умирающие люди и заржали скакуны, везде внезапно стало невероятно тесно – Егор вдруг понял, что уже дотягивается до ближних рыцарей, качнулся и ударил одного рогатиной, вкладывая в удар всю силу и еще не до конца потерянную скорость. Наконечник пробил кирасу, примерно на ладонь ушел в глубину. Вожников выдернул копье, попытался достать другого, но безуспешно.

Давка стала ослабевать. Те, кто удержался в седлах, разъезжались, искали врагов, сходились в схватках. Сеча распалась на одиночные поединки. Егор тоже отъехал, поворачивая коня – и вдруг увидел, что прямо на него несется какой-то красавец с синим высоким плюмажем. Вожников едва успел вскинуть щит, от сильнейшего удара опрокинулся на спину. Древко мелькнуло над лицом и… И ничего – он усидел!

– Ах ты гаденыш! – Егор повернул коня, помчался навстречу врагу, тоже развернувшемуся и разгоняющему коня. Щит с рысью на задних лапах, направленное в грудь копье, летящее ровно и уверенно, как по нитке.

Ну да, само собой! Рыцарские турниры! В строю – толпа. По одиночке – машины смерти.

Оставив надежду выбить врага из седла по правилам, Вожников опустил копье ниже, метясь в стремя, и качнулся набок, уходя с линии атаки, пропустил над головой наконечник пики, а выпрямляясь перед самой сшибкой, высоко поднял щит. Окантовка врезалась в острое забрало, по нему скользнула вниз, в горло.

Хрясь! От щита полетела щепа, а рыцарь – кувыркнулся из седла.

– Есть!

Егор пролетел на рысях мимо поверженного врага, увидел чуть дальше бретонца, напавшего на боярина из дружины Даниила, налетел сбоку, нанизав на рогатину – и тут вдруг сильный удар по щиту едва не выбил ему руку из плеча и ссадил почти до самой задней луки. Князь удержался бы – но скакун взбрыкнул, и Вожников кувыркнулся в траву. Рядом рухнул сраженный боярин.

Великий князь скрипнул зубами, вскинул голову, но увидел лишь уносящегося дальше бретонца с огромным двуручным мечом. Егор поднялся на ноги, подобрал щит убитого товарища, вытянул саблю, пошел по полю боя, оглядываясь по сторонам. В седлах остались лишь с десяток всадников, что без копий кружили по полю, норовя подскочить незаметно, срубить, опрокинуть. Пеших бойцов оказалось больше, десятка два. Тоже рубились, как дуэлянты, один на один. И хотя имперских воинов пока еще оставалось больше, но в рукопашных схватках рыцари явно одолевали.

К Вожникову подбежал какой-то бретонец с торчащей из-под шлема рыжей бородой, начал кричать. Что именно – Егор не понял. Потом вдруг рубанул, еще раз. Вожников дважды подставил саблю и понял, что удары не такие уж и сильные, и потому третьего отражать не стал. Клинок хлестко щелкнул по пластинам бахтерца, соскользнул – а Егор в это время кольнул врага саблей снизу вверх под бороду. Бретонец захрипел, выронил оружие, схватился руками за забрало, но открыть его не смог.

За спиной послышался топот. Егор инстинктивно пригнулся и отступил влево, услышал шелест над самой головой, наугад махнул клинком. Бретонец с двуручным мечом проскакал почти впритирку и начал заваливаться – сабельный удар пришелся по задней ноге его скакуна. Однако рыцарь с удивительной легкостью спрыгнул на землю, развернулся и решительно двинулся на Егора. Несколько раз широко взмахнул широким и длинным, чуть не в сажень, клинком, буквально метнул его в Вожникова. Князь подставил щит, но от сильнейшего удара все равно отлетел на пару шагов в сторону, с трудом удержав равновесие. Новый взмах, новый удар – Егор чуть не свалился с ног, а от щита оторвалась половина верхней доски.

Бретонец громогласно расхохотался, снова замахнулся. Егор метнулся вперед и, как только меч в новом замахе пошел у могучего воина назад, вынуждая задирать руки, что есть мочи ударил его концом сабли под мышку, пробивая кольчужную сетку острием клинка. Тут же отскочил, прицениваясь, как добраться до другой руки.

– Истинно, все дьяволы на ее стороне! – громко ругнулся бретонец на английском и… резко поднял свое забрало. – Второй раз в жизни!

Он опустился на колено, вонзил меч в землю и склонил голову.

– О-о, черт! Законы рыцарства, – сообразил Егор. – Я оказался ловчее, и он сдается в плен…

Могучий бретонец уже снимал шлем – для него схватка закончилась.

– Пусть слуги позаботятся о тебе, – разрешил Вожников, пошел дальше, выискивая взглядом воительницу.

Справа и слева, высекая друг из друга искры, кружились рыцари и бояре. Ловчили, выматывали, нападали. Брали в плен. Впрочем, дерущихся пар осталось не так уж и много. С десяток.

– Защищайся! – нашелся для Егора новый противник. Доспехи с серебрением, маска вытянута вперед на конус, плюмаж срублен под корешок.

– Нападайте, сударь! – позволил Вожников, даже слегка поклонился, раз уж вокруг пошло такое рыцарство.

Бретонец тут же ловко и красиво несколько раз попытался перерубить ему горло. Дважды князь в последний миг прикрывался вскинутым вертикально клинком сабли, третий выпад принял на щит, резко сблизился, вскинув оружие. Бретонец торопливо прикрылся щитом, поднимая его вверх – Егор «помог», с силой двинув ногой в нижний край. Щит вспорхнул в высоту, а Вожников быстро и резко ударил врага в забрало оголовьем сабли – рубить или колоть оказалось слишком близко. Егор рассчитывал вмять забрало вовнутрь – но вместо этого от второго удара вбок провернулся весь шлем, оставив несчастного бретонца незрячим. Тот заголосил и торопливо бросил меч.

– Достаточно! – прозвучал над полем брани пронзительный женский голос. – Все кончено, хватит! Мой дядюшка мертв.

Драка затихла – все-таки шевалье Изабелла умела приказывать! Егор прошел немного на голос – и увидел ее, стоящую на коленях перед одним из рыцарей. Под поднятым забралом – бледное, цвета молока, молодое лицо с черными узкими усиками.

– Слушайте меня все! – Изабелла скинула шлем, и россыпь рыжих волос подтвердила ее право отдавать приказы. – Мой дядюшка будет похоронен в родовом склепе со всеми подобающими почестями! Он был умным и достойным правителем, и не его вина, что выбор Иисуса пал на меня. Вся семья его получит подобающее содержание. Все вассалы сохранят свои уделы и кормления. Никто не будет наказан или изгнан. Един Бог на небе, един король на земле! Больше крови не будет. Я принесла сюда мир!

* * *

Победа случилась нежданной и сокрушительной. Двести пятьдесят пленных рыцарей, среди которых сам герцог Орлеанский, племянник короля и глава королевской партии арманьяков! Несколько сотен людишек помельче, тысячи убитых французов, полностью доставшийся англичанам воинский лагерь с припасами, казной и оружием. Подобной славы короли не добывали себе мечом со времен Эдуарда Третьего. Каракки и нефы один за другим уходили к родным берегам, увозя добычу, полон и… И раненых, больных. Из полков, что оставались в осаде, уцелели совсем немногие воины. Можно сказать – никто, поскольку из них невозможно было собрать даже пары полноценных сотен. Да еще, вдобавок к потерям, корабли привезли из Лондона несколько листовок самого мерзкого содержания:

– Вот, слушайте, – предложил на совете дворянам Генрих и прочитал: – «Мы, милостью Божией Великий князь Русский и Император Священной Римской империи, патрон французского короля Георгий Заозерский уведомляем местное население, что по причине непризнания Господом дворянского титула за человеком, именующим себя королем Генрихом, его земли как бесхозные принимаются в мое владение. Засим объявляю. Первое. Если на землях сих бесхозных проживают дворяне благородного происхождения, им надлежит в трехмесячный срок уведомить мою канцелярию о границах своих владений, податном населении и размере семьи для определения к службе в Империи. Кто же в указанный срок о желании присягнуть не сообщит, угодия того приказываю считать бесхозными и отошедшими в казну. Второе. Уведомляю вилланов английских, что, по обычаю русскому, казенная земля, самовольно взятая в обработку, собственностью пахаря не становится, и дозволена оному для проживания и кормления лишь до тех пор, пока он землю сию пашет и сеет[46], после чего снова в казну возвращается. Третье. Великий князь и император не берет податей со своих подданных. Посему любые сборщики, сие требующие, суть тати бесчестные. Их надлежит вязать и наместнику княжескому на суд тащить…»

Король сжал бумагу в кулаке и стукнул им по столу:

– И писульками этими все деревни и города засыпаны, на дорогах у каждого россоха прибиты! Откуда ползет зараза сия?! Как появляется? – Он глубоко вдохнул, выдохнул: – За марионетку иногда себя ощущаю, ровно за нитки меня кто-то дергает! Сюда еду – дома тут же напасть, туда возвертаюсь – здесь беда. Сюда мчусь – опять там все не слава богу!

– Это всего лишь слова, – брезгливо поморщился лорд Уильям Кент. – Без армии писульки любые есть лишь звук пустой. В нашей благословенной Англии ныне не осталось ни единого вражеского воина, зато там имеются наши лучшие дворяне во главе с герцогом Эдуардом Йоркским. Они обеспечат надлежащий порядок в королевстве. Перед нами же, мой король, открыта дорога на Париж! Французская армия перестала существовать, и остановить нас некому.

– Слишком опасно! – возразил граф Суффолк. – У нас очень мало сил, чтобы делить их на два направления. Арфлёр – это путь вверх по Сене, это опора на берегу моря, это место, где армии можно остановиться на зимовку. Неразумно начинать новый поход, не закрепившись здесь.

– Париж – это столица, это сердце Франции! – горячо возразил лорд Кент. – Сейчас оно в наших руках. Но уже через несколько месяцев арманьяки могут собрать новую армию…

– Однако мы уже не сможем этого сделать! – перебил его граф. – Англия пережила сразу три кровавые битвы. Одну неудачную и две победные. Но в каждой теряла людей. Нам больше некого призывать. Пополнений ждать неоткуда. Лучше крепко сесть в одном городе, нежели разойтись и не получить ничего.

– Но Париж…

– Без Арфлёра Парижа не удержать. С Арфлёром он все равно будет наш. – Вздохнув, король отбросил листовку и подвел итог: – Мы будем продолжать осаду.

* * *

Похороны павшего герцога, принятие новой правительницей оммажа[47], паломничество к гробнице святого Ива, которого шевалье Изабелла немедленно объявила личным покровителем, заняли две недели, растянувшись до конца сентября. Все прошло без сучка и задоринки – и в немалой степени потому, что знатные рыцари шевалье Гоэлье и шевалье Корнуай пожелали узнать, чьими же пленниками они стали.

Забавно было наблюдать, как из жалких и пришибленных побежденных они стремительно надулись в откормленных индюков. Ведь оказаться личным пленником великого князя и императора – это вам не хухры-мухры, это уже почет и уважение. Это вам не простому дворянину неудачно под меч подставиться!

Рыцари мгновенно забыли о выкупе и не столько запросили, сколько даже потребовали для себя право находиться рядом со своим победителем. Пленные они или нет? Захватил – держи при себе! Согласно оригинальному рыцарскому кодексу, разобраться в котором Егор уже давно отчаялся, они даже обязались привести с собой свои «копья», дабы честно служить господину. А «копья» у обоих были немаленькие, по три десятка полностью снаряженных оруженосцев, слуг и коноводов.

Весть о том, кто именно стоит за спиной Бретонской ведьмы, а также ее личная слава заставила всех бретонцев оставить недовольство при себе – даже если оно у кого-то и появилось. Ведь можно не верить в колдовство – но трудно не поверить в многотысячную армию, расставляющую в совсем близкой Гиени гарнизоны, не поверить в кочи, ладьи и ушкуи, чьи пушки за три-четыре дня до основания сносили замки баронов и графов, не пожелавших по первому требованию принести клятву верности «восточному деспоту» и встать со своим ополчением под его знамена. Уж лучше так: признать новую герцогиню и жить по-старому. Тем паче что она графам де Монфор вроде даже еще и кровная родственница, всего лишь два колена разницы…

Между тем наступающие корпуса растеряли изрядно бояр, княжичей, беев, мурз, баронетов, графов и их безземельных родственников, доказавших Империи преданность и отвагу. Служивые получали в захваченных краях уделы или места наместников в городах, оставались здесь со своими холопами, слугами, с десятками – а то и полусотнями воинов. Теперь войска больше чем наполовину состояли из дворян местных, избравших службу новому господину, а не изгнание из родных поместий. Из рыцарей нищих и храбрых, самоотверженных и верящих в свои мечи, которые, по всеобщему убеждению, и должны кормить своих владельцев. Вожников знал: чтобы они стали верными воинами, а не головной болью, чтобы восхваляли нового господина, а не мутили против него родичей и соседей, их требовалось накормить, дать им добычу, немножко славы и чувство победителя. Такой уж это зверь – армия. Его нужно регулярно кормить землями и поить золотом и почесывать победами. Иначе – начнет кусаться. И потому великий князь и император, зажав наудачу кулаки, приказал всем своим полкам поворачивать на запад – на Бургундию.

Жан Бесстрашный был слишком властолюбивым, независимым и решительным, чтобы превратиться в послушного слугу. Привести его к покорности не стоило и пытаться. Ужасов войны его немаленькое по здешним меркам государство почти не испытало. А значит… Лучшей жертвы для «зверя» просто не сыскать.

Оставался неизвестным только один важный вопрос: жертва окажется глупым хомячком, по жадности залезшим в мышеловку, – или злобным барсуком, насмерть стоящим за свое логово?

Увы, в здешнем мире, где гонцы доставляют известия из конца в конец страны по две недели, а то и дольше, Егору оставалось только молиться и надеяться. И вести светскую жизнь. Ибо, как только стало известно, что великий князь и император остановился со своей свитой в древнем замке города Нант, сюда постепенно стали подтягиваться послы и просители, представители знатных родов, младшие дети которых надеялись на карьеру, а старшие – на покровительство и подтверждение прав на землю. На коронацию герцогини примчались представители аж из четырех стран: из Арагона и Кастилии послы, из Португалии посольство в сопровождении двухсот дворян, готовых верно служить союзнику их короля Жуана, а король Наваррский Карл даже заявился самолично, одетый весь в желтое, малорослый и худощавый, и с бегающими, как у Пересвета, глазками.

Чего они хотели на самом деле, Егор отлично понимал, и потому у всех справлялся о здоровье правителей, вспоминая, как молился вместе с папой за их благополучие. Достаточно ясный намек на то, что всех прочих монархов, кроме Генриха Английского, Империя признает законными.

Успокоенные посольства отбывали, предварительно полюбовавшись на мощный флот, что накапливался в нижнем течении Луары. На реках освобожденной южной Франции ему делать было больше нечего, и корабли дожидались от великого князя нового приказа.

Посольства уехали, но не все – португальцы и слащавый Карл Наваррский остались при дворе. Равно как сюда подтянулись виконт Туар со свитой, граф Мэн со свитой. Герцог Анжу со свитой… Замок Нанта с каждым днем и часом все больше превращался в безразмерный новгородский великокняжеский двор…

Донесение примчалось только двадцать четвертого сентября. Запыхавшийся гонец, ворвавшись прямо на обед, упал перед особым столом герцогини и ее гостя на колено, протянул свиток с печатью торгового дома Фуггеров. Вожников выхватил донесение, отпустил посыльного, дав ему за старания золотую монету, сломал печать и, не сдержавшись, с облегчением выдохнул:

– Бинго! Герцог Жан Бесстрашный, узнав о поражении герцога Орлеанского под Арфлером, собрал дворян и городское ополчение и выступил на Париж!

Дворяне, собравшиеся за длинными столами, оживленно заговорили, выражая одобрение. Разумеется – чисто из желания поддакнуть правителю, а вовсе не потому, что знали об отданном великим князем две недели назад приказе. Учитывая скорости передвижения войск и сообщений – герцог Бургундии узнает о том, что его страну кушают, как пирожок, три корпуса сильнейшей армии современного мира, только победоносно войдя в столицу Франции. И ради того оставив собственный удел практически без защиты.

«Зверю» повезло: много добычи и мало сопротивления. Новые воины Империи вернутся домой богатыми и здоровыми. А многие – заслужат новые дома и уделы совсем в других местах. Чтобы в отрыве от семьи поменьше думали о родственных связях и побольше – о благе державы.

– Раз туда идет герцог Бургундии, значит, пора и нам, – поднялся Вожников. – Призыва не будет. Я беру с собой только добровольцев и никого, кроме добровольцев.

– Един Бог на небе, един князь на Земле! – вскочила шевалье Изабелла. – Все, кто меня любит, пусть поднимаются в седла! Мы идем с великим князем.

– Не нужно, милая, – чуть склонившись, Егор поднял к губам ее руку, поцеловал указательный и безымянный пальцы. – Ты одна стоишь десяти тысяч. Так зачем мне большое войско? Только добровольцы, и только те, что желают этого с особой страстью!

* * *

В армию короля Генриха, что маялась скукой, продолжая держать осаду Арфлёра, листовки русского князя, объявившего Англию своей собственностью, а ее короля – обычным простолюдином, попали почти одновременно с тем, как легли на стол самого сюзерена. И среди нанятых лордом Кентом ополченцев из западных областей Острова сразу поползли разговоры о том, что они воюют за то, чтобы платить подати. Ведь не станет короля – не станет и обложения.

Вилланы еще не забыли войны Уотта Тайлера, который четверть века назад вместе с другими пахарями из-за грабительских податей поднял восстание, разбил королевские войска и захватил Лондон. Тогда крестьян обманули, многих убили, иных разогнали. Теперь, выходит, русский князь без всякой войны предлагает то, за что отцы нынешних воинов проливали кровь? И даже больше, ибо те просили всего лишь снижения тягот, а не полной их отмены!

Так почему тогда они служат английскому королю, а не русскому князю?

Среди дворян тоже царила неуверенность, которую особенно раздували гиенцы, ругая себя за излишнюю преданность. Бросили родные наделы и дома, помчались на королевский призыв… И вот теперь, выходит – а возвращаться и некуда! Там теперь русские. Делят захваченные земли и уходить никуда не собираются. А ведь останься дворяне на месте, поклонись новому сюзерену – и жили бы сейчас спокойно у родных очагов. Некоторые, самые отчаянные, даже предлагали так и сделать – присягнуть русскому князю. Глядишь, землица-то и вернется…

Такие перешептывания разлагающе действовали на рыцарей из самой Англии, которые тоже начали терять уверенность в том, что смогут вернуться в родное поместье, а не окажутся бездомными скитальцами. Вопросы вроде: «Как мыслишь, за короля до конца?» уже не вызывали удивления и не приводили к дракам.

– И это твои преданные слуги, лорд Уильям? – все чаще в раздражении спрашивал Генрих Пятый, до которого, конечно, доходили слухи о начавшемся брожении.

– Есть ненадежные дворяне, признаю, – виновато склонился лорд Кент. – Однако же на такие вопросы нужно давать ответ, и многие из дворян готовы идти за тобой до конца, не жалея жизни. Честь важнее иудиных сребреников. Эти дворяне сплачиваются и намерены, если понадобится, своими мечами добиться исполнения твоих приказов. Я подал им мысль повязать запястье белой ленточкой, чтобы отличать своих, самых преданных товарищей, от ненадежных, и держаться ближе к тебе, дабы при необходимости быстро прийти на помощь. Выгляни из палатки, посмотри на лагерь. Ты увидишь, как много тех, кто без колебаний сложит за тебя голову.

Король хмыкнул, прошел ко входу в палатку, чуть отодвинул полог, выглянул в щель. Среди попавшихся на глаза воинов – занятых своими делами, или готовящихся в караул, или стоящих поодаль у ворот лагеря людей – большинство оказалось с ленточками. Где-то четверо из каждых пяти.

– Вот видишь, мой король, – подобрался ближе лорд Кент. – Судите не по словам, а по делам их! Слухи бродят всякие, однако преданных тебе рыцарей куда больше, чем неуверенных.

– Граф Суффолк без ленты? – вдруг громко изумился Генрих.

– Полагаю, мой король, никто просто не рискнул задавать этому герою многих битв подобного вопроса, – тихо засмеялся лорд. – Однако я принес тебе важные известия. От Парижа донесли, герцог Бургундский подступает к его предместьям и готовится начать осаду. С ним три тысячи рыцарей и оруженосцев и пять тысяч ополчения.

– Ты хочешь сказать, я опоздал с наступлением, и теперь бургиньоны пожнут плоды наших побед?

– Я лишь упреждаю о важных событиях, мой король, – поклонился лорд Уильям Кент. – Великий князь Русский и император внезапно объявился в герцогстве Бретань. Многие соглядатаи докладывают, что у него любовная связь с тамошней герцогиней, да и место свое она заняла лишь благодаря его покровительству.

– Бретань?! – резко развернулся Генрих, моментально забыв о лагере и ленточках на руках воинов. – Так близко? С какими силами?

– Сказывают, вторгся, имея всего пять сотен рыцарей. Однако же у Нанта ныне уже больше полутора сотен кораблей его собралось. Они малые, речные, хотя по четыре-шесть пушек на каждом имеется. Русские пушки хороши. А если их около пятисот…

– Если с командой, это еще тысяча мечей, – перемножил король.

– Великий князь тоже объявил, что выступает на Париж. Ныне, полагаю, половину пути уже прошел. Посуху идет, через Вандом и Орлеан, так что корабли ему не в помощь. Сил у него для похода собрано полторы тысячи рыцарей. Пятьсот русских, из свиты, и тысяча местных дворян, что жаждут завоевать его доверие и награду.

– Ты веришь в то, что повелитель огромной империи может отправиться в поход всего с пятнадцатью сотнями рыцарей?!

– Армия великого князя русского исчисляется десятками тысяч немцев, бояр и сарацин. Но все они заняты на юге Франции покорением тамошних графств и герцогств. Посему, мыслю, ему и приходится довольствоваться здесь лишь теми, кого может призвать на месте.

– Полторы тысячи? От Орлеана на Париж… – Глаза короля Генриха столь яро полыхнули огнем, что он даже опустил веки. – Если письму неделя, то через несколько дней он подступит к Орлеану.

* * *

Утонув лицом в волосах шевалье Изабеллы и глубоко втянув нежный аромат розового масла, Егор прошептал:

– Пиши дальше. «С большой скорбью приняла я известие о пленении сюзерена вашего, герцога Карла, английскими захватчиками. Сей человек, красивый лицом, умом и знатный происхождением при встрече нашей отнесся ко мне с добротой великой, уберег от смерти и бесчестия…»

Руки молодого человека скользнули ей по бокам до бедер, просочились внутрь, заставив женщину резко вздохнуть, потом медленно поползли вверх:

– Ты пиши, пиши… «Помня о доброте герцога, считаю для себя обязательным с дозволения великого князя Русского и императора, патрона французского короля взять под покровительство свое владения Карла Орлеанского с сего дня и до часа его возвращения, и не допустить их захвата подлыми злоумышленниками. Во исполнение сего обязуюсь оказывать помощь ратную городу Орлеану, буде возникнет для него военная опасность. А во избежание подозрений в моем посягательстве на владения герцога, обязуюсь не вводить своих войск в пределы города, не допускать ввод туда войск великого князя и обещаю посещать город токмо как гость, равно как и слуг своих направлять в него лишь гостями…» Чего остановилась?

Ладони князя приняли в себя ее весомые груди, слегка сжали, пощекотав подушечками пальцев заострившиеся соски.

– Пишу… – скрипнула зубами воительница и снова макнула перо в чернильницу.

– «Также обязуюсь чтить подаренные Орлеану вольности и свободы и никогда ничем на них не посягать…» – Пальцы Вожникова добрались до ее шеи и подбородка. – «Во исполнение сего предлагаю магистрату города составить хартию имеющихся вольностей и прибыть в лагерь великого князя для их внесения в договор о покровительстве и его подписания…»

– Подписания… – шепотом повторила женщина. – Всё… Теперь ты можешь сказать, зачем все это надо?

– Зачем воевать за то, что можно взять на халяву? Герцог Орлеанский нам вроде как друг, горожане его любят. Ради сохранения своих вольностей и его титула покровительство примут обязательно, шанса не упустят. Тут ведь защита не только от соседей, но и от нас самих тоже записана. Мы с этого, конечно, ничего не получим. Но зато и никто другой тоже. Ни людей, ни денег Орлеан им теперь не даст. А минус две тысячи у врага – это плюс те же две у тебя. За такое и приплатить не жалко.

– Я не о том, – сглатывая, прошептала Изабелла. – Я о том, почему нужно было писать это письмо обнаженной?

– Потому что без одежды ты нравишься мне намного больше, – рассмеялся Егор, закрыл ей рот поцелуем, тут же подхватил на руки и понес в постель.

Это были редкостные дни, когда именно великий князь и император никуда не спешил, предаваясь неторопливой неге и наслаждениям – в то время как огромный мир вокруг выворачивался, менялся, спешил, крутился и преобразовывался.

Русские армии стремительно продвигались по дорогам Бургундии сразу с трех направлений, захватывая город за городом и селение за селением. Французские дворяне, туда вступившие, выросли в южных районах, во владениях арманьяков – а потому к бургиньонам вообще и бургундцам в частности никакого сочувствия не испытывали. Власть-то, может, и сменилась – да воспитание в умах оставалось прежним.

В преддверии осени татары стали откатываться в родные пределы, быстро снимая с половины страны свою частую сеть, освобождая ее, возвращая к прежним порядкам. Теперь, при отступлении, расслабившимся сервам досталось изрядно – и немало их сыновей и дочерей убежало на арканах в далекие неведомые края прислуживать новым хозяевам. Невольничьи рынки обширны, и путь иных завершился в далекой Индии, в Китае, а то и вовсе в Корее, где они вызывали любопытство местных жителей странной белой кожей и широко распахнутыми, словно в приступе ненависти, глазами.

Король Англии Генрих, боясь упустить шанс на месть, сорвал с осады две трети своей армии, оставив самых ненадежных воинов под стенами Арфлёра, под командой верных, как он надеялся, графов Суффолка и Марча. Вслух сюзерен в предательстве никого не обвинял. Просто попросил лорда Кента негласно отобрать в поход воинов с лентами, а без лент – оставить на месте. Иметь пять тысяч воинов против полутора, что под рукой у русского князя, – это почти гарантированная победа. Но лучше подстраховаться даже в мелочах. Ведь если русский попадет ему в плен… Ох, какой чудесный у них получится разговор!

Флот в устье Нанта поднял паруса. Стремительные ушкуи помчались вверх по Луаре, в Бургундию – чтобы помочь товарищам своими пушками и трюмами, освобожденными для будущей добычи. Более медлительные и крупные ладьи двинулись вокруг Бургундии на север, чтобы войти в устье Сены и подняться до Парижа. Осаду Арфлёра они снимут без труда – несколькими залпами по близкому к морю лагерю. После чего горожанам останется только переловить по окрестным лесам разбежавшихся англичан.

И уж, конечно же, арфлерцы не станут препятствовать своим союзникам под вымпелами Бретани и хоругвями Спаса Нерукотворного войти в реку.

Одиннадцать кочей в это же самое время тоже поднимались вверх по реке. По Темзе, прикрывая своими стволами четырехтысячную шотландскую армию, наступающую вдоль берега на Лондон. Ради этого похода герцог Олбани, став единоличным правителем, выгреб королевство практически целиком, до последнего стражника. Он, конечно, рисковал – но немного. Добравшиеся до Эдинбурга англичане, при всей своей доблести, без снабжения и осадных приспособлений города взять не смогут. Даже обороняемого одними женщинами. Равно как и любой из замков.

Двухтысячный элитный отряд лучших рыцарей королевства, как оказалось, не смог рассчитывать на севере страны на поддержку даже своих, английских городов, недавно переметнувшихся на сторону герцога Олбани. Не то чтобы местные жители боялись русских больше, чем короля Генриха. Просто мысль не платить податей уж очень им всем понравилась. Стоило рискнуть. Тем более что о последних неприятностях своего сюзерена большинство уже знало, и о могуществе великого князя русского имело некоторые представления.

Единственным приказом, который мог издать полководец средневековья в сложившейся ситуации – это распустить армию «на кормление». В местах, где некого грабить, это означало – по домам, в родные усадьбы, к собственным припасам. И тридцатого сентября, за неделю до взятия Лондона герцогом Олбани, уже имеющим патент наместника, королевская армия в Англии перестала существовать.

Все кружилось, стремительно менялось, переворачивалось – и во всем этом водовороте, лишь великий князь и император посвящал себя неторопливым прикосновениям к нежному животику и пушистому лобку рыжей женщины, созерцанию ее сосцов, поцелуям ее бедер. Он ласкал ее ноги своей бородкой, согревал спину дыханием, утопал в ее волосах, ощущал губами веки – пока она вдруг не взорвалась, не взметнулась, раскидывая одеяла и подушки, не опрокинула Егора на спину и не накинулась аки зверь, злобно и жестоко изнасиловав несколько раз, не давая ни передохнуть, ни вырваться. Лишь под утро, растратив на любовную войну остатки сил, шевалье Изабелла забылась в тревожном сне, иногда вскрикивая и крестясь. Наверное, ей чудилось, что она все же стала-таки скромной монашкой в одной из обителей ордена Сантьяго…

* * *

Подписание договора о покровительстве состоялось через четыре дня на широком мосту через полноводную Луару. В Орлеан великого князя и свою рыжую покровительницу горожане все-таки не пустили. Зато, словно откупаясь, поставили на берегу просторный навес и закатили для княжеской свиты пышный пир, не жалея ни вина, ни рыбы, ни фруктов, ни буженины и телятины. После такого угощения все войско отлеживалось еще сутки, и только на третий день двинулось в сторону Парижа. А уже на четвертый, незадолго до полудня, обнаружило впереди развернутую в плотный строй английскую армию.

Местность в этом районе Франции была равнинная, и для улучшения своих позиций король Генрих выбрал единственный в округе небольшой взгорок, на котором и развернул ставку: поставил палатку с флагом, кресло и стол. Похоже, он ждал здесь врага уже не первый день, ради такого случая сам превратившись в одного из дозорных. Остальной ратный лагерь находился дальше, у деревушки Жанвиль.

Правым своим флангом английская армия опиралась на какой-то ручеек – небольшой, но с заболоченной поймой, а потому непроходимый для конницы. Левым – на небольшой, но густой осинник. Возможно, где-то там дальше, за рощей, имелось серьезное препятствие – овраг, река, болото, которое не позволяло врагу обойти англичан стороной. Да и дорога, вестимо, не просто так пролегла именно здесь, в узости.

Свита остановилась. Егор поднял голову, прищурился на холм.

Король Генрих Пятый сидел за походным столом, небрежно развалясь в складном кресле, мелкими глотками попивая терпкое местное вино и с высоты холма созерцал несчастного врага.

Он перехватил своего великого могучего недруга неожиданно, идущим в походной колонне, бездоспешным и почти безоружным.

У него было втрое больше сил.

Его армия успела отдохнуть, а противник устал за время дороги.

Все складывалось настолько правильно, настолько счастливо и удачно – что даже не верилось. Аж мурашки по спине бегали от того, насколько непостижимо здорово все удалось!

– Нужно предложить им сложить оружие, – сказал лорд Уильям Кент. – Зачем проливать кровь, если можно обойтись золотом? Пусть сдаются.

Рыцарь пнул пятками коня и устремился вниз по холму, проскочил в просвет между отрядами лучников, осадил скакуна у головного отряда, в котором находились богато одетые всадники и ярко-рыжая женщина. Они о чем-то поговорили несколько минут, после чего переговорщик помчался обратно.

– Что ответил великий князь? – наклонившись вперед, с нетерпением спросил король.

– Он сказал, что лучникам и валлийцам указывает двигаться на Марзель и Шом-ан-Бри, где перехватывать обозы бегущих из Парижа бургиньонов и уничтожать их ратные отряды, буде такие встретятся. Девонширцев и корнуэльцев он полагает взять с собой для занятия столицы.

Генрих громко расхохотался, вскинул кубок, чуть склонившись в сторону колонны на дороге:

– Самообладание, достойное восхищения! Он шутит перед лицом гибели. Честь и благородство… Однако, когда французы резали моих храбрых рыцарей, захваченных без доспехов, они о благородстве особо не задумывались. И я не стану. Великий князь не сдался? Сие есть его выбор! Тогда пусть прольется кровь. Прикажи лучникам стрелять!

– Слушаю, мой король, – вскинул сжатый кулак лорд Кент и повернулся к командующим полками: – Вы слышали приказы, дворяне? Так исполняйте!

Шестеро всадников поклонились, дали шпоры коням, разъезжаясь вдоль линии построенной для битвы армии. Над полем повисла тяжелая, гнетущая тишина. Генрих допил вино, отставил руку в сторону, позволяя слуге наполнить кубок снова. Окинул поле взглядом, с нетерпением спросил:

– Ну, когда же?! Пусть начинают!!!

Однако стрелки продолжали стоять, опираясь на свои высокие луки и о чем-то переговаривались.

– Что происходит? – поднялся с кресла Генрих.

Свита великого князя двинулась вперед. Медленно, спокойно, не обнажая оружия. Линия стрелков так же спокойно раздвинулась, пропуская русских. Причем самые ближние опустились на колено, скинув шляпы и склонив головы. Колонна двинулась вверх по холму.

– Валлийцы! – откинув стол, сделал несколько шагов вперед король. – Вперед, мои храбрые валлийцы! В атаку!!!

Однако потомки гордых кельтов тоже посторонились, пропуская врага, а девонширская пехота, оставив место в строю, стала подтягиваться ближе к дороге, дабы пристроиться в хвост колонны.

– Нет… Не-е-ет!!! – заметался Генрих. – Нет! Стойте! Куда-а?!

Он обернулся, кинулся к палатке:

– Лорд Уильям! Что происходит?!

– А ты кто? – с удивлением воззрился на него с седла столь активный в последние недели, горячо преданный советчик.

– Вы все обезумели? – растерялся Генрих и заорал: – Это я, твой король!!!

– Все знают, молодой человек, у Англии нет короля, – пожал плечами лорд. – Если бы он был, то Святой престол и великий князь знали бы о его существовании. Но они не знают. Значит, и короля – нет.

– Ах ты предатель!!! – Генрих выхватил меч, ринулся на негодяя, но лорд потянул повод, пнул коня пятками, отъехал на безопасное расстояние.

Генрих остановился. Гоняться пешему за всадником – глупо и бессмысленно.

– Все эти воины, молодой человек, – кивнул на девонширцев и валлийцев лорд Уильям, – и раньше не испытывали особой любви к королевскому роду поработителей. Ныне же они получат избавление от податей, радость освобождения и сохранят отчие земли. Великий князь дал клятву сохранить права на отчину за всеми, кто продолжит службу под его рукой. Тем же, кому не получится вернуть родной надел, он даст больший размерами в других землях империи.

– Иуда, – опустил меч Генрих.

– Орден тамплиеров отмолит мои грехи, молодой человек. Как уже простил долги мои и моих предков. Кстати, белые ленты носили те, кто получил от меня задаток за службу. Я сказал им, что это нужно для памяти, дабы не перепутать с другими воинами. Глупцы, что рвались отдать за тебя жизни, ходили как раз без ленточек. Ты сам оставил их в осадном лагере, на расстрел из русских пушек. Теперь прости, мне нужно отправляться. Слуги уже сворачивают лагерь и собирают обозы, валлийцы ждут команды выступать. Я лично поведу их в погоню за Жаном Бесстрашным. Мне тоже нужно заслужить обратно свои поместья. Прощай!

Лорд Кент дал шпоры и помчался к своим полкам.

Генрих ощутил, как в душе что-то дернулось, оборвалось. Он стоял на земле – но в то же самое время падал с невероятной высоты, чтобы размазаться о камни. Победа, власть над императором, слава – все это только что, всего миг назад было в его руках. И вдруг…

Душа долетела до камней и разбилась вдребезги, словно соскользнувшая из окна ваза. Генрих выронил меч на траву, опустился рядом с ним на колени и заплакал. А мимо шли и шли храбрые английские воины, чтобы добывать славу для себя и победы для своего повелителя. Одинокий человечек никого из них не интересовал. Кому нужен король без королевства, дворянин без копья, рыцарь без имени? За него даже выкуп платить некому.

По виду дворянин, на деле – пустота.

* * *

Сражаться за Париж не пришлось. В последние десять лет ему досталось немало испытаний. Сперва его завоевала партия бургиньонов, затем, после правильной многолетней осады с разорением окрестностей, отбила партия арманьяков. После их поражения при Арфлёре – в столицу опять ворвались бургундцы. Они сами ушли с богатой добычей, едва узнали, что в их земли тоже пришла война. Остались лишь наместники с перьями и печатями. При виде серьезного врага они предпочли немедленно исчезнуть.

Настроение города напоминало состояние многократно изнасилованной невольницы, которой было уже все равно, кто еще и что станет с нею делать.

Однако это состояние неожиданно перешло в необычайное оживление, когда рыжая Бретонская герцогиня вновь громогласно объявила свой девиз: «Един Бог на небе, един князь на Земле! Я принесла вам мир!» Именно о мире Франция сейчас и мечтала превыше всего. И потому скромные силы великого князя и императора быстро обрели в городе всеобщую поддержку. Сильный правитель не станет разорять сам себя и воевать сам с собой. Он не позволит мелким дворянам затевать свары и нападать на соседские селения. У сильного правителя границы находятся где-то далеко-далеко, и о стычках на них обыватель обычно даже и не знает. Вместе с мощью огромной империи во Францию наконец-то приходил покой…

Великий князь въехал в замок Лувр, еще не перестроенный из шести-башенной боевой крепости в дворец роскоши. Именно здесь он и подвел итоги долгого лета, передав Гиень в качестве удела теперь уже князю Константину Дмитриевичу, часть поместий арманьяков – Темюр-мирзе; королевский домен и еще часть земель взял в казну, туда же попали владения Ланкастеров и Уэльс; Девоншир, Корнуэл и Андулем достались теперь уже графу Антониусу ван Эйку. Наместником трех островных королевств стал герцог Роберт Стюарт Олбани, наместницей Турени, Анжу, Бургундии и Шампани – герцогиня Изабелла Бретонская.

Единым указом великий князь утвердил все дарованные воеводами за службу уделы действительными – и на сей завершающей точке война была завершена.

– А теперь, – поднялся с трона Вожников. – Приглашаю всех на пир!

– Какая же я все-таки дура, – со вздохом взяла его за руку воительница, чтобы пройти в залу вместе с господином.

– Почему, моя красавица? – не понял причин такого пессимизма великий князь.

– Потому что ты тоже оказался человеком слова. И чего я, дура последняя, остановила Егорку-бродягу, когда он собирался пообещать мне что-то еще?

Сюзерен

Глава 1

Жирона

Кавалькада всадников в несколько «знамен» во главе со своими рыцарями, целый полк, выскочив из-за холма, не снижая скорости, помчалась в долину вдоль русла бурной реки с коричневато-грязными водами, напоминавшими клокочущую лаву. И столь же неудержимой лавою неслись всадники, поднявшийся ветер трепал их желто-красные стяги, а показавшееся из разрывов дождевых туч солнце блеснуло расплавленным золотом на доспехах и шлемах.

– Хэй, хэй! – на скаку обернувшись, махнул закованной в сталь рукой молодой рыцарь в черненом панцире поверх сверкающе-серебристой кольчуги.

Поднятое забрало его украшенного пышным плюмажем шлема не скрывало молодого, не лишенного приятности лица с тщательно выбритым подбородком; синие, с поволокой, глаза, пылали недюжинным азартом. Как видно, парню нравилось нестись вот так, на врагов, во главе верного войска!

– Хэй! Хэй! – снова послышался клич. – С нами Сант-Яго и Святая Дева!

Гулко гремели копыта коней, грозно щетинились копья. Развевались на ветру разноцветные плащи и украшенные гербами попоны. Еще с утра поливал дождь, а вот сейчас, к полудню, дождевые тучи унеслись куда-то далеко-далеко, растаяли над синим маревом гор, словно бы само небо помогало столь славным воинам. Просто не могло не помочь!

– Быстрей, быстрей! – подбадривал скачущий впереди юноша.

На небольшом, украшенном золотыми и серебряными гвоздиками, щите его гордо алели четыре полосы – четыре столба – на золотом фоне – старинный герб Арагона, над ними же сверкала корона.

Река, грязный поток которой был бурным лишь сейчас, весною, ниже по течению делала излучину, и кое-кто из всадников, увлекшись скачкой, едва не свалился в воду, что, наверное, в другой ситуации вызвало бы насмешки… однако не теперь. Впереди, сразу за излучиной, в зеленой узкой долине, показались повозки, вяло бредущая пехота и немногочисленные всадники. Над повозками реяло два знамени – синее, с золотыми лилиями короля Франции Карла, и желтое, с черным двуглавым орлом.

– Имперцы, – замедлив бег коня, молодой человек с гербом Арагона, прикусил губу и обернулся. – Хоакин, ты же говорил, здесь будут только французы.

– Французы и наемники из германских земель, ваше величество.

Ехавший чуть позади рыцарь в панцире с золоченым, вставшим на задние лапы львом, почтительно потупил взор и тут же спросил:

– Прикажете начинать бой?

Арагонец вскинул голову:

– Конечно же прикажу! Сам Бог дает врагов в наши руки. Чего еще ждать-то?

– Вы абсолютно правы, мой государь!

Церемонно поклоняясь, Хоакин подозвал сигнальщиков:

– Трубите атаку! Сам государь поведет нас в битву!

– Слава Арагону!

– Слава Кастилии!

– Да здравствует славный король Альфонсо!

Дернулись желто-красные знамена – с арагонскими столбами-линиями, с кастильскими замками, с крепколапым львом Леона. Затрубили трубы. Гулко зарокотали барабаны. С лязгом упали забрала, разом опустились на упоры копья.

Альфонсо показал рукой – вперед!

Вся кавалькада, набирая скорость, помчалась в долину, громить жалких, суетящихся понапрасну врагов.

Разбить, разгромить немедленно, на голову этих французских и немецких разгильдяев, явившихся на помощь проклятому инсургенту Жуану Португальскому, старому черту, которого давно следовало поставить на место, отобрав у него все владения, отомстив за страшное поражение при Алжубаротте, где кастильцы потеряли всю свою кавалерию, весь цвет.

Кастильцы бы и мстили, правда, их королю Хуану всего-то одиннадцать лет, а потому уж он никак не мог вести сейчас союзное войско… впрочем, даже не войско – просто передовой отряд, но какой! Одни рыцарские имена чего стоили: Алонсо дель Фарнава, Мигель де Песета-и-Мендес, Хоакин Бесстрашный, Карлос Родригес де Калатрава! Вести таких людей в бой – великая честь для юного арагонского короля, давно помолвленного со своей кузиной, принцессой Марией Кастильской. Ну и что, что кузина. И что не очень красивая. Так почтеннейшие родители решили – Кастилия и Арагон должны быть вместе. А теперь – о, Святая Дева, как хорошо складывалось – получалось, что король Альфонсо отомстит за своих кастильских родичей. Правда, пока еще – не старому португальскому черту Жуану, а лишь его союзникам – оставшимся без дела после окончания войны с Англией французским дворянам и немецкому отребью – наемникам.

Правда, тогда, чуть больше тридцати лет назад, французы помогали кастильцам, португальцы же позвали англичан – сам знаменитый Эдуард Черный Принц помогал Педро Жестокому… не просто так, конечно же, помогал – за деньги, за земли. Пятьсот тысяч флоринов обещал Педро Жестокий Эдуарду! Пятьсот тысяч! Обещал… но не дал, а, наоборот, сам занял. Зато король Наварры Карл Злой обогатился тогда неплохо – деньги с обеих сторон взял: у англичан – чтоб открыть перевалы, у французов – чтоб не открывать. Хитро! Но… не очень-то благородно как-то, впрочем, то дело давнее.

Пятьсот тысяч флоринов! Альфонсо даже глаза на секунду закрыл, силясь представить себе столь гигантскую сумму. Это ж какая гора золота получается! А если серебром, то… То еще больше!

Такие бы деньги ему, Альфонсо, не помешали – Арагон, увы, край небогатый. Лишь Каталония, Барселона – это да! Он же, кроме того, что арагонский король, еще и граф барселонский – а с этой стороны денежки капают регулярно, в Каталонии, слава Иисусу, много богатых дворян и купцов – рикос омбрес.

О, Святая Дева Монтсерратская!

Молодой арагонский король мысленно перекрестился, устыдившись своих меркантильных мыслей – не о золоте надобно сейчас думать, а о воинской славе, которая, несомненно, придет к нему после этой битвы!

Несомненно. Придет.

У врагов мало рыцарей, все больше – пехотный сброд, а пешее войско не устоит перед таранным ударом. Еще и повозки эти дурацкие… Молодцы, разведка – не подкачала! Сообщили вовремя о просчетах врага.

Кастильские и арагонские рыцари ворвались в долину «свиньей», клином, тут же распавшимся на шеренги для решающей конной атаки. У французов с немцами просто не было никаких шансов. Сколько у них рыцарей? Пожалуй, около полусотни. Всего-то! В три раза меньше, чем было сейчас с Альфонсо.

Воспитанный в рыцарских традициях юный король пехоту за серьезного противника не принимал – ни к чему это. Таранного удара еще ни одна пешая шеренга не выдерживала, тем более здесь – на равнине, когда боевые кони уже разогнались, как дьяволы, их не удержишь, нет…

И пусть суетятся враги, пусть ставят кругом свои убогие и смешные телеги… довольно проворно они это делают, кстати. Ничего!!!

Бабах!!!

Что-то громыхнуло, и повозки врагов вмиг окутались белым дымом… что-то засвистело… ударило многих рыцарей в грудь…

И снова – раз за разом – бабах! Бабах! Бабах!

Бабах!

Вылетел из седла славный Алонсо дель Фарнава…

Бабах!!

Мигель де Песета-и-Мендес убрался черт-те куда вместе со своим конем!

– У них пушки!!! – подняв забрало, закричал Хоакин Бесстрашный…

Бабах!!!

Король Альфонсо в ужасе скосил глаза – гордый кабальеро Карлос Родригес де Калатрава скакал на коне без головы! А паж? Верный паж, дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо, совсем еще юный? Слава Святой Деве – жив. Пока еще жив.

Пушки… Забавные такие штуковины – многие славные кабальеро держали по одной-две в своих замках – устраивать салюты.

Но чтоб вот так!!!

Прогремело – и половину войска словно корова языком слизнула! Но… это же подло! Так же нельзя воевать!

Бабах! Бабах! Бабах!

Адский грохот. Свист. Кровь по всем сторонам. Оторванные конечности. Летящие в воздухе кишки. Боже, что за мясорубка! И это еще до прямого столкновения с врагом!

Скорее, скорее вперед!

Те, кому повезло доскакать до повозок, в изумлении взвили коней на дыбы: в клубах плотного порохового дыма перед рыцарями оказался город! Неприступная крепость, устроенная из сцепленных кругом повозок, в каждой из которых сидели копейщики и стрелки. Арбалеты, луки… Длинные английские луки. Дюжие молодцы в зеленых капюшонах с алым крестом святого Георгия на груди. Английские лучники! Они тоже здесь, оказывается?!

Бабах!!!

И еще – пушки… И большие… и маленькие…

– Государь, мы погибнем здесь все!

Славный Хоакин был сейчас страшен: с окровавленной головой – шлем сорвало вражьей картечью, с заплывшим правым глазом и перебитой, повисшей плетью рукой.

Несмотря на свою молодость – двадцать два года, – Альфонсо все же не был упертым дураком и в опасных ситуациях соображал быстро, без всякой оглядки на рыцарскую честь и доблесть.

Вот и сейчас долго не думал, распорядился тут же:

– Уходим малыми группами! Дон Эстебан, велите трубить отступление.

Вновь запели трубы, только уже не задиристо и победно, а как-то уныло и грустно. Взвились к небу вымпелы, созывая тех, кто еще оставался в живых. Стальная лава кастильских и арагонских рыцарей подалась назад, словно гигантский спрут, ужаснейший кракен, втянул свои щупальца.

– Уходят, княже! – отрываясь от своего орудия с раскаленным стволом, обернулся пушкарь с закопчённым лицом и пропахшей дымом бородкой.

– Прикажете нагнать и добить их, сир? – сей вопрос исходил от высокого рыцаря в синем бархатном панцире поверх стальных пластин – бригантине.

– Мои лучники готовы, сэр! – горделиво расправил плечи коренастый англичанин с небольшой светло-русой бородкой. – Сейчас сядем на коней и…

– Нет! – молодой человек лет тридцати, стройный и сильный, сняв шлем, тряхнул густой шевелюрой.

Светлые латы его покрылись пороховой пылью, рука в стальной перчатке легла на эфес меча.

– Нет!

– Но… почему нет, сир? – почтительно переспросил высокий рыцарь. – Мы что же, отпустим их?

– Именно так, славный Ла Гир! – молодой человек неожиданно улыбнулся, но серо-стальные глаза его оставались вполне серьезными и выражали непреклонную волю, волю повелителя!

Даже не знавший страха доблестный шевалье Этьен де Виньоль по прозванью Ла Гир – и тот потупился от такого взгляда.

А вот англичанин понятливо кивнул:

– Понимаю вас, сэр Джордж. Не нужно делать лишних мерзостей. Не хватало нам еще убить арагонского короля! Вот взять в плен – совсем другое дело. Думаю, выкуп за него был бы знатным.

– Выкуп-п-п! – презрительно скривился Этьен де Виньоль.

Славный Ла Гир в плен ради выкупа никого не брал, потому как страстью к пьянству и мотовству (как некоторые) отнюдь не страдал и в деньгах не нуждался.

– А пленять его еще рано, – смешно коверкая французскую речь, молодой человек снова улыбнулся и тут же распорядился похоронить мертвых и оказать помощь раненым.

– Просто они еще не почувствовали всю нашу силу, – помолчав, пояснил «сэр» Джордж по-русски, обращаясь к пушкарю… даже к двум пушкарям: русскому мастеру Амосу из Новгорода и татарину – точнее, булгарину – Биляру Таис-мирзе.

Биляр, хоть и был знатного рода, однако ж с детства проникся неудержимой страстью к артиллерии: к пушкам, гаковницам, ручницам и вообще ко всему тому, что взрывается и стреляет, – в этом и нашел свою судьбу. И обрел надежного друга из тех, что не разлей вода – новгородца Амоса.

И ведь буквально во всем эти люди промеж собой разнились: Амос – кривобокий, сухонький, чернявый, с черными, глубоко посаженными глазами, а Биляр – белокурый сероглазый красавец, сложенный, как какой-нибудь древний греческий бог, Амос – хохотун и рассказчик, Биляр же больше любил слушать, нежели говорить, Амос – чуть ли не из смердов, а Биляр – знатен, да, наконец, и по вере они разнились – православный Амос и правоверный мусульманин Биляр. Разнились… а вот – дружили. И князь Егор-Георгий – он же «сир», «сэр Джордж»… он же – Георг Ливонский – император Священной Римской империи, а ныне – патрон и сюзерен английского и французского королей – любил общаться с обоими. Все ж свои, русские люди. Пусть Биляр и булгарин, так тут, в чужедальней сторонушке, и булгарин за земляка сойдет. Все ж по-русски говорит тоже… хотя этот не говорит, этот – молчит больше.

Вот и князь Егор тоже замолчал, глядя, как воины дружно копают братскую могилу – а как же! Погрести нужно всех, не язычники же.

Молчал Егор, думал – как быть дальше? Устроить ли ночью отдых или все же – пользуясь разведанными дорожками – двинуться на Жирону да оказаться там утром – внезапно? Взять Жирону на копье… точнее – на ядра, а затем… затем – куда? Идти на Сарагосу – столицу – или все ж повернуть к богатой Барселоне? И так, и эдак неплохо… Да, Барселона, наверное, лучше: город портовый, богатый – главный кошелек Арагона, куда там Сарагосе-то! В Барселоне и торговля, и сукновальные мельницы, и мануфактуры… А короля Альфонсо унижать нечего – куда лучше его с кастильцами рассорить, хоть там все его родственники… так ведь нет ничего хуже, чем между родичами ссора.

Егор – Георгий Заозерский – великий князь Русии, ливонский курфюрст, император, верховный сюзерен французского королевства и лорд-протектор Англии – вовсе не прочь был прибрать к рукам последний крупный европейский анклав – Португалию. Кастилию и Арагон – король Наварры Карл и так уже давно присягнул на верность. А Жуан Португальский очень вовремя попросил помощи. Вот князь Егор и отправился в поход лично – как и должен был поступить любой король, если он, конечно, рыцарь, а не набитое пылью чучело. Не возглавил бы войско – не понял бы Георгия никто, такие уж были времена – Средневековье, – где понятие честь значило очень и очень многое. А потому – многое приходилось делать самому, не полагаясь на многочисленных помощников и вассалов, вот и сейчас сунулся Егор в самое пекло, невзирая на многократное превосходство врагов. С одной стороны – безрассудство, а с другой – именно так и должен поступать истинный король-рыцарь, и уж тем более – император!

Императорский титул нужно было подтвердить, показать всем королишкам и прочей герцогской да графской мелочи, кто есть кто! И в первую очередь то, что он, князь Егор, не только правитель какой-то там далекой Руси, но и европейский властелин, для которого дела Европы – отнюдь не пустой звук… как и рыцарская честь, и отвага. Письмо Жуана о помощи – удобнейший повод, вот и не вернулся домой князь, лишь письма длинные супруге любимой слал – княгине Еленушке, да спрашивал, как здоровье детишек. Старшенькому-то, Мише, уже четвертый годок шел, парнишка здоровым рос, умненьким, родителей радовал.

Ах, Еленка, Еленка, молодая краса-дева – златовласка с глазами, как васильки на пшеничном поле. Стройна княгинюшка, длиннонога, грудь небольшая, упругая, губки жемчугом, на щечках – когда смеется – ямочки… впрочем, не только на щечках… Краса, краса – глаз не оторвешь, к тому ж и умна, начитанна, и – никуда не денешься – властна. Это и хорошо – всех бояр железной рукой держит, а с Симеоном – бывшим новгородским владыкой, а ныне – митрополитом Всея Руси – задружилась накрепко, вместе в отсутствие князя и правят.

Мысленно представив жену, князь прикрыл глаза. Да-а, хорошо бы домой поскорее… да дела государственные не пускают, коль уж случилась такая оказия, что Испанию под себя подмять можно – так чего ж медлить-то? Вот и оказался великий князь сейчас, в конце марта 1416 года в северной части Каталонии, недалеко от Пиренейских гор, близ славного города Жироны. Побыстрей тут все спроворить, потом оставить вместо себя людей верных – того же Ла Гира или Джона Осборна, рыцаря и английских лучников капитана…

– Княже, велишь всех одинаково отпевать?

– Одинаково, а как же! – отрываясь от своих мыслей, Егор посмотрел на подошедшего Биляра – не только артиллерией сей татарский мирза заправлял, но и советчиком был первым. – Они ж католики все. Отца Жан-Пьера вели позвать.

– Позвали уже, – булгарин спокойно кивнул. – Уже молитвы чтет. Я тоже помолился за всех: за тех и за этих. А сейчас спросить хочу, князь.

– Спроси, – внимательно оглядывая округу, разрешил Егор. – Чего хотел-то?

– Про Хирону… Или Жирону, сей град по-разному тут прозывают, – Биляр покусал тонкие усики, они у него почему-то росли черные, хотя сам-то парень (двадцать пять лет всего) – блондин яркий. – Вражины наши пушки уже увидели…

– Увидели?! – не выдержав, хохотнул князь. – Мягко сказано. Ну, продолжай, продолжай, ладно.

– Увидели, и, если не полные дураки, в Жироне могут и подготовиться. Разрушить мосты, дороги перерыть, камнями засыпать. Говорят, летом тут реки все высыхают, по руслам, как под дорогам ездят, а сейчас… сейчас дорог мало, князь. Зачем нам лишние трудности?

Егор усмехнулся:

– Ночью предлагаешь идти?

– Так. Ночью. Дорогу знаем, вышлем вперед людей.

Махнув рукой, князь посмотрел на синеющие вдали горы:

– Я тоже с тобой согласен. Пушки для нас покуда – главное. И спесь с рыцарей сбить, и крепости-города порушить.

По указанию Егора еще во время французского похода вся многочисленная имперско-русская артиллерия была поставлена на колесные лафеты, в кои – по возможности – запрягались не медлительные волы да мулы – лошади. Легкие пушки да гаковницы – о двух колесах, бомбарды да мортиры – о четырех. Ну, а всякая огнестрельная мелочь – кулеврины, фальконеты, ручницы (последние здесь аркебузами называли) – те в телегах везли, вместе с запасами пороха. Телеги особые были – знаменитые гуситские вагенбурги, в случае нужды быстренько в неприступные крепости превращавшиеся… вот как сейчас.

Поговорив с Биляром (и услышав в его скупых словах отражение собственных мыслей), Егор подозвал вестовых и приказал собрать к вечеру у своего фургона всех капитанов, коих, не считая артиллерийских, в войске насчитывалось пятеро: командир французской кавалерии шевалье Ла Гир, англичанин Джон Осборн (лучники), герр Ганс фон Шельзе – аугсбургская наемная пехота, герр Иоахим Вексберг – стрелки из Базеля, и синьор Джакомо Фьорентини – генуэзские арбалетчики. Разведка и русская дружина подчинялись лично князю.

Поставив перед своими помощниками задачу, князь с наступлением темноты поднял всех воинов, выстроив в длинную колонну возы и пехоту. Впереди, указывая путь факелами, шла разведка, и сразу за ними – часть конницы Ла Гира, оставшаяся часть прикрывала обоз с тыла.

Шли в полной тишине, лишь слышно было, как хрипели лошади, да кое-где позвякивала подпруга. Обильно смазанные оливковым и конопляным маслом ступицы никакого скрипа не производили.

Разведанная заранее неширокая дорога вилась меж невысокими горными кряжами, скорее – холмами, поросшими густым кустарником и смешанным лесом. Имперское войско тянулось по ней петляющей змеею, и главным сейчас были не опасения внезапного нападения – темно, ни своих, ни – буде появятся – чужих не видно! – а сама дорога кое-где размякшая, кое-где пересекаемая ручьями. Пару раз уже приходилось вытаскивать застрявшие в грязи бомбарды – но пушки того стоили.

Ехавший вместе с дружиною, в авангарде, князь то и дело бросал взгляд вперед, угадывая в ночной тьме тусклые звездочки факелов, указывающие войску путь. По словам разведчиков, до Жироны оставалось не так уж и далеко – к рассвету явно должны были бы добраться, даже таким вот, не слишком-то поспешным – ночь все-таки – ходом. Просто не хотелось оставлять в тылу столь хорошо укрепленную крепость с весьма многочисленным гарнизоном, без этого нельзя было бы двигаться дальше на Барселону или к Сарагосе.

Чу! Впереди вдруг взметнулся факел, замаячил из стороны в сторону пульсирующей звездою.

– Река! – передали по цепочке воины.

Егор улыбнулся: теперь уж скоро.

Дорога пошла вдоль реки, судя по звукам – довольно широкой и бурной. На востоке, за далеким морем, уже начинало светать, и алый закат накрыл темное небо широкой полосою, быстро ширившейся и словно бы сжигавшей растерянные облака ночи. Вот уже показалась лазурь, а звезды и серп убывающего месяца побледнели, готовые покорно растаять в первых лучах животворящего каталонского солнца.

– Рассветет скоро, княже, – заметил едущий рядом с Егором воевода Онисим Раскоряка, прозванный так за широченные плечи и коренастую приземистую фигуру.

Кроме чрезвычайной силы и ловкости, Онисим еще отличался незаурядным умом и личной преданностью, за что к нему и благоволил князь, поставив во главе дружины. Ох, и дружина была – молодец к молодцу! Все парни сильные, рослые – куда там французам! – в новгородских – по итальянским да немецким лекалам – латах, прочных и легких – полтора пуда весу – самое большее! Окромя мечей да татарских сабель, вооружены шестоперами, цепами, палицами, у кого – и ручницы, и аркебузы – те уж куда как ручниц удобнее: массивный приклад имеется, целиться – лучше. Хотя куда там целиться – на полсотни шагов прицельного боя едва хватало, однако шагов с двадцати свинцовая пуля запросто пробивала рыцаря в доспехах – да еще вместе с конем! Оно конечно, арбалет куда убойнее и бьет дальше… однако и стоит раз в десять дороже самого доброго аркебуза. Да и стрелы еще… пули-то лить гораздо быстрее и легче.

Вообще же в реальном бою куда больше был пригоден лук – заряжать не надобно, знай себе, шли стрелы. А вот в засаде или в вагенбурге – тут лучше арбалет, аркебузы, ручницы. Больше все-таки склонный к огнестрелам Егор луки, однако, тоже ценил и с всегда оружие в отрядах комбинировал, даже к английским лучникам, помимо копейщиков, еще и дюжину аркебузиров приставил.

– Жирона, князь!

Воевода вытянул руку, да Егор уж и сам заметил впереди, за излучиной, маячившие в утреннем тумане башни.

– Стены-то высоки, однако.

– И ворота крепкие.

– А речка-то так промеж города и течет…

– Там у них и мост – вона!

Под первыми лучами солнышка туман быстро уходил, поднимался к небу, таял, словно апрельский снег, и все уже было хорошо видно – и песочно-серый шпиль собора, и башни, и стены, и мост – основательный каменный мост через реку, соединявший две стороны города.

– Что это там, у реки? – прищурившись, всмотрелся молодой князь. – Лодки, что ли?

– Лодки, княже.

– Та-ак…

Приказав располагать артиллерию, Егор надолго задумался, невольно любуясь пушками – огромными сварными бомбардами весом в три и даже пять тонн, похожими на ступки алхимиков мортирами на хиленьких переносных лафетах – при стрельбе орудия вкапывали в землю, – изящными вытянутыми гаковницами и фальконетами… В рассеянном утреннем свете тускло поблескивали медные, чугунные и бронзовые стволы. Резко пахло порохом и дымом только что разожженных костров.

По приказу князя самые крупные бомбарды нацелили на воротные башни, а найденные на берегу рыбачьи лодки связали вместе, устроив нечто вроде плота, на который поместили изрядный запас пороха и – для пущей убойности – камни, в коих в ближайшей округе никакого недостатка не наблюдалось.

– Рассчитайте длину фитиля так, чтоб точнехонько под мостом взорвалось, – задумчиво приказал князь пушкарям, и те опрометью бросились исполнять указанное.

Вначале пустили к мосту пустой челнок – посчитали… Вывалившие на стены крепости горожане грозились кулаками и ругались, а кое-кто даже пытался достать осаждающих стрелами – ввиду расстояния безрезультатно.

Ого! С воротной башни вдруг рявкнула пушка… пушечка, судя по звуку. Не причинив никакого вреда, ядрышко позорно упало в реку. Русские артиллеристы презрительно захохотали, усердно делая свое дело, что требовало немало труда и мужества. Огромные бомбарды подтянули ближе к воротам, установили от стрел деревянные щиты-павезы, прикатили ядра – каменные и (на первый выстрел) чугунные. Князь предполагал обойтись именно одним, ну, двумя выстрелами, вовсе не собираясь втягиваться в уличные бои, и сразу же послал осажденным парламентера с грамоткой, в коей тут же набросал условия сдачи:

– Десять пар лошадей, три тысячи флоринов и еще на столько же – продуктов и фуража.

Так себе, смешные запросы, вполне горожанам Жироны посильные… Однако на том ультиматум вовсе не заканчивался, ниже шло странное – «Башни» – «пятнадцать пар лошадей… пять тысяч флоринов».

А потом – «мост»: двадцать пар… десять тысяч флоринов… «Собор» – тридцать пар… тридцать тысяч…

– А поймут они, княже? – засомневался воевода Онисим.

Егор хмыкнул:

– Поймут. Тут ведь по-каталонски написано. К тому же мы им сейчас же все поясним – весьма убедительно. Сейчас вот, гонца обождем…

Вернувшийся ни с чем парламентер – молодой француз из отряда Ла Гира – лишь уныло пожал плечами да пожаловался:

– Они там смеялись.

Князь вскинул глаза:

– И как смеялись? Обидно?

– Да, обидно, наверное. Верно, знают, что для полноценной осады нас слишком мало.

– Смеется тот, кто смеется последним!

Сноровисто зарядив бомбарды, канониры между тем доложили о готовности к выстрелу, и Егор, с нехорошим прищуром поглядев на город, взмахнул рукой:

– Огонь!

Изрыгая пламя и густой беловато-зеленый дым, дернулись, подпрыгнули на лафетах бомбарды. С непостижимою адской силой ударили в стены ядра – обе надвратные башни обрушились, на глазах изумленных защитников превращаясь в груду камней. Однако даже после столь наглядной демонстрации силы никто не торопился вывешивать белый флаг, и князь, не колеблясь, приказал пускать брандер.

Пушкари все рассчитали точно – и длину фитиля, и скорость течения – взрыв прогремел как раз под мостом, и каменный пролет с грохотом обрушился в воду…

Среди осаждавших послышались торжествующие крики. Рассеялся дым… в городских воротах поспешно подняли решетку, выпуская парламентеров, судя по одежде – представителей самых знатных и богатых семей.

– Мы согласны, – кланяясь, галдели посланцы. – Согласны на все ваши условия.

– Десять тысяч флоринов, – напомнил Егор. – А могли б и на трех сойтись – вот что значит упрямство!

В Жироне князь задерживаться не стал – арагонское войско еще отнюдь не было разбито и во главе со своим королем ошивалось где-то неподалеку, зализывая раны и в ожидании идущего из Новой Кастилии подкрепления, о чем Егору уже давно доложили соглядатаи из Наварры. Остаться в сдавшемся на милость победителей городе неминуемо означало загнать себя в ловушку, выбраться из которой может оказаться весьма затруднительным делом, а потому Егор предпочел понапрасну не рисковать, хоть и силен был соблазн показать себя да устроить пир по случаю славной и вовсе не кровавой победы.

Пир устроили, да, но лишь к вечеру следующего дня, уже точно зная, что вражеские войска отошли к Сарагосе. Люди князя встали лагерем на склонах холма, близ реки, пологой излучиной огибающей плоские горные кряжи. На случай внезапного нападения повозки все же поставили поперек дороги, выставили караулы и посты, отправили посматривать по холмам конные разъезды, князь всегда был осторожен и разгильдяйства в вопросах обороны не терпел – заснувшего часового вполне мог повесить, и о том знали все.

Вот и пир устроили вовсе не со вселенским размахом, как наверняка поступил бы тот же король Альфонсо, даже в случае куда менее грандиозной победы. Тихонько так сели, по-домашнему, пушечными салютами окрестности не будоражили и голых девиц в качестве танцовщиц из Жироны не звали, хотя кое-кто и предлагал.

– А вот шиш вам! – огорошил повес Егор. – Сначала дела сделаем, а уж потом веселиться будем. Сейчас же победу отметим – просто потому, что надо. Ведь, я знаю, есть такое поверье – ежели удачу не отмечать, так она и отвернуться может.

– Ого! – лично притащив бочонок с вином из захваченных в Жироне запасов, обрадованно потер руки Джон Осборн. – Это вы сейчас все правильно сказали, сэр!

– А я всегда все говорю правильно, – ухмыльнулся Егор. – Что ж, повелеваю начать пир!

Пушки, конечно, не пальнули – но рога с трубами затрубили, и даже недолго погрохотал большой барабан. Погрохотал бы еще, да князь приказал не сильно шуметь – потому обошлись трубами, рожками да лютней, весьма кстати нашедшейся у одного молодого рыцаря из нормандского города Кана. Звали рыцаря – шевалье Жан-Мари Ле Рой Арман де Сен-Клер, и, несмотря на столь звучный титул, сей славный юноша вовсе не был, как могло показаться, графом – обычный рыцарский род, весьма обедневший за последние годы сражений, Нормандию ведь кто только ни грабил! Даже оруженосца – и того у парня не было, лишь верный конь, щит с фамильным гербом в виде бегущего по лазоревому полю серебряного единорога, видавшие виды доспехи да лютня. Ну, еще конечно же – в потертых ножнах меч.

– А ты умеешь ли петь-то, Арман? – на всякий случай спросил князь по-английски – французский он понимал с трудом, а шевалье де Сен-Клер как раз неплохо владел английской речью. – Понимаешь, есть ведь такие люди, что вроде как умеют и петь и играть, да вот только слушать их нет никакой охоты.

– О, сир, – вступился за Армана Ла Гир. – Уверяю вас, сей юный шевалье поет и играет не хуже любых трубадуров!

– Ну, вот и послушаем, – выпив вина, громко расхохотался князь.

Усевшись на ствол поваленной ветром ели, Сен-Клер тронул пальцами струны:

Быстро жизнь уносится,

Предана учению!

Молодое просится

Сердце к развлечению!

Кто-то из свиты Ла Гира тут же перевел песнь на немецкий.

– О, да ты поешь, как школяр, славный Арман! – Егор похлопал в ладоши. – Неужто был когда-то студентом?

– У меня много знакомых среди них, – встав, учтиво пояснил юный шевалье.

На вид ему было лет около двадцати, невысокого роста, худ, не сказать, чтоб силен, но какой отвагой пылали синие, как море, глаза, казавшиеся для столь узкого лица слишком уж большими.

Дернув темными локонами, рыцарь де Сен-Клер поставил на ствол затянутую в узкую штанину – шоссу – ногу в остроносом башмаке из темно-голубой замши. Слева башмак был неумело заштопан белой суровой ниткой, справа же зияла дырка. Что ж, бывает… ничего, в испанском походе столь достойный шевалье, несомненно, добудет себя и кое-что еще, кроме славы – а бился Арман смело. И играть умел – тонкие пальцы так и летали по струнам, еще и ногой притоптывал в лад, да и пел неплохо.

Весело было пить вино под такую песню, вовсе не рыцарскую – студенческую.

– Она просто веселая, – прояснил свой репертуар рыцарь. – А вообще, я и «Шансонету тедешу» и «Л’омм армэ» знаю. Только это все хором петь надо.

– Ну, до хора мы вряд ли сегодня дойдем, – расхохотался Ла Гир и, нагнувшись, шепотом пояснил Егору, что шевалье Сен-Клер еще и читать и немножко писать умеет!

– Хотя вы, быть может, этому и не очень поверите, сир.

– Почему ж не поверить, коль у вашего шевалье в друзьях – студенты? А это народ грамотный… кроме того, еще и наглый.

Князь хотел сказать – «веселый», да перепутал французские слова, вот и вышло – «наглый», а все и поддержали – мол, в самую точку попал, эти студиозусы – они такие, палец в рот не клади, да береги дочерей и жен!

Тут же – после очередного кувшина вина – пошли в ход всякие байки про студентов, байки весьма пикантные, и сейчас пришедшиеся весьма кстати – скинуть нервное напряжение похода.

Допев студенческую песнь, Арман поклонился и тут же начал другую – уже более рыцарственную, о любви к прекрасной даме с голубыми сияющими глазами, и «шейкой, как гузка утенка» – именно так князю и перевели.

– Надо же – как гузка, – покачал головою Егор и вдруг замолчал, услыхав явственно раздавшийся где-то на склоне холма звук рога.

Трубадур тоже замолк и опустил лютню. Звук повторился.

– Небось, наша сторожа трубит, – негромко предположил воевода Онисим. – Схватили кого-то.

– Это боевая труба! – насторожился Ла Гир. – Труба Арагона!

Пирующие тут же схватились за мечи и кинжалы, впрочем, столь же быстро и успокоились, вполне справедливо предполагая, что вражеское войско часовые уж не прошляпили бы никак!

Значит, не враги…

Но Ла Гир сказал – арагонский рог… или труба… а ему в таких делах доверять можно.

Следующий сигнал послышался уже совсем близко, а вот донесся и стук копыт, словно чей-то небольшой отряд рвался на поляну из лесной чащи.

Он и рвался. Отряд. Вражеский, судя по алым, с золотом, полосам Арагона на стягах, щитах и плащах. Да, все это были вооруженные люди в доспехах и со щитами… правда, в окружении русской дружины, отнюдь не склонной шутить. Да и было чужаков от силы полторы дюжины: какие-то воины, барабанщики, знаменосцы, а впереди, на белой лошади – невероятно расфранченный тип! Вовсе без лат, в шитом арагонскими гербами плаще из алого шелка, в белой пижонской котте, усыпанной жемчугом, с небольшим мечом в сафьяновых ножнах. Белое холеное лицо, золотистые локоны, на голове – бархатный голубой берет со страусиными перьями, ценой по сотне золотых реалов за штуку – примерно столько зарабатывал за год весьма квалифицированный врач, нанятый не бедной городской коммуной.

А штаны… вернее – чулки! Нет, это что-то! Одна – левая – белая, в традиционную красно-желтую полоску, правая – же в бело-зеленую клеточку. Так мог вырядиться только настоящий гранд! Причем гранд-то при ближайшем рассмотрении оказался очень молод, даже моложе достойнейшего шевалье де Сен-Клера, года на два моложе, если не все пять. Какой-то сопленосый юнец. Мальчишка!

О, как рьяно ему помогли спешиться… как гордо юный щеголь выставил вперед ногу в клетчатом чулке, как вскинул голову:

– Я – дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо, верный паж его величества славного короля Арагона, графа Барселонского и герцога Жироны Альфонсо сына великого короля Фернандо, прозванного Антекера в честь славной победы! Я ищу здесь почтенного императора Георга Ливонского, владетеля Германских земель и далекой Руси, верховного сюзерена французов и англичан!

– Считай, что нашел, – передав допитый кубок слуге, поднялся со своего места Егор. – Я – сюзерен и владетель. Ты понимаешь латынь? Ага… по глазам вижу, что понимаешь. Проходи к костру, славный дон Эстебан, садись, испей вина и поужинай с нами.

– О, нет, – мальчишка опасливо попятился. – Мне только передать.

– Что тебе передать?

– Мой сюзерен послал меня… к вам, великий император, вот с этим…

Не оглядываясь, паж протянул руку назад… в его узенькую ладонь что-то вложили…

Взмах руки… и наземь перед императором упала латная рыцарская перчатка!

– Мой сюзерен, король Арагона, герцог Жироны и Барселонский граф дон Альфонсо де Трастамара, вызывает вас, славный император и король Германии, Русии и многих прочих земель, на поединок, – раскрасневшись, звонким голосом произнес дон Эстебан. – Вы оба сразитесь, как и положено рыцарям, и пусть победит, кому даст Бог!

Глава 2

Король варваров

Королевский посланец уже засобирался в дорогу, но князь все же проявил гостеприимство, едва ль не силком заставив высокого гостя отведать вина и приготовленных из дичи яств.

Вечерело, плотный туман и тьма быстро окутывали округу, да так, что совсем скоро стало не видно ни зги. Лишь огоньки костров сверкали за деревьями, тут и там, словно опустившиеся на землю звезды. Видно было, как паж колебался, то и дело бросая быстрые взгляды в небо – отправляться ли в обратный путь немедленно или все же переждать до утра? Что безопаснее?

Где-то неподалеку, за соседним кряжем, вдруг послышался волчий вой, унылый и тоскливый, и юный дон Эстебан вздрогнул, а шевалье Арман де Сен-Клер, спрятав презрительную улыбку, еще и подлил масла в огонь:

– Так воет вурдалак, оборотень, – пояснил молодой рыцарь, коверкая каталонские слова.

Впрочем, паж, похоже, понимал и по-французски.

– Оборотень?

Арман пождал плечами:

– Ну да – вурдалак. Они в здешних лесах водятся – я слышал от крестьян.

– Сохрани, Святая Дева! – хлопнув глазами, тут же перекрестился дон Эстебан. – Что же он, этот оборотень, и на добрых христиан нападает?

Нормандец нехорошо усмехнулся:

– Да уж нападает, ему все равно.

– Вот, совсем недавно трех наших загрыз, – как ни в чем не бывало соврал Егор. – Вообще, ночью здесь бродить опасно.

И, словно в подтверждение его словам, волк снова завыл, только на этот раз не тоскливо, а – как почему-то показалось гостю – зловеще и с какой-то затаенной насмешкою.

– Могу предложить вам свой шатер, дон Эстебан, – князь гостеприимно развел руками. – Оставайтесь, а завтра с утра поедете…

– Но мой король говорил мне… – начал было паж, да, замолкнув на полуслове, махнул рукой. – А и правда – останусь.

И, оглянувшись на свою свиту, добавил:

– А утром уж поскачем как можно быстрее!

– Само собой, господин, – слуги поклонились разом и с видимым облегчением, видать, байка про вурдалака пришлась не по нутру и им.

Воины уже разбивали шатер, и пир у костра продолжался недолго – выпили еще по три кубка, отчего юный посланник пришел в совершенно блаженное состояние, и даже неожиданно попытался отобрать у Сен-Клера лютню, да тот проявил грубость – не дал. Дон Эстебан обиженно засопел, что-то пробормотал пьяно, да тут же и уснул, едва не свалившись в костер. По знаку Егора гостя тут же подхватили заботливые руки, утащили в шатер, уложив спать. Часть сопровождавшие пажа воинов улеглись рядом с шатром, а часть остались бодрствовать, охраняя своего юного господина.

Волк, слава богу, больше не выл, видать, убежал куда-то или поймал-таки добычу и сейчас довольно урчал, с аппетитом пожирая какого-нибудь барсука или зайца. Отправился спать и князь, на эту ночь – в фургон, в кибитку, – а остававшиеся у костра воины еще долго слушали Армана, неутомимо рассказывающего разные истории про вурдалаков, оборотней и святых. Один из святых даже ходил, взявши под мышку голову, только вот Егор так и не понял, как его звали – святой Дионисий или святой Клер? Да и не очень-то старался понять, неудержимо проваливаясь в плотный, словно туман, сон.

Утром загремели трубы, и вся имперская рать во главе со своим повелителем понеслась вслед за юным посланцем. Расцвеченное красно-желтыми флагами арагонское войско уже выстроилось в боевые порядки, перекрыв серо-стальным валом неширокую долину с журчащей рядом рекой. Со спокойной уверенностью имперцы выстроились напротив, и налетевший ветер быстро унес туман, развевая знамена: двуглавый орел и королевская французская лилия против кастильского замка, алых арагонских столбов и вздыбленного льва Леона.

Молодой король Альфонсо де Трастамара в сверкающих на солнце латах уже дожидался князя, сидя верхом на покрытом длинной красно-желтой накидкой жеребце, нетерпеливо покусывающем удила. При виде появившегося на поле соперника оруженосцы поспешно поднесли своему господину украшенное лентами копье и шлем – вытянутый французский салад с позолоченным забралом и длинным стальным назатыльником.

На Егоре тоже были латы дивной новгородской работы, ничуть не хуже миланских, но куда как крепче! Вороной княжеский конь бил копытами землю, и черный двуглавый орел на золотом поле хищно клекотал с небольшого треугольного щита.

– Приветствую тебя, император Востока! – потрясая копьем, громко прокричал Альфонсо.

Князь вежливо кивнул:

– И я рад сразиться с тобой, досточтимый король Арагона и граф Барселонский.

– Еще и герцог Жироны, – король обидчиво покривил губы.

– И – герцог Жироны, – покладисто согласился Егор, про себя подумав, что Жирона-то давно уже наша! Уже два дня почти.

– Не будешь ли ты против, великий государь, если знак к поединку подаст мой герольд? – тронув поводья коня, язвительно осведомился арагонец, кивая на своего юного пажа, дона Эстебана Сикейроса-и-Розандо, на этот раз украшенного многочисленными гербами и ленточками так, что почти невозможно было разглядеть и лицо.

То же еще, герольд выискался… Впрочем, какая разница?

– Пусть подает, – князь милостиво и кивнул, и надел на голову шлем – бацинет с вытянутым забралом фасона «собачья морда».

Очень надежный шлем, обычно стоивший пять золотых монет – флоринов, гульденов, дукатов. Но этот Егор купил за десять, о чем пока не жалел.

Поклонившись друг другу, поединщики, резко повернув коней, поскакали прочь, набирая расстояние, необходимое для копейного удара. Оба войска поддержали своих предводителей криками и радостным гулом.

Горело в доспехах солнце, стяги гордо реяли на ветру, и даже синее, очистившееся от туч небо, казалось, улыбалось, радуясь предстоящей забаве.

Егор нехорошо ухмыльнулся, увидев, как ловко молодой король Арагона развернул коня, как перехватил копье – по всему видать, завсегдатай турнирных схваток, опытный боец, несмотря на молодость.

Князь же, увы, тем же самым похвастать не мог, как-то не довелось еще участвовать в турнирах, все не до того было – то в ватаге промышлял, ордынцев громил, а потом и литовцев, немцев. Какие уж тут турниры! Егор отлично владел мечом, палицей, шестопером, секирой, метко стрелял из аркебузы, арбалета и лука, мог и из пушки пальнуть вполне даже действенно, но вот копье… рыцарский таранный удар, поединок – это все прошло мимо князя… Хотя и тут он, когда мог, наверстывал, тренировался.

Истошно протрубил рог. В синем небе улыбнулось солнце.

– Сходитесь! – юный герольд махнул красно-желтым флажком.

Поглядев друг на друга, соперники одновременно опустили забрала. Упали на упоры копья… Альфонсо, кстати, держал копье в левой руке – нехорошо, непривычно… тем более если вообще опыта в подобных схватках нет…

– Хоп! Хоп!

Хищные жеребцы – боевые драконы войны, раздувая ноздри, рванулись галопом навстречу смерти.

Черный двуглавый орел и красные арагонские полосы… они сближались столь быстро, что князь так и не понял, в какой именно момент произошел удар… Только что-то сорвало забрало… и наконечник вражеского копья поразил мозг…

– Господи-и-и-и!

Проснувшись в холодном поту, молодой человек выскочил из фургона. Голова раскалывалась, правый глаз болел так, что казалось, сейчас вот-вот вытечет из глазницы… Князь ухмыльнулся: вроде вчера не дрался, морду никому не бил… соответственно, и в ответ не получал удара – ну, не пропустил бы, даже если б и звезданул кто.

Уже начинало светать, и плотные облака кое-где прорывались слабой лазурью, чуть тронутой позолотой невидимого еще пока солнца. Подойдя к догоревшему костру, Егор уселся на притащенный еще вчера еловый ствол, накрытый рогожкой, и какое-то время сидел, приходя в себя и лениво шевеля носком башмака угли. Сидел, сидел, думал… Пока не отвлекли крики…

– Лазутчиков поймали, княже!

– Лазутчиков?

Егор тотчас же поднялся на ноги, глядя на приземистую фигуру Онисима Раскоряки:

– Что за люди?

– А вона!

Маячившие за воеводой дружинники подвели к своему князю трех, связанных по рукам, парней, очень похожих друга на друга – все трое темноволосые, круглолицые, со вздернутыми носами. Старшему лет двадцать пять, остальные куда моложе.

– Э, они братья, что ли?

– Похоже, что так, государь, – махнув рукой, воевода подошел ближе. – За горой, у реки словили – пробирались к твоему шатру, даже стрелы успели пустить!

– Что?! – встрепенулся князь. – В мой шатер… Стрелы? А ну-ка, быстро…

Перепрыгнув через бревно, он бросился к разбитому невдалеке шатру, который сам же и уступил важному гостю.

Добежать не успел – из травы, словно призраки, возникли фигуры арагонской стражи. Тоже еще, охраннички – не с той стороны караулили! Увидев Егора, воины неохотно расступились.

– Дон Эстебан! – откинув полог шатра, князь заглянул внутрь…

В самом изголовье походного ложа торчала длинная черная стрела! Как раз бы в шею угодила, прямиком… Однако где же…

– А где ваш парень? – отбросив приличия, спросил по-французски Егор.

Его поняли, кто-то из стражников показал на реку, и молодой человек немедленно помчался туда, не обращая никакого внимания на хлеставшие по лица ветки.

Скинув рубаху, дон Эстебан спокойно умывался, стоя на плоских камнях у самого берега. Кожа его оказалась совсем не загорелой, белой… как, впрочем, и положено аристократам.

– Эстебан, все в порядке? – Егор перевел дух.

– Да, – мальчишка обернулся, и, увидав князя, попытался отвесить поклон, едва не свалившись в воду.

– Давай уж без церемоний, – усевшись на камень, улыбнулся молодой человек. – Ты, я вижу, понимаешь латынь.

– Ну, а как же?! – карие глаза пажа сверкнули обидой. – Я же не сиволапый эстремадурский мужик!

– Ладно, ладно, не злись… Так ты не спал в шатре?

– Там душно, – дон Эстебан неожиданно замялся и опустил голову. – К тому же вы тут все говорили про оборотней… врали, наверное, но все равно неприятно одному спать. Вот я и ушел к своим, в палатку. Только не подумайте, что я трус!

– Что ты, упаси боже!

– Просто… нечистая сила… У меня ведь даже не было с собой чеснока, а у них, у моих воинов, был – они очень любят чесночную похлебку, знаете ли…

– А чеснок помогает от оборотней, – пряча улыбку, покивал Егор.

Паж вскинул глаза:

– Еще как помогает! У нас, в Сарагосе, бывали случаи… Я слыхал не раз! Ой…

Мальчишка вдруг сконфуженно потупился и покраснел – и князь знал, почему: молодой дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо только что признался в собственной трусости – именно так и обстояли дела.

– Я бы не сказал об этом никому, – покусав губы, тихо промолвил паж. – Какому-нибудь барону, графу… но вы – император!

– Обещаю тебе молчать, – состроив серьезную мину, Егор поднялся на ноги. – Даю честное императорское слово.

– Спасибо, благороднейший сеньор! – дон Эстебан сразу же воспрянул духом, поклонился… и свалился-таки в реку, подняв тучи брызг!

Егор поспешно протянул ему руку:

– Держи! Давай выбирайся.

– О, благороднейший го…

– Да хватит тебе уже. Скажи-ка лучше – твой почтеннейший сюзерен, славный король Альфонсо де Трастамара – доблестный рыцарь?

– Что-о? – мокрый, как курица, паж недоуменно округлил глаза.

– Я ж из дальних земель, вот и не знаю, – поспешно пояснил князь.

– Понимаю, – дон Эстебан сдул со лба капли. – И смею вас уверить – мой король – достойный и благородный соперник, поединок с которым не нанесет никакого урона вашей чести. Дон Альфонсо – доблестный и умелый рыцарь…

– Он сражается левой рукой?

– Обеими руками, сеньор! В конных схватках давно нет ему равных, все благородные дамы Арагона и Каталонии… ой…

Наступив на сучок, мальчишка закусил губу и схватился за ногу.

– Что случилось? – встревожился князь. – Ты идти-то можешь?

– Ну, конечно, могу!

– Слава богу… А то, может, позвать слуг?

– Нет-нет, – дон Эстебан с возмущением замахал руками. – Вот видите, я уже иду.

– Ну, как знаешь.

Парень заметно прихрамывал, видать, все же поранился достаточно глубоко, однако виду не показывал, даже не морщился, а молча терпел боль. Что ж – благородного кабальеро видно сразу!

– А у вас в Арагоне… в поединках такие же правила, как и везде? – словно бы невзначай поинтересовался Егор.

– Арагон – не какая-нибудь забытая Богом дыра!!!

Мальчишка снова обиделся, правда, ненадолго – понимал, поди, что дуться на императора – это уж ни в какие ворота не лезет!

– Значит, я, как вызванная сторона, имею право сам выбрать оружие для нашей битвы, так?

– Ну, конечно же, так, благороднейший господин! Я передам ваш выбор моему королю.

Передаст… Егор хмыкнул – а если б ты, парень, не устрашился оборотня да уехал еще вчера? Кто б тогда что передал? Нелогично. Впрочем, средневековые люди часто вели себя вне законов логики.

– Позвольте спросить, сеньор импе…

– Спрашивай.

– И какое же оружие вы…

– А вот об этом я подумаю, – князь остановился и, скрестив на груди руки, окинул пажа таким взглядом, от которого тот, вне всяких сомнений, тут же почувствовал себя самой мелкой букашкою. Еще бы… кто император, а кто какой-то там дон Эстебан?!

– Я подумаю, – сдвинув брови, важно повторил Егор. – А ты подождешь… Столько, сколько будет надо. И не вздумай меня торопить!

– Я… я б никогда не осмелился, господин.

На пажа было жалко смотреть! И куда только пропал весь его гонор? Что, в самом деле – забыл, с кем разговаривает? Да, властелин Священной Римской империи князь Георг Заозерский-Ливонский, враг короля Альфонсо и этого вот сопляка – дона Эстебана… Враг, но все же – император! А благородное сословие, это не какие-нибудь простолюдины – условности здесь просто необходимы, и соблюдаются всеми… по мере сил.

– У меня есть священник, отец Жан-Пьер, он прекрасный лекарь…

– О, господин, мне не…

– Он осмотрит твою ногу. И не прекословь!

Отправив мальчишку в шатер, князь вернулся к своим людям, вознося самые искренние молитвы Господу за дона Эстебана. Убить посланника… а ведь это так и выглядело бы, и вряд ли бы император смог оправдаться: мол, какие-то мужики-лазутчики перепутали. Бред! Убить посла означало не только потерять честь, но и вызвать эскалацию конфликта, совсем не нужную императору, желавшему лишь продемонстрировать свою силу и продиктовать условия мира.

– Так что с лазутчиками, княже?

– Веди их к моей повозке, верный Онисим.

Махнув рукой воеводе, Егор окликнул отца Жан-Пьера и, отправив его к шатру, подошел к фургону, где его уже дожидались трое каталонских молодчиков в окружении стражи.

– Ну? – подозвав толмача, хмуро спросил князь. – И зачем вы хотели меня убить?

– Мы вовсе не хотели, – нагло ухмыльнулся старший.

Егор покусал губу:

– Ах, не хотели… А стрелой – промахнулись! Видать, в перепелку метили?

– Все так и было, сеньор!

– Онисим, младших разбойников – утопить в реке, – спокойно приказал князь. – Толмач, переведи! Да, а старшего мы отпустим… пусть себе живет, ага.

– Эй, эй, – уяснив, что к чему, лазутчик явно заволновался. – Почему это вы меня не убьете, ведь я ж среди них за главного?

– А чтоб ты потом всю жизнь мучился за то, что не уберег своих младших братьев, – охотно пояснил князь. – Ведь вы же братья, так?

– Да, братья, – старший тяжело вздохнул и неожиданно признался: – Мы каталонцы, из Матаро… Я и в самом деле хотел вас убить – я, не они, но только для того, чтоб вы не убили на поединке нашего славного короля Альфонсо! Тогда власть в Каталонии захватят проклятые кастильские свиньи… а мне б, и всем нам, очень бы этого не хотелось.

– И мне б того не хотелось, – искренне промолвил князь. – Совсем-совсем не хотелось бы, поверь… Что, действительно, захватят?

– Ну да, – лазутчик пожал плечами. – Посадят на арагонский трон малолетнего Хуана Кастильского, а править за него будет его мамаша, англичанка, или, того хуже – некий молодчик и интриган по имени Альваро де Луна. Им свободная Каталония не нужна!

– А мне – нужна, – князь негромко рассмеялся, глядя на изумленные лица несостоявшихся убийц. – Честное слово, нужна, и я вовсе не собираюсь лишать каталонские и арагонские города каких-либо вольностей.

– Кастильцы вас не спросят, сеньор!

– Ничего… поглядим… Я смотрю – вы честные и открытые люди, господа, – встав с телеги, князь кивнул дружинникам. – Развяжите их!

– Меня зовут – Жауме. Жауме Каррада, – растирая затекшие запястья, промолвил старший. – А это мои братья – Жоакин и Люис.

Все трое почтительно поклонились князю.

– Я думаю, мы ошиблись, – чуть прищурив глаза, продолжил Жауме. – Если дело так и обстоит, как вы говорите, почтенный сеньор. Да ведь вам ведь просто незачем лгать нам, простым людям…

– Не такие уж вы и простые, – Егор засмеялся, даже закашлялся, и воевода Онисим Раскоряка заботливо похлопал его по спине.

– Благодарю, Онисим… – князь снова повернулся к братьям Каррада. – Да-да, вы не из простолюдинов – слишком уж хорошо разбираетесь в жизни королевских семей, да и одежка ваша вроде бы простая, да новая, видно, что еще не ношенная…

– Вы весьма умны, благородный господин.

– Чувствую, и вы тоже из благородных, – ухмыльнулся Егор. – Рикос омбрес?

Братья тихонько засмеялись:

– Нет, нет, что вы, сеньор!

– Но – кабальерос?

– Кабальерос, да.

Рикос омбрес, буквально – «богатые люди» – так в Каталонии называли несколько самых знатных, влиятельных и богатых семейств, по сути определявших политику графства – типа «ста золотых поясов» в Новгороде. Кабальерос – это был народ пониже, обычные дворяне, бедные и не особо.

– Передайте мои слова тем, кто вас послал, – князь искоса посмотрел на поднимающееся над лесом солнце.

Братья переглянулись:

– Вы что же… собираетесь нас отпустить?

– Именно так, – кивнул молодой император. – Думаю, в качестве посланцев и толкователей моих слов с вас будет куда больше толку, нежели от ваших хладных тел. Идите. А насчет короля Альфонсо – обещаю подумать. Слишком жирная Кастилия мне тоже не нужна. Онисим! Скажи дружинникам – пусть проводят… гм… гостей. Живо!

Егор долго думал – как же поступить? Предстоящий поединок обещал быть весьма серьезным и вполне мог закончиться смертью одного из участников. Одного из… Кого именно – князь уже видел во сне! Однако и ликвидировать короля Альфонсо заранее – что, наверное, и можно было бы устроить – тоже не очень-то хотелось, особенно в свете сведений, полученных от несостоявшихся убийц. Убирать противовес в лице арагонского короля алчной кастильской знати было бы весьма недальновидно… и что же делать? Позволить себя убить – ха! Вот уж нет, нужно что-то получше придумать… и молодой император уже знал – что.

– Ну, как твоя нога, дон Эстебан? – подойдя к шатру, поинтересовался князь.

– О, благодарю вас, – паж со всей церемонностью поклонился, опираясь на раненую ногу – отец Жан-Пьер неплохо владел всеми лекарскими премудростями.

– Ты уже можешь ехать, – усмехнулся Егор. – И передай своему королю – я выбрал оружие.

– Выбрали?! И какое же?

– Никакого.

– Никакого? Но… как же так?

– А вот так, мой юный друг! Мы будем биться голыми руками. На кулачках!

И вновь два войска вытянулись стройными, закованными в железо, рядами друг против друга. Совсем как в том сне… точно так же. И точно так же реяли на ветру стяги – красно-желтые арагонские, и золотисто-орленые имперские стяги Руси!

Король Альфонсо де Трастамара, как и положено благородному рыцарю, отнесся к выбору своего царственного соперника с большим уважением – только, по уговору, обмотал тонкими кожаными ремешками кулаки.

Так же поступил и князь, и теперь поединщики стояли на покрытом зеленой травою поле без всяких доспехов, с непокрытыми головами и в белых, с закатанными рукавами, рубахах.

– Аой!!!

Обе стороны подбадривали бойцов криками.

– Сант-Яго!

– Пресвятая Дева Лотарингская!

– Помоги нам, Черная Мадонна с горы Монтсеррат!

– Святой Джордж!

– Святая Урсула!

– Кто на Бога и Великий Новгород?!

Егор улыбался, глядя, как, разминаясь, машет руками король Альфонсо – молодой, лет двадцати, парень с чуть вытянутым, в чем-то наивным лицом, довольно приятным, но нынче искаженным гримасой ненависти и злобы.

Давай, давай, злись!

Звонко прозвучал рог!

– Сходитесь! – сидя на белом коне, махнул красно-желтым флажком дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо.

В-вухх!

Ушлый Альфонсо – плотненький и довольно подвижный – хотел было по-крестьянски залепить сопернику в ухо! Да не тут-то было – не на такого напал. Пропустив удар, Егор перенес вес тела на левую ногу и четко – без замаха – нанес раскрывшемуся противнику прямой удар в печень – джеб.

Юный король скривился от боли, согнулся – и получив молниеносный апперкот в челюсть, тяжело оплыл в траву, растянулся…

– Аой! – горестно закричали арагонцы.

– Нок… два… четыре… восемь… – подняв руку, громко считал император. – Аут! Чистый нокаут! Ну – что я говорил? Не только по очкам победа!

Когда-то в далекой юности он, Егор Вожников, был неплохим боксером, и даже кандидатом в мастера спорта. А вот потом как-то забросил бокс – не до соревнований стало, надобно было выживать, что в провинции получалось весьма непросто. Бросив институт, молодой человек отслужил в армии, затем, вернувшись в родные места, какое-то время работал водителем, а затем «припал» к лесным делам, и лет через пять уже открыл две пилорамы, подумывал расширяться, прикупить магазин и – может быть – компьютерный клуб… И купил бы! Если б не встреча с местной колдуньей, бабкой Левонтихой, невзначай пообещавшей Егору некие волшебные свойства, а именно – умение предвидеть опасность, пусть даже локальную, но все же и это много чего давало в острой конкурентной борьбе, – и, чем черт не шутит, молодой человек решил попробовать, купил у бабки зелье, выкупался – как она и говорила – в проруби, выпил… Только вот предупреждала Левонтиха про грозу, да Егор тогда не внял – какая зимой гроза-то? Тем и поплатился – случилась гроза-то, и все пошло не так, мало того, вынырнув из проруби, Вожников оказался в самом жутком средневековье, точнее – в тысяча четыреста девятом году, сразу после нашествия на Русь ордынского эмира Едигея!

Как и любой нормальный человек, Егор долго не мог в это поверить, а когда все же поверил… тут уж пришлось побороться за жизнь… и не только за свою. Пристал к лихой ватаге ушкуйников, попал в ордынский плен, там, в Орде, и встретил свою судьбу – пленницу Елену, княжну. Бежали, женился, воевал – долго и умело. Старуха Левонтиха, кстати, не обманула – Егор опасность предвидел, вот как сейчас – собственную смерть от копья короля Альфонсо де Трастамара! Став князем – женился же, да и дружина к тому времени имелась верная – Егор сплотил вокруг себя многих, да и супруга попалась умная, нос по ветру державшая четко! Защищая свое княжество в Заозерье, долго воевали с Москвой, с самим Витовтом схватились в великой битве под Путивлем. Витовт сгинул – говорили, что убит – дочь его, коварная московская княгиня Софья Витовтовна заточена в монастырь (скорая на расправу Еленка, правда, предлагала, не мудрствуя лукаво – убить, раздавить гадину, да князь проявил гуманизм). Принял иночество и бывший великий князь Василий Дмитриевич, передав московский престол своему брату Юрию – верному союзнику Егора. Все русские княжества, включая Литву, покорились новому князю, к ним добавились и Польша, и Венгрия… И в германских землях князь Егор порядок навел, получив императорскую корону, и вот, совсем недавно – взял под свою руку изнуренных бесконечной войною французов и англичан. Так вот все складывалось удачно. Пока…

По результатам поединка стороны пришли к перемирию. Король Альфонсо вовсе не счел себя побежденным, поскольку поединок «произошел нерыцарственным оружием», правда согласился отвести свои войска к Сарагосе, при условии, что император откажется от Барселоны, что Вожников и сделал, опять же – пока.

Да, сила имперского воинства была явлена более чем явно, как и могущество самого императора и великого князя, однако по численности армия Егора сильно уступала арагонскому и кастильскому воинству, а ведь короли Кастилии и Арагона вот-вот должны были объединить свои силы, юного Хуана Кастильского (точнее, его регентов) удерживал от этого лишь натиск сыновей Жуана Португальского – славных «рыцарей Сеуты», недавно совершивших успешный бросок в Африку – Дуарте, Педру, Энрике… впоследствии известного, как Генрих Мореплаватель.

Обещав не трогать Барселону, русский великий князь отошел к Матаро, справедливо посчитав благодатное побережье – Коста-дель-Маресм – куда более удобным для снабжения своего войска, нежели каменистые склоны бедных арагонских урочищ. Тем более подкрепление ожидалось не только по суше – через Южную Францию, но и по морю – из Константинополя, и гавань Матаро – пусть даже и сильно уступавшая барселонской – пришлась бы как нельзя более кстати.

– Что это за город такой – Матаро? – по пути рассуждал сам с собою славный рыцарь Сен-Клер из Кана. – Никогда не слышал!

– Боюсь, и о Кане здесь никто не слыхал, – уловив кое-что из французской речи, вскользь заметил Егор. – А Матаро – городок неплохой, и до Барселоны близко – минут двадцать на электричке… ну – полчаса.

Последнюю фразу князя, конечно же, соратники не поняли вовсе, однако и переспросить не смогли, не осмелились перебить императора, слава богу, дальнейшие его слова оказались куда более понятными… правда, опять же – не все.

– А вообще, мне Каталония нравится, ах, одна Барселона чего стоит! Грасья, площадь Испании, бульвар Рамбла, Саграда Фамилия… Гауди, Хоан Миро, Дали… Я был когда-то, правда, недолго, русских там много, особенно на побережье, в каком-нибудь Аренис-де-Мар или в Калелье, Пинеде, Ллорет-де-Мар. Коста Браво – оно конечно, красиво, но там скал слишком много, иное дело – Матаро. Тем более у нас там и хорошие знакомцы есть – братья Каррада. Вполне достойные кабальеро… эх, а если б я тогда в шатре спал?

Вожников неожиданно расхохотался:

– Да нет, не спал бы… Зря, что ли, когда-то бабки Ленвонтихи зелье пил? Напился, бли-и-ин… на три жизни! И ведьмы-то все, каких знал, сказали, мол, никогда я домой не вернусь… А, знаете – честно сказать, уже и не тянет. Прикипел я как-то к вашим чертовым средним векам, тем более – жена у меня здесь, дети… работа… Ненормированный рабочий день, ха-ха-ха! А ну-ка, друг мой Арман, не в службу, а в дружбу – плесни-ка еще вина.

– С превеликим удовольствием, сир!

Шустрый нормандский паренек был несказанно рад нежданно свалившимися на него обязанностями императорского виночерпия – а как-то так само собой вышло: и вчера Арман наливал, и вот, сегодня… как-то без слов обошлись, по-походному.

По-походному и пили – из оправленных в серебро и золото рогов (подарок получившего по зубам короля Альфонсо). По дороге вокруг важно восседавшего в седле Вожникова столпились все его капитаны, кроме «дежурного по полку» англичанина Джона Осборна – тот все ездил проверять караулы, а, возвращаясь, не забывал прикладываться прямо к увесистой плетеной баклаге, уже десятой за нынешнее утро. Хорошая была фляга, а вот здешние бутылки никогда Егору не нравились – круглые, на столе, заразы, никак не хотели стоять, зато перевозились удобно: соломой обложи, да вези!

– Так вот, о Каталонии, – неспешно потягивая из рога винцо, князь вовсе не старался подогнать лошадь – вслед за ним и все тащились еле-еле – некуда было особо спешить.

И с погодою повезло, в голубом небе вовсю сверкало солнышко, однако жары никто не испытывал: дующий с юга ветер приносил прохладу и соленый запах близкого моря.

– Когда-то Каталония, как и все Испания, была захвачена арабами… по-вашему – маврами, потом мавров прогнали, не всех, а… ммм… может, помнит кто?

– В Гранаде еще остались мавры, сир, – гордо передернув плечом, напомнил шевалье де Сен-Клер. – Не так уж и далеко отсюда.

Егор махнул рукой:

– Помню, помню. Не о маврах сейчас речь. Так случилось, что лет двести назад каталонский граф Рамон-Беренгер, не помню, какой по номеру, умудрился жениться на арагонской принцессе, а затем ловко сменил титул: согласитесь, король Арагона звучит куда более солидно, чем какой-то там барселонский граф! И все же Каталония – это отнюдь не Арагон, тем более не говоря уже о кастильцах, коих славные каталонцы на дух не переносили никогда! Что такое, Джон?

Недавно подъехавший капитан лучников поспешно оторвался от фляги:

– Просто хотел кой о чем доложить, сэр.

– Так докладывай, хватит пить уже!

– Мои люди задержали повозку, сэр. Какие-то люди, по виду – горожане или джентри, но никак не йомены, слишком уж прилично одеты для простых крестьян. Попались нам навстречу и пытались бежать.

– Бежать?

– Думаю, это лазутчики, сэр! Подосланы этим… Альфонсом, коему вы так славно начистили морду! Нет, в самом деле, славно, сэр! Детям своим расскажу, если их увижу. Бац-бац – и лежит Альфонс, ножками дрыгает. Вот это по-нашему, по-английски! Так прикажете их вздернуть? Мои парни уж и дерево подходящее присмотрели.

– Подождите с деревом, – задумчиво пробормотал Егор. – Давайте-ка задержанных сюда.

– С телегой, сэр?

– К черту телегу! Ведите так.

Схваченных оказалось пятеро – чернобородый мужчина средних лет, такая же пожилая – лет сорока – женщина в бежевом чепце и трое детей-подростков, темноволосых, но с веснушками. Явно не крестьяне – тут капитан оказался прав – одеты, скорее, как бюргеры: добротного сукна куртки, жилеты, рубахи из тонкого полотна, на женщине полно серебряных украшений – серьги, кольца, браслеты…

Всех привели на поляну у неширокого ручья.

– Кто такие? – не слезая с седла, хмуро осведомился князь.

Мужчина сделал шаг вперед, словно пытаясь заслонить собой жену и детей:

– Мы – мирные жители Матаро, достопочтенный сеньор, но вынуждены нынче покинуть наш дом, как делают многие.

– Это почему же? – Вожников прищурился и нехорошо усмехнулся. – Впрочем, догадываюсь, почему. Кого-то боитесь?

– Боимся, – задержанный опустил глаза. – Говорят, сюда с гор идут страшные полчища короля варваров! Они никого не щадят, ни женщин, ни детей, все на своем пути сжигают и даже пьют человеческую кровь!

– А еще – едят младенцев, – подумав, добавил Егор. – Иногда – жареными, но чаще – сырыми.

– Жареными… – ахнула женщина.

– Жареных – только на Пасху, а так – сырых.

– Неужели… на Пасху?!

– Ну, хватит издеваться! – не выдержав, рявкнул Егор. – Вы ж не какие-нибудь там деревенщины, все ж таки в городе жили… чем занимались? Ну?!

– Я бондарь, сеньор. Бочки делаю, а сыновья мне помогают.

– И хорошие у тебя бочки?

Тут мужик выпрямился и, расправив плечи, заявил с поистине королевской гордостью, какую странно было слышать из уст простолюдина, но вот тем не менее пришлось:

– Никто и никогда еще не жаловался на бочонки Николаса Глейдахо из Матаро! Никто. Никогда. Не жаловался. И не будет. Я хороший мастер, и, если вы когда-нибудь увидите бочки с мои клеймом, почтенный сеньор, то…

Князь взмахнул рукой:

– Хватит! Ты, может быть, умеешь читать, Николас?

– Я грамотен, – с достоинством ответил бондарь. – Как и мой старший сын.

– Вот так штука! – князь внезапно расхохотался настолько весело и громко, что даже пленники невольно улыбнулись. – Грамотен, вот как… И, верно, знаешь, что в войске «короля варваров», как ты изволил выразиться, есть множество английских и французских рыцарей, как и рыцарей из германских и итальянских земель. Они что же, по-твоему, не христиане?

– Я так не сказал.

– Да, но почему-то подумал, что эти достойные люди могут служить пожирателям младенцев? Самому-то не стыдно, а?

– Я просто услышал…

– И тут же поверил! Ах-ах – пьют кровь, едят людей… – князь наставительно поднял вверх указательный палец. – И это – образованный человек, мастер, чего уж там говорить о всех прочих. И много таких дураков из Матаро убежало?

Николас Глейдахо потупился:

– Да хватает. Я вот продал свой дом!

– Вот дурень! – покачал головой Вожников.

– Точно, дурень! – неожиданно согласилась до того молчавшая женщина. – А я ведь ему говорила – обожди! А он – все говорят, говорят… вот и наслушался разных бредней…

– Насчет бредней – это ты верно заметила, э-э-э…

– Люсия меня зовут, сеньор. Хорошо я еще не все продала!

– Как не все? – бондарь изумленно моргнул.

– Мастерскую только заложила… хоть ты мне и поручил продать.

– Ах, вон оно что! – обманутый собственной супругой Николас сдвинул на затылок шапку. – То-то я и смотрю – что-то денег выручили мало. Так ты, значит…

– Повезло тебе с супругой, мужик! – снова расхохотался князь. – В общем, так – спокойно возвращайся обратно. Кстати, ты знаешь, сколько «король варваров» берет налогов с домовладения и мастерской?

– Сколько-сколько?!

– Одну двадцатую часть! Что, не веришь? А в жареных младенцев поверил, господин бондарь!

Было ясно, что кто-то распускал самые гнусные слухи – кто? Король Альфонсо? Кастильские регенты? Обоим это было бы выгодно… на первый взгляд.

– Ладно, в Матаро разберемся, кто там воду мутит, – себе под нос пробормотал Вожников. – Скоро уже и будем. Эй, Николас, можешь ехать обратно с нами. Никто не обидит.

Сняв шапку, бондарь поклонился в пояс, а следом – и вся его семья.

– Да, мы поедем, – отозвалась за мужа Люсия, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся вовсе не такой уж и пожилой, даже более того – вполне симпатичной дамой. В отличие от мужа, она даже не побоялась спросить:

– Кто же вы такой, почтенный сеньор?

Князь улыбнулся:

– Тот, о ком вам все уши прожужжали. Король варваров!

– Ой! А с виду такой приличный мужчина…

Глава 3

Матаро

Спустившись по узкой, заросшей высокой травою, тропке к реке, Анна-Мария подобрала юбку и попробовала босой ногою воду – не такая уж и теплая, однако, если и дальше так будет жарить, так быстренько можно искупаться, правда, не забыть привязать коз, а то разбегутся по кустам – ищи их потом, не дозовешься, а уж, если, не дай бог, затеряется хоть одна козочка… Дядюшка Бергам хоть и не злой, зря сироту не обидит, а все ж скуповатый, месяца три за пропажу отрабатывать заставит – и коз пасти, и дом прибирать, и во дворе управиться, работы в хозяйстве старого Бергама хватало, особенно после смерти супруги, тетушки Карисы, царствие ей небесное. Анна-Мария, правда, тетушку и видала-то всего один раз, еще в раннем детстве, но много хорошего о ней слыхала – матушка покойная рассказывала. Д-а-а… хорошо хоть родственник есть – дядюшка Бергам, а то б куда Анна-Мария подалась-то, когда дом за долги забрали? Да ладно бы дом, а то так – хижину, но все равно – жалко, а пуще того жаль – скот: двух стельных телочек, нетеля да уток, славные были коровушки, и утки – славные… Да, что уж теперь вспоминать?! Еще хорошо – саму отрабатывать не заставили.

Так и в самом деле – искупаться? Девушка посмотрела в воду, уже не такую высокую, как неделю назад, зеленоватую, с качающимися лучиками солнца. Ох, и жарит! Анна-Мария посмотрела по сторонам – да кого тут было бояться-то, место спокойное, глухое, дорога на Матаро вроде бы и рядом, но и не так, чтоб уж слишком – к реке-то спуститься и поближе удобные тропинки есть. А эта тропинка – ее, Анна-Марии, и место это ее, и козу… нет, козы все же дядюшкины.

О, Пресвятая мадонна Монтсерратская!

Девушка уже скинула было юбку, да, вспомнив про коз, торопливо натянула обратно, со всех ног бросившись по тропинке вверх, к кустам орешника, чернотала и дрока, где на небольшой, заросшей сочной зеленой травою полянке, позвякивая медными колокольчиками-боталами, паслись три козы.

– И-и-идите-ка сюда, милые… Ой!

Анна-Мария вдруг оборвала фразу на полуслове, почувствовав, что здесь, на полянке, кроме ее самой и коз, находился кто-то еще – таился за черноталом, взглядом нехорошим жег – видать, замыслили козу украсть, не иначе!

– А ну-ка, пошел прочь! – взяв в руку палку, девушка гневно обратилась к кустам.

О, когда надо, юная пастушка умела быть грозной! Однажды она даже прогнала с дороги злобного соседского кобеля, хоть тот и рычал, и лаял – а вот уступил-таки, убежал, поджав хвост. Так и сейчас будет…

– Ну? Кому я сказала-то?

– Не ругайся, красавица, – выбрался из кустов скромный монах в капюшоне. – Я вовсе не собираюсь воровать твоих коз, как ты, верно, подумала. Просто прилег отдохнуть в тенечке – а тут ты.

– Ой, – девчонка заметно смутилась. – Простите, святой брат, я вас и вправду приняла за вора.

– Ничего, лучше уж в эту сторону ошибиться.

Коричневый шерстяной капюшон – такой же, как и ряса – прикрывал лицо монаха наполовину, так, что вовсе не было видно глаз, и Анна-Мария не очень понимала, как святой странник ее вообще разглядел, тем более – назвал красавицей, что было очень даже приятно, ведь на самом-то деле пастушка у местных парней не такой уж и красивой считалась: тощая, да и грудь едва выросла, к тому же волосы – золотисто-рыжие, да еще веснушки.

– Славно на тебя смотреть, красавица, славно – ты словно солнышко, сияешь вся! И глазки у тебя красивые…

– Да ладно вам, святой брат, – еще больше смутилась девушка.

Ей вдруг почему-то захотелось, чтобы этот добрый – несомненно, добрый! – странник поговорил бы с нею подольше, еще что-нибудь хорошее б сказал, ведь добрых и хороших слов так мало в нашей жизни, куда меньше, нежели злых, уж это-то Анна-Мария давно по себе знала, мало кто с ней по-доброму говорил: дядюшка Бергам – тот все больше ворчал, местные деревенские ребята обзывались, она ведь для них приезжая, чужая. Правда, был там один мальчик по имени Себастьян, младший сын мельника…

– Ты слышишь ли меня, девица?

– А? – тряхнув головой, пастушка оторвалась от своих мыслей, даже сына мельника перед собой не представила – монах помешал, отвлек.

– Ты что же, спрашиваю, одна здесь? – странник поправил на голове капюшон.

И как же не жарко-то? Наверное, Божье слово от жары спасает.

– Одна, – повела плечом Анна-Мария. – А что? Деревня-то наша близко, да и город недалеко.

– Вот-вот, недалеко… В Матаро-то всякого народу хватает, – монах покачал головой, как показалось девушке, с укоризной, но и это пришлось собеседнице по душе – хоть кто-то проявил участие, побеспокоился, пусть хоть так, можно сказать – шутя.

– Ничего, – улыбнулась пастушка. – Места у нас тут спокойные, да все люди – свои.

– Хорошо, что свои, – странник словно бы к чему-то прислушался, помолчал немного, а потом предложил: – Семечек хочешь – хорошие семечки, сушеные, тыквенные.

Сняв с плеч котомку, пилигрим развязал мешок и опустил туда правую руку… как показалось девчонке – с каким-то странным лязганьем. Впрочем, мало ли что молодым девам иногда кажется? А этот монах – человек, по всему видно, хороший, добрый – вишь, как с ней разговаривает, красавицей назвал, о жизни участливо справился, семечками, вот, угощает от всего сердца… Такому можно все рассказать, как на исповеди.

– Ну… угостите, святой брат.

Вообще-то тыквенные семечки Анна-Мария не очень любила, мало того – терпеть их не могла, особенно после того, как года три назад такая вот семечка попал на больной зуб, да так, что едва вытащилась – потом пришлось к знахарке идти, зуб-то разболелся, зараза, заговаривать надо было.

Не любила девчонка семечки, а вот ведь подставила ладонь… и тут увидела вдруг глаза монаха – страшные, словно и не монах это был, самый настоящий демон!

– Ай…

Вздрогнула Анна-Мария, только вот ни закричать, ни убежать уже не успела – левой рукой демон-монах крепко ухватил девушку за ладонь, выхватил из мешка правую… О, Пресвятая Дева! Не рука то была, а сверкающая разящая сталь – перчатка с металлическими когтями, словно клыки злобного оборотня впившиеся несчастной пастушке в горло.

Алая кровь густо оросила траву, и цветущие маки скрыли растерзанное тело Анны-Марии. У чернотала жалобно заблеяли козы.

Себастьян – или лучше уж просто – Себ – на вид ему уж никак нельзя было дать больше шестнадцати – оттолкнул веслом лодку, направляясь прямиком к небольшому водовороту, омутку, где уж точно должна была затаиться крупная рыба – щука или, ежели очень повезет – сом, а то и угорь. Сдерживая азарт, Себ бросил весло и проворно насадил на крючок печеную на угольях лягушачью лапку – неужто на такой-то деликатес да никто не польстится?

– Сам бы ел! – облизал рыбачок лапку. – Плывите, плывите, рыбки.

Поплевав для верности на крючок. Себастьян закинул удочку и принялся терпеливо ждать, неподвижно глядя на воду карими, блестящими от солнца глазами. Легкий ветерок, шевеля спутанные белокурые волосы мальчика, медленно, но верно сносил лодку к берегу, поросшему высоким камышом и дымчато-зеленой, клонящейся к самой воде ивою, похожей на кудри русалки.

Да, русалки. Говорят, они до половины – как юные девы… вот бы посмотреть, а еще лучше – потрогать. Себ покусал губу, даже забыл про удочку, представляя, как вот прямо сейчас, из воды вынырнет русалка – наполовину нагая юная златовласая дева… очень похожая на племянницу старика Бергамо, издольщика, про которого поговаривали, будто его предки когда-то были мувалладами, поклоняясь Магомету, а не Христу. Ах, Анна-Мария, Анна-Мария, как же ты все-таки красива… хоть все деревенские парни и утверждают обратное, а вот поди ж ты…

Оп! Кажется, клюнуло!

Покрепче схватив удилище, мальчишка привстал в лодке, дернул… наверное, все же слишком резко, так, что едва не полетел в воду! Крючок, конечно, оборвал, разиня, что уж тут говорить. Вот ведь незадача! И винить-то, главное, некого, кроме самого себя разве что. Так ведь самого себя чего винить-то?

Делать нечего, придется лезть в воду.

Скидывая рубаху, Себ вдруг услышал, как рядом с его лодкой в воде что-то плюхнулось, всплеснуло. Рыба? Ну, а кто же еще-то? Вот, всегда так! Всегда.

Хотя… Никакая это не рыба, а рыбак! Во-он уселся не крутом бережку, надвинув на самые глаза войлочную широкополую – от палящего солнца – шляпу. Тоже закинул уду… И вроде как человечишко-то напрочь незнакомый, нездешний. Тогда ж какого ляда ловит?!

– Эй, почтенный, послушайте-ка! – возмущенно заорал Себастьян. – Вы хоть знаете, кому принадлежит этот омут?

– Местной общине, я так полагаю, – незнакомец невозмутимо поправил шляпу. – Мне сам староста разрешил.

– Староста разрешил? – мальчишка подозрительно прищурился. – Так ведь мой отец, мельник – и есть здешний староста. Что-то он мне ничего такого не говорил.

– Не знаю, уж почему не говорил, – ухмыльнулся собеседник. – А только мы с ним еще с месяц назад о том договаривались, вот, у меня и расписка есть. Поднимайся, посмотришь. Заодно семечками тебя угощу.

Любишь тыквенные?

Не таким уж и большим городом оказался этот хваленый Матаро – население тысяч семь, не больше, как определил для себя Егор, не город, а так, поселок городского типа… или, если на российско-административной фене – городское поселение. Но для средневековья – вполне прилично: с десяток церквей (если считать и часовни), две дюжины ремесленных цехов, бумажные и сукновальные мельницы, уютная торговая гавань и даже небольшая верфь для строительства рыбацких и каботажных судов – шнек и баркасов. Центральный квартал близ церкви Святой Эулалии, как и полагается, украшали вполне приличные каменные здания – дома местных рикос омбрес, кабальерос и купцов. Улицы в том районе были довольно широкими и прямыми, пересекаясь точно под прямыми углами, что – как и остатки древней крепостной стены – неопровержимо свидетельствовало о происхождении города от римского военного лагеря, чем местная знать очень гордилась, выводя свое происхождение не иначе как от древних римлян.

В этом, несомненно, уютном и приятном для жительства городке князю и его разномастному воинству предстояло провести месяц, а то и два, а, быть может, и больше – как Бог даст и как военная карта ляжет.

Как и любой, честно отслуживший в армии человек, Вожников прекрасно помнил простую истину: у хорошего командира солдаты бездельем не маются! В таком плане сейчас и действовал, сразу же нагрузив на своих воинов кучу самых разных дел, начиная от гарнизонно-караульной службы совместно с городской стражей и заканчивая ремонтом дорог.

Вместе со всем этим прерогативы местной выборной власти – кортесов – император никаким сомнениям не подвергал, а наоборот, всячески поддерживал, с подчеркнутым уважением относясь ко всему муниципальному чиновничеству, отличавшемуся весьма скромными нравами и неким понятием корпоративной чести – последнее вообще было в средневековье в ходу.

Все это – и выборная муниципальная власть, и четко прописанные законы, и уважение к бюргерству отнюдь не было характерно для всего Арагона с его заплесневелой провинциальной отсталостью, когда только один город на свете – столица, а других словно бы как и нет… Слава богу, Каталонии это не касалось – у арагонские королей, выходцев из барселонских графов, хватало ума не лезть в местные дела. И пускай насмехаются кастильцы, пусть скалят зубы дворяне-овцеводы Месты, однако идущих из Каталонии вполне законных налогов с лихвой хватало на содержание всего арагонского двора.

Местные власти, конечно же, в любой момент ждали подвоха, однако князь не делал на городские вольности никаких поползновений, что же касаемо платежей Арагону, тут было сказано просто: сколько платили Сарагосе, столько же будете – императору, ни больше, ни меньше – а именно так. На содержание войска – вполне хватало. Все городские указы Егор тут же подтвердил в письменной форме, скрепив большой императорской печатью Германии и Руси.

Что же касается местной юстиции, то, конечно же, император потребовал – и беспрекословно получил – высшую юрисдикцию, отправив своих полномочных представителей во все городские суды, включая квартальные. Так что и с этой стороны все было сделано мудро – не подкопаешься, да и кто б осмелился под князя копать?! Разве что кастильцы, впрочем, похоже, что и побитый Альфонсо Арагонский тоже затаил зло. По мнению Егора – зря. Подумаешь, получил по сусалам! За дело, между прочим – сам ведь и выпросил. Вообще же, с королем Альфонсо следовало не воевать, а мириться, используя Арагон в качестве противовеса усиливающемуся влиянию Кастилии. Кастилия и Арагон, Португалия и Наварра – естественно, Вожникову вовсе не нужна была большая и чересчур амбициозная Испания, вполне достаточно было бы этих четырех королевств. Гранадский эмират – последний мусульманский анклав на полуострове – его пока всерьез не рассматривал, слишком уж тот был слаб. Хотя ведь – существовал, и это – при Реконкисте! Но не доходили пока руки…

– Государь, можно войти ли? – прогоняя последний сон князя, в двери осторожно постучал воевода Онисим Раскоряка.

В европейском платье с облегающими мощные ляжки шоссами и в башмаках с задиристо загнутыми носами, он смотрелся настолько комично, что Вожников поспешно отвернулся, чтоб не расхохотаться воеводе в лицо – не хотелось зря обижать хорошего и верного человека. Хотя при виде на важно вышагивающего Онисима так и хотелось выкрикнуть фразу из старинного детского фильма «Город мастеров»:

– Дорогу герцогу де Маликорну!

А, кстати…

– Господине…

– Слушай-ка, Онисим, а ты у меня еще не герцог?

Набычившись, воевода засопел в бороду:

– Из детей боярских мы. Люди не гордые.

– Знаю, знаю, что из детей.

Вскочив с лавки, князь отмахнулся и, подойдя к окну, пошире распахнул ставни, выходящие, как тут и было принято, во внутренний двор с прудом и изысканным садом. Предоставленный императору особняк когда-то принадлежал какому-то местному гранду, погибшему то ли в стычках с гранадскими маврами, то ли в лихом набеге на богатые магрибские города. Бедолага не оставил наследников и наделал много долгов – считающийся выморочным имуществом дом нынче принадлежал муниципалитету, и сам господин городской алькальд грозился выставить особнячок на торги… да что-то не выставлял, чему теперь имелось вполне законное оправдание: а как же – дом-то самому императору предоставлен, не какому-нибудь там прохвосту!

– Значит, не хочешь герцогом, – Егор, не оборачиваясь, вдохнул полной грудью терпкий запах роз и даже закрыл на секунду глаза от восторга. – Жаль. А я тебе, Онисим, Жирону отдать собрался.

– Ну, если больше некому, – воевода вздохнул и тоже подошел к окну. – Тогда можно и Жирону… А лучше б что-нибудь дома – семья ведь там у меня, под Путивлем.

– Так Путивль и бери! – обернувшись, расхохотался князь. – Тамошний воевода вороват зело.

– Так Юрий, князь…

– А Юрий-князь то, что я велю, сделает! – резко взмахнув рукой, Егор к чему-то прислушался и вдруг скривился, словно от зубной боли: – Это кто там так орет? Пытают кого-то, что ли?

– Пытают? Так ты, княже, вроде не велел. – Онисим высунулся в окно и тотчас же расхохотался. – А! Это ж кавалер Сен-Клер с приятелями песни распевают! Вторую неделю уже, как из разъезда вернулись… теперь – то вина попьют, то снова попьют, потом поспят малость, да к девкам, да опять – вина…

– Сопьется этак Арман, – посетовал князь. – Жаль – парень-то хороший. Вот что – зови-ка его сюда! Дело у меня для вас обоих будет. Инквизитор местный к вечеру заглянет, монах доминиканский… как его… ах да – брат Диего. Председатель местного церковного суда – вот вы при нем для пригляду и будете.

– Но, княже…

– Толмача вам сыщу, точнее – Арману. А уж он тебе потом сам переведет. Ну? Что, Онисим, встал-то? Давай, зови Армана…

Вопреки всем ожиданиям князя, инквизитор, брат Диего де Лос-Сантос, оказался милым и вполне начитанным человеком, знающим несколько языков, в том числе – арабский и немецкий, точнее тот его диалект, на котором говорили в Южной Германии – в Швабии, Баварии и Каринтии. Этим диалектом неплохо владел и сам Егор, и его доблестный воевода, за которого князь откровенно порадовался – со знанием-то хоть какого-то языка куда легче будет работать.

Высокого роста, несколько сутулый, но не слишком, с приятным, несколько суховатым, лицом университетского профессора и рассеянным взглядом небольших, но весьма выразительных глаз, брат Диего представлял собой тот ныне полузабытый тип интеллигента, которого, наверное, можно бы было назвать рафинированным, если бы не эта вот должность инквизитора, на которую кого попало не назначали. Значит, зарекомендовал себя «профессор», пытал, наверное, кого-нибудь, сжигал пачками молоденьких симпатичных ведьм.

К людям князя доминиканец отнесся без особого восторга, однако и никакой неприязни не выказал, лишь, пожав плечами, молитвенно воздел очи к небу – мол, на все Божья воля, да назначил неофитам время на завтра.

– На рассвете, сразу после заутрени, и приходите. Знаете, где наш монастырь?

Егор всегда интересовался ведьмами – начиная с недоброй памяти бабки Левонтихи – вот и в этом раз, услыхав от воеводы о некой «колдовской девице», насторожился. Не то чтобы Вожникову так уж хотелось вернуться в свое время – здесь давно уже было, что терять – но… но все же тянуло, тянуло! Телевизор посмотреть, залезть в социальную сеть, на джипе поездить… как там, кстати, пилорамы-то? Нашелся, видать, давно новый хозяин… или хозяева. Да какая разница! Хоть одним глазком взглянуть бы… расслабиться чуток – и назад, здесь вон сколько дел еще важных! И – красавица жена, дети… народ, за который тоже ответственность нести надо!

И все же, и все же – сильно влекли к себе князя ведьмы, можно сказать – словно магнитом тянули. Вот и сейчас…

Услыхав про ведьму, Егор озабоченно заходил по горнице, потом даже в сопровождении воеводы и шевалье де Сен-Клера спустился в сад, где, присев на скамеечку под какой-то пальмой, в задумчивости выкушал кувшинчик вина – не один, на троих и раздербанили, после чего князь заставил докладчиков рассказать все в подробностях, и слушал очень внимательно, почти не перебивая, кроме всего прочего, опасаясь, что сильная ведьма вполне может убрать его способность предвидеть опасность, как это получилось года два назад, в Аугсбурге.

В Аугсбург, кстати, необходимо было срочно послать гонца – к давнему компаньону Егора банкиру Гансу Фуггеру, с помощью князя превратившемуся в денежный мешок Европы. Нынче казалось вовсе не лишним подсадить пиренейские королевства на крепкий финансовый крючок, с которого они бы не смогли слезть при всем желании… и да вряд ли такое желание и появится.

– Так вот, – пригладив бороду, продолжал воевода. – Эту ведьму зовут Аманда, совсем еще молодая девка, голодная, тощая…

– Очень красивая девушка, я бы сказал, – торопливо добавил уже кое-как понимавший русскую речь шевалье де Сен-Клер. – Златые волосы, карие чувственные глаза… но – да, худовата. Ее бы подкормить, ах…

– Ну, хватит, размечтался, – Вожников засмеялся, постукивая пальцами по опустевшему кувшину.

Сей жест ушлый нормандец понял по-своему – тут же вскочил со скамьи, вытянулся, протянул руки:

– Принести еще вина, сир?

– Вина? – махнул рукой князь. – Позови лучше слугу… мы же с вами продолжим. Так в чем обвиняли ту девушку?

– В колдовстве, вестимо, – Онисим Раскоряка откашлялся. – На суд видоки вызваны были. Показали, дескать, глазами своими видели, как волхвовала девка: варила из всякой гадости приворотное зелье, порчу почем зря напускала, а однажды – а, может, и не однажды – даже вызвала ураган! От того урагана запустенье здесь страшное было, насилу оправились.

– Так-та-ак, – покачал головой Егор. – Ураган, значит… А брат Диего, небось, пытать колдунью велел?

– А вот ничего подобного, сир! – шевалье де Сен-Клер хлопнул себя ладонью по коленкам, меленьким, узким, каким-то детским… впрочем, у всех французов в то время именно такие коленки и были, достаточно зайти в Париже в Музей Армии в Доме инвалидов, да полюбоваться на доспехи.

– Не только пытать ведьму наш славный христовый брат не велел, но еще и обидно смеялся над видоками!

– Смеялся?

– Так и говорил: мол, я, доктор богословия и университетский профессор, не умею вызывать ураган, а какая-то глупая деревенская девка – умеет? Видоки, конечно же, устыдились.

– А что за видоки были? – принимая почтительно наполненный подошедшим слугой кубок, осведомился Егор. – Ну! Чокнемся, други! За нас и за наше дело!

– Аминь!

– Четверо всего, двое не смогли по болезни добраться, – пояснив, воевода поставил опустевший кубок на край скамьи, и проворный служка тут же наполнил его красным игристым вином, по вкусу напоминавшим что-то среднее между божоле и портвейном. Такой… кисло-сладкий, но пить приятно.

– Три бабы в видоках, да один мужик…

– А бабы-то красивые хоть? – вдохнув запах роз, князь с необъяснимой тоской посмотрел в небо, голубое, высокое, с белыми, медленно плывущими облаками, похожими на призрачные замки и ватные горы. А вон то, над шпилем собора – на женщину! Да-да, на женщину – как будто она прилегла на спину, вытянув ноги, – вон голова, волосы, пышная грудь…

– Красавиц, с позволенья сказать, я там не видал, сир, – подал голос нормандец. – Ну, кроме самой ведьмы – уж та-то красавица. Ах, если б вы только видели ее, ваше величие! Пусть и грязна, худа, в рваных отрепьях и под глазом синяк – крестьяне ведь ее чуть не убили, прежде чем доставить доминиканцам. Видать, крепко им насолила… особенно тем некрасивым бабищам… наверное, не одного мужика свела.

Вожников хохотнул:

– Ага, вот в чем дело! Я почему-то так и подумал… раз уж красивая.

– Да уж, сир! Какая же женщина чужую красоту потерпит?

– Много ты знаешь про женщин! Так что же – обвинения с ведьмы сняты?

– Не совсем так, господине, – покачал головой воевода. – Ураган – да, сняли, а вот ведовство, привороты… Брат Диего велел ее пока в подвал посадить, чтоб не сбежала!

– Угу, понятно, – князь покивал. – Значит, мерой пресечения избран арест. Я так полагаю, что до конца следствия.

– На завтра еще видоки вызваны, – вспомнил Онисим. – И еще, княже, инквизитор сей тебя на допрос приглашал – мол, раз уж великий император за всем лично приглядывает, во все вникает…

– Схожу! А чего ж? – решительно махнув рукой, Вожников обернулся к слуге – и тот быстро наполнил кубки. – На заседании городского совета я уже был, в кадастровой комиссии – председательствовал, даже прослушал курс берегового права… Теперь вот инквизиторский суд… верней – следствие. Чего бы нет-то? В какое время?

– Сразу после обедни.

– Ну, вот. И выспаться успеем, вполне. Так что, друзья мои, выпьем!

Вне всяких сомнений, пристальное внимание князя нынче привлекла бы любая ведьма, вполне возможно, подосланная врагами – теми же кастильцами или обидчивым арагонским королем Альфонсо. Подосланная с целью околдовать императора или лишить его волшебного дара, о котором Вожников, конечно же, не распространялся, но ведь ведьма на то и ведьма, чтобы все знать, ведать. Тем более эта, как говорят, красивая… Впрочем, сие вовсе не главное… хотя как не главное? Чего уж сам перед самим собой-то лукавить – скучно без женщин, тоскливо, томительно и совсем неправильно. Ну и что, что женат! Жена-то где? За морями, за долами, а тут… дожил – даже в облаках, и там бабы мерещатся!

Брат инквизитор встретил императора со всей почтительностью, однако без перебора – не лебезил, не славословил и лишний раз не кланялся, просто пригласил отобедать в монастырской трапезной, а уж затем перейти непосредственно к делу. Монашеский обед оказался весьма простым, но сытным и вкусным: жареная рыба, несколько видов ухи, да заправленная шафраном и конопляным маслом каша. Поели быстро, после чего спустились в подвалы, где и был оборудован кабинет для допросов, выглядевший, надо сказать, вполне солидно и устрашающе: гулкий сводчатый потолок с маленьким, забранным частой решеткой оконцем, чадящие факелы, развешанные на стенах орудия пыток – всякие там клещи, кнуты. Да, имелась и дыба, как же без этого? В дальнем углу виднелась небольшая жаровня, нынче – ввиду стоявшей на улице жары – без углей. Длинный, обитый темно-зеленым бархатом стол – для следователей – располагался сразу напротив входа, рядом, в углу примостился небольшой столик, за которым, поигрывая гусиным пером, уже ждал секретарь – монах с добрым круглым лицом и смешной бородавкой на самом кончике носа. Еще двое помощников – дюжие парни-послушники с подозрительно закатанными до локтей рукавами, ошивались возле дыбы и пыточных инструментов.

При виде высокого начальства помощники разом и поклонились и вытянулись, всем своим видом выказывая готовность к немедленным следственным действиям.

– Прошу вас, экселенц, – брат Диего почтительно предложил князю и его спутникам место за главным столом и сам тоже уселся рядом, с некой нервозностью потирая ладони. Этого своего нетерпеливого жеста, впрочем, доминиканец тут же устыдился и, положив руки на стол, приказал привести свидетелей.

– Они явились ли, брат Эгон?

– Да-да, – поспешно закивал секретарь. – Все явились. Попробовали бы не прийти!

Инквизитор махнул помощникам:

– Давайте их по одному сюда. Да! Где протоколы допросов? Их же в деревне алькальд опрашивал… неужели протокол не вели?

– Вели, брат мой, – вскочив с места, брат Эгон – монах с бородавкой и добрым лицом – почтительно положил на стол исписанные аккуратным почерком бумаги.

Между тем помощники как раз привели первого видока – расплывшуюся, словно пивная бочка, женщину с землистым лицом и нехорошим взглядом.

– Эужения, супруга лодочника Жузепа Крадомы, – громко пояснил секретарь.

– Храни вас Святая Дева, господа мои, – опасливо косясь на доминиканца, женщина принялась кланяться с таким упорством, будто долбила киркой каменную гору, так, что помощникам инквизитора стоило немалых трудов усадить сию осанистую госпожу… Нет! Никакую не госпожу – обычную крестьянку, хотя и, судя по монисту и шелковой красной жилетке, отнюдь не бедную.

– Значит, ты – Эужения?

– Эужения, мой господин, так…

– Зови меня – брат Диего или просто – святой брат, – доминиканец слегка поморщился, пододвинув к себе протокол и попросив секретаря зажечь свечи, что тот и исполнил со всей почтительностью и проворством.

– Эужения, – инквизитор откашлялся. – Позволь, я спрошу тебя кое-что и кое-что уточню, поскольку мне не совсем понятно, что ты говорила алькальду.

Оглянувшись на стоявшего позади толмача, монах сделал паузу, вполне достаточную для перевода с каталонского на немецкий. Он и потом не забывал делать паузы, и князь проникся к инквизитору большим уважением… не только из-за этих пауз, но и вообще.

– Итак, расскажи еще раз, как все было… Тот случай, когда ведьма, как ты говоришь, избила тебя.

– Да так все и было, святой брат, – женщина нервно поскребла рукой щеку. – Как я и рассказывала уже нашему старосте, господину Скварону, ой, он такой хороший человек, такой хороший, вот, помнится третьего дня…

– Не отвлекайся, женщина! Говори по существу дела. Вот, ты застала ведьму за колдовством, она это заметила, и что дальше?

– Эта сучка… ой…

– Говори, говори, Эужения, только постарайся без ругательств, ты ж в святой обители все-таки!

– Ой, святой брат… извините. Просто попутал бес! Ой… Прости меня, Святая Дева! Так вот, она, эта ведьма, налетела на меня и начала бить, а потом…

– Постой! – тут же перебил инквизитор. – Объясни, что значит – налетела? Прямо по воздуху?

– Да нет, святой брат… просто выбежала и набросилась с кулаками, отдубасила… ой.

Брат Диего сдержал усмешку:

– Говори конкретно, женщина. Как именно, чем, куда и сколько раз ведьма тебя ударила? Кто еще все это видел?

– Да моя подруга и видела, святой брат, вы ее знаете – племянница нашего мельника, Бенедетта. Ой, это такая славная женщина, такая славная, вот, помнится, в прошлом году…

– Эужения! Мы про удары говорим.

– О, святой брат… простите. Я уж и не помню – куда она била, да как.

– Совсем-совсем не помнишь?

– Не-ет…

Доминиканец спрятал усмешку и, покосившись на князя, прищурил левый глаз:

– Ты ведь сильная женщина, Эужения… вон какая вся! Неужто дала себя побить какой-то соплячке?

– Ха-ха, святой брат! Да как же, дала! Так ее отходила – небось, до сих пор бедная… ой!

– Та-ак… А где все происходило?

– Да на ее же дворе и происходило, на ведьмином.

– А ты там как оказалась… и подруга твоя, Бенедетта?

– Так зашли же, святой брат! Думали вывести колдунью на чистую воду.

– Угу, угу… значит, незаконно проникли на чужой двор. Ладно, с этим деянием пусть ваш алькальд разбирается… Брат Эгон, – инквизитор повернулся к секретарю. – Выделите дело о проникновении в отдельное производство и перешлите тамошнему алькальду… Так. А мы вернемся к колдовству! Что именно делала ведьма в тот момент, когда вы к ней вошли?

– Колдовала, что же еще-то, святой брат?

Вожников только диву давался, насколько умело и лихо вел следствие брат Диего! Кстати, все специфические слова и фразы, произнесенные инквизитором по латыни – «незаконное проникновение», «деяние», «отдельное производство» – были очень похожи на современные Егору, словно бы дело происходило в кабинете обычного следователя или дознавателя, в крайнем случае – участкового. Очень, очень похоже… что и понятно, источник-то один – римское право.

– Какие именно колдовские действия ты заметила лично?

– Ой… – Эужения снова почесала щеку. – Да я лично ничего такого не видела… но знала точно – колдует!

– Откуда знала?

– Да все об этом в деревне говорят, святой брат. Она давно колдует, это всем известно.

– Нас пока интересует данный конкретный момент! – повысил голос монах. – От кого именно ты об этом узнала?

– Дак это… булочник наш, Фиделино, сказал. Сказал, мол, что видел – колдует…

– А конкретно?

– А кон… кор… Ничего такого больше не сказал.

– Ладно, спросим у булочника. Итак, ничего конкретного ты, Эужения, не видала… просто проникла на чужой двор, и потом началась драка… Пока с тобой все, иди, посиди во дворе, посиди. Брат Эгон! Давайте сюда Бенедетту.

В отличие от своей дородной подруги, Бенедетта оказалась особой длинной, костистой и жилистой. Правда, был в этой далеко не молодой уже – лет тридцати пяти – женщине какой-то особый шарм, отчего узкое смуглое лицо ее с длинным и тонким носом и тощая жилистая фигура вовсе не казались отталкивающими, наоборот, притягивали, общему впечатлению не мешал даже пушок над верхней губой. К тому же роскошная ярко-рыжая шевелюра! Ах…

Даже брат Диего – монах! – и тот восхитился:

– Ты красивая женщина, Бенедетта! Сожалею, что вдова. Муж твой давно ли умер?

– Да года три уже, святой брат. С тех пор вот вдовствую.

– И на что живешь?

– Зеленью, святой брат, торгую. С детьми вместе выращиваем, кое-что в полях собираем, на рынок сюда, в Матаро, на тележке возим – тем и живем.

– И лошадь у вас имеется?

– Мул. И еще – ослик.

– Ах, как славно, ослик… Зеленью, значит, торгуете. Замуж так больше и не вышли?

– Увы, святой брат.

– Это плохо, что не вышли. Нельзя такой женщине без мужа.

– Я и сама, брат Диего, понимаю, что нельзя, – Бенедетта вздохнула и тут же стрельнула глазами с такой искренней заинтересованностью, что князь непроизвольно вздрогнул. Впрочем, томный взгляд рыжеволосой красавицы уперся вовсе не в него, и не в брата Диего, а… в воеводу Онисима Раскоряку, отчего сей славный воин почему-то набычился и покраснел.

– Мне бы такого мужа, как вон тот сеньор, – еще раз вздохнув, откровенно призналась женщина. – Осанистый, крепкорукий…

Инквизитор чуть улыбнулся:

– Что же, в вашей деревне таких нет?

– У нас не деревня, брат Диего, – неожиданно обиделась Бенедетта. – Очень большое селение – двадцать домов! Две мельницы, опять же – пекарня, пристань…

– Да-да, пекарня, – доминиканец охотно покивал. – А что ваш булочник, он ведь тоже вдовец, кажется?

– Да, вдовец, и детушек Бог не дал, – женщина задумчиво покрутила на пальце локоны, на узком лице ее вдруг появилось некое странное выражение – то ли разочарование, то ли глубоко спрятанная печаль, – вовсе не ускользнувшее от внимания следователя.

Он тут же – снова о булочнике – и спросил.

– Да что сказать, – поведя плечом, свидетельница опустила глаза, прикрыв их длинными и густыми ресницами, и голос ее, до того звонкий, вдруг потускнел, словно звон треснутого колокола. – Да, я как-то пыталась сойтись с Фиделино. Человек он хороший, добрый – часто паломникам хлеб раздает, да и грубого слова от него никто не слышал. К тому же труженик, как никто – не только булки печет, еще и плотничает… Только вот… – Бенедетта вдруг вскинула голову, посмотрев на всех с неким вызовом, который могут себе позволить лишь красивые женщины, спокойно осознающие свою красоту. – Не любит он никого. Думаю, что и покойную супругу свою тоже не любил.

– Ну… не любит – полюбит, дело такое, – усмехнулся святой брат.

– Да если б так, брат Диего! Тут не только в любви дело… Он же как мужчина… ну… – свидетельница неожиданно смутилась, но все же продолжила: – Я же говорила, что пыталась с ним… Так он меня оттолкнул с таким ужасом, будто увидел перед собою змею!

– Оттолкнул? Тебя? – сидевшие за столом недоуменно переглянулись.

Оттолкнуть такую женщину… тем более, которая хочет сама…

– Так, может, он содомит? – вслух предложил князь. – Мальчиков любит или мужчин?

– Нет, – Бенедетта тряхнула огненно-рыжими локонами. – Просто наш булочник всех… ну… таких, как я… женщин считает отродьем дьявола! Святоша – так его у нас и кличут, посмеиваются. Нет, правда! Но есть ведь на свете и иные мужчины, которые…

Женщина замолчала, не договорив, и снова посмотрела на воеводу.

– Вот зыркает! – прошептал тот. – Такая с ума сведет кого угодно. А вот булочника, поди ж ты, не смогла. Ну и булочник у них – какой-то не от мира сего, что ли.

– Ты что-то хотела сказать, Бенедетта? – напомнил брат Диего. – Ну, продолжай же, не бойся!

– А и скажу! – Бенедетта пожала плечами. – Похоже, к колдунье нашей, Аманде, Фиделино неровно дышит.

– Похоже? Почему?

– Да видела я пару раз, как он стоял у ее забора… а ведь дом его совсем в другой стороне, – женщина усмехнулась. – И, главное, он меня тогда заметил, ну, Фиделино, – сразу как-то смутился, да быстрым шагом ушел, даже не поздоровался, вот тут и думай…

– Вижу, Аманда ваша многих с ума свела.

– Да не многих – молода еще! – с какой-то неожиданной ненавистью выкрикнула Бенедетта. – И не наша она – чужачка, из Калельи откуда-то, сирота. Родичи ее в нашем селенье жили, да померли, а домишко оставили ей. Повезло дурехе! Но, правду сказать. девица она чистоплотная, двор всегда выметен… почти… Чистюля-то чистюля, а вот, когда мы приходили, у самых ворот валялась от тыквенных семечек шелуха. Может, правда, и принесло ветром, не знаю.

Доминиканец вдруг улыбнулся:

– А хорошо вы ее с подругой своей отдубасили!

– Да уж, – посветлела лицом рыжая. – На славу намяли бока!

– Как же она к вам вышла-то? Такая дура?

– А что нам ее звать-то? Выволокли за волосы во двор да отпинали… ой! А нечего чужих мужей сманивать!

Поняв, что попалась, последнюю фразу Бенедетта выкрикнула с вызовом, громко, а уж глазами сверкнула так, что Егор даже пожалел несчастную ведьмочку.

– Так-так, – следователь, конечно же, не упустил момента. – А ну-ка о мужьях поподробнее! Я так понимаю – о Жузепе-лодочнике, супруге подруги твоей, Эужении, речь идет?

– О нем, – спокойно кивнула женщина. – Чего уж тут скрывать-то. А дело так было – Жузеп как раз шапку потерял, хорошую шапку, кожаную, да не в этом дело, а в облатке, что в шапку вшита была, Эужения и вшила. Не простая облатка, от самой Пресвятой Черной Девы, у паломников куплена с горы Монтсеррат.

– Ого! – брат Диего восхищённо цокнул. – Вещь добрая.

– Так и я ж говорю! Была бы простая шапка, а так… жалко все-таки. Я в этот день как раз в гости зашла к подруге, там и булочник был, Фиделино – заказанный пирог принес. Шапку эту – облатку! – за разговором и вспомнили, так булочник возьми да и скажи – мол, какую-то шапку на заборе у Аманды-знахарки видел – там, мол, и висит. Ну, мы собирались не долго… Шапку-то там и нашли! Издалека еще увидали…

– Понятно все с вами, – выслушав, инквизитор махнул рукой и, отправив Бенедетту во двор, наконец, велел привести ведьму.

Юная колдунья не произвела на Вожникова абсолютно никакого впечатления, памятуя слова Сен-Клера, он ожидал большего, даже некоего подобия чуда. А оказалось – обычная девчонка, да – златовласая, с карими глазками и недурна собой, очень даже недурна, однако таких девчонок – море! Стройненькая, но грязная, заплаканная, а под левыми глазом расплывался синяк, словно у набедокурившего мальчишки – и жалко, и смешно. Тоже еще – дама.

– Ты, значит, девица Аманда? – с ходу уточнил брат Диего. – Обвиняемая нынче в колдовстве.

Услыхав такое, девушка со страхом подняла глаза, полные слез и боли.

Бегло просмотрев лежащие на столе бумаги, судя по желтоватому цвету, произведенные на местных мельницах, инквизитор махнул рукой:

– Ну что стоишь? Раздевайся!

– Вы… вы будете меня пытать? – со страхом спросила ведьма.

– Да нет, для начала осмотрим. Давай скидывай живо свои лохмотья! – доминиканец нетерпеливо хлопнул в ладоши. – Или тебе помочь?

– Нет-нет, я сама…

Не прошло и пары секунд, как юная ведьма стояла перед следователями голой, стыдливо опустив голову и прикрывая руками лобок.

– Подними руки, – тут же велел брат Диего. – Да не бойся, нас вовсе не интересует твое естество. Выше подними… вот так. Теперь повернись спиной… боком… Ну? – инквизитор повернулся к высокому гостю. – Что скажете, сир?

– Похоже, ее сильно избили, – тихо промолвил Егор, с жалостью глядя на покрывавшие почти все девичье тело ссадины и синяки.

Никакого удовольствия от подобного осмотра он что-то не испытывал… впрочем, как и все.

– Да, – монах согласно кивнул. – Те женщины на ней сорвались… точнее – все-таки мы дознались до правды. Можешь опустить руки, Аманда. Теперь вдохни… глубже…

Девичья грудь приподнялась… и тут же послышался стон.

– Больно?

– Да, святой брат.

– Где именно болит, покажи?

– Вот здесь… и здесь, под грудью, – девушка безропотно показала рукою.

– Думаю, сломано ребро, а то – и пара, – задумчиво покусав губу, промолвил доминиканец. – А синяки на запястьях, конечно же, от наших кандалов. Перестарались!

– Могу я уже одеться, святой брат?

– Да, одевайся… посидишь пока у нас. Братья, – инквизитор подозвал своих дюжих помощников. – Принесите ей обед из трапезной, а на ночь поставьте кувшин с водой. И постелите свежей соломы. Да, не заковывайте больше ее, это лишнее.

– Благодарю за вашу доброту, святой брат, – вместе с одеждой к юной ведьме неожиданно вернулась уверенность. – Могу я спросить кое-что?

– Ну, спроси, Аманда.

– Меня обвиняют в колдовстве, так?

– Да, – следователь кивнул. – Ты верно мыслишь.

– Значит, мне предстоят пытки и смерть на костре? – в блестящих больших глазах узницы цвета слегка разбавленного молоком шоколада мелькнуло странное выражение ужаса и – одновременно – надежды. Впрочем, похоже, надеждам колдуньи, увы, сбыться было не суждено.

Да инквизитор и не стал особенно обнадеживать:

– Насчет пыток скажу тебе так – я на них не особо рассчитываю, человек слаб, и вполне может оговорить себя и других, а это нам вовсе не надо. Нужна правда – именно для того и ведется расследование. Если ты просто знахарка – это одно дело, если же ведьма – а основания предполагать такое, скажу тебе, есть – совсем другое. Будем разбираться.

– Да поможет вам в этом Бог, святой брат!

Колдунью увели, и брат Диего, чуть прикрыв глаза, улыбнулся, довольно и слабо, как человек, изрядно уставший от честного и нужного всему обществу дела:

– Мы с вами неплохо поработали, господа, – отделили зерна от плевел. Брат Эгон! Отправь их алькальду дело…

– А как его назвать, брат Диего?

– Хм… назови так: «о причинении телесного ущерба девице Аманде двумя установленными женщинами, случившееся на почве обострившихся неприязненных отношений». Записал?

– Да, святой брат.

– Ну, отправляй. А завтра, наконец, займемся нашим непосредственным делом – колдовством. – Потерев руки, брат Диего посмотрел на князя. – Не сомневайтесь, дон Георгио, все будет сделано с надлежащим тщанием и в срок. Колдовство, это не какая-нибудь там драка, особого подхода требует. Хотя я вовсе не верю в ведьм! – неожиданно огорошил доминиканец. – Как, скажем, не верил в них знаменитый богослов Григорий Турский или иные отцы церкви. Думаю, и папа Мартин тоже не верит, однако… Мы не верим, а люди верят! И мы – церковь – должны это учитывать…

– Поощрять тупые сельские суеверия? – не сдержавшись, съязвил Егор.

– Можно и так сказать, – инквизитор ничуть не обиделся. – Кто б еще посоветовал, что со всем этим мракобесием делать? Священники – и те часто неграмотны, что уж говорить о пастве.

Князь пожал плечами – что делать, он и сам не знал, как-то на эту тему еще не раздумывал, не до того было. Однако из своего личного опыта точно знал – есть, есть ведьмы! Вот только девчоночка эта, Аманда, вряд ли к ним отношение имеет – обычная сельская знахарка, правда, чересчур симпатичная… ах, даже если и выпустят, не будет у нее в той деревне жизни! Просто не дадут, заклюют, если замуж не выйдет… а за кого выйти-то… да и кто безродную бесприданницу возьмет? Хотя, с другой стороны, не совсем бесприданница – дом у нее… интересно, в каком состоянии только?

– А это что еще?

Князь остановился у двери и обернулся, услыхав удивленный возглас доминиканца. Тот нашел еще какие-то бумаги, вчитался…

– Это прислал все тот же алькальд, – пояснил брат Эгон. – Ну, которому мы все отправляем.

– И что тут? – инквизитор поднял глаза. – Ну, загрызли волки рыбачка, овец да пастушку… жалко, конечно, девчонку… И рыбачка того жалко. Но, ради Святой Девы, мы-то тут при чем?

– Просто алькальд не думает, что это волки, – тихо произнес секретарь. – Он полагает – в округе завелся оборотень.

– Оборотень? – брат Диего изменился в лице. – Он там совсем с ума сошел, алькальд этот?

Глава 4

Танцующие эвридики

Ах, как они танцевали, как пели, как извивались смуглые гибкие тела под томительно-волшебную музыку, исходившую, казалось, из самых небесных сфер. И все эти танцы, танцовщицы, музыканты были для него – князя!

Два барабана, свирели, бубны и лютня, и чудесная мелодия томно обволакивала мозг, а полунагие девушки танцевали, то приседая, то кружась, а вот, упав на колени, разом склонили головы, доставая волосами пол, и тут же вскочили на ноги, побежали, размахивая руками в такт барабанам и бубну. Ох, девы, девы, танцующие эвридики.

Эти нагие восточные танцы напомнили Вожникову Орду: знаменитую танцовщицу Ай-Лили с ее «кордебалетом», и даже саму царицу, великую ханшу Айгиль, ставшую правительницей с помощью и по слову великого князя.

Девушки двигались так же, как и те, в Новом Сарае, столь же томно и страстно. Эти смуглые гурии, готовые завлечь в свои сети любого вменяемого мужчину, словно бы упали своим танцем прямо на сердце Егора, вызвав цепь воспоминаний, приятных и не особо, но тем не менее – князю хотелось вспоминать. Восток… Орда… как много оказалось связано с этим в его здешней жизни! Айгиль, Ай-Лили… да что там говорить – сама княгиня Елена! Не ордынский плен – так и не встретились бы… Значит, и тут восток, восточные ритмы, напевы, без которых ничего не было бы… Играй, играй, флейтист! Бейте барабаны, звените цимбалы и бубны. Пой, лютня, пой, расскажи до конца свою историю волшебной и неземной любви, ибо о чем еще могла бы быть эта история, выраженная в этой чарующей музыке, танце и томных взглядах прекраснейших гурий, словно сошедших с каменной патоки Альгамбры, одного из прекраснейших дворцов гранадского эмира Юсуфа ибн Юсуфа, приславшего столь дивный подарок «великому правителю далеких полночных стран».

Смешно звали эмира – Юсуф ибн Юсуф, или, как посмеивался про себя Вожников, вспоминая старинный фильм – Бурухтан-Бурухтан Второй-Второй. Поглощенный интригами кастильцев и возможными кознями Арагона, князь как-то совсем позабыл про Гранаду, последний исламский анклав на территории Пиренейского полуострова, колдовскую страну цветущих апельсиновых садов, резных мечетей и сладкой гаремной неги, населенную маврами, берберами, мувалладами, мосарабами и сефардами. Гранада… анклав, на который давно никто не нападал, без чего Реконкисту – отвоевание христианских земель – нельзя было считать законченной. Не завоевали… ни кастильцы, ни Арагон – наверное, у них и промеж собой поводов для раздора хватало, а, может быть, Бурахтан… то есть – Юсуф, подсуетился, эмир, говорят, хитрый. Еще бы не хитрый, вон каких девок прислал! Гурии. Как есть – гурии.

А муваллады кто? Евреи? Нет, это сефарды – евреи, а муваллады – местные, принявшие когда-то ислам… скорей, их предки приняли. Те же христиане, что жили – живут сейчас – в Гранаде – это мосарабы. Интересно, кто эти девушки? Христианки? Наверное, так – мусульманки бы не открывали столь бесстыдно лицо… впрочем, перед императором, наверное, можно…

Хотя тут сейчас и кроме Егора много кого собралось из верных соратников – сидели рты раскрыв! Тот же Этьен де Виньоль – скромник Ла Гир – ишь, как уставился, да и Осборн, командир лучников – можно подумать, никогда женщин не видел! Что уж говорить о наемниках – Фьорентини, фон Шельзе, Вексберге и всех прочих немцах! Так глазами и пялились…

И князь счел за лучшее убрать девчонок подальше. Просто поднялся на ноги да хлопнул в ладоши:

– Всё! Идите, красавицы, отдыхайте. А вы, друзья мои, – Егор повернулся к собравшимся за длинным столом гостям. – Прошу, поднимите кубки. Я смотрю, вы что-то про них забыли, а?

– Забудешь тут… – облизав пересохшие губы, прошептал сидевший поодаль Сен-Клер. – Такие чудесницы… А, господа мои… давайте за женщин выпьем! За наших женщин – за жен, за любовниц… за всех!

– Славный тост, – с улыбкой похвалил князь. – За женщин всегда стоит выпить.

Звякнули кубки, и терпкое вино с запахом винограда и пряных трав, наконец, полилось неудержимой рекою, словно бы кто-то взорвал плотину, дотоле сдерживающую бурную алкогольную реку, пьянящую и манящую многих ничуть не хуже только что исчезнувших прелестных фей.

– И все же хороши были девки, – воевода Онисим Раскоряка, крякнув, вытащил застрявшую в бороде рыбью кость. – Похоже, что наши, ордынские… Что ты там мелешь, Арман? Да знаю я, что не наши, что подаренные… этим, как его… Юсупом, да.

Потом помянули павших, выпили за воинское счастье, опять за женщин… выпили и снова налили, а потом юный нормандский рыцарь шевалье де Сен-Клер взял в руки лютню… и все принялись громко орать «Л’омм армэ» (L’Homme arme) – «Воинский человек». Сия канцона, очень похожая на незатейливые, но громкие песенки группы «Кисс», являлась в те времена чем-то вроде гимна европейского рыцарства.

– Ломме, ломме, лом армэ, – пристукивая кубками по столу, вдохновенно вопили собравшиеся, забыв и прекрасную арабскую музыку, и чувственных гурий. – Лом армэ, лом армэ!

От такой песенки содрогнулся бы и слон, за неимением которого приняли удар столы и посуда. Хорошо хоть стекла было мало – в основном серебро, золото, все ж таки парадный ужин, пир в честь посланцев эмира Гранады.

Посланцы – смуглый седобородый муж в ослепительно-белом тюрбане и с ним трое женоподобных юношей – к воинским песнопениям отнеслись, в общем, спокойно… как и до того – к гуриям. Ну, к гуриям-то они привыкли, а вот к «Л’омм армэ»…

Однако не критиковали, сидели спокойно, вина, как и положено мусульманам, не пили, а пили шербет да время от времени жевали какую-то бурую дрянь, от чего пришли в состояние полной нирваны и выглядели сейчас еще чище самых отъявленных пьяниц. У старика даже тюрбан сполз набок, да и вообще бы свалился на пол, кабы один из томных юношей не подхватил, не поправил.

Попев песен, стали плясать, приглашая дам из местного истеблишмента – всяких там высокопоставленных дочек, племянниц, жен… на фоне танцовщиц-гурий, выглядевших, надо сказать, довольно-таки бледно. Впрочем, выпили уже немало. Все.

Гранадцы долго не сидели, видать, чувствам их все ж тут было достаточно противно, тем более многие каталонцы на них посматривали, мягко говоря, без особой симпатии – все ж таки мавры! А потому старик в чалме – умного человека видать сразу! – вовремя все просек, сослался на усталость и, откланявшись, удалился вместе со своей свитой. Ну и славно! Как говорится – баба с возу…

– Что-что ты там сказал про кобылу, мой любезный Ла Гир?

– Кобылу? А, вы имеете в виду коня, сир, – догадался Этьен де Виньоль. – Кони тут ни при чем, просто мой рыцарь, шевалье Арман де Сен-Клер, хотел с вами поговорить… да, видно, уже не сможет.

– Кто не сможет? Я? – нормандец приподнял уроненную на стол голову и, сделав видимое усилие, уселся, словно бы и не пил. – Просто хотел доложить. Ну, об инквизиции…

– Потом доложишь, – махнул рукой князь. – Хотя можно и сейчас. Отойдем, вон, к окошку. Кстати, я вам говорил, что очень скоро к нам придет подкрепление… мои друзья, ватажники, из далекой Руси! Быть, может, я даже вас на неделю покину – поеду навстречу… Так что, если что – не ищите.

– Поняли вас, сир, – отозвался за всех Ла Гир, бывший сейчас самым трезвым. – Мне предупредить посты?

– Да, можешь.

В распахнутое окошко веяло прохладой сада. Все ж таки хорошо, когда нет белых ночей, когда солнце вовремя заходит – и земля успевает остыть, вот как сейчас… как хорошо, как славно!

– Что, Арман, спустимся в сад? Там и доложишь.

– В сад так в сад, сир, – встрепенулся нормандец. – Как скажете.

Оба вышли во внутренний двор, полный запахом роз и яблонь, и уселись на низенькую скамью близ небольшого пруда, в темной воде которого отражались круглая полная луна и блестящие звезды.

– Так о чем ты хотел доложить, друг мой Арман?

– О ведьме. Вы ж сами сказали, сир…

Егор тряхнул головой:

– Ах да. Помню, помню. Так что там с ведьмой?

– Наверное, оправдают… – пожал плечами шевалье. – У брата Диего теперь новое дело – об оборотне!

– Ну да, оборотень… помню, помню. Этого еще не хватало для полного счастья.

– Вот-вот! Когда поедете к своим войскам, будьте очень осторожны, сир, – сверкнув синими, как бурное море, глазами, на полном серьезе предупредил юный рыцарь. – Я сам с вами поеду… если позволите. Хотя… – парень вдруг как-то обреченно махнул рукой. – С нечистой силой даже самый храбрый рыцарь не справится. Только молитва, и еще… вот…

Шевалье де Сен-Клер запустил руку за пазуху и, сняв с шеи амулет, протянул князю:

– Это часть мощей из монастыря с горы Святого Михаила. Прошу вас, сир, принять.

Приглушенный голос молодого нормандца звучал сейчас настолько взволнованно, что собравшийся было пошутить Вожников оставил всякую мысль о насмешке. Просто молча обнял рыцаря да надел амулет. Крепкая бечевка, небольшой ковчежец из дерева. Не драгоценность, но, видать, памятная вещь… к тому же от чистого сердца. Не нужно обижать парня.

– А ты как же?

– У меня же есть кольчуга, освященная в Сен-Дени! – просиял глазами молодой рыцарь. – Против такой и сам дьявол не страшен. Правда, она вряд ли придется вам впору, сир.

– Думаю, достаточно будет и амулета. Спасибо за заботу, Арман. Кстати, как тебе мой французский?

– Уже можно кое-что понять, сир! Если очень постараться… и не обращать внимание на акцент.

– Гм… – князь закашлялся и тут же продолжил разговор дальше, ради чего, собственно, они и явились сюда, в этот благоухающий чудесными ароматами сад. – А как узнали про оборотня?

– Нет-нет, не поймали еще, сир!

– Я спрашиваю, как узнали? Знать, понимаешь? Я знаю, ты знаешь, он знает…

Махнув рукой, князь подозвал слугу и велел привести толмача, все ж интересно стало – как там с оборотнем?

Как оказалось, брат Диего рассуждал вполне здраво: какой волк будет драть коз и людей почем зря? Хищник всегда терзает свою жертву ради того, чтобы хорошо покушать, всякого рода садистские устремления волкам совершенно чужды, тем более серые вряд ли бросили б задранных козочек, даже если б их кто-то сильно спугнул. Тем более, опытный инквизитор обратил внимание на одну небольшую деталь – скорлупу от тыквенных семечек, которые, к примеру, умерщвленная пастушка Анна-Мария, по словам своих подружек, отроду терпеть не могла. Значит, кто-то был еще – человек… или и в самом деле – оборотень?

– В оборотней брат Диего тоже не очень-то верит, – вспомнив, пояснил Арман. – Как и в ведьм. Но ведьмы-то есть, это вам всякий скажет. Вот так же и оборотни. Местные уже все в панике, в лес третий день никто не идет. Да! А домик той ведьмы, которая вовсе не ведьма, а простая знахарка… Аманда, спалили.

– Это кому же, интересно, понадобилось, – удивился князь. – Впрочем, подозреваю – кому. Жаль. Однако все равно бедолаге в деревне жизни бы не было. Слишком красивая для сироты, к тому же – знахарка. Зуб даю, через месяц-другой на нее снова доносы пойдут.

– Вот и брат Диего посоветовал этой девчонке в монастырь на гору Монтсеррат податься, в послушницы. Обещал похлопотать.

– Думаешь, пойдет?

– Аманда? А куда ей деться-то?

К полуночи гости разъехались, и Егор уже отходил ко сну, как вдруг почувствовал в опочивальне некое шевеление, словно бы кто-то стоял у двери, за шторой, подглядывал… или только что вошел, тихонечко, аккуратно. Соглядатай? Подосланный кастильцами убийца? Князь потянулся к кинжалу и тут же расслабленно улыбнулся – а не ведь не нужен кинжал, совсем не нужен!

Во-первых, обретенное молодым человеком волшебное чувство, способность предвидеть опасность, молчало, а во-вторых, он же, Егор, боксер все-таки, кандидат в мастера спорта, а зачем боксеру кинжал, когда у него и так – способности, сравнимые с пистолетом в рукаве? Вот сейчас дернется штора, скользнет в спальню неведомый тать – и тут же получит хар-роший апперкот в челюсть!

Вожников даже глаза закрыл, представив, как все это будет выглядеть: ему почему-то мерещилась закутанная с ног до головы в черное трико фигура, этакий самоуверенный ниндзя – вот он подкрадывается, затаив дыхание, выхватывает нож и – апперкот! Или хук, все равно. Нет, апперкот все же снизу удобнее. Бапц – в челюсть, и все… поплыл… А ножичек – острый, сверкающий в свете полной луны, со звоном упадет на пол.

Кстати… Егор осторожно повернул голову. А чего это луна-то этак нагло сияет? Слуги что, забыли затворить ставни? Ну, так и есть, забыли… А, может, не забыли, может, это все специально – убийце не очень-то сподручно делать свое подлое дело в полной тьме. На ощупь убивать будет? Не-ет, шалишь. Ну, иди же сюда, мой хороший, иди!

Снова дернулась штора, князь нарочито громко задышал, услыхав тихие шаги… и – неожиданно – голос, показавшийся громким, словно трубный зов, хотя говоривший вовсе не собирался шуметь. Говорившая…

Да-да, судя по голосу и фигуре, это была женщина, и говорила она – по-татарски, что Вожников далеко не сразу понял, а когда понял, то удивился – откуда здесь взялась женщина из Орды?

– Господин, я не причиню тебе зла…

Еще б ты причинила… Замучилась бы причинять!

Спокойно разжав кулак, молодой человек уселся на ложе и молча ждал продолжения. Раз уж эта странная дева явилась, так сейчас расскажет – зачем.

– Я просто дала обет – танцевать для тебя, мой князь.

– Так ты ведь уже танцевала совсем недавно, – присмотревшись, Вожников, наконец, узнал гостью – стройная фигурка, шелковые шальвары, расшитый тускло блестевшим жемчугом лиф, поблескивающий в пупке драгоценный камень – гурия! Одна из тех, что ублажали танцами нынче вечером, на пиру. Подарок Бурухтана… тьфу! Какого Бурухтана – Юсуфа! Юсуфа ибн Юсуфа. Эмира Гранады. Подарок.

– То был не тот танец, – сверкнула глазищами дева. – Он был для всех.

– Понятно, значит, этот будет приватным…

Князь хотел было пошутить еще, поговорить, расспросить девушку о многом, но… не смог промолвить и слова! Гурия просто подошла к нему, села на край ложа и, вытянув руки, принялась что-то шептать… что-то такое, отчего вначале отнялся язык, а потом – и воля…

Прямо в голове Егора вдруг заиграла нежная мелодия, хотя никаких музыкантов в опочивальне не было, а была лишь одна дева – чувственно-волшебная, полунагая красавица – фея из детских грез.

– Сиди, – тряхнув черными, с медным отливом, локонами, сказала-приказала дева, и, грациозно соскользнув с ложа, вдруг принялась танцевать. Как и обещала…

О, это был вовсе не тот танец, что плясали гурии на пиру, совсем другой – совсем по-животному чувственный, зовущий, пьянящий разум!

В ушах грохнули барабаны, отрывисто всплакнула свирель, и до того нежная мелодия вдруг понеслась галопом, и ночная фея задергалась в такт, словно дернувшая для храбрости стакан водки восьмиклассница на дискотеке для взрослых. Впрочем, князю это отнюдь не казалось пошлым, наоборот!

Вот гурия подпрыгнула, а вот – приникла к полу, словно выслеживающая добычу тигрица, совсем по-кошачьему выгнула блестевшую от выступившего пота спину, томно взглянула на Вожникова и, закусив губу, сорвала с себя лиф, обнажив восхитительную упругую грудь…

Обнажила, вскочила, отпрыгнула, повернулась, подняв вверх руки и, покачивая бедрами, сняла с себя шальвары, бесстыдно бросив их князю:

– Лови!

Как сверкали глаза ее! Как извивалось стройное, зовущее к любви, тело! Столь похотливых движений Вожников не видел даже в детстве, в немецких порнофильмах про всяких там садовников, чистильщиков бассейнов и прочих. Но – опять же – это почему-то не казалось сейчас пошлым, словно так и должно было быть, словно кто-то давно и по-хозяйски решил за этих двоих все! Распорядился… и этому распоряжению невозможно было противиться. Никак. Никогда. Да, честно говоря, не очень-то противиться и хотелось.

Хотелось иного – с головой погрузиться в негу, нырнуть, так, чтоб забыть обо всем, чтобы видеть перед собой только эти большие, сияющие колдовским блеском глаза, обнимать, чувствовать ласкающий жар прекрасного тела…

Гурия хотела того же – это ясно читалось во всем. Вот танцовщица замерла, с вызовом поглядев на князя, затем облизала губы и, застонав, уселась к Егору на колени, уперлась твердеющими сосками в грудь.

Позабыв обо всем, молодой человек со всей нежностью и страстью принялся ласкать упругую грудь, целовать призывно открытые, блестевшие розовым жемчугом губы… а теперь погладить плечи, спинку, обнять, крепко прижать к себе, с каким-то щемящим восторгом ощутив всю трепетную упругость несказанно желанной девы! И… И дальше не отказывать себе ни в чем… Зачем? К чему? Когда двое, мужчина и женщина, хотят наслаждаться друг другом, что же и кто же осмелятся им противостоять?

Качался шелковый полог ложа, в распахнутое окно с любопытством заглядывала луна, где-то во дворе негромко пели цикады.

Словно в бездонному омуте, Егор тонул в темных глазах прекраснейшей девы, волшебной танцовщицы, гурии детских снов. Оба погрузились в нирвану, и не осталось уже ничего, что могло б вытащить их из сладкой неги. Случайные – или все же нет? – любовники не уставали наслаждаться друг другом, так, будто для каждого их них эта встреча была бы последней.

Стройные бедра… томная линия позвоночника, маленькие нежные косточки, прощупывающиеся под шелковой кожей… горячее дыханье… губы… целовать их, целовать! Упругая грудь…

Погрузившись с головой в волшебное действо, князь уже не помнил, кто он и кто эта юная гурия, да это было абсолютно неважно сейчас… лишь бы видеть эти глаза, ласкать это тело, наслаждаясь так, как, казалось, еще ни разу не наслаждался…

И все это было похоже на сон… Словно во сне Егор видел, как в опочивальню вбежали еще три обнаженные девы, в три раза увеличив количество ласк… а потом все сделалось каким-то эфемерным, зыбким… Но из этого зыбкого тумана так не хотелось уходить. Хотелось остаться здесь навсегда, раствориться, расплыться, как расплывается в лучах весеннего солнца черный, оставшийся от суровой зимы сугроб, стекая грязными ручьями в бурную, недавно освободившуюся ото льда реку.

Князь упал в это томно-тягучее средоточие волшебной неги и страсти, растворился, провалился… пропал… Остались только нежные женские руки, объятья и стоны, сияющие колдовским наслажденьем глаза… и музыка – она так и звучала в мозгу.

– Хей-хей, хей на-на…

Кто-то пел. И голос был явно мужской. Молодой человек прислушался, недоумевая – откуда здесь мог взяться мужчина? И куда делись гурии? И вообще, где он сам?

Дернувшись, князь ударился головой о низкий дощатый потолок и, наконец-то вынырнув из сладкого сна, изумленно осмотрелся вокруг.

Что и говорить, было от чего прийти в изумленье! Окружающая Вожникова обстановка ничем не напоминала шикарный особняк в Матаро – опочивальня каким-то неведомым образом вдруг превратилась в узкую, словно пенал, маленькую каморку с маленьким – в три ладони – окном, сквозь которое бил прямо в левый глаз столь же узенький, с танцующими золотыми пылинками, лучик.

Дощатые стены, дощатый пол, какой-то сундук вместо ложа… Черт побери! И стены, и пол, и сундук – качались. Вот ведь напился вчера! Как говорится – дорога встала дыбом и бросилась в лицо… Впрочем, нет – и в самом деле все качалось. Егор это чувствовал.

И еще кое-что почувствовал – цепи! На ногах цепи! Аккуратно скованные, тяжелые, дававшие возможность передвигаться лишь маленькими шажками. Не убежишь! Вот ведь сволочи!

Нервно поднявшись на ноги, молодой человек снова стукнулся головой об потолок и, выругавшись, заглянул в оконце…

Море!!!

За окошком плескалось море!

И сам-то князь, оказывается, находился на корабле… только вот как он тут оказался, почему-то никак не мог вспомнить. Хотя… а чего вспоминать-то? Выйти да и спросить!

Егор дернулся в дверь – не тут-то было! Заперто! Ах, вон оно в чем дело… А где же вчерашние гурии? А черт знает где, ваше дурацкое величество, король и император глупцов! И вовсе неважно, где сейчас гурии, куда важнее – где ты сам.

– Эй, там, на борту! – князь забарабанил в дверь кулаками. – Отворяйте!

Снаружи послышались чьи-то шаги и гортанные голоса, однако дверь так и не открыли, хотя Вожников старался – орал, ругался, стучал. Тщетно!

Не желая быть больше посмешищем, молодой человек, звякнув цепями, уселся на длинный сундук и задумался. Как он сюда попал, это было, увы, яснее ясного – гурии! Бабы да выпивка до добра не доведут – вот уж сбылась пословица. Почему же не было никаких предупреждающих видений? А по двум причинам: либо вчера слишком уж много выпил, либо… либо ночная девица – ведьма! А ведь очень может быть, кстати. Опоили, околдовали… Егор прищурил глаза – сам ведь он на это колдовство и повелся, полетел, словно мотылек на огонь, а ведь мог бы насторожиться, увидев в собственной опочивальне каким-то образом пробравшуюся мимо неусыпной стражи девку! Не насторожился. Девичьи чары оказались сильнее… кто бы сомневался! Достаточно оказалось просто поманить, приласкать – вот уже и попался.

Встав, Вожников приподнял крышку сундука – пустой! – и покачал головой: однако, черт с ними, с гуриями, оплакивать вчерашний лень – пустое дело, надо думать, как теперь быть, как выбираться. И еще интересно – кому все это нужно? Кто за гуриями стоит? Эмир Бурух… Юсуф ибн Юсуф? По всему – так и выходит, девки-то – его подарок. Но, с другой стороны – а зачем гранадскому правителю пленять великого князя, прекрасно зная, что проблем потом не оберешься? У эмира и без этого заморочек хватает – с теми же кастильцами, с Арагоном… Ему бы наоборот, с великим императором задружиться, а не выкрадывать. Нет, вряд ли это Гранада. Но ведь девки-то, танцовщицы… Так ведь тот, кому все это надо, запросто может и фальшивое посольство послать – мало ли в той же Кастилии морисков – крещеных мавров. Фальшивое посольство, да… или фальшивые гурии. Впрочем, что сейчас гадать – первым делом здесь что-то решать надо. Не выпускают. Держат в узниках. Значит – выбраться поскорее, наверняка в Матаро хватились уже, поиски организовали, погоню…

– Ах ты черт!

Князь хлопнул себя по лбу. А ведь не будет никаких поисков и погони, он же сам всем сказал, что собирается ненадолго отъехать навстречу ватажникам, идущему на подкрепление войску… так что, покуда те не явятся – а это недели две запросто может пройти…

И, главное, ведь не заподозрит никто ничего такого, знают – князь на подъем скор, да и вообще – мог с малой охраной уехать, прихватив с собой человек пять. Пока разберутся – кого именно, если вообще станут разбираться. Да нет – станут. Воевода Онисим Раскоряка человек умный, дотошный. Обязательно проведет проверку, дознается, что не поехал с пропавшим князем никто, а это уже не две недели, а, учитывая количество народа, дней пять максимум. Но все равно – время. Может, пять дней похитителям вполне для своих гнусных целей хватит.

Ах, черт, зря вчера напился! Хотя чувствовал себя не таким уж пьяным, да все равно – знал ведь, что способность предвидеть от алкоголя на какое-то время утрачивается, и вообще-то старался сильно не пить, не наступать на одни и те же грабли – случалось уже, бывало. А вот вчера – расслабился… ну, так и что с того? Среди своих, в безопасности – почему б и нет-то? Тем более никаких военных действий на ближайшие дни не планировал, да и вино – не водка, выспался бы, всяко протрезвел к обеду. Не-ет, скорее, все ж таки гурия – ведьма! Недаром глаза у нее такие… бездонные. И все ж хороша, хороша, этого не отнимешь.

Ладно. Хватит гадать – действовать надо, и чем быстрее – тем лучше. Цепи эти еще. Кандалы. Даже если бросишься в море, нырнешь – и уже больше не вынырнешь. Вожников снова стукнул в дверь, так, для куража больше, покричал на нескольких языках, чтоб немедленно выпустили, поругался и, подобрав цепи, снова уселся на сундук.

Цепи! В первую очередь нужно было справиться с ними, а уж потом… Потом можно и в море. Выведут ведь его когда-нибудь на палубу – справить житейские дела, да и хоть какую-то еду принести должны бы.

А сквозь оконце не проскользнешь – плечи не пролезут. Был бы мальчишкой, тогда, конечно, другое дело, а так… Нечего и пытаться. Цепь! От нее бы избавиться, да вот только как? Кандалы пригнаны ловко – не снимешь, только расковать или хотя бы перекусить пополам, черт с ними, пусть браслеты останутся… а ну-ка…

Молодой человек нагнулся и, напрягая все свои силы, так что на лбу и на руках вздулись – вот-вот лопнут жилы, – попытался разорвать цепь руками. Рванул! Потом еще раз, еще… и – уже от злобы – еще-еще-еще. Напрасные хлопоты. Сковали на совесть.

Князь выругался и разъяренно пнул дверь:

– Эй, воды-то хоть кто-нибудь принесет?

Никакого ответа, лишь плеск волн, да слышно стало, как хлопнул на ветру парус, и почувствовалось, как корабль резко сменил курс. Что-то сучилось? Погоня? Нет вроде бы, так дальше спокойно и плыли или, говоря по-морскому – шли.

Лишь ближе к вечеру, когда мучившая князя жажда стала совсем уж невыносимой, снаружи послышался скрип засова. Низенькая, но крепкая, сколоченная из толстых буковых досок дверь отворилась, и в каморку вошли трое – двое дюжих смуглых парней в куцых бумазейных штанах и высокий, похожий на цыгана, мужчина лет тридцати пяти, с длинной курчавой бородкой и золотыми серьгами в ушах. Судя по серьгам и одежде – белой просторной накидке-джелаббе и торчащих из-под нее парчовых, с золотым шитьем, туфель, это явно был не простой моряк. Хозяин судна, капитан, шкипер – кто-то из тех, кто имеет право принимать решения.

И все трое – мавры или берберы, тут и думать нечего. Правда, их главный – все же вылитый цыган.

С усмешкой поглядев на Вожникова, «цыган» что-то громко произнес, указывая рукой на принесенные матросами кувшин и корзину с какой-то снедью. Егор, конечно же, ничего не понял, и «шкипер» произнес все по-кастильски, а затем – по-каталонски, оба языка, сильно схожие с латынью, Егор худо-бедно понимал, так, с серединки на половинку, если говорили медленно и четко – а каталонский к тому же еще и начал учить специально.

– Кушайте, – князь, наконец, разобрал знакомое слово. – Потом мы вас выведем на палубу, но не вздумайте кого-нибудь ударить – будете наказаны плетьми, а наш палач бить умеет.

– Вы знаете, кто я? – гневно спросил Егор.

– Нам это не интересно, – главарь с усмешкой почесал бороду. – Исполняйте наши распоряжения – и будете живы и здоровы. Если же что-то пойдет не так – мы просто убьем вас. Поверьте – мне все равно. Помните еще одно: это наша последняя беседа, в дальнейшем за каждое ваше слово бы будете получать плетей, после которых нескоро оправитесь. Поэтому просто молчите и делайте то, что вам скажут.

– Но вдруг мне что-то понадобится…

– Я вас предупредил.

Еда оказалась мавританской, жирной и изрядно перченной – бараньи ребрышки, чечевица, еще какое-то непонятное месиво, похожее на жареную в шоколаде рыбу. Князь съел все. И с удовольствием выпил полкувшина теплой воды, так потом и пил, сидя на сундуке – медленными глотками, дожидаясь обещанного моциона.

Тюремщики не обманули, на палубу все же вывели, и узник, памятуя о возможном наказании, молча зашагал за матросами – все теми же дюжими парнями – с любопытством оглядывая судно, оказавшееся обычным трехмачтовым нефом с косыми арабскими парусами, вместительным трюмом и высокой надстройкою на корме.

Судя по парусам, ветер дул почти что попутный, и матросы лениво ошивались на палубе, искоса поглядывая на князя. Насколько Егор смог заметить – берега видно не было. Правда, солнце уже клонилось к закату и, по идее, шкипер должен был бы встать на якорь в какой-нибудь удобной бухте – в те времена в Средиземном море немногие отваживались плыть и ночью.

Со стуком захлопнулась дверь. Скрипнул засов. И опять – постылый сундук и узкая, нагревшаяся за день каморка. Хорошо хоть через оконце тянуло морской свежестью.

Вытянув ноги, князь снова осмотрел кандалы и цепь… эх, пилку бы или напильник! За пару часов, пожалуй, и справился бы. Да-а, мечтать не вредно.

С горькой усмешкою князь вдохнул через окно свежий воздух и сам себе сказал:

– Ну, что, граф Монте-Кристо, – поздравляю вас с пленом. Сами виноваты, сэр, теперь думайте, как устроить побег? И главное, цепь эта еще, будь она неладна. Кстати, цыган сказал, чтобы я не вздумал кого-нибудь ударить… значит, предупредили, значит, знают о том, что пленник – неплохой кулачный боец.

Молодой человек выругался:

– Вот ведь суки, а!

– Господин…

Откуда-то вдруг послышался приглушенный голос, князь сначала не обратил на него никакого внимания, подумал, что послышалось – вот, мол, и глюки уже начались!

Однако голос оказался весьма настойчив:

– Господи-ин!

– Боже, – встрепенулся Егор. – Кто здесь?

– Я знаю, вы тоже узник.

Похоже, каталонская речь… и голос тонкий, мальчишеский. Звучит откуда-то снизу, из трюма…

Упав на колени, Вожников приник к полу… вдруг почувствовав резкий аммиачно-селитренный запах – застарелый запах мочи. Понятно – вне всяких сомнений, кораблик-то промышлял торговлей рабами.

А сей контингент выводили на палубу не очень-то часто, вот мочились бедолаги под себя.

– Эй, там… кто ты? Раб?

– Угу… – отозвались из трюма. – Вы понимаете каталонский? Если нет, я могу говорить на латыни.

– Латынь то была бы лучше! – обрадовался Егор. – Говори же, говори!

– Нет, говорить сейчас некогда, – неожиданно произнесли снизу. – Надо скорее бежать!

– Бежать? Кто бы спорил!

– Иначе вскоре мы будем в Алжире!

– В Алжире?

– После все! Сейчас помогите мне выбить вот эту доску. Рядом со щелью, видите…

– Ага… Слушай, у тебя случайно напильника не найдется?

– Напильника нет. Но есть железный штырь.

– Да хоть бы и штырь! Ах ты, дорогой мой, яхонтовый…

С первой доской пришлось повозиться, князь все никак не мог подцепить ее пальцами, а тому, кто находился внизу, просто элементарно не хватало сил.

– Ну, еще разок, – шепотом подбадривал Егор почему-то по-русски. – Просто посильнее упрись. Раз-два, взяли… и-и-и…

Послышался треск. Ну, наконец-то! А уж вторую то доску князь выломал на раз, ухватился было за третью…

– Хватит, хватит! Этого вполне достаточно… дайте мне руку…

Ощутив тепло узенькой ладошки, князь осторожно дернул… вытащив из проделанной дыры юного узника – тоненького, с длинными спутанными волосами. Впрочем, плоховато было видно уже, к тому же парнишка первым делом подбежал к окну. Звякнули цепи. Ага – и этот по ногам скован!

– Ты говорил – у тебя есть штырь.

– Да, вот он. Эта щель… я ее штырем. К нему когда-то приковывали цепи, пришлось постараться, чтоб вытащить.

– Молодец, – ощутив в руках железо, искренне похвалил Егор. – Надеюсь, наша палочка-выручалочка не сломается… а ну-ка…

Натянув цепь, молодой человек на ощупь засунул штырь в звено… И через несколько секунд с облегчением выдохнул.

– Есть! Ну, теперь твоя очередь.

– Ага… вот, вот цепь, я держу…

– Держи крепче! Вот… так!

– Славно!

Вскочив на ноги, мальчишка снова подбежал к окну:

– Уж сюда-то я пролезу!

– Ты-то пролезешь, а я?

– Я просто заберусь на палубу и открою вам дверь.

Вот так вот. Все просто. Если, конечно, доверять этому парню. Хотя, а почему бы ему не доверять?

– Ты что там, застрял, что ли?

– Немножко неудобно… Одежда мешает.

– Так сбрось ее.

– Сбросить? – в голосе юного узника скользнуло сомнение.

– Ну да, раздевайся, – подбодрил князь. – Выберемся – на берегу раздобудем одежду.

– И правда…

Что-то зашуршало, слышно было, как упала на пол сброшенная одежда. Заглядывавшие в оконце звезды закрыла тень…

– Я помогу! – дернулся Вожников.

– Нет-нет! Это лишнее.

Помощь не потребовалась, мальчишка выбрался из окна быстро и ловко. Егор снова остался один, гадая, к чему приведет вся случившаяся эскапада – к свободе или к смерти. Впрочем, если парень не…

Скрипнул засов!

– Выходите. Только осторожнее, там, здесь, на корме, вахтенные.

– Понял.

– Нам нужно проползти вдоль борта, к носу, там якорный канат. Спустимся по нему, никто и не заметит.

– Ага…

А палуба-то оказалась залитой луною! Переговаривающиеся на корме матросы, вне всяких сомнений, легко бы заметили беглецов… если б не отвлекались, не смеялись бы, поглощенные своей болтовней, а, как писали в армейских боевых листках, «несли службу с достоинством и честью».

– Кажется, отвернулись…

– Давай вперед…

Тут наконец-то Егор глянул на своего спасителя… Глянул… и обомлел! Это оказался никакой не мальчишка, а юная девушка с прекрасной гибкой фигурой и небольшой грудью, выглядевшая ничуть не хуже давешней гурии… Впрочем, рассматривать ее сейчас было как-то не очень удобно… но вдоль осененного тенью луны борта она ползла так, что… В общем, любо-дорого посмотреть!

На море стоял полный штиль. Над мачтами со спущенными парусами уныло повисла луна, а на корме все так же болтали вахтенные, время от времени кидая взгляды на море. Хотя что они могли там увидеть? Кроме серебряной лунной дорожки – совсем ничего.

Беглецы спокойно спустились по канату к самой воде и, стараясь не поднимать шума, поплыли к видневшемуся в свете полной луны берегу. Добрались быстро, выбрались на узенькую полоску песчаного пляжа и, улыбаясь, сели, привалившись к какому-то большому камню; чуть отдохнуть да подумать – что дальше?

– Несомненно, они будут нас искать, – подбирая латинские слова, шепотом рассуждал Вожников, краем глаза не без удовольствия поглядывая на голую прелестницу, с которой судил Бог пуститься в побег просто так, на удачу. Тоненький, слегка вздернутый, носик, волосы, похоже, светлые… или это они при луне так блестят? И все же облик девчонки казался князю каким-то знакомым, чувство дежавю молодого человека не отпускало, словно б он уже эту девушку видел, мало того – был знаком!

– Господин… – вдруг повернулась беглянка. – А я вас, кажется, знаю…

– И я тебя, красавица, где-то встречал… Господи! – Егор наконец-то узнал свою юную спутницу и, не сдерживаясь, прошептал: – Ведьма!

– И вовсе не ведьма, – обиженно протянула девушка. – Просто знахарка. У меня и справка есть, с печатью! Сам брат Диего выдал, инквизитор наш… Да вы же сами на допросе сидели!

– Рад, что тебя оправдали, – Вожников добродушно улыбнулся и даже хотел прижать девчонку к себе, просто приласкать, успокоить, без всяких сексуальных намерений – не время сейчас для этого было и не место. Хотел… да побоялся обидеть.

– Нет, в самом деле, рад.

– И я рада, – лжеведьма с неожиданной грустью вздохнула и повела плечом. – Да только вот дом мой сожгли, вот и подалась в Калелью – я там раньше жила. Слышала, что мавры иногда приплывают на кораблях, людей воруют… Но не думала, что сама окажусь на таком судне!

– Поймали? – посочувствовал князь.

– Как полную дуру! – девчонка тихонько засмеялась и вдруг застонала, схватившись рукою за левый бок. – Ой!

– Что такое? – не на шутку встревожился Вожников, как честный и благородный человек, вовсе не собиравшийся бросать свою спутницу неизвестно где. – О камни поранилась? Иль поцарапалась, когда лезла через окно?

– Да нет, ребра. Соседки постарались когда-то… Но я на них не сержусь, нет! Вот дом только жалко! Даже представить страшно – где я теперь буду жить? – лжеведьма понурила голову и снова вздохнула.

– Давай-ка сначала выберемся отсюда, а потом уж будем думать, ага?

Девушка выглядела сейчас такой несчастной и беззащитной, словно мокрый воробышек, что князь все же не удержался, обнял беглянку за плечи, погладил, как маленькую девочку, по голове.

– Все будет хорошо, милая, поверь. Тебя ведь Аманда зовут?

– Ага. Аманда… Ам…

От неожиданной ласки девушка вдруг расплакалась, тукнувшись Егору в плечо, и тот принялся торопливо бормотать слова утешения. Помогало мало, пришлось прикрикнуть:

– Аманда! Ты что же, хочешь попасться?

– Н-нет…

– Тогда подбери сопли! Надобно осмотреться, да думать, как уйти. – молодой человек поднялся на ноги, всматриваясь в не такие уж далекие, блестевшие серебром горы.

– Здесь нас точно поймают. Я думаю, это остров – мавры говорили про Алжир, я слышала, я немного понимаю их речь.

– Пойдем-ка туда, – всмотревшись, князь показал рукой на заросли прибрежных кустов. – Я вижу лодки.

– Я тоже их вижу. Идем. Что ты так смотришь?

Аманда вдруг опустила голову и, глянув исподлобья, взяла Егора за руку:

– Вы ведь не бросите меня, правда?

– Не брошу. Сказал ведь уже.

– Когда это вы успели сказать?

Перевернутые днищами вверх рыбацкие лодки лоснились, словно какие-нибудь морские котики или тюлени. Казалось, оставалось лишь выбрать любую…

Девчонка сразу скользнула к кустам:

– Главное, найти мачты и весла. Я примерно знаю, где их могут прятать.

Тщательно – насколько это было сейчас возможно – осматривая ближайшую к воде лодку, Вожников удивленно присвистнул: ну и девка – только что плакала, можно сказать, рыдала – и вот на тебе – со-бранна и деловита. Да уж, да уж – расслабляться некогда. Хорошо бы еще отыскать где-нибудь воду…

Черт!

Егор резко выпрямился, услыхав позади быстро приближающийся собачий лай! Только этого еще не хватало – сейчас набросятся, разорвут… а. если и не разорвут, так привлекут внимание местных. Тоже хорошего мало, наверняка здешние рыбаки в доле с пиратами-маврами – иначе б последние не вели себя столь беспечно.

А стая собак, числом где-то с полдюжины, уже окружили беглеца, угрожающе рыча и лая.

– Ах, вы ж, суки кудлатые!

Князь с трудом вытащил из песка кол, увесистую жердину воткнутую для просушки сетей, размахнулся…

– Ой, нет, нет, не надо бить этих милых собачек! Они хорошие, я знаю, с ними можно говорить, я умею.

Аманда выскочила из кустов – голенькая, беззащитная, хрупкая. Егор даже не успел ничего предпринять, как девчонка уселась на корточки перед самой стаей, поглаживая за ушами самого крупного и зловредного кобеля.

– Хороший пес, хороший… А тот вон, кудлатенький, что хромает? Ну-ка, иди сюда, посмотрим, что у тебя с лапой…

Вожников глазам своим не верил – разъяренные наглым появлением чужаков псы вдруг, словно по мановению волшебной палочки, превратились в премилых собачек, настоящих друзей человека… по крайней мере, для Аманды они точно были друзья! Вон как виляли хвостами. И каждый норовил лизнуть девушку в нос.

«А говорит – не ведьма! – про себя подумал Егор. – Ай-ай-ай, поторопился брат Диего выдать ей справку, тоже еще, инквизитор называется – настоящую ведьмочку проглядел. Ну, а кого ж еще-то? Кто так с псинами управиться может? Обычный человек, что ли? Ага».

– А теперь бегите, собачки! – поцеловав вожака стаи в нос, Аманда поднялась на ноги и, оглянувшись, посмотрела на князя. – Я нашла обломок весла и старый парус. Вот только мачты нет.

– Может, это сойдет? – Вожников потряс жердью, которую все так и держал в руках, даже сейчас, когда собаки уже убежали, повинуясь слову юной колдуньи… Все-таки – колдуньи, разве способна простая крестьянка вот так, с псами…

– А это и есть мачта, – бросив на жердину взгляд, улыбнулась девушка. – Ловите веревки… оп! Уж что нашла. А теперь попробуем столкнуть на воду лодку? Тут уж я только на вашу силу надеюсь.

– Столкнем, – поплевав на руки, заверил князь. – Не такая уж эта лодочка и тяжелая.

Тяжелая – не тяжелая, а повозиться пришлось немало – с Егора семь потов сошло, когда челнок, наконец, закачался на волнах – и тут уж от девчонки не было никакой особенной помощи. Да, конечно, она, как могла, толкала, сопела… чего больше требовать-то? Тут сила нужна, и только сила.

– А вы сильный, сеньор! – забравшись в лодку, Аманда счастливо засмеялась. – Гребем вдоль берега, а потом поставим мачту.

– А почему вдоль берега? – поинтересовался Егор.

Девушка хмыкнула:

– Потому что скоро рассвет, а нам нужно поскорее скрыться из виду. Да и какой-нибудь ручей было б неплохо найти, я так вот пить хочу ужасно.

– Тогда смотри вперед, дева, – загребая, негромко бросил Вожников. – А то наткнемся на какой-нибудь камень.

– Так вы гребите потише. Близ прибоя держитесь, вон… И… где тут у нас парус?

– Хочешь уже поднять?

– Хочу разорвать.

– Разорвать?

– Вот именно! Мне как-то стыдно ходить перед вами голой.

Забрезживший где-то за горами рассвет застал беглецов уже довольно далеко от мавританского нефа, по крайней мерее, обоим в это хотелось верить. Орудуя обломками весел, Егор и Аманда обогнули сильно выступающий в море мыс и, укрывшись за ним, почувствовали себя гораздо спокойнее… Особенно когда девчонка по цвету воды определила впадающий в море ручей. Кстати, ручей именно там, куда она показала, и оказался.

Беглецы вдоволь напились, умылись…

– Надо поискать где-нибудь поблизости какой-нибудь березовый туес…

– Что поискать, господин?

– Ну… какую-нибудь емкость для воды… раз уж тут живут люди.

– Ага!

Ловко завернувшись в обрывок паруса, Аманда подвязала его веревкой и, выставив вперед ногу, с улыбкой взглянула на князя:

– Ну, как?

– Хоть сейчас замуж! – восхищенно промолвил тот. – Небось, хочешь себе хорошего мужа?

– Конечно, хочу, – девчонка уже карабкалась в горы по узкой, идущей вдоль ручья тропе с такой скоростью, что Егор едва поспевал.

– И мужа хочу, и детишек. Правда, брат Диего советовал в монастырь на гору Монтсеррат. Но в монастырь я ведь всегда успею, верно?

– Верно, верно, не торопись.

– А что вы так переживаете, почтеннейший сеньор?

– Может, хочу погулять на твоей свадьбе.

– Шутите, почтеннейший се…

– И не называй меня почтеннейшим сеньором, я ж не старик!

– Но – сеньор? – лукаво обернулась Аманда.

Вожников развел руками:

– Сеньор, да, тут уж никуда не денешься.

– Вот видите, потому и я к вам на «вы» – из уважения. Я сама-то из крестьян, – утомившись, девчонка присела отдохнуть на плоский камень. – Но мы, прибрежные каталонцы – Коста-Браво, Коста-дель-Маресм, Коста-Дорадо – никогда ничьими крепостными не были! И я – свободная, и никто мне не указ.

– Свободная, свободная, – съязвил князь. – А замуж хочешь.

– Замуж все девушки хотят, – Аманда неожиданно взгрустнула и, чуть помолчав, призналась: – Боюсь, что мне будет довольно трудно найти мужа.

– Тебе? Такой-то красавице?

– Я сирота, и дом мой сгорел – приданого нету, к тому ж… – девчонка вдруг запнулась, но тут же продолжила все с той же решимостью: – Я ведь не девственна, хоть и честь потеряла не по своей вине – только кого это теперь интересует?

Егор, утешая, погладил девушку по руке:

– Действительно – кого?

Аманда дернулась, словно ее вдруг ударило током:

– Я скажу, как было, скажу, и, пожалуйста, не перебивайте! Там у нас, в Калелье еще, морского сброда полно… вот и подловили меня как-то трое, знали, что некому заступиться… все трое и пользовались – а я что могла сделать? Только одно – сделала вид, что приятно, хоть и больно было, и противно… нет, правда! Иначе они меня точно убили бы, а так… Я еще и попросила, чтоб еще раз… как-нибудь, все трое – они и согласились… глупцы.

– И ты их убила.

– Ну что вы! – как ни в чем не бывало, улыбнулась Аманда. – И пальцем не тронула… Просто натравила бродячих псов. Ох, как они орали… не псы, а эта троица…

– Значит, загрызли насмерть?

– А вы думали, как? Они-то со мной не шутили. Ну что, идем дальше?

– Да нет, – князь давно уже внимательно осмотрел округу. – Вижу. Мы уже пришли. Вон – туес…

– Плетенка?

Девушка быстро схватила висевшую на дереве, над родником, флягу, наклонилась, наполняя ее свежей прохладной водою, а потом, обернувшись, спросила:

– Знаете, почему я вам все это рассказываю?

– Почему?

– Потому что мы – я и вы – разные! Я – простая крестьянская девушка, вы – владетельный сеньор, я могу говорить с вами свободно, ведь вместе нам больше никогда не сойтись. Никогда, разве что вдруг разверзнутся небеса!

– Так уж и никогда?

Сложно было сказать, кто из них сделал шаг первым: князь ли приобнял девушку, Аманда ли приникла к Егору, а только губы их, опасно приблизившись, вдруг слились в долгом и затяжном поцелуе, и этого поцелуя словно бы давно ожидали оба! Рука князя скользнула к веревке, сдерживающей импровизированную тунику Аманды… и вот уже старая парусина упала к ногам, а на нее, сверху, улеглись двое…

Карие сияющие глаза! Вьющийся золотом водопад локонов, стройное юное тело… Изогнувшись, Егор накрыл губами грудь, погладил девушку по спине, обнял… с такой силой, что Аманда вдруг застонала от боли – сломанные ребра давали себя знать!

– Ах, извини, милая… хочешь, поглажу тебе спинку? Повернись…

– Да, мой сеньор… вы такой ласковый… нежный…

Цветущие магнолии и рододендроны накрыли предавшихся любви беглецов душистой розовато-сиреневой пеленою, Аманда выгнулась, позабыв о боли и уносясь мыслями в высокое бледно-синее небо. Туда же, куда давно уже унесся Егор.

– А теперь выкупаемся, милая! Прямо здесь, в ручье.

– Там же холодно!

– Не думаю, чтобы очень. Ну же, давай!

– Подождите… Я… я только хочу сказать – спасибо, что не бросили меня.

– Это ты меня не бросила. Без тебя б я так и гнил на том проклятом судне.

Немного отплыв от берега, беглецы поставили парус и, смеясь, словно дети, радовались почти что попутному ветру, что, ударив в левый борт, ходко погнал лодку на север.

– Ловко ты! – поглядев, как девчонка управляется с парусом, скупо похвалил князь. – Думаю, куда-нибудь да мы приплывем – с таким-то шкипером.

Аманда повела плечом:

– Я ж дочь рыбака. Я много чего умею, море мне как дом.

– Так что же, до Матаро с тобой дотянем запросто?

– А почему бы и нет? Только… – девчонка на миг замялась. – Только мне надо сначала просто увидеть берег, а там… А ну, поправьте-ка курс!

– Этак и я доберусь, – рассмеялся Егор, по указанию своей опытной в морском деле спутницы послушно потянув парус за самодельный шкот. – Вдоль берега-то. Калелья, Пинеда, Аренис-де-Мар… Какие еще там близко городки-деревни?

– Много чего есть, – Аманда пригладила волосы, точней – попыталась это сделать, да не справилась – порыв ветра трепал сияющие золотом пряди, рассыпал, словно несвязанные снопы спелой пшеницы. – Лорет-де-Мар, Санта-Сусанна – там монастырь женский.

Девушка сейчас вовсе не напоминала то забитое, дрожащее от страха существо, которое князь не так и давно видел в застенках святой инквизиции: веселая, уверенная в себе, юная ведьма – а после встречи с собаками князь так и считал, что все-таки – ведьма! – Аманда даже, казалось, стала сильнее, уж энергичнее – точно. Как она распоряжалась, как властно смотрела вокруг, каким задором сияли карие, широко распахнутые глаза!

«Очень красивая, – поглядывая сквозь прорехи в парусе на свою юную спутницу, думал про себя Вожников. – Очень. Интересно, сколько ей лет? Шестнадцать? Двадцать? А поди, угадай. Можно, конечно, спросить, но… как-то неловко».

– А ну, левый шкот потяните! Вон ту веревку…

Она так и продолжала называть Егора на «вы», несомненно, чувствуя в нем владетельную особу, волею судьбы оказавшегося сейчас на стороне простой крестьянки… рыбачки, знахарки, ведьмы…

Парус хлопнул, на миг потеряв ветер, но тут же вновь выгнулся, увлекая рыбацкий челнок в открытое море.

– Что там позади? – громко спросила девчонка, с носа ей мешал видеть все тот же парус.

Сидевший на корме князь оглянулся… и град самых гнусных ругательств, несомненно, сорвался бы сейчас с его уст, кабы не Аманда, ругаться при ней молодой человек как-то постеснялся.

– Корабль! – сплюнув, крикнул Егор. – Я вижу позади нас паруса. Погоня!

Глава 5

Льобрегат

– Парус! Живо спускаем парус.

Взволнованная Аманда вскочила на ноги, едва не упав в воду, но удержалась – все ж таки из рыбацкой семьи.

Беглецы проворно уложили на дно челнока жердину-мачту и парус, а сами улеглись сверху, приподняв головы и посматривая на быстро приближающиеся паруса. А их стало уже хорошо видно – и косые паруса, и три мачты, и высоко вздернутую корму.

– Мавры, – с ненавистью прошептал князь. – Решили поискать все-таки.

– А вон еще паруса! – посмотрев в другую сторону, девушка показала пальцем. – Вон, вон, вон. Сколько их много-то!

– Рыбаки? – тут же обернулся Вожников.

Аманда пожала плечами:

– А кто же еще-то? Одна, две… двадцать… Около трех дюжин!

– Однако! – подивился князь.

– В добрые времена и куда больше бывало, – почему-то шепотом заметила девчонка.

Князь не удержался:

– А сейчас что, времена злые?

– Очень злые! Все друг с другом воюют, кровь реками льют.

– Разве раньше было иначе?

– Было! Старики говорят.

Паруса рыбачьих челнов между тем становились все ближе… и столь же быстро приближался мавританский корабль. Так, что уже ясно было – догонит, и очень-очень скоро.

– А ну-ка, помоги! – поднявшись на ноги, молодой человек решительно взялся за мачту.

Аманда посмотрела на него с ужасом и жалостью, как нормальные люди обычно смотрят на умалишенных:

– Что вы делаете?!

– Не болтай. Помоги лучше.

– Но…

– Делай, что велю, женщина! Как говорится – дерево лучше прятать в лесу.

– Какое дерево?

– Башку твою! Давай живо тяни веревку. Натягивай, натягивай… оп! Ну, вот и славно.

Подняв парус, беглецы направили лодку в гущу рыбацких судов, довольно быстро оказавшись среди рыбацких лодок, с которых некоторые уже махали руками:

– Здравствуй, красавица!

– Откуда вы?

– Не-е, вы зря явились за нашей рыбой.

– А мы вовсе и не за рыбой, – засмеялась Аманда, показав белые зубки. – Мы – на ярмарку… в Матаро.

– В Матаро?! – один из рыбаков – молодой, голый по пояс, парень с крепкими руками и круглым добродушным лицом, громко расхохотался. – Эй, вы слышали? Они в Матаро плывут. Долго же вам добираться!

– А что? – удивленно переспросила девчонка.

Рыбак хмыкнул:

– Да ничего. Только Барселона-то куда ближе. И рынок там больше…

– Барселона? – Аманда сверкнула глазами, озадаченно накрутив на палец золотистый локон. – А мы где вообще?

– Ну вы даете! – снова засмеялся юноша. – Плывете, не знаете куда?

– Говорю ж – в Матаро, дурень! – Аманда обиженно поджала губы – видать, юной ведьме не очень-то нравилось, когда над ней смеялись. – Просто нам туда надо.

– Но… там же враги! Так вы…

– Ну, нам не в сам Матаро, – быстро сообразив, девушка тут же поправилась. – Нам чуть дальше – в Калелью, а потом – в обитель Святой Сусанны, у меня там тетушка настоятельницей, вот мы и собрались, наконец, ее навестить.

– А, вот теперь понятно. Так бы сразу и сказала, а то – Матаро! Друг твой вообще говорить не умеет?

Парень бросил на Вожникова заинтересованно-подозрительный взгляд, вызвавший у князя некоторую досаду: вот смотрит, гад! И чего, спрашивается, вылупился? Рыбу бы свою лучше ловил.

– Он немой от рождения, – выкрутилась Аманда. – Так уж устроил Бог, увы. Так нам куда плыть-то?

– А вон, – рыбак показал рукой. – По левому борту берег держите. Там вон Барселона – мимо не проплывете никак.

– Да знаю я, – поудобнее устроившись на носу, девушка отмахнулась, на прощанье все ж таки одарив парня милой улыбкой. – И все равно – спасибо.

– Удачи, красавица!

– И тебе. Всем вам.

Несмотря на то что слова изо рта юной ведьмы вырывались со скоростью стрельбы из пулемета, Вожников примерно понял, о чем шла речь, да и названия населенных пунктов на всех языках звучали примерно одинаково: Матаро, Барселона, Калелья…

– Смотри-ка, – повернув лодку веслом, князь обернулся назад. – А кораблик-то приотстал.

– Испугались! – радостно хлопнула в ладоши Аманда. – Тут вон сколько всех… Вовек нас не сыщешь!

– А если очень надо? – перекрикивая ветер, спросил Егор. – Ты бы отстала? Опустила руки?

– Я бы… Ну нет!

– А что бы сделала?

Вожников свою собеседницу видел плохо, разве что сквозь прорехи поднятого вновь паруса, однако по тону голоса прекрасно знал, какое в этот момент выражение лица у этой, надо сказать, весьма сообразительной и неглупой девчонки. Вот сейчас она задумчиво наморщила нос и накрутила на палец локон.

– Я бы что сделала?

– Ну да, ты.

– Осмотрела бы все лодки! Даже нет – спросила б у рыбаков… у старосты – просто дала бы ему денег.

– Умница! – похвалил Егор. – И наши мавры поступят точно так же! Разве они глупее нас?

– Мавры? Глупее! Они же не верят в Христа!

Аманда воскликнула с таким непререкаемым убеждением, что Егор на секунду замялся, не знал, что и сказать. Лишь буркнул:

– А ты у нас расистка, оказывается!

– Кто-кто?

– Думаешь, они не сделают так, как ты сказала?

– Думаю, все же сделают, – со вздохом согласилась девчонка. – Значит, нам не надо плыть ни в Барселону, ни в Матаро. Надо просто скорее к берегу! Вон, видите там, вдалеке, горы?

Насквозь пронизав скопище лодок, беглецы весело помахали рыбакам и, чуть удалившись, направили угнанный челн к берегу, узкая полоска которого уже была хорошо видна – не так и много оставалось плыть.

– Я б убрала парус.

– Так и сделаем. Давай.

Конечно, обломок весла оказался плохим подспорьем по сравнению с наполненным ветром парусом, пусть и рваным, однако лодка все же двигалась, а мавританский корабль, казалось, все так же и стоял…

– Нет, они уже не стоят, – повернувшись, Аманда внимательно посмотрела на море. – Подняли над бушпритом парус… скутум, или, как говорят англичане и португальцы – блинд. Осторожно идут к рыбакам.

– Пусть идут. К черту! – князь орудовал веслом с ожесточенностью галерного раба и в данный момент был вовсе не склонен к светской беседе, прикидывая – а что делать дальше, на берегу?

Идти в Матаро – это понятно… впрочем, не идти – пробираться, ведь кругом – враги, Барселона-то принадлежала Арагону. Наверняка по всей округе рыскали вражеские разъезды, на дорогах были выставлены посты, а по деревням стояли воинские отряды. Попробуй, проберись в Матаро! И все же нужно было пробраться – что еще делать-то? Тем более одному это сделать куда легче, нежели целым отрядом, одному-то можно и затеряться, замаскироваться, проникнуть… Одному? Да нет, вдвоем – князь вовсе не собирался бросать свою спутницу – сгинет, бедолага, пропадет – кому она здесь нужна-то? Хотя… а в Матаро она кому нужна? Дома нет, родичей – тоже. В монастырь к тому же не хочет… Замуж бы ей, да кто возьмет бесприданницу-крестьянку? Разве что такой же сиволапый мужик из самых бедных – майся потом всю жизнь в беспросветной нищете и бесправии, рожай каждый год детей мал мала меньше, из которых большинство умрет еще во младенчестве. Плюс ко всему – тяжкий крестьянский труд от зари до зари, выпавшие от недостатка витаминов зубы, а те, что не выпали, те родной муж выбьет, срывая на супруге злобу за свою убогую жизнь. Так и хорошо, что выбьет – бьет, значит любит – любимая пословица забитых крепостных крестьян. Таким образом, лет через десять, а то и раньше вся эта золотистая кареглазая красота померкнет, осыплется, как слетает мишура с застоявшейся до февраля новогодней елки: беззуба, с морщинистым животом и обвислой, как у старой суки, грудью, Аманда уже в тридцать лет будет выглядеть на все пятьдесят – а это и есть старость. Каждый год – на сносях, непосильный труд, быстрое увядание и смерть. Вот и все радости. Жаль девочку, жаль.

– Вы что так на меня смотрите, сеньор Жоржу? Давайте я погребу, а вы отдохнете.

– Сиди! Не устал я.

– И все-таки…

– Замуж бы тебе надо, милая, – подняв веслом брызги, угрюмо буркнул князь.

Девушка обиженно дернулась:

– Замуж? Да кто меня, бесприданницу, возьмет-то? Разве что какой-нибудь нищий – я что, дура, выходить за такого?

– Ой, не зарекайся, девочка! Ты хоть знаешь, сколько у нас, в России, молодых, красивых и умных женщин с нищими алкоголиками живут? Этих несчастных женщин постоянно унижают, а частенько и бьют.

– Зачем тогда замуж выходить было?

– Любовь зла.

– Любовь проходит, – со всей серьезностью отозвалась Аманда. – И приходит другая любовь. Но всю жизнь любить нищего пьяницу, который тебя ни во что не ставит и бьет – это никакая не любовь, это что-то иное.

– Так ты замуж-то пойдешь?

– Было б за кого – я ж сказала, – ведьма тряхнула головой и упрямо набычилась. – За нищего крестьянина – точно не пойду.

– А за какого-нибудь благородного господина?

– Ой, не шутите… – обернувшись, красавица ожгла собеседника взглядом. – Вы ж меня замуж не возьмете!

– Я ж, ты знаешь, женат.

– Я помню. Не понимаю – к чему весь этот пустой разговор?

Явно обидевшись, Аманда отвернулась и стала смотреть вперед, на быстро приближающийся берег.

– Ничего, ничего, – поудобней перехватив весло, пробурчал князь. – Я тобою еще займусь… просто так не брошу… Слышь, милая! – он повысил голос. – А у тебя точно в роду кабальерос не было?

Девушка враз обернулась – ишь ты, все ж беседа-то ее заинтересовала, все ж не пустой показалась.

– Да кабы были!

– А ты поменьше болтай о своем дедушке-рыбаке и отце-крестьянине, – посоветовал Вожников. – Говори лучше, что ты, мол, из обедневшего, но благородного рода… В Каталонии же полно дворян!

– Полно, да, но…

– А ты чем других хуже? И вообще, кто тебе сказал, что твой дед – простой рыбак?

– Так его же все старики в Калелье помнят! И меня… не только старики, – девчонка снова набычилась и закусила губу, однако больше не отворачивалась – заинтересовалась. – Там и дед мой и я записана – в церкви Святого Жузепа.

– Ага, ага, понял, – задумчиво покивал князь. – Значит, ты и вся твоя семья – в приходских списках. Что ж, придет время – поработаем и над этим.

Аманда сверкнула глазами:

– Вы меня пугаете, сеньор!

– Не пугаю, а помогаю! – поправил молодой человек. – Я же обещал тебя не бросать – вот и не брошу, честное благородное слово! Не переживай. Уж подыщем тебе подходящую партию…

– Чего подыщете?

– Хорошего жениха. Ты как к нормандцам относишься? Ну, к французам.

– Да никак. У меня таких знакомых никогда и не было.

– Нет, так будут, – Егор громко засмеялся и подмигнул. – Дай только срок, девочка.

Берег уже был рядом, и шум прибоя заглушил последние слова князя, а зазевавшаяся Аманда вдруг, что-то закричав, обернулась… и лодка с треском ударилась о камень!

Удар швырнул девчонку в воду, и Вожников тотчас же бросился за ней, нырнул, тревожно оглядывая каменисто-песчаное дно. В нереально прозрачной воде видно было многое: мутно-зеленые водоросли, камни, какие-то замшелые штыри, на которые запросто можно было бы напороться, или удариться головой о те же камни… Но где ж девчонка-то, черт побери?!

Почувствовав в груди невыносимую тяжесть, молодой человек вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух. И тут же услышал веселый голос:

– Ага, вот и вы, сеньор! Как водичка?

В трех шагах от него, словно на качелях, покачивалась на изумрудно-голубоватой волне улыбающаяся Аманда. Карие глаза ее лучились от какой-то не совсем понятной сейчас князю радости и счастья.

– Я очень хорошо плаваю, я же рыбачка!

– Не то сказала! – выплюнув попавшую в рот воду, фыркнул Егор. – И не так.

– Ах да, – Аманда перевернулась на спину. – Мой дедушка, благородный, но, увы, бедный кабальеро, частенько отпускал меня на море вместе с единственным, еще остававшимся верным нашему роду, слугой.

– Вот! – одобрительно хохотнул молодой человек. – Это уже куда лучше. Всем так и говори. О благородных-то людях куда как приятнее слушать, а то заладила – рыбачка, крестьянка… Ну что – вылезаем на берег, чудо?

– Ага, вылезаем.

– Кажется, никого тут поблизости нет…

– Конечно, нет – тут же одни камни да скалы.

Они там же и улеглись, на плоской вершине невысокой, обрывающейся прямо в море, скалы, поросшей колючим кустарником и мягкой, выгоревшей на солнце травою. Скинув одежду, разложили ее просушить, а сами пристроились рядом, подставляя усталые тела свежему морскому ветру и солнцу.

Раскинув руки, Вожников закрыл глаза, наслаждаясь наконец обретенным покоем. Сразу вспомнилось детство, как ходили с ребятами на дальнее озеро, жгли костер, курили, иногда попивали дешевое вино да глазели на девчонок. Как-то раз даже спрятали у двух подружек одежду, правда, потом отдали – за два поцелуя каждому. Ах, какое это было наслаждение, ощутить своими губами горячие губы девчонок, обнять, чувствуя кожей нежные девичьи руки… Вот как сейчас: кто-то провел по груди ладонью. Кто-то? Хм… догадайся с трех раз!

Ласковое прикосновенье… и томный шепот:

– Вы спите, сеньор?

– Да нет…

Открыв глаза, князь погладил прильнувшую к нему девушку по спине, ощутив, как прикоснулись к его груди мокрые волосы девушки. Ах… Аманда тотчас же отозвалась на ласку долгим и горячим поцелуем, а потом вдруг отпрянула, окинув молодого человека пронзительно-лукавым взглядом своих карих, с пляшущими золотистыми чертиками, глаз, прошептала:

– Понимаю, что это грех, но… Я же все-таки женщина, а любой женщине иногда нужен мужчина.

Князь улыбнулся в ответ:

– Иногда и мужчине женщина нужна. И, я бы сказал, довольно часто… Господи…

– Что вы так смотрите?

– Какая же ты красивая. Аманда! – Егор взял девушку за руку, притянул к себе, лаская губами грудь… а затем покрыл поцелуями нежную шейку. – Ах милая, какое это счастье… И грех – да. Но грех мы как-нибудь замолим, верно?

Девушка ничего не ответила, закатив глаза, тяжело задышала, и князь почувствовал прилив такого блаженства и спокойной счастливой радости, что все невзгоды и горести улетучились куда-то далеко-далеко…

Они здесь же и уснули, на выжженной солнцем травке, в тенистой неге кустов. Тесно прижавшись к широкой груди Вожникова, Аманда совсем по-детски сопела, время от времени вскрикивая во сне, и тогда проснувшийся намного раньше Егор успокаивающе гладил девушку по плечам и шее.

Он вдруг сравнил Аманду с женой, юной княгиней Еленой, они все же были похожи – обе – блондинки, и телосложение, в принципе, одинаковое, только Елена чуть старше, и глаза у нее – васильковые, а у этой – теплого светло-шоколадного цвета. И еще – княгиня очень умна… впрочем, и Аманда далеко не дура, просто не было у нее столь горького опыта, как у Еленки, ни опыта не было, ни такой властности, проявляющейся буквально во всем: страстные ласки супруги иногда напоминали Егору борцовские захваты, а поцелуи – укусы, княгинюшка вовсе не изображала из себя покорную мужу жену, не просила, а брала свое! И это заводило, сильно заводило князя. Впрочем, и сия юная краса – заводит… Как и любого нормального мужика. Ах, женщины, женщины…

Молодой человек мягко улыбнулся, вспомнив далекую супругу и детушек. Вожников и сам над собой посмеялся – нашел, блин, время… впрочем, это все как-то само собою вспомнилось, без особого, его, Егора, участия.

Елена, конечно же, не одобрила бы эту связь… но и долго бы не сердилась, поскольку все всегда хорошо понимала, а, если делала вид, что не понимает, так только в тех случаях, когда ей это было зачем-то нужно. А здесь… ну, переспал с молодой красивой девкою – дело такое, чего уж. Тем более жены рядом нет, а девка – простолюдинка, от которой родись дите – так кто ж за ним право на престол признает-то? Пусть и не простолюдинка была бы – пусть из дворян, из баронов, герцогов, графов – все равно, не принцесса ведь, не княжна – не равно-родственная!

– Ай! Не надо меня пытать, пожалуйста… не надо! Я сама все скажу, сама…

– Тихо, тихо, – Вожников погладил с нежностью Аманду по спине.

Девушка встрепенулась, на миг распахнув глаза:

– А? Что?

– Спи, спи, милая. Все хорошо, спи.

Самому-то князю не спалось, выспался уже, да и вообще, не любил спать днем, даже если и задремывал, так потом ходил полдня, словно кисель, а ночью ворочался, почти не смыкая глаз. А вот сейчас выпал удобный случай подумать, поразмышлять над сложившейся ситуации и решить, что дальше делать, исходя из того, что враги – кто б они ни были, гранадские мавры или нанявшие их кастильцы – вряд ли прекратят погоню: слишком уж жирный куш. Тем более здесь – земля союзного Кастилии Арагона, так что будут искать, будут, и нужно как можно скорее добраться до Матаро… Нет! Не скорее, а осторожней. Спешить сейчас не надо, лучше все продумать, спокойно определить путь. Барселона, насколько представлял себе князь, располагалась севернее, этот город нужно было обойти, и лучше подальше, сделав изрядный круг. Эх, знать бы здешние пути-дорожки! Жаль, Аманда их не знает, хотя девчонка может и расспросить, не привлекая внимания. Хм, не привлекая – в этаком-то рубище из старой парусины? Ага! С другой стороны, и князь тоже выглядел, как бродяга – грязная полотняная рубаха, истрепанный и порванный в нескольких местах жилет-безрукавка, хорошо хоть подошвы колготок-шоссов были подбиты толстой свиной кожей, так что вполне можно было обойтись без башмаков. Однако, если идти по горам – крепкие башмаки бы сгодились.

Итак – одежда. Главное, конечно, Аманда, сам-то Вожников, в принципе, мог обойтись и тем, что есть, а вот девушка… не голой же ей идти. Жаль, парусина-то – куда выше колен, так тут не принято, была бы хламида до пят – так и сошла б юная ведьма за какую-нибудь бродячую нищенку.

– О чем вы думаете, господин?

– Ага, проснулась. Ну как, выспалась, отдохнула?

– Угу.

Девчонка поднялась, села, обхватив себя за коленки руками, и, искоса, поглядев на князя, спросила:

– Что, одежда-то уже высохла?

– Моя – да, а твоя… – Егор почесал голову. – Даже не знаю, что сказать. Новую тебе одежонку надо – без вариантов, иначе нам к людям соваться нечего. Вот и думаю – где ж эту одежку взять?

– Украдем! – привычно завернувшись в парусину, повела плечом ведьма. – В какую-нибудь деревню заглянем и украдем.

– Украде-ом, – передразнил Егор, натянув высохшие шоссы, – Как-то ты не очень-то хорошо к чужой собственности относишься. Я бы сказал – без должного уважения.

– Однако денег-то нас нет – не купим. Ой… и как-то уже есть хочется.

– Я бы тоже перекусил чем-нибудь, – тут же ощутив голод, согласился молодой человек. – Схожу вниз, в селенье…

– Я с вами!

– В таком виде тебе только в кордебалете плясать! – Вожников сказал, как отрезал. – Останешься здесь, и жди.

– Но…

– И без всяких «но», поняла?

Девушка покорно кивнула.

– Я постараюсь побыстрее, – подойдя к тропинке, обернулся молодой человек. – Но уж как там пойдет. Смотри, чтоб потом тебя не искать.

– Я никуда не уйду, – Аманда моргнула. – Здесь буду. Ждать.

Помахав девушке рукой, молодой человек быстро спустился со скалы и, поглядывая по сторонам, зашагал по узкой, вьющейся меж зарослями вереска и дрока тропинке. Минут через двадцать князь увидел невдалеке деревню, притулившуюся на пологом склоне холма, распаханном на небольшие участки-наделы. Рядом журчала река, впадающая в море широкой, раздробленной на несколько рукавов дельтой. Берега реки густо поросли камышом, ивою и красноталом, кое-где виднелись кусты черной смородины и крыжовника, при взгляде на которые Вожников уныло сглотнул слюну. Неплохо было бы перекусить – однако кто ж накормит нищего бродягу? Не подаяние же просить. Или… может быть, поколоть кому дров? Так здесь не поленья, а хворост.

Тропинка между тем свернула на заливной луг, где паслось небольшое стадо пестрых коров, живо напомнивших Егору свою малую родину. Неподалеку от стада, ближе к реке, жгли костер пастушата – двое лохматых мальчишек лет по двенадцати. Парни явно собирались испечь на костре только что пойманную рыбу, и князь, заметив это, все же решил не проходить мимо. Просто взял да свернул к костру:

– Бог в помощь!

– И вам, – вежливо отозвались пастушата.

– Рыбу жарить собрались? – припомнив каталонские слова, улыбнулся Вожников.

– Садитесь с нами, сеньор. Сейчас угли прогорят – запечется быстро.

Со всей искренностью поблагодарив гостеприимных отроков, беглец тут же и уселся прямо на траву, устало вытянув ноги:

– Хорошо!

– Из Таррагоны идете? К Моренетте? – пошевелив горящий в костерке хворост, спросил один из парней.

– Да-да. Оттуда.

Таррагона… Моренетта… Эти слова ничего не говорили князю, хотя… Таррагона, кажется – город, еще с римских времен, а Моренетта… Черт его знает – что это… или – кто? Верно, тоже какое-нибудь селение.

– Что ж вы один-то? – вспоров ножом брюхо увесистой рыбине, поинтересовался второй пастушок. – Небось, обет такой дали?

– Обет, – искоса рассматривая ребят, Егор снова сглотнул слюну. – Много… много рыбы?

– Да хватает. Мы крючки ставили, с утра еще.

С утра – только это слово Егор и понял. И тут же вздрогнул, резко вскинув голову – жаркое солнце уже клонилось к морю, еще пара-тройка часов – и сумерки. Да-а… долго же они с Амандой проспали.

Пастушат беглец понимал с пятого на десятое, и на все вопросы отвечал односложно, со всей осторожностью предполагая, что эти невинные с виду дети вполне могут помогать маврам, прельстившись, скажем, деньгами или чем-нибудь еще.

Опасаясь возможной погони, князь подозревал сейчас любого и уже корил себя за то, что подошел к этим парням. Хотя, с другой стороны, если уж не одежку, так еду раздобыть – оказалось бы весьма кстати принести своей голодной спутнице изрядный кусок жирной печеной рыбы. Да еще б и лепешку…

– Кушайте, пожалуйста, – один из пастушков – кареглазый – разломил лежащую прямом на траве лепешку и, протянув кусок гостю, оглянулся на своего сотоварища, переворачивающего прутиком пекущуюся на углях рыбу. – Скоро поспеет, верно, Мигель?

– Угу.

– А как там у вас, в Таррагоне, красиво? – парнишка снова посмотрел на князя.

– Красиво, – кивнул тот.

– А какая-нибудь река рядом есть? Как вот наша – Льобрегат.

– Лобрегат, – беглец нарочито смачно зевнул, всем своим видом показывая, что сильно устал и не расположен к беседе.

Однако любопытных мальчишек эти его намеки не проняли! В ожидании рыбы оба наперебой принялись задавать вопросы, большую часть которых Егор откровенно не понимал, да и на те, что понимал, отвечать не очень хотелось.

– А сколько в Таррагоне церквей?

– А правда, что тамошний аббат – с бородой?

– Верно ли говорят, будто в Таррагоне рыба дешевая? Сколько стоит?

– Да-да, почем там у вас рыбка? К примеру, вот такая, как эта?

Вожников отмалчивался, уже не раз пожалев, что прельстился этой чертовой рыбой.

– Вы как-то странно говорите, сеньор. Отдельными словами и… не как у нас. Неужели в Таррагоне все так говорят? А. может, вы чужестранец?

Скривившись, князь молча протянул руку за рыбой – хоть что-то получить.

– Осторожнее – горячо! – громко предупредил светлоглазый, да Вожников уже обжегся, отдернул руку…

– Вкусная рыбка! – второй парнишка, Мигель – светленький, с карими глазами, уже откусил изрядный кусок. – Жаль только соли нет.

Слева, из-за буковой рощицы, вдруг донеслась какая-то заунывная песня. Пели мужчины, и довольно нестройно… а вот послышался хохот.

– Рыбаки наши идут! – радостно переглянулись пастушата. – С уловом!

– У них соли и спросим! – встрепенувшись, Мигель тут же вскочил на ноги. – Я сбегаю, ага.

– Думаешь, есть у них?

– Они ж сегодня засаливали. Может, чуток и осталось.

Егор мгновенно насторожился. Все это выглядело довольно подозрительно: мужские голоса, странное поведение парня – ишь ты, соль ему вдруг понадобилась. А, может, не в соли тут дело? Сейчас побежит, доложит, и вся рыбацкая орава бросится ловить беглецов!

Э, нет, так не пойдет, шалишь!

– Я сейчас…

Поднявшись, Вожников успокаивающе кивнул Мигелю и, ускоряя шаг, направился за светлоглазым, уже скрывшимся в роще.

Догнать! Немедленно догнать и… И что дальше – просто свернуть шею? Это было бы вполне надежно, и любой другой преследуемый врагами беглец, наверное, именно так бы и поступил на месте князя… Но только не Егор! Убивать детей он, конечно же, вовсе не собирался… А что тогда? Просто послать в нокаут? Тоже как-то нехорошо – боксер ребенка не обидит… Господи, а тогда что же делать-то? Просто связать, засунуть в рот кляп… Возни долго! Да и чем связывать-то? Хотя придется…

Увидев мелькнувшую за деревьями светлую рубашку парнишки, Вожников перешел на бег… Да, пожалуй, что…

Что такое?

Впереди, на пути Мигеля вдруг возникла женская фигура в длинном приталенном платье, при виде которой Егор на всякий случай спрятался за толстым стволом. Парнишка ошарашенно остановился, едва не налетев на незнакомку, Та вдруг засмеялась, протянув руку, взъерошила пастушонку волосы:

– Куда ж ты так несешься, дороги не видя?

– Ой, извини, – сконфузился отрок. – Я просто спешил, да… Там рыбаков на дороге не видела?

– Видела, вместе с ними и шла.

Черт побери! Вожников ахнул… и откуда она здесь взялась-то? Сказано же было – в кустах дожидаться.

– Я побегу, догоню… соли спрошу.

– Беги, – тряхнув золотистыми волосами, расхохоталась девчонка. – Смотри только никого с ног не сбей.

– Да здесь обычно никто не ходит.

Парнишка умчался, и князь тут же покинул свое убежище, да, выбравшись навстречу девушке, недовольно скривился:

– Ба, знакомые все лица! И что это мы здесь гуляем? Я ж велел где сидеть?

– Ой, да ладно вам, господин, – лукаво улыбнулась Аманда. – Зато я одежду нашла, вот.

Девушка повернулась на пятке, изящно уперев в бок левую руку:

– Ну, как вам?

– Да вроде ничего платье, – заценил Егор. – Где взяла-то? Украла?

– Обижаете! – девчонка фыркнула и, пригладив растрепавшиеся волосы, призналась: – Просто-напросто сняла с огородного пугала.

– То-то я и смотрю – дырка на дырке, – негромко засмеялся князь.

Аманда ничуть не обиделась:

– Ну и что? Все лучше, чем та парусина… Хотя, конечно, все равно – рубище… но все же ходить можно. Вам нравится, а?

– Мне и парусина нравилась, – князь хмыкнул и тут же предупредил, опасливо понизив голос: – Нас могут ловить, и этот мальчишка…

– Ой! – девушка неожиданно расхохоталась, так громко и весело, что Вожников вздрогнул:

– Эй, а ну-ка потише!

– А зачем тише-то? – беспечно отмахнулась Аманда. – Я вот подумала, что, если нас и будут искать, то где? В Матаро, вот где. Ну, или на пути туда – мы же именно так тем рыбакам сказали.

– А вообще – да, – чуть помолчав, согласился Егор. – Я что-то про это и не подумал. Умная ты!

– Да уж не так, чтоб полная дура. Ой… откуда это жареным пахнет? – привстав на цыпочки, Аманда шумно втянула носом воздух. – Вкусно как.

– Пастушки рыбу пекут, – улыбнулся князь. – Меня к столу звали.

– Славно! Может, они и меня позовут? Хотя я и сама могу напроситься… Постой-ка, этот вот тот парень, что едва меня не сбил… Вон он, похоже, обратно бежит уже. Эй, эй! – повернувшись, девушка замахала руками. – Смотри, на повороте лоб об липу не расшиби!

– Это никакая не липа, а ясень! – подбежав, мальчишка остановился, тяжело дыша.

– Сам ты ясень! – улыбнулась Аманда. – Говорят, рыбу жарите?

– Жарим, – Мишель охотно кивнул да, искоса поглядывая на девчонку, прищурился. – Хочешь, и тебя угостим? Если дразниться не будешь.

– Ты не знаешь еще, как я дразнюсь! Да ладно, не буду. Веди! Ой… – повернув голову, девушка вдруг посмотрела куда-то влево, в самые заросли, в буреломы.

– Что такое? – сразу насторожился Егор.

– Звук какой-то странный, – Аманда задумчиво покусала губу. – Как будто бы лязгнуло что-то.

– Да что там может лязгать-то? – усомнился молодой человек. – Разве что капкан. Но я ничего такого не слышал.

– И я не слышал, – подал голос Мигель. – Но старые капканы тут могут быть – правда. Арикс, пес наш, сегодня с утра с переломанной лапою прибежал, пришлось отвести в деревню. Тоже небось в такой вот капкан угодил, а уж мы-то теперь без собаки.

– Не страшно?

– Не-ет, деревня-то рядом, да и волков здесь нет, разве что по зиме забегают, воют. Слушайте… – подросток вдруг склонил голову набок, окинув беглецов вспыхнувшим недюжинным любопытством взглядом. – А вы на каком языке промеж собой разговариваете? Вроде б на наш и похож… но как-то не очень. Это в Таррагоне так говорят?

– Сам ты Таррагона! – рассмеялась Аманда. – Это латынь, чучело!

– Опять обзываешься? А ведь обещала…

– Ладно, прости, – девушка пожала плечами.

– Латынь… – восхищенно протянул парнишка. – То-то я и смотрю… Так вы оказывается, студент, сеньор? – он повернулся к Егору. – Вот здорово! Расскажете нам про студентов?

– Расскажем, расскажем, – Аманда, смеясь, обняла Мигеля за шею. – Еще и песни споем… Веди давай к костру, а то уже в животе все кишки запели.

– Ага, идем, – подросток горделиво разжал кулак. – Вот! Соли раздобыл немного. Рыбаки дали.

Все трое зашагали обратно к костру, не замечая, как кто-то, прячущийся в буреломе, провожал их внимательным взглядом, полным необъяснимой ненависти и лютой звериной злобы. Когда путники скрылись за деревьями, существо накинуло на голову капюшон и, наклонившись, закинуло на плечи лязгнувшую железом котомку. Смеркалось. Порыв внезапно налетевшего ветра унес под деревья шелуху от сушеных тыквенных семечек.

– Ого! Да разве так бывает? – во весь голос смеялся напарник Мигеля Нандо. – Чтоб студенты – да так себя вели?! Они ж все-таки грамотные, ученые.

– И что с того, что ученые? Грамотным тоже иногда повеселиться хочется.

– А ты-то откуда про все это знаешь, Аманда? – недоверчиво щурился кареглазый Мишель. – Будто сама училась.

– А и училась! Правда, не в университете, врать не буду… А хотите, песню спою?

– Давай, давай, спой! Вот славно!

– Ну, слушайте… Жил на свете дровосек, дровосек, дровосек…

Звонким и приятным голосом девушка запела веселую песню – пастушата бурно хлопали в ладоши, смеялись и подпевали:

– Дровосек! Дровосек! Дровосек!

Все четверо сидели у догорающего костра, и Вожников, слушая песни, байки да смех, улыбался, прикидывая, где это простолюдинка смогла обучиться латыни? Быть может, она еще умеет читать и писать? Так ведь говорила уже, что умеет…

– Какая ты добрая и веселая, Аманда! – радостно кричали подростки. – Вот бы все такими были. Хорошо, что вы согласились заночевать здесь – видите, как весело!

– Да уж, весело. А ну-ка, отгадайте загадку!

Добродушно щурясь, улегшийся на траву Егор видел, как нравится девчонке внимание отроков, еще раз отмечая, как странны и непонятны бывают порой люди. Вот та же Аманда – то молчит сконфуженно, слова клещами не вытянешь, а то вдруг начинает болтать, так, что не остановишь. Вот как сейчас…

Покончив с загадками, девушка вновь перешла к байкам, настолько смешным и забавным, что в голос смеялись все четверо, включая саму рассказчицу. Четверо… Впрочем, был еще и пятый. Он таился в ночи, за деревьями, и зыркающие из-под капюшона глаза его сейчас вовсе не походили на человеческие. Это были глаза злобного запредельного существа, настоящего демона смерти. Он злился. Он сегодня не смог убить. Мало того – остро чувствовал исходящую от высокого бородатого парня угрозу. Этот парень был здесь чужим… и не только здесь – везде. И имел какую-то странную способность, особенность… очень похожую на ту, какой обладало само Существо, вовсе не считавшее себя демоном. Да, оно убивало… но убивало лишь светлых ангелов, и – ради гармонии мира. Кровь ангелов давала жизнь солнцу. Такова была плата за существование всего этого мира, цена. И эту цену – цену мира и солнца – знало лишь одно Существо. Оно и платило. И если мир еще провалится в тартарары – то только благодаря ему.

О, как плохо ему было сегодня! Оно хотело… или все же – хотел, ведь с виду Существо походило на обычного мужчину, кем по сути и являлось… снаружи… но не изнутри. Он хотел сегодня взять ангела, вознести – так, чтоб улыбнулось солнце. И долго готовился – присмотрел все заранее, убрал собаку… Увы, Существу нынче помешали, обрекая мир на смерть. И нужно бы поскорей что-то сделать, что-то придумать… но оставаться здесь было больше нельзя. Чувство близкой опасности еще никогда не обманывало, никогда не спало и никогда не приходило напрасно.

Утробно, по-звериному, зарычав, существо поправило на плече лязгнувшую котомку и, бросив злобный взгляд на костер, скрылось в буковой роще.

Утром пылало солнце. Радостно щурясь, оно отражалось в зеленых водах реки Льобрегат, прыгало по бирюзовым волнам близкого моря. Проснувшись, Егор уже успел сбегать с пастушатами искупаться, оставив Аманду присматривать за стадом, и теперь совсем по-детски прыгал на одной ноге, вытряхивая попавшую в ухо воду.

– Эй, эй! – весело улыбаясь, девушка щурилась от бьющего в глаза солнца. – Теперь моя очередь. Вода теплая?

– В море – да, а в речке – не очень, – натягивая рубаху, засмеялся Мигель.

– Вот и хорошо, что прохладная. Самое время прогнать сон.

Когда Аманда вернулась, пастушата уже грузили на телеги большие горшки, полные молоком с первой утренней дойки, парного молочка вдоволь напились и гости, чувствуя себя вполне отдохнувшими и бодрыми для предстоящего обоим пути.

– Пойдем вдоль реки Льобрегат, – тепло простившись с пастушками, поясняла по дороге Аманда. – Потом, уже ближе к горам, свернем к Манреже… Мы говорим – Манрежа, а по-латыни – Манреса будет, понятно? К горе Монтсеррат, конечно, и напрямик тропинки есть, да я их не знаю, придется кругом – через Манресу, так уж куда надежней, ага.

– Угу, – князь покивал, прикидывая будущий путь. – Значит, где речка Льобрегат течет – это Коста Дорада.

– Вовсе нет! – азартно поправила девушка. – Это – Коста-дель-Гарраф, а Коста Дорада куда южнее. Как раз к Таррагоне, ага. Вот в Ман-реже мы паломников из Таррагоны и подождем, а дальше уж с ними, как я и сказала, до святой горы Монтсеррат, а уж там и из Матаро людей хватает – испросить счастья у Моренетты хочется всем.

– У кого, у кого?

– Моренетта – Смуглянка. Чего непонятного-то? – с удивлением пояснила Аманда… и тут же фыркнула. – А, вы же у нас чужак, я и забыла. Но все равно, неужто ничего не слыхали о Черной Мадонне с горы Монтсеррат?

– Да слыхал, – устыдившись, припомнил молодой человек. – Просто вот не подумал, что вы Мадонну Смуглянкой кличете. Прямо панибратство какое-то.

Девушка засмеялась:

– Так она ж своя! Наша Смугляночка.

Светло-шоколадные глаза Аманды сверкнули такой гордостью, словно эта Мадонна была ее хорошей знакомой, даже подружкою, от которой не имелось никаких тайн.

– Ой, скорей бы добраться до монастыря, мне так много надо рассказать Моренетте и много чего попросить, только самое-самое важное, знаете, мне как-то неловко загружать нашу Смуглянку пустыми просьбами, хотя я бы много чего могла попросить. А вы что насчет этого скажете, сеньор Жоржу?

– Всякими пустяками, конечно, Мадонну грузить нечего, – глубокомысленно согласился Егор. – Уж в этом ты, Аманда, права.

– Я думаю, Моренетта никогда не покинет нас, – продолжала девчонка с горящим взором, видно, ей было приятно обсуждать тему. – Ведь, как только нашли, ее же пытались увезти в Манрежу. Ан нет! Так и осталась в горах, там потом часовню построили – Святого Иксле, а затем – и монастырь. Хор мальчиков там… так поют – заслушаешься. Ангелы, право, ангелы.

– Так ты там уже, я так полагаю, была?

– Ну, конечно, была, и не раз! – повернув голову, Аманда всплеснула руками. – Каждый добрый католик хотя бы раз в год старается на Святую гору сходить. Не только мы, каталонцы – но и из всего Арагона, из обеих Кастилий и Леона, из Андалузии, из Наварры даже.

Вожников задумчиво покивал, припоминая историю появления Черной Мадонны, которую краем уже слышал еще в прошлой своей жизни. Вообще, история крайне запутанная – сначала одна была мадонна, потом – веке в двенадцатом – статуя куда-то делась, и из дерева вырезали другую, покрыли специальным составом – а он возьми, да и почерней. Вот и получилась – Черная Святая Дева, Моренетта – Смуглянка – так и пристало прозвище. И почиталась эта Смуглянка по всей Испании и далеко за ее пределами. Ну, а для каталонцев Моренетта давно уже стала своей, можно сказать – домашней.

Размышляя таким образом, Вожников вдруг ясно осознал, что как-то срезать путь, чтоб не тащиться за сто верст киселя хлебать на гору Монтсеррат – не получится, просто не выйдет! Аманде и в голову не могло прийти – как это, не поклониться Мадонне, коль уж выпала такая возможность, да и вообще – почти по пути.

Так что придется пойти в горы, а оттуда уже – в Матаро, девчонка иного пути не приемлет, а князю ее не хотелось бросать. Тем более с паломниками и в самом деле было бы удобней и безопасней – никто не спросит: куда и зачем идут, все ясно и так.

– Слушай, Аманда… примерно когда мы доберемся до Моренетты? Ну, через сколько дней?

– Как погода, – не задумываясь, пояснила девушка. – Если в горах туман – так около недели, а не будет тумана – так дней пять-шесть, уж никак не меньше.

Егор задумался, прикидывая. Что потом, до Матаро – уж никак не меньше, то есть где-то пара недель, к тому времени в Матаро уже подойдут вызванные из Аугсбурга русские дружины «кованой рати», подкрепление, и тогда уж с прытким молодым королем Альфонсо и Кастилией можно уже будет говорить по-другому – с позиции силы, а силу в Средние века уважали все. Попробуй-ка не уважь! По кумполу получить – кому ж хочется?

Да, именно с русским войском, с подкреплением, и будут ждать князя в Матаро – как он и сказал, не подумав. Раньше искать не станут, уж точно, да и стали бы – так что? Конечно, господа инквизиторы во главе с интеллигентным доминиканцем братом Диего вполне могли бы прижать мавританских послов… ежели те еще в городе, что вряд ли. Наверняка сбежали уже в свою Гранаду, с которой, кстати, тоже надобно будет что-то решать. Хотя что там особо решать-то? Вполне достаточно будет громко кулаком стукнуть да мечом погрозить – а ну-ка! Сдайся, враг, замри и ляг! Придет кованая рать – эту фразу всем сказать нужно! Да и король Наварры Карл Добродушный – сын Карла Злого – пущай от общего дела не увиливает – людишками или деньгами поможет, а лучше – и тем, и тем.

– Эй, эй, сеньор Жоржу! Вы слышите меня ли?

Аманда со смехом помахала перед глазами задумавшегося князя руками.

– Да слышу, слышу, – улыбнулся тот. – Чего хотела-то?

– Хорошо бы привал, – попросила девчонка. – Заодно рыбку половим.

Ушлая юная ведьма безо всякого напоминания Вожникова выпросила у пастушков огниво, крючки и несколько волос из лошадиного хвоста – лески. Спросила бы и соль, да постеснялась, вряд ли в деревне имелись ее излишки, соль – вещь дорогая и в каждом доме нужная.

– Зато пряностей разных взяла, – развязывая узелок на полянке под старым раскидистым дубом, похвасталась девушка. – Смотрите, здесь и шафран, и гвоздика. Жаль, перца нет, ну, уж что было. Щавелю еще можем нарвать и чабреца с мятой.

– Нам котелок бы еще нехудо, – усмехнулся Егор. – В плетеной баклаге вряд ли что сваришь.

– Ничего, зато у нас вон что! – Аманда с гордостью вытащила из-за пояса небольшой нож с зазубренным темным лезвием и роговой ручкой.

– Вот это ты молодец! – оценил князь, подкидывая на руке ножик. – Тоже выпросила?

– Нет. Просто взяла, – шмыгнула носом девчонка.

– Ай-ай-ай! Красть, между прочим, грешно.

– Да знаю я, – Аманда сразу же принялась оправдываться, ей вовсе не хотелось выглядеть нечистой на руку в глазах столь благородного кабальеро. – Я бы спросила – парни мне б его и так дали, просто некогда было спрашивать, вот я и взяла, пока вы купались. Нехорошо поступила, скажете?

– Скажу, что ты умница, – рассмеялся князь.

– Нет, правда?

– Правда-правда. Ну что – разведем костер, да пойдем рыбку ловить? Удилища я сейчас вырежу.

На второй день пути горы уже приблизились настолько, что от величественных, покрытых туманом скал просто захватывало дух. Вожников откровенно любовался раскрывавшимся с каждым шагом пейзажем, а ближе к вечеру все чаще делал привалы, искал подходящую для ночлега пещеру, или хотя бы дерево с плотной и развесистой кроной – прошлой ночью беглецы попали под дождь, изрядно вымокли и продрогли. Правда, потом, утром, подсушились на жарком солнышке, но Аманда иногда покашливала, что сильно беспокоило Егора – никаких антибиотиков в этом мире, конечно же, не имелось, воспаление легких или какой-нибудь там пошлый бронхит – болезни серьезные и почти всегда смертельные. Хорошо хоть ребра у девушки, судя по всему, зажили, видать, все же не сломаны, просто ушиб.

– Вон там, в отрогах, должны быть пещеры, – нагнав князя, Аманда показала рукой на желтеющие впереди кряжи, поросшие ивой и редкими пиниями.

– Откуда ты знаешь? – удивился Егор.

Девушка закашлялась:

– Тропинки везде, видите? В разные стороны. А куда тут можно ходить, когда до Манрежи – полдня пути, никак не меньше, уж, во всяком случае, до темноты никак не успеть. Вот путники и искали удобное для ночлега место – и мы поищем.

– Поищем, – улыбнулся молодой человек, невольно любуясь своей юной спутницей, которую не портило даже ужасное рубище, содранное с какого-то пугала еще на побережье.

Хорошая девушка Аманда. Красивая, умная, юмор понимает, к тому же и выносливая – вон сколько уже отмотали, а ей хоть бы хны! Идет себе, на усталость не жалуется. Вот только кашляет, да…

– Не нравится мне что-то твой кашель!

– Мне самой не нравится.

Зашедшись в очередном приступе надрывного кашля, девчонка остановилась, тяжело дыша и вытирая невольно выступившие на глаза слезы:

– Отвару бы попить. Знаю одну горную травку, она как раз здесь и растет.

– Так поищи! А я местечко присмотрю для ночлега. Эх, – нам бы еще котелок, – Вожников посмотрел на близкие горы. – И какой-нибудь родник.

– Да, родник или ручей… что-нибудь будет.

Аманда произнесла это так убежденно, словно не раз и не два уже бродила по этим местам, словно все здесь хорошо знала. А, может, и правда – знала? Здесь и жила… врет, что из Калельи. Хотя… а с чего ей врать-то?

– Так я пойду, поищу.

– Смотри не заблудись, – на полном серьезе предупредит князь. – Если что – кричи.

– Не заблужусь.

Девчонка дернула плечом, вроде бы – и с обидой, но в карих блестящих глазах ее явственно читалась радость, и Егор понимал, чему Аманда радуется – любой женщине приятно, когда о ней беспокоятся.

Черт! Вот снова кашель! Ах, ты ж, чудо… Котелок! Хорошо бы раздобыть котелок, иначе в чем готовить отвар из найденных юной знахаркой трав? Интересно, что это за травки? Что помогает от кашля? Шалфей? Чабрец, иван-чай? Так и ромашка же! А чего ее искать-то – вон ее тут сколько, по всем склонам. Словно маленькие солнышки.

Проводив девушку взглядом, молодой человек, не мудрствуя лукаво, просто обследовал первые попавшиеся тропинки, прошелся, обнаружив и основательный, с раскидистой кроною, бук, и небольшую пещеру, и даже сделанный из ветвей навес, под которым чернело кострище. Аманда оказалась права – и в самом деле, этими тропинками пользовались, и довольно часто.

Вокруг кострища лежали плоские, притащенные для удобства камни, на которых можно было сидеть, рядом, в неглубокой яме, валялись обглоданные добела кости, обрывки подпруги, тряпки и прочий мусор, среди которого Егор обнаружил ржавый обломок ножа и – вот счастье-то! – погнутый медный котелок с прохудившимся донцем. Хоть что-то!

Покрутив котелок в руках, молодой человек выправил подходящим камнем края, и принялся вновь шарить в помойке, прикидывая, чем бы заткнуть дырки? Ничего подходящего ни в яме, ни в ближайших кустах отчего-то не наблюдалось: ни полиэтиленовых пакетов, ни пластиковых бутылок-пэтов, ни паяльника с припоем. И все же с находкой расставаться не хотелось, хотя…

Вожников вдруг улыбнулся и хмыкнул: вот уж точно, как в той поговорке про курву с котелком! Вроде и не нужен, и пользы-то от него никакой нет – дырявый! – а все ж выкинуть жалко.

– Бог в помощь. Да хранят вас Господь и Пресвятая Дева!

Резко обернувшись, молодой человек увидел перед собой одетых в длинные темно-коричневые рясы монахов, числом с полдюжины, старший из паломников – невысокого роста седобородый старец с добродушным лицом – как раз и поздоровался с князем. Остальные монахи – трое уже в возрасте и еще двое довольно юных парней – подростков – молча, с улыбками, покивали.

– И к вам будь благословенен Господь! – отозвался Егор на латыни и на ломаном каталонском спросил: – В Монтсеррат?

– Нет. Уже оттуда, – широко улыбнулся старик. – Поклонились Святой Деве, теперь обратно идем, в Таррагону.

– Ах, вот вы откуда, – молодой человек едва не расхохотался во весь голос – ишь ты, из Таррагоны! Можно сказать – почти земляки.

Один из подростков внезапно закашлялся… точно так же, как вот недавно, Аманда, которой, кстати, уж давно пора бы было явиться. А вот что-то…

– Ого, сколько вас! – послышался за спиной князя звонкий голосок девушки. – Рада вас повстречать, святые отцы.

– И мы тебе рады, дщерь, – светлые, чуть навыкате, глаза старого монаха прямо-таки лучились добротой. – Небось, к Деве идете?

– К ней. Мы рыбаки – попросим у Смуглянки удачи. Благословите, святой отец.

– Брат Гонсало, – старик поспешно представился и обвел рукой своих спутников. – Мы из обители Святого Яго, что в Таррагоне, вот эти трое – брат Жакоб, брат Фома и брат Федериго. И двое вьюношей-послушников – Игнасио и Ансельм.

Все пятеро скромно поклонились, а юные послушники – так почти до земли. Один из них – худющий, с копной спутанных соломенного цвета волос, снова сорвался в кашель.

– Ах, Игнасио, Игнасио, – посмотрев на него, брат Гонсало покачал головой, и, переведя взгляд на Аманду с Егором, добавил: – Вчера попали под дождь…

– Ого, вы тоже! – Аманда закашлялась, содрогаясь всем телом, и князь, обняв девушку, похлопал ее по спине.

– Вам обоим надо больше молиться, – наставительно заметил старый монах. – Тебе, юная дева, и тебе, Игнасио.

– Я… я молюсь, брат Гонсало, – послушник вскинул голову, и соломенные волосы его вспыхнули золотым жаром в лучах заходящего солнца. – Ежечасно молюсь, и вот… кашляю уже куда меньше!

Только он успел так сказать, как снова содрогнулся от приступа, и Аманда, подойдя, участливо погладила его по голове:

– Кроме молитвы еще, может быть, травка поможет. У меня есть.

– Только вот котелок дырявый, – уныло развел руками Егор. – Может, у вас, святые братья, сыщется котелок?

– Конечно же, сыщется! – заверил старик, все с той же ласковой и милой улыбкой поглядывая на девушку.

– Так и заночевали бы вместе, – обернувшись, предложила та. – А то куда вы на ночь-то глядя? Солнце-то садится уже. Вместе бы и поели – у нас печеная рыбка есть, а я бы еще отвар сварила, от кашля. Напоила бы вашего… Эй, как там тебя?

– Игнасио, госпожа.

– Какая я тебе госпожа? – Аманда громко расхохоталась. – Или платье у меня слишком богато, да?

– Ты в любом платье красива, – опустив глаза, прошептал себе под нос юный послушник.

Прошептал, перекрестился и покраснел до самых корней волос, хорошо – на закате сие не очень-то заметно было.

Игнасио было на вид лет пятнадцать, второй послушник, Ансельм – с большими серыми глазами и волосами, черными как смоль – выглядел еще более юным, впрочем, он казался повыше и чуть пошире в плечах, а так эти парни были очень похожи – оба тощие, с тонкими, как тростинки, руками и тронутыми бронзовым загаром лицами, худобой своей и какой-то аскезою напоминавшими лица древних святых, каких рисуют на фресках. Видать, в Таррагоне послушников не кормили… или те просто исполняли какой-то обет, к примеру – не ели днем или придерживались трехразового питания: понедельник, среда, пятница.

– Послушники хоть еще и не монахи, – перехватил жалостливый взгляд князя брат Гонсало. – Но все же должны умерщвлять плоть. Впрочем, на время паломничества их обет снят. Эй, братие! – тряхнув бородою, монах повелительно махнул рукой. – Давайте, разводите костер, да готовьте еду… Идите за хворостом, на ручей за водою!

Минут через двадцать под навесом уже горел небольшой костерок и оранжевые отблески пламени весело отражались в глазах усталых путников, а сверкающие красные искры уносились высоко в небо, казалось, к самим звездам. Кои, впрочем, вскоре затянули невесть откуда взявшиеся тучи – закапал, забил по навесу дождь.

– А все ж таки мы неплохое место нашли, – довольно прошептал молодой человек, укладываясь спать рядом с Амандой. – Ну, как отвар – помог?

– Конечно, помог! Не так уж и часто я теперь кашляю, – под храп монахов тихо отозвалась девушка. – А вот тот, Игнасио… Слышите? Ох, бедолага. Я ему показала траву, сказала, где растет. Он понял – смышленый. Да! Нам монахи котелок дают – насовсем. Сказали – Христа ради пользуйтесь.

– Выпросила? – улыбнулся князь.

– А вот и нет! Пожаловалась только: мол, потеряли свой котелок.

Вожников ласково обнял девушку, прислушиваясь к мерно падающим дождевым каплям, нагоняющим необъяснимую тоску и сон.

– Хороший навес – почти не протекает. Только вон там, где костер…

– Ничего, утром разведем новый.

Аманда кашлянула – уже не с таким надрывом, как раньше, и, словно в ответ ей, зашелся в сухом кашле юный послушник Игнасио.

– Ох, бедолага… Знаете, а он мне свой амулет подарил – красивый! – засыпая, протянула девчонка. – Показать? Вон…

Егор нащупал деревянную облатку с вырезанными латинскими буквами. Кажется – «И»… ну да – Игнасио… и еще что-то… «С» и «Я». Святой Яго! Ну да – монастырь.

– Пусть хоть завтра по пути травки нарвет, – слушая кашель послушника, жалостливо вздохнула Аманда. – Не хуже молитвы поможет, я знаю.

– Ты ж у нас знахарка, – пошутил молодой человек. – Господи, неужто завтра в дождь придется идти?

– Да не будет никакого дождя, – убежденно шепнув, Аманда заворочалась, устроилась поудобнее, положив голову на широкую грудь князя. – Точно говорю – не будет. Я знаю.

Девчонка как в воду глядела, а, может, и вправду – знала, колдунья же – уже с раннего утра в прозрачно-голубом небе вовсю сияло солнышко, а жалкие остатки густо-фиолетовых туч поспешно бежали в горы, где и сгинули, смешиваясь с тающим туманом скал.

– Не зря вчера молились! – разводя костер, довольно заметил Ансельм.

Его напарник – Игнасио – закашлявшись, схватился за грудь, но, увидев Аманду, сразу заулыбался.

– А ведь помогает твоя трава, помогает! Я запомнил, где растет – сбегаю, ежели брат Гонсало разрешит.

– Пойдем у него вместе спросим.

– Беги, – внимательно выслушав Аманду, старый монах посмотрел на послушника. – Прямо сейчас и беги… бегите вместе с Ансельмом. А мы тут пока соберемся, пока помолимся, да и потом не торопясь пойдем – там, у ручья, догоните.

– Догоним! – не сдержавшись, радостно завопил Ансельм. – Конечно, догоним, верно, Игнасио? Травы нарвем и догоним… Побежали, ага!

Испрося благословения, послушники тут же и убежали, тепло простившись с Амандой и князем. Старый монах лишь головой покачал:

– Ах, юность, юность. Еще много чего предстоит пройти этим мальчикам, чтобы стать настоящими монахами и жить ради славы Христа. Много.

Щурясь от яркого солнца, юная ведьма исподволь расспрашивала собирающихся монахов о предстоящей дороге, запоминая, где какая деревня, где лучше остановиться на ночлег, где запастись водой.

Они расстались друзьями – паломники из Таррагоны и беглецы, и долго еще махали друг другу руками, пока монахи, наконец, не скрылись в густых зарослях орешника и дрока.

– Пора и нам, – подойдя ближе, Аманда взяла князя за руку. – Идемте, ага?

– Да, – согласился Егор. – Пошли. Спасибо монахам за котелок. Интересно, найдут послушники твою травку?

– Найдут, – девушка усмехнулась, приглаживая рукой растрепанные вдруг налетевшим ветром волосы. – Я им все рассказала – найдут.

Послушники между тем уже подходили к угрюмому горному кряжу, вокруг которого густо росли кусты бузины и малины, а чуть дальше сплошной зеленой стеною тянулся орешник.

– Жалко, орехов еще нету, – нагнувшись, мечтательно улыбнулся Ансельм. – Эй, братец Игнасио, не эта твоя травка? Игнасио… Ты где?

Сорвав стебель с соцветием, послушник выпрямился, обернулся… И вместо Игнасио увидел за своей спиною монаха в накинутом на голову капюшоне, скрывающем половину лица.

– Да хранит вас Господь, святой брат, – вежливо поздоровался отрок. – Вы ту поблизости послушника не видали? Мы вместе были, да он, видать, отстал. Игнасио зовут, худой, такой, а волосы – будто солома.

– Игнасио? – тонкие губы монаха скривились в легкой улыбке. – Конечно, видал. Он там… лежит…

– Как лежит? Отдыхает, что ли?

– Посмотри сам. Да! Хочешь семечек? Угощу. Бери, бери, не стесняйся. Хорошие семечки, тыквенные… Бери!

Глава 6

Манреса

Узкие улочки плыли зноем, поднимающимся от мостовой и каменных стен домов зыбким серо-голубым маревом, охватывающим все тело липкой неприятной мокротою, пропитывающим одежду тяжелым потом, от которого, казалось, потом не отмыться никогда.

– Такое чувство, будто меня кто-то руками по всему телу трогает, – со вздохом призналась Аманда. – Липкими такими руками, похотливыми… Тьфу! Попить бы.

– Ты ж пила только что, из фонтана, – Егор пожал плечами. – Не напилась?

– Напилась, – согласно кивнула девчонка. – Но уже снова хочу. Ух, и жарит же!

– Ничего, – молодой человек засмеялся, чуть прикрыв глаза. – Настоящий полярник жары не боится!

– Что-что?!

– Говорю – зато весь твой кашель прошел.

– Так это – отвар! И молитва.

– Да-да, конечно, молитва, – покивал князь. – И как я мог забыть? Далеко нам еще?

Аманда изумленно дернулась:

– А я что – местная?

– Так ты же дорогу спрашивала.

– Спрашивала. Сказали – сначала через мост на ту сторону перейти… А где этот чертов мост и далеко ль до него – я не знаю. Эх, выкупаться бы, пот с себя смыть.

– Вот найдем приют, а потом и купаться будем.

Во всем основательный – сказывался жизненный опыт – князь твердо знал, что сначала – дело, а уже потом – разные глупости, типа вот, купания, которое, конечно, сейчас пришлось бы очень даже кстати, но сначала все-таки нужно отыскать приют, о котором брат Гонсало рассказывал Аманде… точнее, это она у него все выспрашивала. Приют при монастыре Святого Бернарда, что – как путники недавно узнали – располагался на той стороне города, за мостом.

Манреса-Манрежа, древний, известный еще до римлян, город среди крутых зеленых холмов. Каменные стены, многочисленные храмы, развалины римских терм, на главной площади перед неказистым собором – ратуша, точнее, здание городского суда и кортесов – приземистое, сложенное из темно-серых, плотно пригнанных друг к другу, камней. Три этажа, коричневая черепичная крыша, довольно мрачный, на взгляд Егора, фасад почти безо всяких украшений, не считая городского герба: внизу – алый крест на серебряном поле, вверху – красные каталонские столбы на золотом. Там, у ратуши, журчал фонтан, построенный, судя по всему, еще римлянами.

Черт! Действительно, пить хочется. Так, что даже голод чувствуется не особо. Ладно уж, это можно покуда и перетерпеть, главное – хоть крыша над головой будет, подождать дней пять паломников из Таррагоны, кои, по словам все того же выспрошенного юной ведьмой брата Гонсало, «бредут в многолюдстве великом». И это было хорошо, что «в многолюдстве», очень хорошо. Разъезды короля Альфонсо хватали всех подозрительных почти не глядя, и беглецы едва не попались, да вот, Бог помог, убежали, крепкие ноги помогли.

Как и предполагал князь, цепь арагонской стражи окружала всю Барселону, и гору Монтсеррат и, конечно же – Матаро. Впрочем, и сквозь нее пробиться можно было – с паломниками, и никак иначе. Самое главное теперь осталось этих паломников дождаться и к ним пристать. В этом смысле Вожников сейчас благодарил случай… или, скорее – Господа, пославшего беглецам встречу с братом Гонсало, на которого теперь и можно было бы ссылаться. Лишь бы…

– Думаю, не откажут, – Аманда повернула голову, словно подслушав мысли своего спутника. – С чего бы им нам отказать?

– Нам их еще дождаться надобно. На что-то прожить: странно, но есть почему-то каждый божий день хочется.

– И платье, – в тон Вожникову заметила девчонка. – Одежду бы купить нормальную, а то уже надоело босиком да в рубище!

– Зато стража пропустила в город безропотно! – Егор неожиданно расхохотался, искоса поглядывая на прохожих, деловито спешащих куда-то по своим делам.

Вот, о чем-то переговариваясь, прошли двое парней в старых башмаках и суконных куртках – судя по виду, подмастерья, попался навстречу дюжий носильщик, тащивший на плечах увесистого вида дорожный сундук, за носильщиком едва поспевал нескладный малый в бархатном голубом камзоле и берете с модными прорезями – видать, хозяин сундука, не иначе. Подозрительно покосившись на бродяг – именно так беглецы сейчас и выглядели – две горничные с пустыми корзинками на всякий случай отошли в сторону и прибавили шагу. Наверняка – на рынок идут, с деньгами.

– Зато нас и пропустили, что с нас взять не…

– Спроси-ка еще разок про мост, милая, – кивнув на сидевшую на углу торговку зеленью, попросил князь. – А то, чувствую, что-то мы тут заплутали.

– Мост? – торговка подняла обветренное морщинистое лицо и хмыкнула. – Вам приют Святого Бернарда надобен?

Беглецы разом кивнули:

– Он!

– Так вам не мост нужнее, а брод, – засмеялась зеленщица. – За мост-то, небось, плату возьмут – а откуда у вас деньги, божьи люди?

– Нет у нас денег, – развел руками Егор. – Нищие мы.

– Вот и я говорю. А брод там, – женщина показала рукою на переулок, криво изгибавшийся куда-то вниз, к блестевшей за крышами речке. – Выйдете к пристани, там еще чуть пройдете. Должно уже мелко быть… ну, в крайнем случае – тебе по шею, девица.

– Если что – переплывем, – засмеялась Аманда. – Спасибо, тетушка.

Арочный римский мост снизу казался очень красивым и выглядел ничуть не хуже Бруклинского или моста Нормандия, правда, без вантов, но отнюдь не менее грандиозный и значительный, тем более для такого небольшого городка, как Манреса. Полюбовавшись мостом, беглецы зашагали по берегу реки, песчаному и поросшему пожухлой от солнца травою.

– Ух ты, славно как! Заодно и выкупаемся, и попьем… прямо вот сейчас, – Аманда довольно потерла ладони и наклонилась к самой воде.

– Эй, эй, – князь без церемоний дернул ее за руку. – Купаться – конечно, да, но вот пить эту воду я бы не советовал. Ты глянь только – какая-то она зеленая, мутная. У фонтана напьемся… должен ведь там быть фонтан.

– Так хочется же!

– Тебе ж сказано – не пей! – нахмурился молодой человек. – Едва кашель прошел, так еще диареи не хватало для полного счастья.

– Чего не хватало?

– Поноса, милая! Тебя от этой воды пронесет точно. Вот только себе представь.

– Ой, ладно уже, – с досадою отмахнувшись, девушка подошла к ловившим рыбу мальчишкам, притаившихся с удочками в камышах.

Подошла, присела, зашептала, чтоб не распугать рыбу…

– Попить? На! – кто-то из ребят протянул ей плетенку. – Только все не пей.

– Я глоточек только. Да! Брод где, не подскажете?

– А вон…

Приют Святого Бернарда располагался при одноименном монастыре – очень и очень небольшом, на две дюжины братьев – в длинной и узкой пристройке, сложенной из кирпича-сырца и крытой соломой. Внутри все было, как в казарме – ряды деревянных нар, дощатый стол, скамейки. Вожникову не понравилось: все как-то уныло, постно… хотя чего же еще ожидать от приюта при монашеской обители?

– У нас-с здесь все работают, да, – говорил «в нос» коренастый монах в перепоясанной простой верёвкой рясе. – Тут два десятка человек поместится, еда у нас один раз – после вечерни, вкусная бобовая похлебка, лепешки, водица. А работать надо на кирпиче – таскать воду, глину месить – все во славу Господню. Ты, мил человек, можешь прямо сразу и приступать… А вот, – монах – брат Себастьян – указал рукой на угловые нары, прикрытые какой-то грязной тряпкой, – твое местечко.

Егор хотел было сказать, что их двое… да проглотил слова – кто же пустит в монашеское общежитие девушку?! Да-а-а… как-то он об этом не подумал, забыл. Да и Аманда хороша – тоже не вспомнила.

– Подъем к заутрене, – между тем продолжал распинаться монах. – Затем – на работу во славу Христову – и так дотемна.

– Паломники на гору Монтсеррат тоже у вас останавливаются?

– Не-ет, – брат Себастьян скривился, словно от зубной боли. – Те – на постоялых дворах. Ну, так что? Бери вон, в углу, лопату, и пошли, отведу… Забыл предупредить – на ночь мы всех запираем, засов ты, верно, уже с той стороны видел. Нерадивых – наказываем, так что уж придется тебе потрудиться, мил человек.

– А… для женщин никакого приюта нет?

– Для женщин – нет! – сурово поджав губы, отрезал монах. – Женщина – порождение Сатаны, на погибель нам создана!

– А можно еще сказать – «секса у нас нет», – пошутил князь. – Так проще получится.

– Что?

– А то, что ваши условия, уважаемый брат Себастьян, мне совсем не подходят.

– Ах, не подходят, говоришь? – монах подозрительно скривился и вдруг, хищно зыркнув глазами, сунул два пальца в рот и заливисто свистнул, вызвав у Вожникова приступ гомерического хохота. Вот так святой брат!!!

Однако тут же стало вовсе не до смеха: на посвист явились два дюжих брата с увесистыми дубинками в руках.

– Для начала мы обломаем тебе бока, – с нехорошей усмешкою пояснил брат Себастьян. – Потом бросим в яму. А потом – будешь работать, как все, никуда ты не денешься!

– Покуда не сдохнешь, – один из дюжих братьев подбросил на руке дубинку.

– Ладно, ладно, чего сразу бока-то? – расслабленно улыбнулся Егор, прикидывая, кого лучше достать?

По всему выходило, сперва – бугаев-дубинщиков, и желательно – побыстрее, нечего тут рассусоливать, ясно с ними все.

– Я вот только спросить хочу, отцы святые, а где тут распятие-то? Может, в том дальнем углу, я не вижу…

– Эй, зачем тебе распятия, скотина?

– Да пусть глянет, Бог с ним. Там, там, в углу… – брат Себастьян устало махнул рукой и тихонько засмеялся. – А я-то думал – с этим повозиться придется. Ан, нет.

Напустив на себя вид совершеннейшего смирения, более подходящего какому-нибудь отшельнику, нежели повелителю полумира, Егор подошел ближе к дубинщикам, перекрестился…

…и перенес вес тела на правую ногу…

Оп! Полсекунды – хук справа – в переносицу!

И – следующие полсекунды – изящный апперкот в челюсть.

Два бугая поплыли, опадая вниз, словно растаявший вмиг сугроб залежавшегося с зимы снега.

Третий, брат Себастьян… Ох, и прыткий же оказался, гад! Вмиг сообразив, что к чему, бросился к выходу…

Подхватив упавшую дубинку, Вожников с ходу метнул ее в монаха, угодив в затылок. Туда и метил. Безо всякой жалости. А нечего тут киднеппингом заниматься! Ишь, упыри, нашли себе бесплатную рабочую силу…

– Что там так долго-то? – едва Егор вышел, осведомилась девушка. – Нас не покормят?

– Думаю, вряд ли, – князь с задумчивым видом поплевал на кулаки – все ж содрал кожу.

– Ой, – заметила Аманда. – Вы что там, дрались?

Молодой человек пожал плечами:

– Да нет. Так, поговорили. Условия нам не подойдут!

– Не подойдут?

– Да и приюта для женщин здесь нет, я спрашивал.

Ночь беглецы провели у брода, в зарослях бузины и дрока. Слава Господу, перед этим напились вдосталь из фонтана, да еще и наелись местной речной рыбы – язь, окушки, даже кусок голавля. Рыбу принесла Аманда. Сама не ловила, просто попросила у юных рыбаков – те и дали. Вообще, Егор давно заметил, что этой девчонке давали, что бы та ни попросила. Ну, а как же – ведьма же!

И все же надо было придумать, на что и где дальше жить. Не постоянно же попрошайничать, к тому же и рыбаки-мальчишки наверняка расскажут о подозрительной парочке. Если уже не рассказали – братьям-сестрам, родителям, да мало ли? Монахи еще… Нужно быть осторожнее! Встреча с городской стражей в дальнейшие планы Вожникова отнюдь не входила.

А место на постоялом дворе некоего Хуана Мавра (как сказали отроки) стоило целую серебряху, вне зависимости, как ее называть – сольдо, грош или денга. Конечно, с полным пансионом, да и монета размером с ноготь, но… У беглецов не имелось сейчас и этого! А нужно было раздобыть.

– Давай думать, как заработать, – уже с утра принялся рассуждать Егор. – Я могу кулачными боями промышлять… Нет! Не годится – слишком приметно, толпу надобно собирать, а подпольные бои тут не устроишь, по крайней мере, не за пять дней… А ты у нас…

Молодой человек искоса посмотрел на только что проснувшуюся Аманду – в лучах поднявшегося над городскими стенами солнца девчонка была чудо, как хороша! Спутанные со сна волосы отливали золотом, карие глаза блестели весело и задорно, а милое личико казалось таким довольным и безмятежным, что Вожников совершенно искренне позавидовал. Вот ведь, умеют же средневековые люди отключаться от всяких грядущих дел, от нехороших мыслей – солнышко светит, мухи не кусают, никто не ругает, не бьет – уже хорошо, уже можно радоваться да слать благодарственные молитвы Пресвятой Деве.

– Ах, славно как! – вскочив на ноги, смеялась девушка. – Солнышко, река… Я пойду выкупаюсь. Вы со мной?

– Нет. Тут посижу – подумать надо.

– Ну-у-у…

– А ты беги, беги, купайся.

– Я быстро!

Укрывшись за красноталом, Аманда сбросила с себя хламиду и бултыхнулась в воду, оставив князя наедине со своими мыслями, касающимися, между прочим, и ее тоже. И нельзя сказать, чтобы эта девчонка совсем ни о чем не думала, нет. Наверное, просто так удобнее, чтоб кто-то за тебя все решил. Кто умеет. Кто может. Или просто – кому захочется, кому не лень.

– Ну, что, красавица, накупалась?

– Угу. А что?

– Я вот тут подумал – ты же ведьма у нас!

Всю веселость с девчонки словно волной смыло. Карие смеющиеся глаза погасли, погасли, юное личико вмиг стало каким-то осунувшимся и серым, длинные, загнутые кверху ресницы, обиженно задрожали.

– Не ведьма я! – всхлипнув, выкрикнула Аманда. – Не ведьма. У меня и грамота есть… была… у-у-у… я же ее потеряла, вот дура-то, дура…

– Ладно, ладно, не плачь, – видя такое дело, Егор бросился успокаивать свою не на шутку расклеившуюся спутницу. – Справку потеряла – ничего! Новую нарисуем… Лично брата Диего попрошу!

– У-у-у… – девушка зарыдала еще больше.

– Да говорю же, вернемся в Матаро – к брату Диего обратимся, он не откажет. Ну, не реви ты! Самолично за тебя похлопочу! Успокойся же! Ну!

– Успокоилась, – всхлипнув последний раз, Аманда сбегала к воде, умылась и, усевшись на берегу, посмотрела на князя. – Чувствую, вы не так просто спросили, ага?

– Угу, – Вожников кивнул и, сладко зевнув, потянулся.

Вот ведь, кажется и выспался уже, и вымылся, а все же… Нет, пора уже к делам переходить, пора!

– Привлекать к себе внимание нам с тобой нельзя, – убедившись, что вокруг по-прежнему ни души, тихо пояснил князь. – Арагонцы, кастильцы, мавры – врагов хватает. Монахи еще могут искать…

– Какие монахи?

– Правда, они тебя не видели, тем лучше. Так! – хлопнув в ладоши, Егор пристально посмотрел девчонке в глаза. – Знахарство, ведовство, приворот, снятие порчи?!

– Что-о?!

Аманда на этот раз не обиделась, сочла за шутку – Егор вовремя подмигнул и улыбнулся:

– Пока только это. Дождь, град и потоп нам вряд ли понадобятся. Да! Кровь-то заговаривать сможешь?

– Смогу, – отведя глаза в сторону, призналась девушка. – И кровь, и зубы.

– Вот и славно! – встав на ноги, Вожников потер руки и зябко поежился в предчувствии некоего несложного и не опасного, но сильно смахивающего на аферу дела, придуманного им вот только что, с опорой на не совсем обычные способности юной ведьмы.

Ведьмы, ведьмы! Хоть и имелась когда-то справка от святой инквизиции, что не ведьма, а все ж Егор-то колдуний нутром чуял! И эту – Аманду – тоже чуял… А в подтверждение вот, хоть взять, да и спросить еще раз:

– Скажи-ка, милая, что ты обо мне думаешь?

– Так ведь говорила уже, – девчонке вопрос не понравился, она даже сделала шаг назад, к речке, однако князь вовсе не намеревался отступать, обращая внимание на чьи-то там слезы.

– А ты еще раз скажи. Ну, прошу же!

Подойдя ближе, Егор взял Аманду за руку, заглянул в глаза… вдруг вспыхнувшие некой неведомой силой – точно волшебною, колдовской. Ах, брат Диего, не тому ты свою справку выдал, не тому… вернее – не той.

– Что хочешь знать? – отстраненным голосом спросила ведьма.

– Главное!

– Никогда!

– Что – никогда? – молодой человек недоуменно моргнул и отпрянул, неожиданно для себя увидав в глазах юной ведьмы столь темные глубины, заглядывать в которые уж никак не хотел.

Однако тогда нечего было и спрашивать!

– Ты никогда не вернешься обратно, – глядя словно бы сквозь собеседника, тихо пояснила Аманда. – Туда, откуда явился, откуда пришел.

– Знаю, – Егор неприязненно скривился, но, справившись с собой, крепко поцеловал девушку в губы. – Спасибо, милая. Извини, что спросил.

Поначалу ведьма, будто заторможенная, не отзывалась никак, но князь обнял ее, прижал к себе и целовал, целовал, целовал, чувствуя, как сердце девушки начинает биться все сильнее и сильнее…

Наверное, дело бы дошло и до большего, нежели поцелуи, кабы не помешали явившиеся некстати рыбаки – мальчишки. Аманда их заметила первой и сразу отпрянула, неожиданно расхохотавшись:

– Нет, ну ведь принес же черт! В самое неподходящее время.

– Ничего, – цинично утешил Вожников. – Думаю, подходящие времена у нас с тобой еще будут. Да и вообще – все будет хорошо. Веришь мне?

– Да.

– Ну, вот и славно. Просто делай, что я скажу – ага?

– Угу, – точно так же, как только что Егор, отозвалась Аманда. И даже улыбнулась – ехидно, лукаво… так, как всегда.

Покусав губу, молодой человек улыбнулся в ответ:

– Я отлучусь ненадолго, а ты пока с мальчишками поболтай. Спроси, знают ли они за городом – а лучше где-нибудь здесь – какое-нибудь укромное местечко.

– Спрошу, – покивав, ведьмочка посмотрела с прищуром. – А если и они спросят, зачем?

– Так они ж все уже видели, – не сдерживаясь, расхохотался Егор. – Ну, как мы с тобой целовались… вот и укромное местечко – сообразят, зачем, чай, не дурни.

Прыснув, Аманда отвернулась конфузливо, правда, потом бросила князю вослед:

– А, может, нам такое местечко и впрямь не помешает, ага?

– Угу! Ладно, жди, милая.

Часа полтора-два Вожников проболтался на местном рынке, где никто не обращал особого внимания на его акцент или латынь – приезжих в Манресе хватало, рядом – Черная Мадонна, Смуглянка, поклониться которой хватало охотников во всем католическом мире. Болтали здесь и по-французски, и по-итальянски, и по-баварски, а пару раз Егор слышал и польскую речь.

Сам он прикидывался то глуховатым, то немым, то терзаемым жуткой зубной болью. Притворялся, спрашивая помощи у тех, кои, по его мнению, могли что-то знать, и, как вышло, юродствовал не напрасно:

– А ты, парень, к лекарю сходи. Если денежки есть, конечно.

– Э, к лекарю! Что он может, твой лекарь, братец Антонин! Вот есть одна знахарка, так она, что хочешь, заговорит – и берет недорого.

Вожникова интересовали цены. На приворот, на снятие сглаза и порчи, на заговоры крови и зубов, и на все такое прочее, дабы было с чего строить коммерцию… пусть и на пять дней, но… А, впрочем, почему на пять? Таррагонские паломники не поезд, по расписанию не ходят. Это брат Гонсало Аманде сказал, что – дней через пять, а, может, тут и неделей пахнет… или даже месяцем – все в руках Божьих!

Хотя – и месяц, по сути, не срок. Сейчас главное – снять пенки и не зарываться.

– И я знаю одну знахарку, – улучив момент, похвастался князь. – Зубы заговаривает, порчу снимает, ежели надобно – приворот может навести. И берет – не флорин, а ровно вполовину меньше.

– Иди ты! – не поверил «братец Антонин» – высокий, слегка сутулый мужчина с небольшой черной бородкой, торговец медной посудой. – За приворот – меньше флорина? Да быть такого не может!

– Вы там о чем это? – беседой заинтересовались и покупатели, и соседние продавцы.

– Да о знахарке. Больно уж дешево она берет. Может, не умеет ничего толком?

– Как же не умеет! Я вот суставами маялся, так заговорила – и не знаю горя теперь.

– А зубами, смотрю, мучаешься!

– Так ведь не сразу заговоры помогают-то.

– Это правда, друзья, не сразу. Со мной как-то раз забавный случай вышел…

– Эй, эй, парень! – едва Вожников собрался уйти, как его едва не ухватили за рукав. – Знакомую-то твою, если что, как найти?

– У римского моста сидит один странник, у него и спросите. Знахарку Марией кличут.

Естественно, странником был сам Егор, а Марией – Аманда. Почему именно Мария? Так князь сказал, что на ум пришло. Мария – пожалуй, самое распространенное женское имя, так уж пусть будет.

Все утро молодой человек прослонялся у моста зря, коротая время за пусканием по воде «блинов» на радость местным мальчишкам, устроивших даже какой-то своеобразный тотализатор, в которых все время выигрывал Вожников, что его вовсе не радовало – клиенты-то так и не шли! А кушать, между прочим, хотелось так, что в желудке ныло. Ну, где же вы, чертовы страждущие, мирные обыватели, почтеннейшие горожане, наводящие друг на друга порчу и сглаз, подмешивающие в питье приворотное зелье или – уж в крайнем случае – страдающие какими-нибудь хроническими болезнями: мочевыводящих путей, почек или суставов – все равно. Где ж вы?! Куда ж пропали? Дешевле приворот не найдете, нет, шалишь!

– А ты, чужеземец, можешь на дюжину «блинов» метнуть?

– Да отстаньте вы, – поглядывая на мост, со вздохом отмахнулся Егор. – Могу, конечно. Камень только подходящий нужен.

– А какой подходящий? Вот этот или вон тот?

– Эй, кто тут странник?

Странник… Вожников и внимания сперва не обратил – заговорился с мальчишками. Так позвали еще раз, от края моста – некий небольшого росточка господин в крепких кожаных башмаках и длинном плаще с поднятым капюшоном. Замаскировался, блин… Жарковато, вообще-то. Впрочем, это для русского жарковато, а для каталонца – очень даже прохладно: да, солнце, но ведь и ветер! Жуткий пронизывающий ветер… легкий освежающий ветерок…

– Я Странник! – Егор бегом бросился к мосту. – Что вы хотели, любезнейший сеньор?

– Я… я… – клиент заоглядывался, замялся.

– Мы можем прогуляться и по пути спокойно поговорить, – быстро предложил молодой человек.

– О, да-да, прогуляться, – обрадовался низкорослый. – Так и сделаем… Да, а правда – меньше флорина?

Этот хотел снять венец безбрачия. Всего-то. Знахарка Мария, промышлявшая незаконным предпринимательством в ореховых зарослях на самой окраине города, проделала это быстро, изящно и со вкусом, демонстрируя весьма импонирующий клиенту профессионализм и знание специфических терминов, типа «заклятие девы», «крови непорочной девственницы» и «снятия злых чар». Усадив клиента на старый пень, Аманда принялась кружить вокруг него с прытью хорошего парикмахера: что-то бормотала, делала руками пассы, расспрашивала, мол, неужто у такого симпатичного и, несомненно, достойного мужчины никого на примете нет?

– Да есть, как не быть? – под монотонный голос ведьмы расчувствовался немолодой уже сеньор, – Одна женщина, звать ее Ланда… но она простая крестьянка, а я – купец.

– Ты ее любишь? – грозно вопросила «знахарка Мария».

– Конечно!

– А она тебя?

– Думаю, и она испытывает ко мне какие-то чувства, – купец отозвался тихо, но вполне убежденно. – Но она крестьянка, а я…

– Она крепостная? Раба?

– О, нет! Говорю же – из небогатых крестьян. Но у нее и участок свой, и часть пастбища.

– Вдова?

– Вдова.

– А дети?

– Трое. Мальчик лет десяти и две дочки на выданье.

– На выданье… хм… вот оно что, – юная колдунья ненадолго задумалась, после чего, воздев руки к небу, произнесла с чувственным пафосом: – Твоя Ланда – твоя судьба. Господь хочет, чтоб вы были вместе.

– О, Боже! Так ведь и я этого хочу! Но…

– Сын ее будет тебе первым помощников в лавке…

– Он уже!

– Дочкам дашь приданое. Не очень большое. И помни – Господь вознаградит тебя куда большим!

Потом пришли двое «вечных» подмастерьев, молодых мужчин лет по тридцати, из-за почти полного отсутствия социальных лифтов так и не выбившихся в мастера. Оба хотели напустить порчу на гнобившего их хозяина, по их словам – скотины, каких свет не видывал, однако Аманда заниматься «черным колдовством» отказалась наотрез, да выгнала бедолаг в шею.

«Приворот» у девчонки тоже не прокатил – всем страждущим она так и заявляла: сердца женщины, мол, надобно добиваться: оказывать знаки внимания, самому становиться лучше, любить, наконец… а не надеяться на какие-то там гнусные «дьявольские» снадобья!

– Ну и мужики пошли, – устало вытерев со лба пот, пожаловалась «знахарка» заглянувшему в конце дня Егору. – Из дюжины – только двое нормальных, остальные все злыдни какие-то – то приворот им, то порчу, сглаз навести, или уж, в крайнем случае – отравить чужую корову. Ну, как же можно так жить-то, всех вокруг себя ненавидя?

– Ой, здесь еще цветочки, – пессимистично усмехнулся молодой человек. – Ты, милая, России не видела. Вот уж где злобы-то – завались! Все друг другу завидуют, друг друга ненавидят – власть – народ, народ – власть… Ох, что уж и говорить-то. Здесь все же люди порядочнее, честнее, даже добрее, что ли.

– Да уж, добрее, – тяжело вздохнув, Аманда искоса посмотрела на князя. – Я и говорю – то привороты, то порча. Добрее некуда!

– Ну, хоть что-то заработали.

– Да заработали, – ведьма подкинула на ладони серебряшки, рыбьей чешуей сверкнувшие в свете клонившегося к закату солнца. – На пару дней хватит. Где эта корчма-то? Как его… Хуана Мавра.

– Я спросил уже. Идем, Аманда, идем, а то уж и стемнеет скоро.

Корчма, точнее – постоялый двор и харчевня – Хуана Мавра располагалась на южной окраине города, невдалеке от массивных ворот с приземистой надвратной башнею, на взгляд Вожникова, вполне способной выдержать даже ядерную атаку. На узком, вытянутом дворе, впритык заставленном возами, какой-то высокий худой мужчина со злым, смуглым до черноты, лицом, сурово отчитывал слуг – трех молодых парней, сконфуженно склонивших головы и мявших в руках шапки.

– Какого ж дьявола вы задали чужим лошадям столько овса? Так никакого фуража не напасешься! Сена, сена надо побольше класть, ух, проваливайте, чтоб вас мои глаза не видели!

Судя по ругани и поведению, сей смуглый человек и был хозяин, Хуан Мавр, встретивший новых постояльцев, надо сказать, не очень-то ласково: что-то буркнул, да махнул рукой – заходите, мол – правда, плату вперед взять не забыл.

– За наши-то деньги мог бы быть и поласковее, – глядя в спину хозяину, негромко промолвил Егор. – Интересно, тут и в самом деле «все включено» или как? Впрочем, что гадать? Пошли-ка! Эй, эй, хозяин, нам бы перекусить что-нибудь!

Трактирщик даже не оглянулся, так и скрылся в дверях длинного, похожего на старый сарай, строения, с крытой соломой кровлей – судя по всему, это и был искомый мотель, ибо ничего другого подобного поблизости что-то не наблюдалось, если не считать пары глинобитных амбаров и птичника.

Внутри тускло горела сальная свечечка, одна-единственная на всю трапезную, перегороженную тремя длинными столами, устланными, за неимением скатертей, все той же соломою. За дальним столом сидела какая-то подозрительная компания из пяти человек в серых, с капюшонами, куртках, в какие обычно одевался весь местный плебс. Все пятеро лениво потягивали что-то из больших деревянных кружек и вполголоса обсуждали какие-то свои дела. Кстати, свечка как раз на их столике и горела, еще больше сгущая тьму во всех углах.

Никакого внимания на вошедших подозрительные людишки не обратили, хотя один из них все ж таки обернулся – лицо у него оказалось нехорошее: какое-то кривое и узкое, как серп, правда, толком-то беглецы его не разглядели – темновато было.

К большому удивлению Вожникова, едва они с Амандой уселись за стоявший сразу напротив входа стол, как из темноты шустро вынырнул молодой служка с двумя кружками в руках и, улыбаясь, слегка склонил голову:

– Вот вам пиво, мои господа. Свежайшее имбирное пиво! Пейте, а я сейчас капусточки принесу.

– Капусточка – это славно, – потерев руки, молодой человек взял кружку и, сделав глубокий глоток, закашлялся, едва не подавившись.

Аманда хлопнула глазами:

– Что такое, сеньор?

С полминуты Егор, словно выброшенная на берег рыба, хватал губами воздух, а потом выругался и в сердцах сплюнул на пол:

– Обычно морды бьют за такое пиво! Мало того что кислое, так еще и разбавленное какой-то мочой.

– Обычное пиво, – опасливо попробовав принесенный напиток, пожала плечами девушка. – Это еще ничего, бывает и хуже.

– Не знаю, где хуже, но…

– Пожалуйте, капусточка!

Подбежавший слуга шваркнул на стол глиняное блюдо с каким-то жутко пахнущим месивом, не вызывавшим у князя ни малейшего проблеска аппетита.

– Кушайте на здоровье!

– Э, ты издеваешься, что ли? – не выдержав, Егор грозно нахмурил брови и схватил служку за рукав. – Что, нормальной еды никой нет?

– Почему же нет? – пожал плечами парень. – Есть. Но только за отдельную плату, мои господа.

Вожников хмыкнул и скривился:

– Вот вам и все включено! Ладно, скажи, что там у тебя есть… на пять серебряшек?

– А много чего есть, уважаемые! – сразу же оживился служка. – Можем яичницу с луком сварганить, пожарить рыбу, принести кувшинчик доброго вина…

– Вот с вина и начни, – покивал молодой человек, глядя, как Аманда отсчитывает парню монетки. – Надеюсь, оно не такое мерзкое, как ваше пиво. А потом тащи все – и яичницу, и рыбу… да, свечку не забудь и еще хлеб, есть у вас хлеб-то?

– Есть вчерашние булки.

– Черт с ним, – махнул рукой князь. – Тащи вчерашние, надеюсь, они еще не успели зачерстветь.

А вот вино оказалось на удивление приятым, вкусным, да и дымящаяся яичница из десятка яиц тоже пришлась вполне впору, как и жаренная на вертеле рыба. Вчерашние булки, конечно, особой мягкостью не отличались, но тоже ничего – зубы не сломаешь.

Умяв принесенную трапезу, гости повеселели и в сопровождении все того же слуги отправились в опочивальню… где, кроме них, оказалось еще человек восемь! Едва служка распахнул дверь, как всех обдало смрадом давно не мытых тел и еще каким-то не менее гнусным смердящим запахом – то ли мочи, то ли свежего навоза. А какой храп здесь стоял! И, главное, у каждого – наособицу: те, кто спал у стены, храпели этак нежно, булькающе, словно зарвавшийся саксофон в какой-нибудь джазовой миниатюре, расположившиеся на отдых у закрытого плотными ставнями окна гудели басовито, как рассерженные паровозы, а спящие на полу прямо-таки посвистывали, так что выходила какая-то слаженная симфония, чем-то напомнившая Егору известную мелодию Хачатуряна.

– Нет! – с порога заявил молодой человек. – Этот «Танец с саблями» нам не подходит. Не найдется ли у вас, любезнейший, так сказать, отдельного кабинета? Ты же видишь – я с дамой.

– А у нас приводить нельзя! – обернувшись, неожиданно возразил служка. – Для утех у нас и свои лярвы есть – заказывайте!

– Ого! – Вожников нехорошо прищурился. – Ты, кажется, мою подружку плохим словом назвал? Набить бы тебе морду, да уж ладно – комнату найдешь, прощу.

– Ну, вообще-то так не положено… – замялся корчемщик.

– А в морду? И – за отдельную плату?

Аманда без лишних слов сунула в ладонь слуги оставшиеся монетки.

– Для дорогих гостей чего только не сделаешь! – довольно ухмыльнулся парень. – Идите за мной, господа.

Покинув пропитанную храпом и смрадом опочивальню, молодые люди вслед за свои провожатым вышли во двор, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. В черном небе ярко сверкала луна, и желтые звезды равнодушно взирали на постояльцев.

Слуга обернулся:

– Вы обождите чуток, я сейчас…

Как он выглядел, Вожников не смог бы сказать – не разглядел, темновато. Круглолицый, среднего роста, довольно молод – лет, может, восемнадцать-двадцать. А блондин ли он, брюнет или рыжий… впрочем – какая разница-то?

Ловко пробежав между возов, корчемщик скрылся во тьме… И тотчас же со стороны амбара послышались глухие звуки ударов и какие-то вопли:

– А ну, пошли вон, кому сказано? Убирайтесь живо, иначе хозяина позову, а уж он церемониться с вами не будет!

– Пожалей, Марко, не гони! Где ж мы ночевать-то будем?

– В людской заночуете, или вон, во дворе! А вообще – вовремя за постой платить надо.

– Да мы…

– Я сказал – проваливайте! Вот вам, вот!

Снова звуки ударов, потом вопли… и все вдруг как-то резко затихло, словно бы и не было ничего, лишь запоздало залаял проснувшийся пес… да и тот сразу же ласково заскулил, видать, узнал служку.

Вернувшись к гостям, Марко негромко позвал:

– Идемте.

Новые постояльцы переглянулись и молча зашагали вслед за своим провожатым, стараясь не зацепиться о стоящие тут и там телеги.

– Вон, – обернувшись, слуга указал рукой на амбар. – Там и ночуйте, ворота открыты.

К удивлению Вожникова, в амбаре слева от входа стояла большая кровать под матерчатым балдахином, откуда, судя по всему, Марко только что выгнал задолжавших заведению господ, место которых, ничуть не побрезговав, тут же знали беглецы, с удовольствием растянувшись на набитом свежей соломою тюфяке.

– Травой пахнет, – тихо промолвила невидимая в темноте ведьма. – Сеном.

Несколько утомленный прошедшим днем, князь уже собрался спать, как вдруг почувствовал на своей груди нежную девичью руку:

– Я не буду говорить, что мне холодно или страшно, – прошептала Аманда на ухо. – Я просто хочу мужчину. Но… если вы хотите спать, то…

Протянув руку, молодой человек наткнулся на теплую грудь… и когда это девчонка успела раздеться? Впрочем, ее балахон не так уж долго снимать… надо будет купить хоть какое-то платье, купить… купить… купить…

– А ты пахнешь сеном, милая девушка.

– Это плохо?

– Нет. Очень даже хорошо.

Увы, следующий день оказался куда менее удачным, нежели первый: к услугам «знахарки Марии» обратилось лишь трое человек, из которых двое – сексуально озабоченные подростки, явившиеся купить приворотное зелье. За отсутствием снадобья Аманда попыталась было объяснить парням, как надо ухаживать за девушками, но те слушать ее не стали: парней интересовали вовсе не ухаживания, а несколько иной процесс, куда более физиологичный, о чем один из вьюношей – с забавными оттопыренными ушами и прыщом над верхней губой – выразился незамысловато и прямо:

– Нам бы такое снадобье, что подлить в питье, и девчонка бы сразу ноги расставила! А ухаживать у нас денег нет, да и некогда.

Уже ближе к вечеру слушая рассказ напарницы, Вожников хохотал:

– Ах ты ж, черт! Говоришь, духи с феромонами ребятишки прикупить хотели? Чего ж не продала? Набрала б, вон, водички из речки.

Амана обиженно отвернулась:

– Вы ж знаете, я обманывать не люблю. И приворотами никогда не занималась.

– Жаль, – расстроенно почмокал губами князь. – Нам сегодня почти нечем платить за отель. По крайней мере – амбар нам уж точно не светит, придется спать в людской.

– Поспим, – повернув голову, девушка вдруг улыбнулась. – Смешные мальчишки, забавные.

– Какие мальчишки?

– Ну, те, что приворотное зелье спрашивали.

Егор ничего не сказал, лишь посмотрел на реку, на заходящие солнце, да, махнув рукой, поднялся со старого пня – пора было возвращаться домой, сиречь – на постоялый двор Хуана Мавра.

– Да, пойдем, – вздохнув, согласно кивнула Аманда. – Может быть, завтра нам больше повезет. Да и вообще – паломников скоро дождемся, поклонимся Моренетте, и – в Матаро. Ах, господин Жоржу, я прямо представить боюсь – а что там, на родной земле-то? Кому я там нужна? Дом мой сгорел, и…

– Не сгорел, а сожгли, – заметил князь, выбираясь из кустов на узкую тропинку, идущую вдоль реки к римскому мосту. – Как придем, заявление напишешь алькальду, пусть расследование проведут, поджигателей установят.

– Ага, найдут их, как же! Хотя… – девушка хмыкнула и, щуря глаза, посмотрела в сверкающее золотом близящегося заката небо. – Кто поджег, я и так знаю, вернее – догадываюсь. Ну, да Бог им судья.

– Что, и судиться не будешь?

– Не буду, – грустно усмехнулась Аманда.

– Не веришь в правосудие?

Обернувшись, Вожников протянул руку, помогая девчонке перебраться через неширокий, впадающий в реку, ручей.

– В правосудие я как раз верю, – поблагодарив за помощь, заявила юная ведьма. – Только и соседей своих знаю неплохо. Нынче наш инквизитор, брат Диего, ко мне неплохо отнесся, разобрался во всем… А что будет завтра – кто знает? Опять в колдовстве обвинят. Не хочу, чтоб меня вдруг подвергли пыткам, или сожгли… следом за домом. Даже если и алькальд рассудит по справедливости – я-то одна, и вступиться за меня совершенно некому! Нет, нет, я понимаю, что мой покровитель – вы, сеньор Жоржу, – тут же поправилась девушка. – Но вы скоро навсегда покинете наши края. А я – останусь. Со всеми своими соседями, слухами, сплетнями и прочим.

– Замуж тебя выдадим, – снова завел старую тему Егор. – Не беспокойся, найдем хорошего жениха.

Аманда скривилась, словно от зубной боли:

– Да говорила ж уже – кто возьмет безродную бесприданницу? Где такого человека найти… тем более – хорошего?

– А мы все же поищем, – Вожников оглянулся и, подмигнув девушке, едва не столкнул с пути какого-то прохожего.

– Ах, простите, сеньор, – тут же сойдя в траву, молодой человек приложил руки к груди.

– Да ничего, – прохожий – среднего роста мужчина с бритым лицом и длинными светлыми волосами – смотрел вовсе не на Егора, а на шедшую чуть позади Аманду.

На которую и указал кивком, шепотом спросив:

– Знаменитая знахарка Мария не она ли будет?

– Она! – обрадованно подтвердил Егор. – Вы совершенно правы, почтеннейший, – эта серьезная дева и есть знаменитая знахарка!

– Ну да, так мне ее и описывали, – слегка поклонившись, мужчина окинул чуть смутившуюся девчонку самым пристальным взглядом, обычно свойственным самым придирчивым покупателям или недоверчивым сутяжникам, всегда ожидающим подвоха. – Красива и очень юна. Право, и не знаю даже, справится ли она с моим делом… может, кого-нибудь поосновательней поискать?

– Поосновательнее не найдете! – усмехнулся молодой человек. – Не сомневайтесь! Аман… Мария – именно та, кто вам поможет во всех ваших делах.

– Вы как-то странно говорите. Чужестранец? – незнакомец столь же подозрительно посмотрел на князя.

– Чужестранец, – с улыбкой подтвердил тот. – Странствующий студент.

– О, так вы, наверное, в Саламанку идете?

– Именно так. Вот только поклонюсь Монтсерратской Деве – и пойду. Так что у вас за дело-то? – поглядывая на скрывшееся за зубчатой надвратной башнею солнце, Вожников быстро перешел к главному. – Рассказывайте, не стесняйтесь, любезнейший. Мы с Марией издавна вместе странствуем.

– Я могу и по латыни рассказать, – неожиданно улыбнулся незнакомец. – Тоже ведь когда-то в Саламанке учился… правда – не до конца. Отец умер, оставил мне все купеческие дела.

– О, да вы купец!

– Так, торгую… О, совсем забыл представиться – зовут меня Мигель, Мигель Микачу, если по-местному, меня в Манресе всякий знает, к слову сказать, но дело-то не во мне, а в моем сыне.

– А что с вашим сыном такое?

– Понимаете… трус он у меня! – сеньор Микачу выкрикнул это с надрывом, словно вдруг решившийся на сложную и непредсказуемую операцию пациент.

– Давайте, мы хоть вон тут, на камни, присядем, – осматриваясь вокруг, предложил Егор.

Все трое спустились к реке и уселись на плоских, нагретых солнцем камнях, глядя, как невдалеке, весело гомоня и поднимая брызги, купаются в речке ребята.

– Рассказывайте поподробней, сеньор, – попросила Аманда. – В чем тут дело-то? Вообще-то, не так уж и много людей по-настоящему храбрых.

– Понимаете, я один живу – вдовец, – промолвил торговец. – Тем более – все время в пути, а после смерти жены Лупано – это сына моего так зовут – няньки воспитывали. А вот сейчас подрос он – скоро семнадцать, – и я как глянул… Господи! Ну и помощник вырос – мало того что ничего толком не умеет, так и боится всего и всех! Ребята на улице его постоянно бьют, обижают, он уже и не выходит-то никуда, все дома сидит, молится…

– А девушки ему какие-нибудь нравятся? – осведомился князь. – Ну там, соседка, может, какая?

– Даже не знаю, что и сказать, – сеньор Микачу задумчиво покачал головой, глядя, как с хохотом толкают друг дружку выбежавшие из воды ребята. – Моего б давно головой макнули да надавали б пинков…

– Что, все так плохо? – скосила карие глаза юная ведьма.

Купец развел руками:

– Увы! Знаете, я было хотел отправить его куда-нибудь одного – да хоть к Моренетте, на Монтсеррат… не всегда ж я буду рядом…

– Не согласился?

– Увы.

Купальщики убежали уже, в спокойных водах реки отразились высокие арки моста и пока еще светлые звезды.

– Ничего! – вскочив на ноги, Вожников хлопнул торговца по плечу. – Ваше горе вполне поправимо, любезнейший сеньор. Пусть ваш Лупано придет завтра с утра к Южным воротам…

– Приведу за руку, боюсь, он один не пойдет. Ой, совсем забыл спросить – вы дадите ему эликсир храбрости?

– И эликсир тоже, – хохотнул князь. – Но… ваш сын должен подвергнуться испытаниям.

– Я согласен. Пусть!

– Тогда по рукам!

– По рукам, – сеньор Микачу вытащил из объемистого, висевшего на поясе, кошеля, золотую монету.

Целый флорин!

– Это вам задаток. И имейте в виду, на своего сына я денег не пожалею. Только избавьте его от гнусной и постыдной трусости.

– Ничего, ничего, избавим! – подкинув золотой на ладони, с удовлетворением заметил Егор. – Не сразу, конечно, но… вы верьте!

– Я многим верил, но… – поднимаясь с камня, торговец мягко улыбнулся. – Знаете, а я ведь никому так много о своем сыне не рассказывал… а вот вам рассказал, и даже как-то легче стало.

– Вот и славно! Да не переживайте вы, все хорошо будет! Завтра у Южных ворот, не забудете?

– Не забуду, у Южных ворот.

Простившись с клиентом у моста, беглецы, ускоряя шаги, отправились на постоялый двор Хуана Мавра.

Флорин! Или – по-местному – настоящий золотой реал!

– Сегодня гуляем, Аманда!

– Ой, господин Жоржу, сказать по правде, что-то не нравится мне вся эта затея. Как же мы сможем сделать из труса храбреца? И эликсира меня никакого нету…

– Эликсир купим… или наберем в каком-нибудь роднике, фляга у нас имеется. Кстати, милая дева, – Егор повернул голову. – Что ты насчет славного сеньора Микачу скажешь?

– Судя по одежде, он довольно богат, – не задумываясь, отозвалась девушка. – Торгует, скорее всего, с Гранадой… или с Магрибом – кафтан у него длинный, такие мавры носят. Думаю, он – торговец апельсинами и цветами.

– С чего ты взяла? – удивился молодой человек.

Аманда облизала губы:

– Запах. Такой кисло-сладкий, терпкий…

– Однако я ничего такого не почувствовал! А ты – умная.

– Я просто внимательная, – улыбнулась ведьма. – Как и любая женщина.

Князь задумчиво почесал бородку:

– Вот уж не думал, что торговать апельсинами – столь прибыльное дело.

– Очень прибыльное! Богатые люди заводят сады, покупают фрукты…

– А нам с тобой нынче повезло! – рассмеялся Егор. – Минимум на дюжину флоринов мы столь славного сеньора раскрутим! Как говорится – не прячьте ваши денежки по банкам и углам… Грузите апельсины бочками.

– Опять обман, – грустно протянула Аманда.

– Обман? Ну уж нет! – подмигнув, князь взял девушку за руку. – Поверь мне, милая, и за пару-тройку дней в человеке можно изменить многое. Самое главное – заставить в себя поверить!

Закоренелый трус Лупано Микачу оказался смешным подростком – длинноруким, нескладным, лопоухим, прятавшимся за широкой спиною отца, словно совсем уж несмышленыш-малыш – за мамкиной юбкой. Он даже разговаривать боялся, дрожал, время от времени шмыгая носом, а, украдкой взглянув на «знахарку Марию», вдруг покрылся густым пунцовым румянцем. Даже уши – и те загорелись пожаром, вспыхнули.

– Лупано, сынок, не стой столбом, поздоровайся!

– З-з-здравствуйт-те…

– Прическу поправь, – прищурив глаза, Аманда строго поглядела на парня, еще больше сконфузившегося от столь неприязненного, с затаенной насмешкою, взгляда. – Зачеши пряди на уши, а для начала – голову вымой. И шапку смени – что это за шапка, прости, господи? Какой-то дурацкий колпак. К тому же она тебе мала, кажется.

– Оставляйте сына, любезнейший сеньор, – Вожников успокаивающе похлопал торговца по плечу. – Вечером заберете… или он сам придет.

– Лучше бы з-зазабра-ать… – состроив уморительную гримасу, словно вобравшую в себя весь ужас призывника пред страшной российской армией, в которой (если верить разного рода общественным комитетам) только и знают, как пытать, насиловать и убивать несчастных детушек.

Егор знавал таких вот, с позволенья сказать, защитничков, инфантильных до мозга костей молодых людей обоего пола, наводнивших все социальные сети и страшно боявшихся взрослеть. Подростком ведь жить удобнее – знай себе, развлекайся, не нужно ни за кого отвечать, даже за тебя самого – и то родители отвечают. А тут вдруг – в армию… Или – что по нынешним временам для недорослей еще хуже – в общагу! Ладно, за себя постоять, но ведь нужно еще и трусишки-носочки постирать, приготовить ужин, денежки родительские распределить – да как же тут без мамы управиться? Или, в случае с Лупано – без папы?

– За город пойдем, – подходя к распахнутым воротам, пояснил Егор. – Выберем там поудобней местечко, чтоб и побегать можно было и кулаками помахать, потренироваться. Эй, Лупано? Ты латынь понимаешь?

– Н-н-емного говорю, сеньор.

– Уже хорошо! А кто учил?

– М-монах один приходил. Из монастыря.

На протяжении всего пути парень затравленно оглядывался, с тоской взирая на оставшиеся далеко позади башни и стены Манресы и искоса поглядывая на своих спутников, которых откровенно побаивался, в глубине души проклиная отца за устроенное испытание.

Поднявшись на крутой холм, путники осмотрелись и по узкой козьей тропе спустились к лугу, останавливаясь возле неширокого ручья с прозрачной водою.

– Ого, холодная! – напившись, воскликнула Аманда.

Вожников тоже склонился, опустил руку:

– Не такая уж и холодная, градусов семнадцать будет. Давай раздевайся – купаться будем!

– Ку… купаться? – недоверчиво переспросил подросток. – Но ведь… ведь мы же замерзнем!

– Небось, не замерзнем, – скинув рубаху, Егор подскочил к парню. – А ну, давай, живо, не то прямо в одежке выкину! Аман… Марию не стесняйся – она отойдет.

– Но, господин… – в светлых глазах юноши вспыхнул настоящий ужас.

– Считаю до трех! Раз… два…

– Нет-нет! – упав на колени, взмолился нечастный. – Ради всего святого, не надо. Я сам.

– О, наконец-то хоть что-то – сам, – схватив парня за руку, князь потащил его в воду. – А ну, веселей! Ага!

– А-а-а-а-а!!!! Я плавать не умею… а-а-а-а!!!

– Ничего, здесь не утонешь – мелко.

Воды в ручье оказалось всего-то по пояс, однако Егор тут же сбил Лупано с ног, окунул пару раз с головою – подросток едва не умер, впрочем, уже не вырывался – привык… или, скорее, боялся князя куда больше, нежели запредельно холодной воды.

– Ну все, хватит, – наконец, смилостивился Егор. – Давай, вылезаем. Сейчас Аманда… Мария снадобье принесет. Ты, кстати, деньги-то взял?

– Д-да. Отец целых три флорина дал.

Пока Лупано одевался, подошла Аманда, протянув парню небольшую синеватую склянку, загодя купленную в аптекарской лавке близ церкви Святого Жузепа:

– Вот снадобье, выпей.

Отрок послушно кивнул и, несмело сделав пару глотков, неожиданно улыбнулся:

– Вовсе не горькая! Словно простая вода.

Именно простая вода, украдкой набранная «знахаркой» из этого же ручья, в склянке и булькала, о чем клиенту знать было совершенно необязательно, иначе просто не вышло бы никакого лечения.

– Предупреждаю, оно не сразу действует, – Аманда вдруг фыркнула и засмеялась. – Слушай, ты всегда такую одежку носишь?

– Да, а что? – пожав плечами, юноша осмотрел себя. – Хороший кафтан, крепкий, и сукно доброе.

– Только вот покрой подкачал! – уже не сдерживаясь, в голос засмеялась ведьма. – Такие длинные только одни старики и носят. Ты что – старик?

– Н-нет…

– Значит – очень бедный?

– Да нет… не очень.

Смерив сконфуженного отрока дерзким насмешливым взглядом, девчонка уперла руки в бока:

– Так тебе что, как старику нравится одеваться? Отвечай!

– Да нет… не знаю…

Аманда погрозила парню кулаком:

– А ну-ка, не виляй, отвечай четко: да, нет или не знаю. Ну!

– Н-не знаю.

– А хочешь, в ручей тебя столкну?

Парника замахал руками:

– Нет! Нет! Не надо.

– Тогда завтра… нет, сегодня – попросишь отца дать тебе денег на одежду. Купим ткань и закажем у приличного портного! – безапелляционно заявила девчонка. – Думаю, две дюжины флоринов вполне хватит… если особо не шиковать.

Вожников поспешно отвернулся, силясь удержаться от смеха: ай да Аманда, ай да ведьмочка – ишь ты, как раскритиковала парня! На себя взглянула бы – вот бы кому тоже не мешало одежку сменить… Кстати – заодно с Лупано и заказать можно! Молодец, девочка, на ходу подметки режет, хоть и говорит, что не любит обманывать.

– Сейчас научу тебя правильно ходить, – между тем распоряжалась «знахарка». – А потом покажу, как надо разговаривать с девушками. Что смотришь? Парень ты симпатичный, тощий, правда, да бледненький, но это ничего, а уши торчащие мы волосами прикрыли – вон как хорошо получилось! Руки бы еще куда деть… слишком уж длинные. Слышишь, ты ими, когда идешь, не размахивай, а то смешно смотреть.

– Длинные руки – вовсе не недостаток, – разминая шею, заметил Егор. – Это очень даже хорошо! Значит, милая, все свои премудрости покажешь парню после, сейчас же… Эй, Лупано! Кафтан да рубаху снимай – буду тебе удар ставить.

– Что будете?

– Увидишь.

На протяжении последующей пары часов нечастный отрок понял, что ручей со студеной водой – это еще были цветочки, а вот сейчас начались ягодки…

– Удар! Удар! – показав пару приемов, покрикивал на неумелого ученичка Вожников. – Резче работай, резче… вот так!

Хлоп! И из разбитого носа Лупано фонтаном хлынула кровь.

– Ну, извини, братан, не рассчитал, – со смехом признался князь. – Иди вон к ручью, умойся.

Стеная, словно святоша, попавший в лапы злобных язычников, юный сеньор Микачу смыл с лица кровь и по совету Аманды улегся прямо в траву, на спину.

– Ты полежи так, ага? – усевшись рядом, девушка ласково погладила парня по голове. – Славно ты бился с господином Жоржу… не боялся ничуть – я видела!

– Это, верно, снадобье начало действовать, – подросток слабо улыбнулся и, скосив глаза на Вожникова, тихо спросил: – А мы еще будем… ну, кулаками…

– Сегодня, думаю, уже нет, – со смехом отмахнулся Егор. – А вот завтра и в последующие дни – обязательно.

– О-о-ох, – юноша вздохнул, но, глянув на улыбающуюся ведьму, вновь воспрянул духом, даже хотел ей что-то сказать, да постеснялся, покраснел.

– Небось, хочешь сделать мне комплимент? – лукаво ухмыльнулась девчонка. – Так сделай! Ну, говори же, говори, кому сказала? Иначе не буду тебя уважать!

Сделав над собой видимое усилие, подросток сглотнул слюну и, приподнявшись на локте, выпалил:

– Вы очень красивая! Вот.

– Хм – «вы»? – Аманда обиженно приподняла левую бровь. – Я что же, старуха? Ты так считаешь?

– Ой… нет-нет-нет, что вы… что ты…

Вконец запутавшись, парнишка покраснел и замолк.

Спрятав усмешку, Аманда погладила его по руке и оглянулась на князя:

– Так, может, мы уже и пойдем? По лавкам, как договаривались.

Против шопинга Егор не имел ни малейших возражений, девчонке и в самом деле требовалось приодеться, да и с поверженного ученика пока не было никакого толку – его разбитый нос мог начать кровить от первого же резкого движения.

– Так идем? – вскочила на ноги ведьма.

– Идем, – молодой человек улыбнулся и подмигнул Лупано: – Возьмешь у своего батюшки деньги… а встретимся мы после обедни, у церкви Святого Жузепа.

На том и порешили, да, войдя в город, разошлись: уже чуть-чуть поверивший в свои силы Лупано отправился домой, а князь с ведьмой – в ближайшую харчевню, где, утолив голод чудесным копченым окороком с тертым луковым супом, примерно с полчаса лениво потягивали вино, после чего неспешно отправились к церкви.

– Отстоим службу, как раз и Лупано явится, – задумчиво глядя на высокий церковный шпиль, негромко протянула девчонка. – А, может, он тоже на мессу придет, и мы его здесь, в церкви, увидим.

– Вряд ли увидим, – вскользь заметил Егор. – Церковь-то немаленькая. Случайно разве что…

Лупано они не увидали ни случайно, ни специально, может быть – просто не заметили, а, скорее всего, парнишка просто ходил на обедню в какую-нибудь другую церковь, ту, что поближе к дому.

Отстояв службу (пусть и католический храм, не православный, а все равно – красиво и благостно!), молодые люди вышли на улицу и, остановившись на паперти, принялись ждать. Ждали долго, наверное, около часа, или даже больше, пользуясь образовавшимся временем, Вожников с интересом осматривал церковь, Аманда же нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и вполголоса возмущалась:

– Нет, ну что он, колокольного звона не слышал? Ведь когда договаривались… Или… или отец денег не дал? Вот ведь скаред!

– Да вон он, – присмотревшись, князь показал рукой в сторону небольшой улочки, откуда как раз и вышел Лупано.

Обрадованная Аманда немедленно замахала руками:

– Эй, эй, парень! Мы здесь.

Князь еще издалека почуял неладное, что-то было не то в сгорбленной фигуре подростка, в его шаркающей походке и унылом отечном лице… с расплывающимся под левым глазом синяком.

– Ты что так долго-то? – подозрительно спросила ведьма.

Лупано тяжко вздохнул с видом самого пропащего и никому не нужного человека, и, шмыгнув носом, тихо промолвил:

– Деньги.

– Так я и думала! – с досадой всплеснула руками Аманда. – Отец тебе не дал.

– Да я у него и не спрашивал, – подросток повел плечом. – У меня и свои деньги есть… были…

– Отобрали? – нехорошо прищурился князь.

Юноша потерянно кивнул:

– Угу.

– И ты знаешь – кто?

– Тогда что мы тут стоим?! – Егор схватил парня за плечи и сильно тряхнул. – А ну-ка, соберись, друг мой! Сейчас ты покажешь всем, чего стоишь… и деньги свои вернешь!

– Н-но…

– Не бойся, мы рядом будем, и… Сеньора Мария, давай-ка сюда эликсир… Пей, Лупано!

Глава 7

Эликсир храбрости

– Ты, главное, сразу, как подойдешь, скажи грозным голосом: а ну, мол, козел, отдавай мои деньги! – по пути настраивала парня Аманда. – И в глаза этак, с вызовом, посмотри.

– Да не умею я… с вызовом.

Лупано, похоже, уже пожалел, что признался насчет денег. Ругал себя, что не дождался отца: спросил бы у него и никаких бы проблем не было. А тут… по-дурацки себя повел, что и говорить, пожаловался, словно совсем уж маленький ребенок. Нашел кому! Теперь вот иди и думай, что с ним сделает Альваро Беззубый и вся его шайка – Агостиньо Рвань, Фелипе Малыш, Рыбина… О-ох, одна надежда – на новых своих знакомцев, которым, кажется, палец в рот не клади. А с другой стороны, Альваро может и в любое другое время подстеречь где-нибудь, когда он, Лупано, один будет. Подкараулят с дружками да изобьют, хотя… не столько изобьют, сколько поиздеваются, сволочи.

– Эй, не грусти, парень! – Вожников ободряюще хлопнул парнишку по плечу. – Наоборот – радуйся! Сейчас обидчиков своих на место поставишь. Уважать тебя, они, конечно, сразу не будут, но, по крайней мере, начнут побаиваться. Да и нужно ли тебе их уважение? Это ты потом для себя решишь, так и отношения будешь строить. Как именно, я подскажу после, сейчас для тебя главное – себя по-другому поставить, показать! Давай-ка еще раз удар попробуем… Стой… Бей! Ну, ударь же меня, не бойся! В подбородок, снизу, как я учил… резко, оп!

Вожников, конечно, такой слабенький ударец ни за что не пропустил бы, но вот сейчас… сейчас как раз был такой случай, когда надо было пропустить, что князь и сделал. Словив подбородком вялый апперкот, клацнул зубами, не забыв похвалить побелевшего от ужаса парня:

– Ну, вот – молодец! Можешь, когда захочешь. Вот и Беззубого своего – так же. Кстати, а почему он беззубый? Кто-то уже до тебя постарался, зубы повыбивал?

– Да не знаю, – подросток похлопал ресницами. – Действительно, не знаю, я и не задумывался никогда. Беззубый и Беззубый – все его так зовут.

– Он на весь город знаменит, что ли?

– Что вы! В нашем квартале только… Ой! Пришли уже.

Лупано кивнул на показавшиеся за углом развалины:

– Бывшие римские термы. Они там, в кустах, всегда промышляют.

– Чем промышляют? – немедленно уточнил Егор.

– Да мало ли, кто-нибудь путь срезать захочет. Какой-нибудь подмастерье, ученик, слуга… Тут они и постерегут, последние деньги отнимут.

– Понятно – банальный гоп-стоп, – азартно разминая кулаки, хохотнул Вожников. – Куда ж городские власти смотрят?

– Они хитрые, – отрок снова зашмыгал носом. – Не власти – шайка.

– Ничего, друг мой, на всякую хитрую задницу… кое-что сыщется, ага! Ну, где твои красавцы?

– Да вон, – Лупано показал пальцем. – По той тропинке идти.

Уходящая в глубь заросших густым терновником и малиной развалин тропинка терялась в тени высоких тополей и лип, где даже сейчас, днем, царил приятный полумрак, а где-то впереди, где было куда светлее, слышались чьи-то громкие голоса.

– Тут они. В ножички играют, – прошептав, юноша нерешительно замялся. – Так мне что… идти?

– Иди, иди и помни – мы рядом будем.

– Ну я тогда…

– Постой! – князь схватил паренька за руку. – Давай-ка еще эликсиру хлебни.

– Да-да, – Лупано поспешно вытащил из-за пазухи плетеную флягу и сделал длинный глоток. – Ну вот. Выпил.

– Ну, с Богом! Теперь ты храбрец! – тихо рассмеялась ведьма. – Иди. Смотри не убей их.

– Да, и не забудь, куда и как бить! – бросил вдогонку уходящему подростку князь и – уже куда тише – добавил: – Впрочем, не в ударах дело. Просто надо себя показать! Ну, милая? Пошли и мы… кусточками, потихоньку.

Расположившаяся на небольшой, залитой солнцем полянке, меж обвалившейся кирпичной стеной и липами, компания: четверо недорослей лет по пятнадцать-семнадцать – с виду никакой особой опасности не представляла – обычные гопники, которых любой истинный кабальеро, несомненно, разогнал бы одними пинками, даже не обнажая меча. Привалившись спиною к стене, какой-то мосластый парень со щербатым ртом деловито пересчитывал высыпанные прямо на траву монеты, с важностью пробуя каждую на зуб. Похоже, это и был главарь – Альваро Беззубый, остальные члены шайки молча наблюдали за его занятием и лениво щурились.

Впрочем, молчали не все – длинный худой парень в рваной рубахе и старых, сношенных до дыр башмаках с придыханием повторял за Беззубым:

– Три… четыре… Альваро – а, может, Малыш лучше попробует? У него-то зубы крепкие…

– Отстань, Рвань! Попробует… Проглотит еще, – ухмыльнулся главный гопник. – Ладно! Давайте думать, что с деньгами делать?

– Хэ! Что делать! – Рвань гнусаво захохотал и приосанился. – Просадим все в кабаке, ага?! Кто за? Я – так двумя руками.

– Не надо все в кабаке, – пожевывая травинку, негромко возразил другой гопник – нескладный, кособокий, с плоским, похожим на старую камбалу лицом и недвижным взглядом каких-то непостижимо светлых, словно у снулой рыбины, глаз.

– Как это – не надо? – обиделся Рвань. – Что ты такое говоришь, Рыбина?

– А то и говорю, – Рыбина смачно сплюнул в траву. – Лучше в лупанар пойти, к девкам.

– Девки это хорошо, – самый младший, Фелипе Малыш, пригладив темные кудри, мечтательно закатил антрацитово-черные глаза и ухмыльнулся.

Беззубый смерил его презрительным взглядом:

– Хорошо? А ты-то откуда знаешь, Малыш?

– Да уж… знаю.

– Ой, знает он. Ага, как же!

– Тсс!!! Слышите? – Рыбина настороженно скользнул взглядом по ближайшим кустам. – Идет кто-то! Может, служанка с рынка или…

– Тихо все! – живо убрав деньги в суму, распорядился главарь. – А ну, живо попрятались.

Повинуясь приказу своего вожака, все члены банды живо нырнули в кусты, оставив на поляне лишь безмятежно улыбающегося Альваро… Впрочем, щербатая его улыбочка тут же превратилась в гримасу:

– Ого! Кого я вижу? Еще деньги принес?

Бац!

Побежав ближе, Лупано молча ударил главаря шайки в челюсть… да, видимо от волнения, не попал – удар пришелся в нос, что оказалось еще лучше – тут же брызнула кровь, и ошарашенный не стольео от боли, сколько от удивления Альваро Беззубый вытаращил глаза:

– Э-э… ты что это творишь, ушастый?

Бум!

Еще удар – сразу же, левой, как и показывал учитель… И опять удар, и снова… и еще… Зажмурив глаза, Лупано махал руками, словно мельница, торопился, опасаясь, что действия волшебного эликсира храбрости может скоро закончиться, и тогда кое-кто вмиг превратится из храбреца во всеми презираемого труса и мямлю.

– Эй, эй! Что сидите-то? – придя в себя, Альфаро Беззубый отскочил в сторону и принялся звать напарников…

Да только те что-то задерживались, а почему – гопник сейчас же узнал от выбравшегося на полянку здоровенного малого, одетого, как обедневший кабальеро, правда, без меча.

– Ух ты! – подул на кулаки князь. – Молодец, Лупано, только в следующий раз надо резче бить, резче. Ну, потренируемся еще… Так значит, это и есть пресловутый Альваро Беззубый? М-да-а-а… тоже еще червяк! Э, собака! – молодой человек угрожающе повернулся к гопнику. – Тебя кто учил чужие денежки херить?

– Тебе какое дело… – начал было Беззубый, но тут же скривился от удара в печень и застонал.

– Еще хочешь? – участливо осведомился Егор. – Так ты не стесняйся, скажи.

Еще удар. На этот раз – в почку. Сильный. Так чтоб проняло.

– У-у-у… – завывая, гопник покатился по траве. – Не надо больше, не надо.

– Деньги наши отдай, бегемот ядовитый! А то сейчас, очень возможно, начнем бить и ногами…

– Не надо-о-о-о! – Альваро попытался броситься к кустам, да Вожников легко поставил ему подножку и наступил ногой на спину, словно придавил к земле-матушке ядовитейшую змеищу.

– Эй, эй, помогите! – извиваясь, заверещал гопник, но, получив по почкам, уныло заскулил, кидая вокруг злобно-тоскливые взгляды.

– Ты на своих дружков-то не надейся, – ухмыльнулся Егор. – Там они все… лежат…

– Лежат? Так вы их… – Беззубый в ужасе округлил глаза. – Вы их убили…

– Вот еще! – посматривая на выбравшуюся из кустов Аманду, обиженно скривился князь. – Мы что – похожи на убийц?

– П-похожи.

– Ах ты ж, тварюшка! А на-ко, получи.

Вожников пару раз пнул поверженного ногою, не сильно, а так, для порядку, чтоб знал свое место да меньше говорил всяких гадостей:

– Так деньги-то отдавай!

– Сейчас… у-у-у-у…

– Вон они, в кошеле, – нагнулась ведьма. – Даже больше, чем надо.

Извлеченные на свет божий золотые монеты весело засверкали в ярких лучах теплого весеннего солнышка.

Лупано довольно улыбнулся:

– Они. Одна, две… четыре… А эти вот лишние!

– Лишние верни, – махнул рукой князь. – Нам чужого не надобно. Хотя… мои юные друзья, вы что-нибудь слышали об экспроприации экспроприированного?

Аманда с Лупано недоуменно переглянулись:

– Не-ет.

– Ну, в смысле – вор у вора дубинку… Эти деньги ведь от грабежей, так?

– И вовсе не так, – подал голос обиженно сопевший гопник, уже усевшийся на траву, однако еще не отпущенный и, памятуя кулаки князя, вовсе не пытавшийся бежать.

– Что не так? – повел плечом Егор.

– Не от грабежей эти деньги, мы их честным трудом заработали.

Князь недоверчиво скривился:

– Надо же – честным трудом! И каким же?

– Паломников по горам провожали, короткую дорогу к Моренетте показывали, – опустив глаза, пробурчал Альваро. – Хорошие паломники попались – все богатые купцы.

– Повезло вам… Ладно, – Егор смачно сплюнул в траву и потер руки. – Забирай свои честные деньги и проваливай. Пошел, говорю, отсюда!

Бросив на торжествующую компанию вспыхнувший недюжинной злобой взгляд, главарь шайки вскочил на ноги и рванул в кусты, откуда уже давно выглядывали его неудачливые соратнички.

– Ишь, вылупились! – погрозил им кулаком князь. – Нехорошо, конечно, детей бить… но таких подлых – сам бог велел! Ну, что, мои милые? Идем по лавкам?

Нынче был базарный день, и Вожников со своей компанией сначала заглянули на рынок, где приобрели отрез выбеленной на солнце бумазеи, штуку доброго местного сукна на шесть флоринов, еще немного темно-голубого, приятного на ощупь, бархата по флорину за локоть, чуть-чуть шелка, и красивые крепкие башмачки для Аманды. Это не считая всякой прочей мелочи, типа пояса, медных и серебряных браслетов-цепочек и прочего, на которую местные торговцы давали хорошую скидку.

– Я знаю одного портного здесь, рядом, – весьма к месту вспомнил молодой сеньор Микачу. – Он очень быстро шьет, да и берет недорого.

– Ну, тогда зайдем, – одобрительно кивнул Егор. – Только мы с тобой, Лупано, а дама пусть поскучает немного на улице.

– Это с чего это мне скучать?

– А с того, что мужское платье заказывать будем, а мерку с Лупа-но снимем – вы по телосложению примерно схожи, да и грудь у тебя, милая, не особо велика – курточку мешковатую пошить – сойдешь за мальчишку запросто.

– Но…

– Молчи, дева! Нам с тобой еще по горам пробираться… полагаю, что скоро уже.

Сняв мерку, портной обещал управиться за двое суток, чем ожидающий со дня на день попутчиков из Таррагоны Егор оказался весьма доволен.

– Надеюсь, они раньше не явятся, – князь задумчиво пощипал бородку. – Иначе придется идти в рубище. Кстати, Аманда, наведайся-ка в приют, узнай о паломниках – может, и пришли уже?

– Схожу, – пожала плечами девушка. – Только вы меня где-нибудь там рядом подождите, ага?

На следующий день, все на том же месте, за городом, Вожников снова приступил к тренировкам, первым делом заставив Лупано пробежать кросс километров пять, что юноша выдержал, в общем-то вполне достойно… И не он один! Кроме князя, рядом еще бежала Аманда, упросившая Егора научить ударам и ее.

– Что ж, научу, – усмехнулся молодой человек. – Чего же не научить-то? Хотя, конечно, женский бокс – извращение, но… Только ты старайся, я уж без всяких скидок!

Вот на пару они и старались, Аманда и Лупано, отрабатывая удары, молотили друг дружку по ладоням, прыгали, бегали до седьмого пота.

– А вы как думали? – хохотал Егор. – В сказку попали?

«Сладкая парочка» – князь и ведьма – так и жили на постоялом дворе Хуана Мавра – а с чего бы что было менять? Ведь не сегодня-завтра должны были явиться паломники (пока, как узнала Аманда, никого не было), а уж там – прощай, Манреса, здравствуй, Монтсеррат! А затем – и Матаро… свои… Как там они, интересно? Джон Осборн, Ла Гир, де Сен-Клер? Таис-мирза с воеводой Амосом? Вроде и не так много времени прошло с тех пор, как Вожников оказался на вражеском корабле – дней десять – а вот поди ж ты, казалось, будто целая вечность. И, главное, вряд ли кто хватится своего главнокомандующего – сказал ведь сам, что поедет встречать русскую рать. Уехал, значит, уехал. А вот когда рать явится без князя, тогда… Уже, верно, должна б и явиться… а. может, и нет еще, тут гадать сложно.

– Эй, эй, не сачкуйте! Повыше прыгайте! Во-он до той ветки.

– Ох, – Аманда устало уселась в траву. – До той ветки мне, сеньор Жоржу, вовек не достать.

– А ты прыгни! С разбега… давай!

Девушка покорно поднялась, разбежалась…

– Вот и молодец – а говорила, что не достать! – Егор довольно посмеялся и посмотрел в небо. – Облака. Как бы дождя не нагнало.

– Не нагонит, – уселась рядом юная ведьма. – Нынче ветрено.

Тому же портному, что шил одежду, был сделан еще один заказ – на пару боксерских лап: Вожников, как смог, объяснил, что это такое.

Вот на следующий день и начали – с лапами, да обмотали луки ремнями-тряпицами, что-то типа перчаток…

– А теперь – спарринг! Встали друг против друга… Приветствие! Ну, вспоминайте, как я учил! Молодцы… Бокс!

Старались оба – видно было, только у Аманды удары получались куда более изящными, ловкими, а вот Лупано словно бы шел напролом, иногда увлекался и молотил как попало.

Вот как сейчас… Замахал, замахал руками, открылся, и…

Бумм!

Пропустил хороший хук в челюсть – аж зубы клацнули!

– Молодец, Аманда! – одобрительно хлопнул в ладоши тренер.

– Ой! – девчонка сконфузилась, провела ладонью по щеке партнера. – Тебе не больно, Лупано?

– От тебя… нет…

– Это хорошо, что нет, – громко захохотал князь. – Так, хватит лирики! Продолжаем.

В это же день Вожников заметил слежку. Точнее, первой приметила нечто неладное Аманда: ей вдруг показалось, что ветви растущей невдалеке вербы как-то странно шевелятся.

– Ну, шевелятся, – поначалу отмахнулся Егор. – Так ведь ветер!

– Так ветер-то южный, а ветки совсем в другую сторону гнутся, будто кто-то на них висит, да на нас смотрит.

– Думаешь, так? – покачав головой, князь подозвал Лупано. – А скажи-ка, парень, у тебя больше никто денег не вымогает? Ну, та приятная компания – Беззубый, Рыбина, Рвань…

– Эти? Ах, нет! – подросток весело засмеялся. – Они и не подходят уже – боятся.

– Это хорошо, что боятся, но все-таки проверить не помешает, – задумчиво протянул Егор, искоса посматривая в сторону подозрительной вербы. – Вы тренируйтесь, а я пойду, прогуляюсь.

Молодой человек опустился в траву, сделав вид, что прилег, – по крайней мере, именно так это и должно было смотреться со стороны вербы – сам же осторожно прополз к орешнику, где поднялся на ноги и осторожно зашагал по тропе, обходя возможных соглядатаев по широкой – через пригорок и тенистую, с кустами бузины и дрока, лощину – дуге.

Злодеев Егор заметил сразу, еще издалека – не очень-то они с этой стороны и таились. Альваро Беззубый, Рвань, Рыбина – эти трое стояли в траве, а темнокудрый Фелипе Малыш забрался на вербу и что-то им говорил…

Вот ведь, сволочи юные, действительно, проследили! Интересно только – зачем? Так вот об этом сейчас и спросить – все-то не разбегутся, кое-кого ухватить удастся. Лучше – главного.

Князь так и сделал: словно тигр, вынырнул с грозным рыком из лощины, схватил за шиворот Беззубого…

Рвань и Рыбина дернулись в стороны… правда, убежали недалеко, остановились, да и Малыш Фелипе не успел спрыгнуть с дерева.

– Ну? – тряхнув юного гопника, грозно вопросил Егор. – Что скажешь? Следить за мой вздумали?

Его ломаный каталонский – впрочем, день ото дня становившийся все лучше – оказался вполне понятным. Главарь шайки захлопал ресницами – с удивлением, но почему-то без особого страха:

– Мы не следим, сеньор.

– Не следите? А что же вы делаете?

– Мы хотим, чтобы вы нас тоже такому научили… вот как их учите. У нас деньги есть, мы заплатим.

Ах, вон оно что! Отпустив парня, Вожников озадаченно пригладил растрепанные ветром волосы. Ишь ты… То же еще – спортсмены!

– И зачем мне вас учить? Чтобы вы людей ловчее били?

– Да не били мы никого, – неожиданно взмолился Альваро. – Моренеттой клянусь! И людей мы не грабили, иначе давно бы нас… А над Лупано смеялись, да – так это потому, что он сам такой, как не от мира сего вроде. Ну, возьмите нас, пожалуйста, сеньор, мы для вас все, что хотите, сделаем.

– Учиться – тяжело, – негромко заметил Егор. – Бокс – вовсе не драка, а искусство, примерно как импрессионизм или, там, кубизм – далеко не всем понятное. Предупреждаю, тяжко вам придется, парни!

– Мы согласны! Верно, Фелипе?

– Угу, – сияя антрацитовыми глазами, Малыш, наконец, соскочил с дерева и даже поклонился князю. – Доброго вам здравия, почтеннейший господин!

– И тебе не хворать, – ухмыльнувшись, Вожников перевел взгляд на Альваро: – Давай, зови остальных, что-то решать с вами буду. Раз уж хотите учиться…

– Очень хотим, сеньор! – отозвавшись, Беззубый махнул рукой своим.

– Это я уже понял, – глядя на опасливо подходящих гопников, задумчиво промолвил молодой человек. – Только вот так и не услышал пока четкого ответа – зачем вам это надо?

– Драться всегда пригодится, – неожиданно отозвался Малыш. – Мы ж люди простые, всякий обидеть может. А за нож да кастет хвататься – мы ж не убийцы, просто хотим за себя постоять… и за других, если придется.

– Ишь ты, прям Робин Гуды, – Егор хмыкнул и скривился – не любил он вот таких патетических слов: «за себя постоять», «за других»… – Проще говорите, парни! Вы вообще – кто?

– Простолюдины, – тихо пояснил Альваро. – Бродяги, если попросту сказать.

– Что – ни кола, ни двора?

– Именно так, сеньор. Потому друг за друга и держимся.

– А родители ваши где?

– Мои давно умерли, – Беззубый меланхолично повел плечом.

– Моих мавры убили, – сквозь зубы процедил Рыбина.

Фелипе покачал головой:

– А я своих не помню. Может, и были они, а, может, и не было. Я при монастыре рос… оттуда и сбежал – били.

– А ты что молчишь? – князь посмотрел на худого и сутулого парня в вечно рваной и грязной рубахе и широких крестьянских штанах с большими дырами на коленках.

– Да я не молчу, – парень с каким-то остервенением сплюнул и покусал губу. – Просто мои меня – продали. Долгов много наделали, вот и продали заезжим купцам, а те – в Гранаду, едва оттуда сбежал. О, как я этих поганых мавров ненавижу!

– Он нам и не рассказывал никогда, что там с ним в Гранаде было, – тихо промолвил Альваро. – Да мы и не расспрашивали особо.

– Все с вами ясно! – хлопнул в ладоши князь. – Маргинальные элементы из социальных низов – проще говоря, беспризорники. Не спрашиваю, на что живете – догадываюсь. Значит, людей бить хотите…

– Бить – может быть, убивать – нет, – серьезно отозвался Фелипе Малыш. – Ну, мы ж сказали все. Учить нас будете?

Почесав голову, Вожников неожиданно улыбнулся:

– А, пожалуй, возьмусь! Только предупреждаю – недолго. Пару ударов отработаем, на том, верно, и все. Поймите, я в Манресе задерживаться не собираюсь.

– И мы бы не собирались, – Фелипе умоляюще сложил руки. – И мы бы ушли… вот хоть с вами, господин! Хоть на край света.

– Малыш прав, ушли бы! Что нам тут делать-то? По мелочи серебряшки сшибать?

– Это называется – кто бы взял! – рассмеявшись, Егор задумался, искоса посматривая на навязавшихся на его шею гопников, которых, конечно, можно было бы и прогнать, однако лучше использовать. Тем более, раз уж сами напрашиваются, что, с точки зрения средневекового человека, весьма логично: прибиться к сильному, обрести покровителя – без этого просто не выжить. Никак.

– Мы видим, что вы – благородный кабальеро, – поклонившись, Альваро Беззубый приложил руку к сердцу. – И готовы служить вам до скончания веков.

Вот так… сначала просто поучить попросили, потом – на службу взять… что дальше? Землицу в ленное владение? Ну, землицу можно дать – в Заозерье много. Леса кругом непролазные, охота, рыбалка…

– Рыбу, парни, довить любите?

– Рыбу?

– Ладно, – посмеявшись, Вожников хлопнул Альваро по плечу. – Пошли уже. Поглядим, что с вами делать.

Никаких предупреждающих видений насчет вновь принятых учеников у князя не появилось. Ни сразу, ни ночью, во время сна – а, значит, доверять этим парням можно было… конечно же далеко не во всем.

Лупано с Амандой, правда, поначалу от подобного сброда кривились, однако не они здесь решали, да и «беспризорники» вели себя вполне корректно, даже не матерились – не умели, наверное, Испания все ж таки, не Россия! Самое страшное ругательство – «дьявол тебя разрази!» или что-то в этом роде.

– А это наши маленькие друзья, – представил гопников Егор. – Альваро, Фелипе, э-э-э… как вас-то?

– Я – Агостиньо, – почесав сквозь прореху на рубахе грязную грудь, назвался Рвань.

Рыбина смачно сплюнул:

– А я – Энрике.

– Случайно, не Иглесиас?

– Не. Альварес.

– Надо же! – парни удивленно переглянулись. – Рыбина фамилию свою помнит. Альварес, ага! А мы и не знали.

– Боюсь, вы и имени-то его не спрашивали, – хохотнул князь. – Ладно! Хватит тут без дела торчать – приступаем к занятиям. Сейчас покажу вам прямые удары – джебб, кросс. Их и будем сегодня отрабатывать… Так… А ну, кто смелый?

– Рыбина, уважаемый господин, хочет! Ну, этот… Энрике.

– Энрике так Энрике. Давай, Иглесиас… то есть Альварес!

Очередной день Егор начал традиционно – с кросса, после чего устроил несколько показательных спаррингов, взяв в крутой оборот опоздавших – Энрике и Агостиньо, сиречь – Рыбину и Рвань. Последнему даже разбили нос, но Аманда быстро заговорила кровь.

– Мы просто место забыли, – отдуваясь, признался «сеньор Альварес». – Вчера как-то плохо запомнили. Лоскутки бы на кусты повесить.

– Что еще за лоскутки? – заинтересовалась Аманда, на которую, после заговора, парни посматривали уже с некоторой опаской, как видно, чуяли ведьму.

– Ну, мы всегда так делаем, – пояснил Фелипе Малыш. – Когда надо знак своим подать – мол, мы здесь. Оно получается, вроде бы как кто-нибудь невзначай зацепился одежкой…

– Понятно, – Егор покивал. – Что ж, будем оставлять лоскутки. У нас там, кстати, где-то бархат остался…

– Бархат – уж слишком жирно, – покрутив на пальце локон, возразила девушка. – Лучше уж тогда сукно, его тоже немного осталось. Приметное такое, зелененькое.

Она уже переоделась в мужскую одежду, какую носили не самые бедные горожане или даже рыцари-кабальерос – темно-синие штаны-чулки, короткая бархатная куртка-котта – специально в сборочку, дабы прикрыть грудь. Впрочем, было бы что прикрывать – уж не пятый размер, не особо заметно. Дивные золотистые волосы, увы, тоже пришлось подстричь – не под полубокс, конечно, а так, немного обрезали, да нахлобучили сверху берет, отчего юная ведьма сразу же приобрела вид вполне респектабельного приказчика или даже пажа.

Сам князь тоже приоделся в новую котту, даже заимел темно-голубой бархатный плащ и широкий пояс, к которому, конечно, пошел бы и меч или палаш, однако, увы, оружие стоило дорого, приходилось пока обходиться ножом и вырезанной из бука дубиной… орудовать дубинами князь тоже учил – и неплохо.

В столь презентабельном виде можно было отправляться хоть куда, а тут как раз и отец Лупано, почтеннейший торговец сеньор Мигель Микачу, пригласил «знахарку Марию и учителя сеньора Жоржу» к себе на обед. Приглашение принес Лупано, выглядевший уже не таким недотепой, как раньше, и эти перемены явно не ускользнули от внимательных глаз купца.

– Ну, на обед так на обед, – принял приглашение Вожников. – Я-то пойду, а вот Аманда… Женское платье ей где искать? Пошить не успеем.

– Ну и не пойду тогда, – юная ведьма попыталась спрятать обиду. – Подумаешь, обед. Что я, обедов не едала… Мы, может, тоже пообедаем… в какой-нибудь хорошей харчевне, а, парни? Еще и вина выпьем. Деньги есть!

– Вот, блин, спортсмены, – хохотнул князь. – Вина им.

– Что-что?

– Говорю – смотрите там, не упейтесь.

– Не-е… мы осторожно, ага.

Сидя в дальнем углу таверны, он медленно потягивал вино, так и не снимая с головы капюшона, хотя вряд ли хоть кто-нибудь здесь смог бы его узнать. Капюшон – просто привычка. Да и надо было все-таки прятать от людей взгляд, слишком уж необычный, похожий на взгляд затравленного хищного зверя, готового ради жизни на всё. Он и сам был – зверь, нечеловеческое Существо, но все же тоже – творение. А раз творение, тварь, так, значит, был создан не зря, очень даже не зря – ибо только он знал истинную цену солнца, о которой еще в детстве поведал странный слуга с красной, покрытой затейливыми татуировками кожей. Этот слуга, раб с горящим взором, говорил не совсем понятно – каталонский явно не был его родным языком, как и кастильский, и, наверное, все прочие… Солнце может умереть, – так учил он еще тогда маленькое Существо, рожденное для спасения мира. А чтобы оно не умерло, чтобы всегда сияло и давало жизнь – нужны жертвы, кровь… именно человеческая кровь продолжит жизнь солнцу, ибо Солнце – истинный Бог, могучий, жизнетворящий и грозный, служить которому – великая честь. Вот он и служил… Не человек… и, наверное, не зверь. Что-то среднее – Существо.

Шумная компания молодых людей ворвалась в таверну веселым гомоном и смехом, разгоняя сгустившуюся в дальних углах тьму. Четверо оборванцев и один – словно паж… не паж, скорее всего – приказчик. И как только угораздило этого красивого юношу связаться с такой нищей компанией? Хотя… они заплатили щедро, и сам хозяин, смуглый, как мавр, старый седобородый грек Феодорос, радушно поставил на стол свое самое лучшее вино.

– Пейте, мои дорогие, кушайте! Сейчас пожарим мясо, а еще есть бобовая похлебка с шафраном и луком, салат из свеклы и жареных воробьев, гороховая запеканка с маслом, свежайшие булочки и разные вкусные заедки. Что будете, мои господа?

– Все!

Аманда едва не подавилась вином, вдруг почувствовав на себя чей-то недобрый взгляд… и, кроме взгляда, еще ощутила нечто такое, что может опознать только ведьма. Некое зло находилось позади, рядом… и это зло не являлось ни человеком, ни зверем… Но, верно, выглядело, как человек.

Девушка резко обернулась… Темная тень в монашеской рясе с накинутым на голову капюшоном исчезла в залитом солнцем пролете распахнутых настежь дверей. Ушла, сгинула. И точно так же сгинуло ощущение зла. Лишь порыв ветра принес с порога шелуху от тыквенных семечек…

Впрочем, Аманду это уже не волновало.

– Эй, кабатчик! – разухарился Альваро Беззубый. – А ну, давай-ка нам еще вина. Того самого, красного, словно кровь.

– Прекрасное вино, – поставив на стол опустевший кубок, оценил князь. – Очень вкусное.

– Жаль, его не смогла попробовать сеньора Мария.

– Занемогла, чего уж.

– Ваш эликсир храбрости сотворил с моим сыном чудеса! Нет, в самом деле.

Почтенный негоциант господин Мигель Микачу жил на широкую ногу: добротный двухэтажный дом, сложенный из красно-коричневых кирпичей, крытая поливной черепицей крыша, просторный очаг, устланные ворсистыми мавританскими коврами лестницы, хлопочущая прислуга.

– Моя жена давно умерла, видите ли, – рассказывал сеньор Ми-качу. – Да я вам об этом, кажется, уже говорил. Дочерей выдал замуж, остался один сын, Лупано – мой наследник, моя надежда, продолжатель рода… Он говорит, вы учите его кулачным боям? Похвально, похвально – мужчина должен уметь постоять за себя и свою женщину, даже без оружия, даже, если он не кабальеро, а простой человек, такой, как я. А Лупано… о, он уже начнет с чего-то! Две сукновальные мельницы на реке Карденер я уже отписал ему. Есть с чего начинать – неплохо, а?

– Неплохо, – подцепив двузубой серебряной вилкой – неслыханная роскошь для простого купца! – паштет из синичек, согласно кивнул гость. – Только еще лучше будет построить рядом и бумажную мельницу.

– Бумажную?

– Ну да – бумагу делать, не хуже, чем где-нибудь в Италии или в Аугсбурге! Тут же печатный двор открыть… станки, знаете ли.

– Да-да, я слыхал об этом, – весело подтвердил купец. – Есть у нас одна вещь… А ну-ка, сынок, принеси.

Встав из-за стола, Лупано поклонился и поднялся на второй этаж, в опочивальни, откуда принес картинку с изображением Богородицы в окружении ангелов, отличную картинку с золотым обрезом и надписью – «Отпечатано в Аугсбурге в мастерской Г. Фуггера».

Увидав это, князь улыбнулся, словно бы получил привет от близкого друга. Еще бы, удачливый банкир и предприниматель Ганс Фуггер был его основным партнером во всех финансовых делах, с помощью которых Егор – великий князь Руси и император Георг Заозерский – намеревался намертво привязать к своей империи всю Испанию, от Наварры и Басконии до Гранады. Правда, сначала все равно придется повоевать – от этой средневековой традиции уж никуда не денешься, ну а потом… Потом запоют свои романсы финансы, да еще как запоют, привязав пиренейские области покрепче любых цепей! Впрочем, недаром говорят, что золотые цепи – самые прочные. Единая валюта в имперской Европе уже была – золотой флорин, он же гульден, цехин, дукат – и все монетные дворы принадлежали финансовой группе «Ганс Фуггер и князь Георг», так что, если бы не традиция помахать мечами, так Егор и не поехал бы никогда в Испанию, ни с воском, ни без. Просто сидел бы себе, словно паук, да плел финансовые сети. Увы, средневековье этого пока что не позволяло, властно требуя первым делом показать силу! Хрястнуть изо всех сил по столу кулаком в латной перчатке… ну, а потом можно и за жизнь поговорить. Вполне мирно.

К вечеру Егор уже изрядно накушался, хотя вовсе и не собирался напиваться, просто опрокидывал кубки один за другим, не считая – под добрую беседу-то, в приятной домашней обстановке, почему бы и нет? Впрочем, слабый винный хмель прошел быстро, улетучился, едва князь добрался до постоялого двора Хуана Мавра, где его ждала принесенная Амандою новость: на подворье обители Святого Бернарда прибыла, наконец, большая группа паломников из Таррагоны.

– Ой, их там так много, так много, – радостно тараторила девушка. – Наверное, они уже завтра уйдут к Моренетте, и мы, верно, с ними… Жаль!

Радостные нотки в голосе юной ведьмы вдруг сменились грустью, а веселый до того взгляд потух, став каким-то озабоченным и унылым.

– Жалко оставлять здесь всех… – честно призналась девчонка. – Лупано, парней… я так к ним привыкла.

– Это за несколько-то дней?! – взбивая набитую соломой подушку, князь ухмыльнулся. – Однако.

– Ну и пусть, – Аманда упрямо насупилась. – А мне почему-то кажется, что я очень давно всех знаю… Ой, сеньор Жоржу! – девушка дернулась, словно бы вспомнила вдруг что-то чрезвычайно важное, о чем давно хотела рассказать. – Я встретила нынче в таверне зло! Я почувствовала.

– Да, в тавернах обычно много зла, девочка, – расхохотался Егор. – Зеленый змий называется. Я вот тоже сегодня с ним пытался бороться…

– Какой еще змий? – ведьма недовольно повела плечом. – Вовсе не змий, а… я даже не знаю, как сказать… Я просто ощутила нечто – это был не человек и не зверь.

– Так кто же?

– Не знаю! Я же говорю – нечто. Не могу точнее сказать, а только чувствую, словно бы плыл в воздухе запах крови, такой тошнотворный, сладковатый, тягучий… Ужас! Скорей бы к Моренетте – там бы я помолилась, расспросила бы обо всем Смуглянку! Ой… а, может, и парни с нами пойдут, а? Они же теперь за вами, сеньор, в огонь и в воду.

– Ага, ага, – слабо отмахнулся Вожников. – Беспризорников нам еще и не хватало для полного счастья. Сами – бродяги… Тем более я еще толком не знаю – можно ли им доверять? Вот ты что на это скажешь?

– Думаю, можно, – с неожиданной решительностью отозвалась девчонка. – Зла в них нету. Если б было – я бы чувствовала.

– Хорошо, если так.

Беглецы явились на подворье утром, едва только забрезжил рассвет, и оранжево-золотистое солнце еще скрывалось за городскими стенами, освещая лишь шпили церквей да верхушки крепостных башен. В нежном палево-голубом небе медленно таяли узкие вытянутые, словно борозды, облака – алые, багрово-бежевые, золотые. Пахло цветущими яблонями и сиренью, после прошедшего ночью дождя улицы парили, исходя дрожащим маревом нового дня.

– Ты иди, найди нужных людей, – оставшись за углом, Вожников все же послал в монастырь Аманду, памятуя об устроенном не так уж и давно погроме. В этой обители кулаки князя должны были хорошо помнить, уж по крайней мере – настоятель, отец Себастьян, и его «дубинщики»-монахи. Не надо лишний раз провоцировать, нужно по-тихому, незаметно, как сейчас и делала юная ведьма, исполняя указание своего наставника и друга… или даже больше, чем друга? Хотя нет… Егор все ж таки считал себя больше другом Аманды, нежели любовником… хотя и последнее тоже присутствовало, но уже не так и часто. Просто, используя девушку в своих целях, князь в то же время остро ощущал свою ответственность перед ней и не знал, куда от этой ответственности деваться… да, честно говоря, и не очень хотел.

– Ну, так что там? – едва девчонка подошла, справился молодой человек.

– Договорилась! – Аманда задорно улыбнулась, показав жемчужно-белые зубки. – Как вы и наказывали, сеньор Жоржу, я сразу же передала старшему – зовут его отец Хубер – поклон от брата Гонсало.

– И что?

– Отец Хубер хочет с нами переговорить. Вот прямо сейчас, в ближайшей харчевне. Она прямо напротив обители, он показывал.

– В харчевню так в харчевню, – махнул рукой Вожников. – Интересно, и что он хочет узнать?

– Может, просто посмотреть – что мы за люди?

– И это верно, – Егор приосанился, поправив новую котту, и, глянув на свою спутницу, не удержался от смеха. – А тебе мужское платье идет! Такой прелестный паж получился.

– Да ну вас, сеньор.

Обиженно фыркнув, девушка показала рукою:

– Вон эта харчевня. Пришли.

Войдя следом за Амандой в полутемный зал, князь несколько секунд постоял, давая глазам привыкнуть после яркого солнца, и, толком еще не видя никого, услышал:

– Так вы и есть некий сеньор Жоржу, тот, что встретился брату Гонсало и всем нашим бедным монахам.

– Да, – разглядев сидевшего напротив окна человека с бритым лицом, кивнул Егор. – Это именно я и есть.

Незнакомец кивнул на Аманду:

– А этот мальчик, я так полагаю – переодетая девушка?

– Вы довольно проницательны, святой отец, – хмыкнул князь. – Что ж, не стану отрицать. Просто, видите ли, мужская одежда куда удобнее для дальних дорог…

– И куда удобней – для ведьмы!

– Что-о?!

– Хватайте их!

Поднявшись на ноги, монах махнул рукой, и сидевшие за соседним столом люди вдруг тоже вскочили, устремив вытащенные клинки в бока ничего не понимающим беглецам.

– Отец Хубер! Что вы делаете?!

Кто-то ударил девчонку в живот, и возмущенный крик ее, оборвавшись на полуслове, перешел в стон.

– Ну, хватит! – рискуя пропороть себе печень, дернулся князь. – Может быть, все-таки поясните, что здесь происходит, уважаемый брат во Христе?

– Вы арестованы, – как-то устало произнес отец Хубер. – А мы – вовсе не братья грабителям и убийцам.

Глава 8

Гости поневоле

– Какие грабители позвольте? – недоуменно воскликнул Егор, чувствуя, как ему крутят руки. – Какие убийцы?!

– Не советую сопротивляться, – негромко произнес монах. – Или я прикажу ранить ведьму…

– Да откуда вы взяли, что она ведьма?! И что мы…

Брат Хубер непреклонно поджал губы:

– Разве обычная добрая девушка наденет мужское платье и будет в нем так спокойно расхаживать? Конечно же нет. Но это – наше дело, святой инквизиции…

– Инквизиции?!

– Что же касается вас, господин, то вы будете ввергнуты в руки светского правосудия… как, наверное, и ведьма… скорее всего. За убийство двух человек придется ответить! – монах сурово пристукнул ладонью по столу и кивнул вооруженным парням. – Ведите их в темницу.

– Да за что?! – снова возмутилась Аманда. – Клянусь Моренеттой, мы не убивали никого! Ой… не надо-о…

Парни заломили девчонке руки с такой силой, что несчастная закричала от боли. Брат Хубер, подойдя ближе, схватил ее за волосы и вкрадчиво спросил:

– Не убивали, говоришь? А двух послушников? Игнасио и Ансельма? Вот уж несчастные отроки… не так уж и много было у них при себе, чтобы запросто убить. Не очень-то вы и поживились…

– Да мы не…

– Брат Гонсало рассказал мне все, и я с ним согласен, – недобро прищурился отец Хубер. – Кроме вас, на перевале в то утро никого не было, ни одного человека. Так что, кроме вас, некому. К тому же вы сразу же показались брату Гонсало весьма подозрительными… и дурные предчувствия его не обманули! Игнасио и Ансельм… Ах, бедняги, бедняги… Вы просто перерезали им обоим горло, ограбили… остальное доделали волки, привлеченные свежей кровью.

– Святой отец!!! Вон у нее что на шее-то, гляньте! – один из парней сорвал с тонкой шеи Аманды деревянную облатку-амулет…

– Ай-ай-ай, – поцокал языком отец Хубер. – Амулет-то – Игнасио. Вон и буквы – «И», «С», «Я» – Игнасио и Святой Яго. Теперь уж вы не отвертитесь, нет!

– Да он же сам мне его подарил, Господии-и-и… – надрывно закричав, Аманда зашлась в рыданиях. – Са-ам… Неужели его убили? Их обоих… но это… это точно не мы.

Девчонку никто не слушал, дюжие послушники живо приволокли схваченных беглецов в монастырь и ввергли в темный и сырой подвал, больше напоминавший склеп.

Потолочный люк с грохотом захлопнулся за Егором… куда бросили девушку, князь пока не знал, наверное, куда-то рядом… Ага, так и есть: вон, что-то грохнуло.

Господи! Действительно, влипли. И амулет еще этот, как назло… железное доказательство!

Боже, боже! И что теперь делать-то? А что-нибудь да делать, не сидеть же сложа руки, в ожидании казни или – уж в самом лучшем случае – бессрочной каторги. Ворочать тяжелым веслом на галерах – тоже не самое лучшее дело, нет… Надо все четко вспомнить – как тогда было, когда послушники ушли, и… Вспомнить, да. Вспомнить! Восстановить истину… которая, однако, может статься, никому здесь и не нужна!

И правда: убийцы схвачены, под пытками – обязательно признаются, чего ж еще надо-то? Тем более, если учесть, каким торжествующим взглядом проводил пленника гнусавый брат Себастьян. Помнит, небось, удар, сука. Хороший был апперкот… или – хук? Нет, апперкот все-таки…

Очень красивый человек с чуть вытянутым, обрамленным небольшой рыжеватой бородкой, загорелым лицом, поправил на тщательно расчесанной шевелюре синий бархатный берет с павлиньим пером и задумчиво посмотрел на обитель Святого Бернарда. Светлые, слегка навыкате, глаза его неожиданно сверкнули ненавистью и каким-то непонятными гневом. Впрочем, молодой щеголь – а было сему красавцу вряд ли больше тридцати – справился со своими эмоциями весьма умело и быстро, вновь приняв вид беспечного прожигателя жизни, судя по одежде и короткому мечу – благородного кабальеро, а как же, или, уж в крайнем случае – богатого купца.

– Эй, парень, – оглянувшись по сторонам, он подозвал случившегося поблизости мальчишку-нищего – кудрявого, с антрацитово-черными глазами, оборванца. – Знаешь, где Черная Башня?

– Да, благородный сеньор.

– Беги туда, сыщешь начальника стражи, по имени Альфредо Космач. Передай, что Алонсо де Ривера ждет его срочно… ммм… вот в этой таверне.

– Таверна «У Святого Бернарда», – тут же подсказав, оборванец протянул руку. – А-а-а…

– Вот тебе, – в подставленную потную ладонь упали три серебряные монетки размером с ноготь. – Приведешь – получишь еще столько же.

– Да пошлет вам Господь удачи, щедрейший сеньор!

Для средневековья пословица «от сумы да тюрьмы» не зарекайся оказалась актуальной, как никогда. Вожников усмехнулся – который раз он уже в узилище? Ого, и не сосчитать, да и ни к чему – все ведь как-то обходилось раньше: либо из тюрьмы Егора все ж таки вызволяли, либо он выбирался сам. Кстати, а почему не было никаких видений? Потому что расслабился, много выпил? Алкоголь действует на способности предвиденья угнетающе… хотя, может, и не в вине тут дело, просто ничего такого страшного с князем в этой темнице не случится… что было сейчас весьма приятно осознавать.

Гремя цепями – заковали все-таки, дьяволы! – Егор походил по подвалу, даже – с трудом – дотянулся до узенького, забранного толстой решеткой, оконца, пролезть сквозь которое могла бы разве что кошка, так что никакой надобности в решетке не имелось, так, если только для порядка – чтоб было! Через окно не сбежать, через двери – крепкие, дубовые, еще и обитые широкими металлическими полосами – похоже, тоже, нечего и пытаться – засов уж точно не вышибешь. Стены – отсыревший камень – тоже внушали мало оптимизма, оставалось лишь одно – тюремщики, люди. Человеческий фактор всегда являлся самым уязвимым, ведь никто никогда не знает, что у кого в голове? У каждого – свои тараканы, и вот с этими тараканами-то и нужно было играть, а для начала – их вычислить, для чего существует добрая беседа.

Увы! Зашедшие к вечеру монахи – те самые угрюмые оглоеды-дубинщики, уже сталкивающиеся с Вожниковым, вернее, с его кулаками – никакого дружелюбия не проявляли вовсе, даже не разговаривали, лишь презрительно щурились да – помня о прыти князя – ежесекундно были настороже, многозначительно поигрывая дубинками. Хотя – что такого мог сделать тюремщикам скованный по рукам и ногам узник? Ничего. Лишь разговор затеять.

– А сыровато тут у вас что-то. Видать, водоотвод давненько не делали, а?

Никакого ответа!

Молча поставив еду – кружку с водой и какую-то не особо приятную на вкус размазню в глиняной миске – монахи удалились, не забыв тщательно запереть дверь на засов, и появились вновь минут через двадцать, забрав кружку и миску.

И опять – ни слова! Даже не шипели злобно что-нибудь вроде – «ну, теперь-то мы, злодей, с тобой посчитаемся, всё-о припомним!». И это было плохим знаком, дубинщики вовсе не напоминали интеллектуалов, нет, ими руководил кто-то очень умный… брат Себастьян? Или все же отец Хубер? Так он что, не особо торопится к святой Монтсерратской Деве?

Вожников ждал допросов, на которых мог бы попытаться хоть что-то доказать: увы, на двое суток про него просто забыли, а на третьи – судя по тьме за решетками – уже ночью, кто-то осторожно скрипнул засовом.

Егор не спал, скорее просто подремывал, размышляя о сложившейся нехорошей ситуации, и, услыхав необычный для этого времени шум, сразу же насторожился, вскочил, подбираясь к выходу… Предательски звякнули цепи, дверь приоткрылась…

– Не спите, сударь? – тихо поинтересовались на латыни.

– Как видите – нет, – заинтригованный узник пожал плечами, силясь рассмотреть незнакомца – увы, тут и кончиков пальцев нельзя было увидеть – тьма, хоть глаз выколи! И все же князь спросил: – Кто вы? И зачем пришли?

– Вас завтра казнят, – шепотом отозвался неведомый ночной гость. – Отрубят голову за двойное убийство. А напарницу вашу, скорее всего, сожгут… хотя не уверен – могут и повесить.

Егор сразу же оценил полученную информацию, ради которой незнакомый друг – хотелось бы верить, что друг – не поленился (и не побоялся) произнести столь длинную фразу. Надавил – это понятно, непонятно только – зачем?

– Если хотите остаться в живых, идемте со мною.

Ага! Вот зачем. Что ж… наверное, следует воспользоваться предложением.

– Вы так и не ответили – кто вы?

– Недруг Арагонского королевства, – неожиданно пояснил визитер. – И, следовательно – ваш друг. По крайней мере – в настоящее время.

– Откровенно! – похвалил князь. – И в логике вам не откажешь.

– Так идемте же, у нас мало времени. Просто идите на звук моих шагов и постарайтесь не очень звенеть цепями.

Молча кивнув – хотя этот жест был сейчас и не виден – узник вышел в небольшой коридор, столь же темный, как и узилище. Клубящаяся вокруг темнота казалась какой-то осязаемой, липкой, словно расправившийся от жары пластилин… впрочем, она вовсе не была столь уж полной: присмотревшись, князь увидел льющийся откуда-то сверху дрожащий желтоватый свет… наверное, там горела свечка.

– Здесь лестница, осторожно, – заботливо предупредил ночной гость.

Егор вдруг резко остановился:

– Без своей напарницы я никуда не пойду!

– Как это не пойдете? – в голосе неведомого спасителя явственно прозвучала растерянность и даже какая-то уязвленность, как у человека, жестоко разочаровавшегося в самых лучших своих ожиданиях.

– А так, – беспечно ухмыльнулся князь. – Не пойду и все тут. Я, видите ли, этой девушке многим обязан, и было бы непристойно оставить ее здесь на смерть, когда есть возможность вызволить… Ведь есть же, признайтесь?

– Ну, есть.

В словах узника было нечто такое, что заставляло относиться к ним чрезвычайно серьезно, и незнакомец, похоже, начинал это понимать.

– Так чего ж тогда мы стоим и теряем время? – подогнал своего провожатого Егор. – Давайте же действовать!

– Гм… ну, ладно! Так и быть… Никуда не ходите, просто стойте здесь и спокойно ждите.

Вожников усмехнулся, усевшись на ступеньку узкой и крутой лестницы, ведущей наверх… к свободе? Легко сказать – спокойно, когда сердце уже колотится так, что, кажется, слышно даже на колокольне.

Однако неведомый друг прав – спокойней надо, спокойней. Он сказал, что враг Арагона… значит, и верно – друг. Политика! Тогда, значит… значит, нежданный спаситель прекрасно осведомлен, кто узник такой на самом деле! По всему – так. Иначе к чему всё? Но… откуда он может это знать? Аманда на допросе проговорилась? Так и она не знала всей правды… догадывалась, да, но не более того. Не попасть бы из огня да в полымя! Хотя альтернатива здесь одна – смерть, так что терять-то нечего.

Чу! В дальнем конце коридора что-то скрипнуло… звякнуло… А вот и послышались торопливые шаги… они быстро приближались…

Князь поднялся на ноги:

– Аманда! Ты здесь, душа моя?

– Сеньор Жоржу! Ой…

– Тихо! – требовательно прошептал спаситель. – Поднимайтесь за мной и не болтайте.

Наверху располагалось нечто вроде караульного помещения, более уместного в настоящей тюрьме, нежели в божьей обители. Горевшая на узком столе сальная свечечка выхватывала из полутьмы развешанные по стенам алебарды и копья, на скамеечке, у стены, поблескивал круглый солдатский шлем, а к косяку беспечно распахнутой в ночь двери привалилась брошенная кем-то кираса.

Хм… интересно. Где же, однако, караульщики? Судя по горящей свече, по кружке с каким-то напитком и недоеденной, лежащей рядом со свечкой, лепешке, люди здесь были совсем недавно. Куда же делись? Ушли?

Князь смог мельком рассмотреть незнакомого друга – поджарая фигура в рясе с накинутым на голову капюшоном, лицо… визитер как раз обернулся, и, подгоняя, махнул рукой… обычное лицо, в меру смуглое, бритое, с прямым носом и тонкими неулыбчивыми губами… так ведь и нечему сейчас улыбаться было.

Миновав монастырский двор, освещенный похожей на разломанное яблоко половинкой луны, беглецы, вслед за своим провожатым, юркнули в небольшую калиточку… у стен обители их уже поджидали кони. И люди. Трое, один из которых – высокий довольно молодой человек, одетый, как кабальеро, с очень красивым – насколько можно было бы разобрать в лунном свете – лицом, едва завидев узников, недоуменно воскликнул по-каталонски:

– Но почему двое?

– Так вышло, – нетерпеливо отмахнулся ночной гость. – Уж извини, брат.

– Ладно, – красавец повернул коня и кивнул. – Двое так двое. Сядете на одну лошадь, и побыстрей. На рассвете нам нужно быть у Черных ворот.

Князь забрался в седло, чувствуя под собою мускулистый конский круп, а позади – тесно прижавшуюся Аманду. Освободитель в рясе тоже уселся на лошадь. Красавчик – похоже, он тут и был за главного – повелительно взмахнул рукой, и вся кавалькада на рысях двинулась к восточной окраине города, к Черным воротом и одноименной башне.

Из черного, ночного, небо уже сделалось просто темно-голубым, алея на востоке рассветом, прорывавшимся сквозь причудливые изгибы крыш. Кое-где, на подворьях, уже начинали подавать свои громкие голоса петухи, словно прогоняя с небосклона луну и звезды. Еще немного, вот-вот, и город проснется, погружаясь в неизбывный людской гомон и кучу ежедневных дел. Скоро уже… совсем скоро.

Первый луч солнца уже золотил верхушку надвратной башни, сложенной из массивных черных камней. У ворот копошились вооруженные короткими мечами стражники в надетых поверх кольчуг кирасах.

– Бог в помощь, Альфредо! – подъехав, прокричал Красавчик. – Что-то сегодня долго.

– Как всегда, дружище Алонсо, – обернулся к нему тучный страж в богатом, расшитом золотыми нитками плаще темно-красного цвета. – Как всегда. Куда нам торопиться-то? Вот, солнышко взойдет – и откроем.

– И все же я бы поторопился.

– Ничего. Не переживай.

Стражники, наконец, распахнули ворота, и в город ворвалось солнце, играя на шпилях церквей и весело заглядывая в окна домов. Просыпавшиеся горожане раскрывали ставни навстречу новому дню, яркому солнышку и свежему утреннему ветру, напоенному запахом клевера и росных медовых трав.

Выехав на старую, оставшуюся еще от римских времен, дорогу, широкую и прямую, всадники понеслись на восток, к синеющим в туманной зыбкой дымке горным отрогам, где на мощном кряже стоял высокий замок с зубчатыми стенами, рвом, наполненным грязной водою, и подъемным мостом, опустившимся, едва только путники успели подъехать. Над главной башней – донжоном – развевалось на ветру знамя с каким-то непонятным, плохо различимым снизу, гербом. Цвета, однако же, были точно каталонские, желто-красные, что показалось князю несколько странным – ведь неизвестный спаситель еще в узилище утверждал, что они – враги Арагона. Впрочем, владелец замка вполне мог быть и тайным сторонником… кого? Врагов у арагонского короля, как и у любого феодального властелина, множество! Тот же Жуан Португальский или властитель Наварры Карл, или кто-нибудь из страны Басков, или неаполитанский король, герцог Флоренции… и это еще далеко не все!

Егор с удовлетворением отметил и прекрасное состояние механизмов подъема входной решетки, и толщину стен, и даже несколько видневшихся во дворе бомбард. Такой замок – хорошая заноза для любых врагов. Знать бы еще – кто друзья? Или хотя бы, что они намерены делать с освобожденными узниками?

– Меня зовут Алонсо де Ривера, – спешившись, наконец-то представился князю Красавчик. – Я дворянин из Наварры, и мой сюзерен – ваш старый союзник добрый король Карл.

– Ага, – засмеялся Егор. – Так вы знаете, кто я.

– Да, мой господин! И прошу извинить за не вполне достойный прием, поверьте, хозяин этого замка сильно рискует… хоть он и в отъезде сейчас.

– Понимаю.

– Впрочем, мы будем злоупотреблять его гостеприимством весьма недолго – уже завтра пустимся в путь.

– В путь? – обрадованно переспросил Вожников. – В Матаро?!

– В Матаро, – де Ривера быстро кивнул, сверкнув светлыми, с золотыми искорками, глазами. – Но только не по суше, этот путь слишком опасен, и нам лучше добраться в Матаро морем.

– Да, по суше – опасно, – согласился Егор. – Но ведь морем – это большой крюк!

– Ничуть! – наваррский рыцарь покусал губу. – Завтра мы примкнем к каравану одного достойнейшего торговца, не вызывающего никаких подозрений у местных властей, и вместе с ним отправимся на юг, к морю, а там уже ждет корабль. Сутки – и мы в Матаро!

Князь покачал головой:

– Вижу, вы хорошо подготовились. Как вы меня вообще нашли?

– У нас везде свои люди, – учтиво потупив взгляд, кабальеро сделал приглашающий жест. – Прошу вас, ваше величество, не откажите в милости к проявленному гостеприимству.

– Что же, не откажу. Да! Моей спутнице прошу оказывать всемерное почтение.

– Ваше величество, мы так делаем! Когда прикажете подавать обед?

После прекрасного, истинно королевского обеда – похоже, к приезду высокого гостя в замке хорошо подготовились – князь и Аманда уединились для отдыха в небольшом саду, устроенном в мавританском стиле на заднем дворе замка.

– Красиво как! – осматриваясь вокруг, искренне восхищалась девушка. – И пруд этот, и беседка, и розы… А дорожки какие? Откуда они взяли такой белый песок? Вот уж странно!

– Странно? – удивился молодой человек. – А что еще тебе показалось странным? Показалось хоть что-нибудь?

Девчонка нахмурилась:

– Ну, если честно, немного – да.

– Поподробней, пожалуйста, – прищурившись, попросил Егор. – Обскажи даже самую мелочь… вроде бы, на первый взгляд, и не подозрительную – подумаем вместе, обсудим.

– Угу, – Аманда задумчиво кивнула, поглаживая ладонью золоченый столбик беседки. – Сейчас только вспомню, ага?

Вожников не признавался себе, но все же подспудно ожидал какого-то подвоха – слишком уж все складывалось хорошо! А когда слишком хорошо – уже не хорошо, такая вот армейская мудрость. Впрочем, может быть, князь просто поддался легкой паранойе – подозревать всех и вся, и сам бы над собой посмеялся, но вот, оказывается, Аманда заметила какие-то странности, которым сам-то Егор, даже и заметив, никакого значения не придал.

– Вы, господин Жоржу, видали, как наши освободители пьют вино? С отвращением, будто бы яд глотают! – девушка прикрыла глаза, припоминая. – Кроме того, на столе вовсе не было жирного мяса…

– Ты имеешь в виду свинину? – насторожился Егор.

Кивнув, Аманда нервно осмотрелась вокруг, и князь тихонько засмеялся:

– Не бойся, милая, вряд ли нас здесь подслушают – место открытое.

– Я сама кое-что слышала… не так давно, и несколько раз, когда наши… гм… любезнейшие хозяева ненадолго покинули трапезную – все! Даже их слуги.

– А вот и нет! – тут же возразил молодой человек. – Уж пара слуг оставалась – кто-то ведь прислуживал за столом.

– Прислуживал, – девушка снова обвела взглядом сад, словно стараясь заметить скрывающихся где-нибудь в кустах соглядатаев, да так и не заметила, однако, и от своих подозрений вовсе не отказалась. – Да, двое слуг оставалось… Но вы разглядели их пояса, сеньор?

– Пояса? – Вожников рассеянно пожал плечами. – Да я как-то их и не разглядывал. Какое мне дело до поясов слуг?

– А я рассмотрела… У того, что подошел ближе. И только теперь поняла, когда вы спросили про странности. Очень яркий цветной пояс, – сверкнув глазами, Аманда накрутила на пальце локон. – Я бы даже сказала – вызывающе яркий.

– И что с того?

– Это зуннар! Его обязаны носить иноверцы, живущие среди поклонников Магомета!

– Поклонники Магомета? – удивленно переспросил Егор. – Мусульмане? Наши освободители – мусульмане? Но… зачем им?

– Вспомните корабль, сеньор Жоржу.

Оба замолкли: Аманда – озабоченно, а князь – с некой тревожной задумчивостью. А вдруг юная ведьма права, а уж ей можно было доверять – средневековые люди вообще отличались изрядной наблюдательностью и памятью – один раз увидев кого-нибудь, могли и через год вспомнить, восстановив в памяти полный словесный портрет. Не-ет, от слов девушки – какими бы невероятными они ни казались – никак нельзя было отмахиваться, тем более что Егор и сам подспудно чувствовал нечто неладное… вот, правда, видений покуда не возникало, так это, верно, потому, что его жизни в ближайшее время не грозила опасность… Пока не грозила.

– Может быть, ты и права, девочка, – тихо протянул молодой человек. – Во всяком случае, нам нужно бежать – я так думаю. Что-то меня утомил этот навязчивый сервис, и эти слуги, больше похожие на стражей. Вон, у ворот, двое, – Егор покривил губы. – И еще трое – на галерее. Следят!

– Давно их вижу, – Аманда усмехнулась. – Главное, что мы смогли спокойно поговорить.

– Да уж, – согласно кивнув, Вожников задумчиво повертел в руках подобранную с земли веточку. – Итак – при первой же возможности рвем отсюда когти, милая!

Аманда озадаченно приподняла брови:

– Э… что рвем? Когти? Чьи?

– Говорю, бежим, как только представится удобный случай… или мы сами его себе предоставим.

Как и предполагал Вожников, на ночь гостей заперли в опочивальнях, естественно – по отдельности, и князь даже не пытался выдать переодетую в мужское платье Аманду за своего слугу или пажа, хорошо понимая – кому надо, тот давно уже разобрался во всем. Шикарное, под красным шелковым балдахином, ложе оказалось весьма мягким, но сон нынче не шел к Егору, молодой человек и не старался уснуть, погруженный в свои мысли. Бежать! Бежать! Как можно быстрее бежать. Однако замок представлял собой весьма солидную преграду: зоркие стражники, неприступные стены… разве что внаглую сигануть со стены в ров? А там… Высота – с пятиэтажный дом примерно, можно и не попасть или переломать ноги, а то – и шею, ежели наполовину заполненный мутной водою ров окажется не слишком глубок. Да и Аманда – сможет ли она прыгнуть? Бросать девчонку князь вовсе не собирался, хоть давненько уже с ней и не спал – не до того было. Ах, ведьмочка, ведьма…

Встав с ложа, узник подошел к высокому стрельчатому окну, забранному частой решёткой и выходившему во внутренний двор. Добрая решетка. Не вырвешь. Разве что с той стороны привязать цепью к грузовику… м-да – к грузовику… Где бы его еще взять, грузовик этот.

И все же Вожников не привык сидеть сложа руки, как говорится – нет таких крепостей, которые бы не смогли взять большевики! Сейчас, ночью, вряд ли что-то получится, а вот через денек-другой… Главное, не показать виду, что «дорогие гости» догадались о том, кто такие их гостеприимные хозяева. Высмотреть все подробнее, не может такого быть, чтоб не имелось ни малейшей лазейки… кстати, можно будет попробовать действовать через слуг… тех, кто в зуннарах.

Лишь под конец ночи князь забылся недолгим сном, а проснулся рано, на заре, услыхав со двора какие-то заунывные звуки… Намаз! Что это еще могло быть-то! Не песни же пели, типа «здравствуй, солнышко, вставай!»

Сразу после восхода в опочивальню принесли завтрак: жареную рыбу, печенный с шафраном лук, мед с орехами… вина, кстати, не дали – только водичку. А затем пришел красавчик Алонсо де Ривера, внешностью своей – светлоглазый шатен – вовсе не напоминавший мавра… может быть – муваллад, испанец, чьи предки приняли ислам еще давным-давно, во время расцвета какого-нибудь Кордовского эмирата… А, с другой стороны, истинные арабы как раз такие и есть – рыжеватые, светлоглазые.

– Мы выезжаем сейчас же, – учтиво поклонившись, произнес кабальеро. – Наши друзья, купцы, уже выехали со своим караваном, нужно их догнать.

– И долго догонять? – узник спрятал ухмылку.

– Думаю, к обеду догоним. Если поторопимся, ваше величество!

«Мавры, – спускаясь по узкой лестнице, на ходу думал князь. – Мавры… Но откуда они узнали? Ну да, вообще-то – должны были следить: упустить такого пленника – не шутка! Капитан корабля, наверное, остался без головы… или, наоборот, приложил все усилия к поимке беглеца… беглецов. Нет! Именно – беглеца, Аманда-то им без надобности. Девчонка до сих пор жива только потому, что де Ривера и его люди полагают, будто князь не раскрыл их гнусный обман! А как только поймут…»

Тьфу! Вожников едва не споткнулся, выйдя во двор и щурясь от яркого солнца. О плохом думать не хотелось… но – нужно было. Егор сейчас очень хорошо себе представлял, что у них с Амандой имелась только одна попытка. И, если она окажется неудачной, князь просто перейдет в статус официального пленного, а вот что касается его юной спутницы… то тут могли быть варианты, и самые разные. Аманду могли и продать, или использовать в качестве наложницы, но скорее всего – просто убили бы: нет человека, нет проблемы.

Усевшись в седло, князь оглянулся и подмигнул девушке, карие глаза ее блестели, золотые локоны сияли на солнце, словно нимб какой-нибудь почитаемой святой.

Тьфу ты, тьфу ты! Не хватало еще богохульствовать!

Почти бесшумно поднялась преграждавшая выход к воротам решетка. Опуская мост, заскрипели намотанные на барабан цепи, и кавалькада всадников во главе с красавчиком Алонсо де Ривера ринулась по широкой, построенной еще римлянами дороге, идущей меж горных кряжей, густо поросших вербою, кленами и орешником.

«Как же они смогли проследить? – внимательно поглядывая по сторонам, все гадал высокопоставленный узник. – Выходит, не такие уж и дураки, на приманку – Барселону – не клюнули. А, может, и клюнули, да быстро проверили, сообразив, в какой стороне искать. Снова расспросили рыбаков, местных крестьян, паломников… и вышли на Манресу! А куда еще-то? К горам Монтсеррат – кружной дорогой, через Манресу, путь. А там уж… Повар! – вдруг осенило Вожникова. – Повар сеньора Микачу – смуглый, крещеный мавр – мориск!» Егор тут же вспомнил пристальный взгляд работника кухни, уже тогда показавшийся слишком уж внимательным, нехорошим. Так вот в чем дело, оказывается, – повар просто сравнивал облик гостя со словесным портретом, видать, морискам было поручено присматриваться ко всем чужакам, докладывая обо всех подозрительных… резиденту эмира Гранады Юсуфа ибн Юсуфа?! Вот этому самому кабальеро Алонсо де Ривера… или как там его настоящее имя?

А вот Аманду, пожалуй, могут и не убить. Сразу. Могут оставить на некоторое время в живых – для давления на князя. Если поймут, что между этой девушкой и его величеством имеется какая-то связь. Да поняли уже, наверное. Догадались.

Эх, жаль, местность вокруг незнакомая – крутые холмы, рощи, а позади – синие горные кряжи. Впереди море – понятно, но всадники Алонсо де Ривера ехали вовсе не тем путем, которым не так давно пробирались беглецы, нет, эта – римская – дорога проходила немного восточнее. Но, в конце концов, должна была свернуть к Таррагоне – ибо куда ей тут еще идти? Может быть, и в Барселону, да, но развилка на Таррагону должна быть обязательно. Впрочем, им просто нужен выход к морю, в какую-нибудь удобную гавань – там наверняка ждет корабль, быть может, даже тот же самый. Все идет по кругу, получается? Ну, уж нет. Шалишь!

Егор внимательно присматривался к сопровождавшим его воинам, понимая, что то же самое делает сейчас и Аманда. Две дюжины, не считая предводителя – де Ривера – всего-то две дюжины! Не боятся каталонских войск, рыщущих вокруг отрядов молодого арагонского короля Альфонсо… значит, имеют какое-то прикрытие, охранную грамоту, или даже сам де Ривера официально состоит на королевской службе, вон, и плащ у него – желтый, с красными полосами Арагона. Нет, вряд ли сейчас стоит на кого-то надеяться – до Матаро, до своих, слишком уж далеко, наверное, километров около ста, если не больше.

А леса здесь хорошие, густые! И холмы – крутенькие, а вон и высохшее русло речки – такие здесь тоже в качестве дорог используют, летом, когда пересыхают. Шанс есть – и очень неплохой, ведь князь и его спутница никаких подозрений пока не давали. Луков у воинов нет, арбалетов Егор тоже не заметил: короткие палаши, у двоих – сабли, а у главаря – длинный и узкий меч. У половины – защитное вооружение: обтянутые бархатом панцири-бригантины, кольчуги. Это хорошо – в доспехах беглецов ловить несподручно. Однако почти у всех воинов к седлам приторочены короткие копья – дротики, – а вот это плохо! Наверное, эти парни их метают неплохо, иначе б с собой лишний груз не возили.

И все же – шанс есть, и не такой уж маленький. Только действовать надо – слаженно… дать Аманде знак.

Князь придержал коня, оглянувшись на повороте:

– Ах, какая все же красота вокруг, а, душа моя? Все эти березки, осины…

– Это пинии, – бдительный де Ривера – вот сволочуга! – осадил лошадь, едва только Аманда нагнала князя.

– Ну вот, – широко улыбнулся Егор. – Я же и говорю – сосны. У нас привал когда будет?

Красавчик поднял брови:

– Вы уже устали, мой сеньор?

– Да нет, – Вожников пригладил волосы. – Просто уж больно кругом красиво.

– И мне нравится, – так же, как и князь, только еще более открыто, заулыбалась девушка. Открыто и, можно сказать, с некоторым вызовом и таким блеском в глазах, от которого, фигурально выражаясь, сорвало бы крышу у любого. Но только не у Алонсо де Ривера! Тот даже бровью не повел, не действовали на него ни обворожительная девичья улыбка, ни обещающие неземное блаженство глаза, ни то, как юная ведьма уселась в седле, заложив ногу на ногу.

Наверное, сей достойнейший кабальеро придерживался нетрадиционной сексуальной ориентации, а, скорее всего – Аманда просто была не в его вкусе, что, в общем-то, и не удивительно, учитывая средневековый идеал красоты – бледное вытянутое лицо, высокий – едва ль не с залысинами – лоб, округлый живот – намек на перманентную беременность… Это для Егора Вожникова – предпринимателя, продвинутого интернет-пользователя и прочее – Аманда – супермодель, пусть даже и с маленькой грудью, а для средневекового человека (для мусульманина в особенности) – просто до безобразия тощая никому не нужная шмара. Дворняжка, щенок.

– А вон там, – восхищенно присвистнув, князь показал рукой. – Похоже, голубые ели.

– Да не ели это. Пинии! – скрывая раздражение, заметил де Ривера. – А рядом вообще – орешник.

Бдительный страж обернулся, и в этот момент Вожников подмигнул своей спутнице, еще раз кивнув на орешник. Очень хороший орешник, густой, да рядом – еще и ракиты, можжевельник, дрок. И – небольшое, усыпанное камнями ущелье – лошадям ни за что не пройти.

Все обязательно получится! Главное – решиться.

– Так привала не будет?

– Не сейчас, мой сеньор. Я скажу – когда.

Махнув рукой, Красавчик повернул лошадь и унесся вперед, заняв свое место во главе отряда. Его молчаливые воины окружили пленников, но князь успел переглянуться с Амандой и по ее глазам понял – девушка все поняла. Да и мудрено не понять, не полная же дура все же!

Итак, орешник…

Заросли приближались, и копыта коней скользили по склону – как и предполагал Егор, с хорошей, «римской», дороги они все же свернули, углубляясь в какую-то глухую и пустынную местность – вокруг не было видно ни деревень, ни пастушеских хижин, ни даже шалашика – одно каменистое русло руки, уже лишенное влаги, но еще не потрескавшееся от иссушающих лучей летнего солнца. Как бы не застрять там, не увязнуть на потеху погоне. Вот будет номер!

Ах, нет, не должны увязнуть: вон, и птица сидит, и волчьи следы…

Ну… похоже – пора!

Придержав коня, Егор обернулся, встретившись взглядом с Амандой, в сверкающих глазах которой неожиданно для себя прочел что-то такое, что напрочь не вязалось с придуманным им только что планом, вроде бы и неплохим… но и не особо хорошим, а из тех, что используют за неимением лучшего.

– Лоскутки, – подъехав ближе, шепнула юная ведьма. – Вон, впереди…

– Ну, лоскутки… и что?

– Зеленые лоскутки, мой господин.

Зеленые лоскутки… Вожников повернул голову – да, кто-то зацепился за куст, да еще так неудачно – полрукава, наверное, выдрал… Стоп!

Зеленое сукно… Господи – это ж знак, вот молодец Аманда! Ватага! Тьфу… ватага… гопники условный знак подают! Бывшие гопники – парни Беззубого Альваро, вполне достойные, кстати, ученики – все тяготы тренировок переносили стойко и на жизнь не жаловались.

Значит, выходит, они здесь – эти парни? Если так… Ай да сукины дети!

Зеленые лоскутки – приглядевшись, Егор это теперь хорошо видел – тянулись вдоль ущелья куда-то вперед по дороге… Туда и следовало идти! Просто тупо ехать без всяких эксцессов… Но быть готовым ко всему!

– Ты все поняла? – метнув быстрый взгляд на Красавчика, тихо спросил князь.

– Да, – отрывисто кивнув, Аманда придержала лошадь, поехав, как и всегда, чуть позади «сеньора Жоржу».

И князь, и юная ведьма, они теперь оба знали, что помощь – хоть какая-то помощь! – близка и старались ничем не выдать своей неожиданной радости.

Минут через двадцать пути впереди вдруг послышался какой-то быстро нарастающий шум, в коем Егор, прислушавшись, тут же признал журчание ручья или речки. И оказался прав: за поворотом, за росшими на крутом склоне холма корявыми соснами, виднелась река – Карденер или даже уже Льобрегат – других тут, похоже, не имелось. Не такая уж и бурная, и не очень широкая, уже пересохшая более чем на треть, река, тем не менее, несла свои мутно-зеленые воды довольно быстро, изгибаясь под дорожною кручей, густо поросшей камышами дугою… В камышах призывно зеленели лоскутки!

– Прыгаем! – не тратя времени даром, обернулся князь. – Ныряем!

Они бросились с обрыва практически одновременно – Егор, а следом за ним – Аманда. Все сладилось очень быстро, буквально в несколько секунд – прыжок, недоуменные крики оставшихся позади стражей, грязные брызги и мутная вода… И выскользнувшая из камышей лодка!

– Альваро! – узнал Вожников. – Малыш Фелипе! Лупано! Ах, парни…

– Быстрее, сеньор!

Агостиньо Рвань и Рыбина споро втащили на борт вынырнувшую девчонку, Лупано с Беззубым налегли на весла, а Малыш Фелипе схватился за лук – стражи вовсе не смутились рекою, нырнули следом…

Вввух!!! Пропела стрела.

– Один есть! – сверкая антрацитовыми глазами, засмеялся Фелипе. – Аманда, подай-ка еще одну… Ага…

Ввухх!!!

– Ага! Вот вам! Ну, кто там не верил, что я метко стреляю?

Глава 9

Прямо – шесть, кругом – четыре

Закончилась музыка, музыканты, а за ними – и танцовщицы – вышли, оставив после себя лишь повисший в воздухе запах эротических грез, ощутимый столь явственно, что сам эмир Юсуф ибн Юсуф – не старый еще мужчина, тучный, страдающий артритами и одышкой – покусал свой длинный свисающий ус. А, может, оставить танцовщиц? Хлопнуть в ладоши, да кликнуть, вернуть? Впрочем, нет – не эмирское это дело кого-то там звать. Пусть придут евнухи, приведут наложниц… или все ж таки танцовщиц… там была одна – зеленоглазая пышногрудая гурия с тремя аппетитными складками на животе. Вот это фигура, вот это – стать, не какая-нибудь там тощая корова! Особенно эти складки, как они волнующе колыхаются, ах… Гурия, гурия, истинное наслаждение, грешный магрибский цветок!

Юсуф все же хлопнул в ладоши, и возникшая фигура главное евнуха – такого же тучного, как и сам эмир – распростерлась ничком у порога:

– Что желает великий эмир?

– Верни танцовщиц, Махмуд, – решительно молвив, эмир взмахнул рукою… но пухлая длань его вдруг зависла в воздухе, словно бы кто-то остановил этот жест, посчитав его преждевременным и ненужным. Словно бы кто-то решил за эмира… Но… этого же не может быть!

Однако и язык вмиг рассвирепевшего властелина оказался неподвластен ему: светлейший и могущественный повелитель Гранады хотел сказать одно… а произнес совсем другое:

– Нет! Пожалуй, с танцовщицами обожди… Ты говорил, кто-то напрашивался ко мне с утра?

– О да, мой повелитель! – евнух закивал, поднимаясь на ноги. – Магрибинец Мардар ибн Саид хотел видеть ваше величие, дабы благоговейно припасть к ногам вашим и…

– Хватит славословий, – нетерпеливо перебил эмир. – Мы тут одни. Мардар с утра, что ли, ждет?

– С утра, мой блистательный господин, – с поклоном подтвердил царедворец. – Ждет. А что же ему еще остается делать?

– Это хорошо, что он так покорен и терпелив, – Юсуф ибн Юсуф довольно потер руки. – Впрочем, другому я бы и не оказал покровительство. Он ведь бежал из Сеуты, так?

– О да, всепрощающий! Как только город сей захватили неверные…

– Да помню я, помню, – поднявшись с невысокого ложа, эмир вдруг гневно раздул щеки, как раздувает свою капюшон готовящаяся к броску ядовитая гадина – кобра. – Он обещал мне во многом помочь, этот Мардар… И что же? От посланных им людей до сих пор нет известий! Ну? Что скажешь на это, Махмуд?

– О, громоподобный, может быть, магрибинец сам вам про все расскажет? – щурясь, уклончиво отозвался скопец. – Затем он, верно, и явился с утра.

– Явился, так пусть войдет, – правитель Гранады покладисто зевнул и потянулся. – Послушаю, что он там скажет? А потом… потом приведешь мне танцовщицу… ту, пышнотелую, с грудью, как крутые утесы Алжира.

Евнух исчез, растворился – эмира всегда удивляло, как этот толстяк мог столь бесшумно ходить? Может, потому что скопец? Да, да, это верно.

– Ты звал меня, повелитель? – войдя, склонился до земли магрибинец Мардар ибн Саид ад Сеута, беженец и… как говорят – самый черный колдун.

Колдун, колдун – потому и держал его при себе эмир, имевший намерения воспользоваться колдовской силой… для одного очень хорошего дела – на погибель неверным и на радость всем людям Пророка!

Правителю Сеуты, впрочем, никакая волшебная сила не помогла – португальцы расколошматили ее, как орех, захватили! Точно так же, как гнусные короли Кастилии, Леона, Арагона год за годом, из века в век, захватили все правоверные земли от Кордовы до Валенсии, разрушая мечети и водружая повсюду кресты! Ох, горе правоверным, горе! Под ударами гяуров пали, пали чудесные, казавшиеся такими могучими царства… где теперь Андалузия? Где блистательный Кордовский эмират? Увы, увы… Казалось, лишь чудо может спасти последний остаток былой славы Пророка – Гранаду, оказавшуюся в окруженье врагов! И эмир Юсуф ибн Юсуф хорошо знал, что это за чудо – надо просто выкрасть у неверных их Черную Охранительницу – Деву с горы Монтсеррат!

Как уже проделывали двести лет назад – ведь и тогда все трещало по швам, и рыцари наступали, а владения мусульман съеживались, словно шагреневая кожа под лучами знойного солнца. И вот смельчаки выкрали черную Монтсерратскую Деву! Выкрали и уничтожили – сожгли, и тогда наступление гяуров захлебнулось на двести лет… на целых двести лет! О, хитрые попы неверных создали новую деву, взамен той, украденной и сгоревшей, и неожиданно оказалось, что и эта – новая Черная Мадонна – тоже способна нести за собой благодать, ибо в нее, в Моренитту, Смуглянку – верили, ибо ее – обожали, и огромное число народа считало ее своей!

Тогда и эту… Выкрасть! Сжечь!

Однако эмир хорошо знал, что обычному человеку – даже ему, эмиру, даже магрибскому колдуну! – это не под силу! Даже сами гяуры не смогли перевезти их святыню из горной пещеры в Манресу. Не смогли! Черная Мадонна не захотела покидать своего места, там, в пещере же, и осталась, где сейчас монастырь.

Тогда, двести лет назад – правители исламской Испании как-то выкрутились, кого-то нашли – кого, никто не знал до сих пор. А вот сейчас, сейчас Мардар, беженец из Сеуты, тоже нашел… или ему так казалось, что нашел. Ну, если казалось…

– Он бежал от моих людей во второй раз, – пряча усмешку, магрибинец ответил на немой вопрос эмира.

Темное, изборожденное многочисленными морщинами, лицо колдуна напоминало заветрившийся кусок тухлого мяса, тонкий горбатый нос торчал мосластой костью, а два узких глаза, казалось, прожигали насквозь. Впрочем, смотреть таким взглядом на повелителя беженец опасался. Колдун-то он колдун, но – палачи эмира свое дело знали.

– И ты говоришь это мне, Мардар? – гневно вытаращился Юсуф ибн Юсуф. – Зачем? Чтобы я вовсе перестал тебе доверять?

– Нет, господин, – скрестив руки на груди, магрибинец поклонился. – Для того, чтобы ты мне верил.

– Верить тебе? – эмир сорвался на визг. – Хорошенькое дело! Ты же все провалил. Ты и твои люди!

– Мои люди делали, что могли, повелитель, – упрямо набычился беженец. – Не забывай – султан неверных не простой человек, он здесь – пришелец, чужак. Так говорят звезды!

– Знаю, знаю, – отмахнулся правитель Гранады. – И он – единственный, кто может похитить Черную Деву! Но для начала-то нужно похитить его самого, а это, я вижу, не получается… Второй раз упустить! Да видано ли дело?!

– Он хитер, и обладает неким колдовским даром…

– Тебя, Мардар, послушать – так тут все колдуны! И что? Что мне теперь прикажешь делать?

– А ничего, мой повелитель, – с неожиданным спокойствием заявил колдун. – Просто придется немного подождать. А султан гяуров нам, может быть, и не нужен…

– То есть как не нужен? – Юсуф ибн Юсуф с удивлением вскинул брови и снова покусал ус – явный признак надвигающегося гнева, который все приближенные предпочитали не вызывать.

– Так, не нужен, – ехидно ухмыльнулся Мардар. – Его еще рано брать – пусть сеет раздор в стане наших врагов! Как лихо он прижал этого напыщенного индюка Альфонсо, арагонского короля? И еще не одного такого прижмет – на очереди Кастилия, а там… там поглядим.

– Я, если ты не заметил, вовсе не глуп, Мардар, – опустив глаза, заявил эмир. – И, смею думать, в государственных делах смыслю гораздо лучше тебя. Да, действия султана гяуров сейчас нам на руку, но… Кто возьмет Моренетту? Или ты предлагаешь оставить это на потом?

– Ни в коем разе, мой повелитель! – колдун упал на колени, что, к слову сказать, давно уже следовало бы сделать. – Нет! Мы выкрадем Черную Деву… это для нас сделает один… одно… Есть один человек. Правда, сомневаюсь – человек ли он?

– Халим, мой палач, прекрасно умеет разгадывать загадки, – нарочито бесцветным голосом произнес Юсуф ибн Юсуф. – А ведь именно загадками ты сейчас и вещаешь! Мне тебя разговорить?!

– О, мой эмир, это не человек… скорее, он сродни зверю, – путанно забормотал колдун. – Кровавый убийца, но он верит в то, что творит. Такие люди… нет – нелюди… бывает, рождаются иногда. Он – не человек и не зверь, просто творение, Тварь… Он может. Выкрадет.

– Так он… это человек зверь – у вас?

– Мы найдем его, повелитель. Это не так сложно, как кажется.

– Что ж, Мардар… ищи-и-и… – правитель Гранады прищурился, словно от солнца, хотя во дворце лишь горели свечи. – Ищи, но помни – времени у тебя очень и очень мало.

Лодка – узкий рыбачий челн – мчалась вниз по реке так быстро, что Егор иногда вздрагивал – казалось, утлое суденышко летит прямо на камни! Однако орудовавший рулевым веслом Рыбина всякий раз, щуря бесцветные глаза, ловко огибал все опасные места, направляя челнок верным фарватером.

– Хорошо знаешь реку? – обернувшись, прокричал князь.

Перекладывая весло, парень довольно хмыкнул:

– Угу. Мы тут с отцом когда-то промышляли. Рыбачили, перевозили людей и добро.

– Понятно, – Вожников задумался, глядя, как, радостно фыркая, зачерпывает ладонями воду Аманда.

– Они нас ни за что не догонят, сеньор, – скосив глаза, успокоил Лупано. – Дорога-то совсем в другой стороне осталась, а до моста еще долго – и вскачь скачи – не догонят!

– А ты откуда знаешь? – Аманда немедленно обернулась, с хитрецой посматривая на подростка. – Ты же всю свою жизнь дома сидел, нигде не был и никуда не собирался. Я даже не думала здесь тебя встретить!

– Так вот… встретила.

Пожав плечами, парнишка покраснел и заработал веслом с утроенной силой, так, что даже Альваро за ним не поспевал:

– Да не греби ты так, суматошный! И так уже правым бортом идем.

– Да, не греби, – выкрикнул «кормщик» Рыбина.

Энрике – так его звали, как только что вспомнил Егор.

– Я, может быть, и мало где был, – покусав губу, Лупано обиженно скривился. – Зато учитель ко мне приходил и о многом рассказывал. Отец ему платил по флорину за урок.

– По флорину за урок?! – не поверил Агостиньо Рвань. – Иди ты!

– Клянусь Моренеттой! – Лупано тряхнул намокшею шевелюрой. – По целому полновесному флорину! Потому я и знаю, как к Манресе пройти или к Монтсеррат, прямо к обители.

– А прямо в Матаро не получится? – на всякий случай поинтересовался князь.

Парнишка повел плечом:

– Нет. Там через Барселону придется, а вы, сеньор, говорили, что туда нельзя.

– Говорил, говорил… – Вожников вдруг вскинул голову и разразился громким смехом, отразившимся гулким этом от возникших по берегам реки скал.

– Чего это он? – удивленно хмыкнул Беззубый.

Аманда намотала на палец мокрый локон.

– Не знаю, сейчас спрошу. Эй, сеньор, вы…

– Вы очень вовремя здесь появились, ребята! – отсмеявшись, похвалил парней князь. – Вот только скажите мне – как?

– Это все Малыш, – улыбнулся Альваро. – Он заметил, как вас куда-то ведут…

– И заметил тех, кто за вами следил, сеньор, – покрасневший от похвалы мальчуган приосанился и сверкнул черными антрацитовыми глазами. – Такой истинный кабальеро, красавчик…

– Понятно, Малыш, давай пять!

– Че-го?

– Руку, говорю, протяни… Вот так! Спасибо тебе за все, парень.

С чувством пожав узкую ладошку Фелипе, Егор посмотрел на Лупано:

– А ты, парень, как?

– Просто сказал отцу, что отправляюсь в Монтсеррат, поклониться Святой Деве!

– И он тебя отпустил?!

– Даже напутствовал. Давно уже хотел… ну, чтоб я сам… хоть что-нибудь в своей жизни сделал. Вот я и делаю.

– Молодец, Лупано! И ты давай пять.

Часа через полтора-два лодка с беглецами пристала к низкой, заросшей камышами излучине, от которой река резко поворачивала на запад – прямо в лапы врагов.

– До моста завтра вряд ли успеем, – вытаскивая весло, угрюмо пробормотал Рыбина. – Если только ночью плыть… так на камни напоремся.

– Думаю, у моста они нас и поджидать будут, – нахмурясь, князь выбрался на песчаную отмель и протянул руку Аманде… да той уже помог Лупано, довольный как, наверное, никогда.

Что ж, пущай помогает. Вожников поспешно спрятал улыбку – имелись у него планы на этих двоих. Очень хорошие планы, можно даже сказать – матримониальные, или как там принято выражаться в узколобых ученых кругах?

Ближе к вечеру беглецы выбрались на берег и, притопив ненужную уже больше лодку, отправились вверх по течению по рыбачьей тропе – идти-то все равно нужно было в горы, на север, тем более, Вожников надеялся, что уж в этой-то стороне их сейчас явно не будут искать: спуститься вниз по реке ради того, чтобы тут же вернуться обратно – мавры красавчика де Риверы вряд ли смогли бы до такого додуматься, не знали, сволочуги, хорошую русскую поговорку – «прямо – шесть, кругом – четыре». А еще – «бешеной собаке – триста верст – не крюк».

– Вы лодку-то где взяли? – взобравшись на кручу, оглянулась Аманда. – Украли, поди?

– Нет, купили, – съязвил Беззубый Альваро. – Конечно, украли… Малыш Фелипе ее так по реке и вел, а мы за вами следили.

– Лоскутки развешивали, понятно.

Девушка улыбнулась и – который раз уже – бросила лукавый взгляд на Лупано, выглядевшего сейчас, как настоящий мачо: разодранная на груди рубаха, подвернутые до колен штаны, башмаки доброй свиной кожи – чтоб зря по горам ноги не сбивать. Длинные светлые локоны парня трепал налетевший ветер, а в глазах сияли спокойная уверенность и восторг, который нынче разделяли все.

– А здорово мы все-таки! – хлопнул в ладоши Малыш Фелипе. – Ага?!

Все засмеялись, довольно хмыкнул и князь: что уж тут скажешь – молодцы парни! Вожников от них такого даже не ожидал.

Перевалив плоский, как стол, кряж, разложили костерок в небольшом ущелье – обсохнуть, да запечь на углях пойманную в реке рыбку. То, что заметят – не боялись, пастухов вокруг хватало, и те тоже жгли костры, да и мавры отправилась в погоню далеко к югу – скатертью дорожка!

Быстро насобирав хворост, беглецы отправились за ветками для шалаша, и, вроде бы как само собой, получилось, что Аманда оказалась в паре с Лупано – они и ушли дальше всех, к ущелью с журчащим на самом дне ручейком, уселись на плоский камень…

– Темнеет уже, – прошептала Аманда. – Дороги не найдем.

– Сейчас пойдем, – покусав губу, юноша взял девчонку за руку… на большее не осмелился… пока… – Идем, да?

– Идем. Ты помнишь, где ветки?

– Ага…

– Только быстро не иди, ладно? Ой…

– Что такое?! – подросток озабоченно повернулся к неожиданно вскрикнувшей девушке. – Ты ушиблась, да?

– Нога… подвернула немного.

– Ой… Идти можешь?

– Не знаю…

– Так обопрись на меня, ага…

Аманда с удовольствием это и сделала, а Лупано, придерживая, обнял ее за талию и покраснел. Впрочем, смеркалось уже и красного лица его никому не было видно – даже хитрой юной ведьме, чего уж говорить об остальных.

– О, и эти явились! – увидав вынырнувшую из кустов парочку, ухмыльнулся Альваро. – Гляди-ка, обнявшись! А где ветки-то?

– Сейчас принесу. У Аманды с ногой что-то.

Сидевший у костра Егор обернулся:

– Я посмотрю.

– Нет-нет, – присаживаясь рядом, тут же возразила девчонка. – Мне лучше уже, к утру, думаю, все пройдет.

– А если не пройдет?

– Пройдет. Я же – знахарка, забыли?

Поужинав, беглецы улеглись спать прямо под открытым небом, на ветках, предоставив Аманде устроенный специально для нее шалаш. Мерцая синеватыми углями, тихо шаял костер, в темном ночном небе горели звезды, и узенький серп растущей луны покачивался над вершинами близких гор, светясь в легком тумане, словно ближний свет автомобильных фар.

Вожников вдруг вспомнил дом – не этот, на Руси, в Новгороде или в Заозерье – а тот, где пилорамы, джип, лесовозы с фискарсами, друзья-реконструкторы… Эх, не повелся бы на уговоры бабки Левонтихи! Хотя… не больно-то она его и уговаривала – сам захотел чудесные способности обрести. Обрел вот. Сам себе – злой Буратино, винить некого. А, с другой стороны, и не за что. Раз уж так сложилось, что здесь у него и семья – дети, Елена – супруга любимая, друзья опять же… много, много друзей, но еще больше тех, кому князь – император! – очень и очень нужен.

Чтоб защитить, чтоб все для жизни устроить, шутка ли – повелитель полумира! Это ж какая ответственность, и грустить о прошлом особо-то некогда – здесь дел неотложных полно, и все решать надобно. Ладно…

Вот с Испанией разобраться, да взять себе отпуск месяца эдак на три! Махнуть с Ленкой да детьми в Заозерье – в бане париться, мед-пиво-брагу пить, на рыбалку с верной дружиной податься. Хорошо, эх!

У догорающего костра возникла чья-то фигура, уселась на корточки… в антрацитово-черных глазах отразились синие угли.

– Ты что не спишь-то, Фелипе? – выглянув из шалаша, прошептала Аманда.

Малыш пожал плечами:

– Не знаю, не спится что-то. А ты чего?

– Я думаю – кто тут ходит? Вроде Энирике сейчас стражу несет – его очередь.

– Его… Он на ручей пошел, с флягой. А я сторожу – к утру ближе. Так уж выпало.

– Не уснешь?

– Не-е! Ой… – отрок вдруг вскочил на ноги, словно бы вспомнив что-то очень важное, отбежал… и тотчас же вернулся, держа правую руку за спиной.

Аманда, любопытствуя, уже выбралась к костру, уселась:

– И что ты там прячешь?

– Глаза закрой.

– Зачем?

– Ну, закрой – увидишь.

– Ой!

Распахнув очи, девушка улыбнулась, увидев в руках Малыша цветок… непонятно, правда, какой – темновато кругом было, – но красивый, наверное, не может такого быть, чтоб некрасивый!

– Это мне?

– Тебе. Бери, бери!

– Спасибо, Фелипе, – растроганно поблагодарив, Аманда поднялась на ноги и чмокнула юного воздыхателя в щеку. – Спасибо.

Позади послышались чьи-то шаги – вернулся с ручья Энрике Рыбина. Уселся, поставил у ног плетеную флягу:

– Водички хотите?

– Ага!

– А что не спите-то?

– Сейчас пойдем.

Егор слышал все разговоры сквозь сон, слышал и улыбался. Вот ведь как получилось – не думал, не гадал, а и здесь, можно сказать – в бегах, обзавелся ватагой. Именно так – ватагою: если не считать вполне независимого в силу отцовского капитала Лупано – и Аманды – все остальные были просто счастливы обрести себе покровителя, в котором – прав Альваро! – нутром чуяли честного и благородного человека, истинного кабальеро. Служить такому – великая честь для простолюдинов, ох, не зря эти молодые люди так рисковали, спасая князя и девушку, они ведь – ко всему – еще и себя спасали, и не зря – теперь вот, не сами по себе, а можно сказать – дружина, не просто гопники, а – военные слуги благороднейшего рыцаря, с которого, в случае чего – и спрос. А если б не случай… какие у них там, в Манресе, перспективы? Попасть рано или поздно в руки местного правосудия и украсить своими телами городские виселицы? Оно к тому и шло… если б не встреча с Егором.

Молодцы, ребята, живо свою выгоду сообразили, хоть и подростки еще, по сути-то… хотя нет – в эти времена взрослели рано. Это в голливудских фильмах подростки – обычно дебиловатые девицы да дубинушки лет по двадцать пять, вполне половозрелые особи, даже перезрелые, если на то пошло. А отвечать ни за что не хотят, не умеют – они же подростки, какой с них спрос, с детушек-малолетушек? Здесь такой номер не пройдет, живо спросят и, ежели некому заступиться – шкуру сдерут… или уж, на худой конец – на ближайшем суку повесят.

Светили в небе желтые звезды, и узкая, зависшая над горами, луна ничего особо не освещала, а лишь больше сгущала тьму. Костер уже совсем догорел, лишь пара рубиново-синих углей мерцала во тьме, словно глаза какого-то дикого зверя.

Какие красивые у Аманды глаза! Да и сама она – красивая. Очень. И что бы там ни говорили… Черт! Укусил кто-то в шею. Москит? Не должны бы тут москиты…

Хлопнув себя по загривку, Малыш Фелипе привстал, поворочался, снова улегся на ветки… И опять принялся думать. Об Аманде, о ком же еще-то? Кому цветок подарил, о той и думал. Эта девушка – красивая, как солнце, что бы там ни говорили другие, а Фелипе хорошо слышал, как усмехался Беззубый – мол, тощая, как драная кошка… Ну и что с того, что не толстая? Не всем же дородными быть, тем более что дородных-то, с пышными бюстами, женщин, честно сказать, Малыш Фелипе побаивался, а вот Аманду – нет. А что ее бояться-то? Она такая же, как и все… тоненькая, стройная… и арбузной груди – нет. Альфаро все на эту тему шутит, ох, дать бы ему по зубам… пары зубов-то у него и так нету, выбили, потому и Беззубый.

И все равно – дать бы! Или… нет, лучше Аманде еще один цветок подарить… даже несколько, целый букет, вот, к утру и нарвать, в шалаш забросить… Да! Отрок довольно закусил губу – все же хорошо он придумал, просто здорово, и где цветы растут – знал – желтенькие такие, их и сорвать, у тропы, рядом с ущельем… Или – пойти к реке? Нет, до реки далеко, не успеть, да и здесь сторожить нужно.

Подросток так и не уснул, все ворочался, дожидаясь своего часа. И дождался-таки – подойдя, нагнулся, дотронулся до плеча сменивший Рыбину Рвань, шепнул:

– Эй, Малыш! Подымайся. Да вставай же!

– Встаю уже, встаю. Все спокойно?

– Еще бы.

Поднявшись, Фелипе обошел стоянку по кругу, внимательно поглядывая по сторонам и прислушиваясь. На востоке уже начинало светать, и светлеющее на глазах небо алело зарею, отчего казалось, что и здесь, в предгорьях, ночная тьма быстро исчезает, уходит, прячется на дно самых глубоких расщелин, к одной из которой и направился отрок, дабы нарвать цветов для юной красавицы Аманды, увы, не обращавшей на парня никакого внимания. Ну, разве что вчера вечером – из-за подаренного цветка. Поцеловала – да! Интересно, а сегодня поцелует?

Стоя на узком краю кручи, Фелипе нагнулся, потянулся за трехцветной фиалкою… вдруг услышал позади, на тропинке какой-то странный лязг, слегка похожий на тот, что производит опущенное забрало рыцарского шлема. Отрок быстро обернулся…

– Бог в помощь, славный юноша! – громко, не таясь, пожелал парню паломник в рясе с накинутым на голову капюшоном, странствующий монах, каких много. – Цветы собираем?

– Ну… так… – от неожиданности Фелипе Малыш совсем забыл поздороваться.

– Хорошее дело! Ты к Моренетте или уже от нее?

– К ней, – мальчишка, наконец, улыбнулся – странник разговаривал вполне доброжелательно, да и выглядел довольно скромно. Рваная, подпоясанная простой верёвкой ряса, котомочка за плечами…

– Я так полагаю, ты не один тут… Меня с собой возьмете, ведь по пути?

– Возьмем, – согласно кивнув, Фелипе тут же задумался. – Только об этом, наверное, не меня спрашивать надо.

– Ничего, ничего, я кого надо спрошу.

Монах сбросил с плеча котомку, развязал… что-то лязгнуло… ага, вот оно! Наверное, фляга…

– Тебя как звать-то?

– Фелипе.

– Славное имя. А я – брат Флориан. Семечек хочешь. Фелипе? Хороши семечки, тыквенные… По глазам вижу, что хочешь. Ну, не стесняйся же, подходи!

Уже встали все, умылись у ручья, да собирались в путь, подкрепляясь оставшейся с вечера рыбой, а Фелипе Малыш все не приходил, словно в воду канул.

– Может, он заметил кого? – волновалась Аманда.

Альваро Беззубый скривил тонкие губы:

– Да ладно – заметил! Как же… скорее – за цветами пошел. Не видал я, что ли, как он вчера на тебя смотрел?

– Вообще-то, нам бы надо идти уже, – вытирая о траву руки, заметил Егор. – Но без Малыша не пойдем…

– Подождем?

– Нет. Ждать не будем – поищем.

Беглецы разделились на группы – Рвань с Рыбиной, Альваро с князем и Лупано с Амандою – такое разделение последним пришлось очень даже по душе, что было заметно даже толстокожему Рыбине.

– Посматривайте, – хмыкнул тот. – Вдруг да погоня?

– Не, погони не может быть, – сплюнув через выбитый зуб, уверенно возразил бывший вожак шайки. – Но тут ведь всякого люда хватает. А Малыш и заблудиться мог, вполне, клянусь святым Яго!

К полудню они прочесали всю округу, и даже больше, заглянув буквально под каждый куст. Тщетно! Мальчишка исчез, словно в воду канул. А, может, и правда – в воду? Река-то недалеко… по прикидкам Вожникова, километрах в пяти, шести… Рядом.

– Да, пойдемте к реке, – закивал Альваро Беззубый. – Вдруг да он туда ушел, да увидел кого…

– Или его уж схватили…

– Да, посматривать надо.

Все оглянулись на князя, в задумчивости застывшего на вершине утеса, близ корявой сосны, извивающейся ветвями, словно скрученный жуткой подагрой Змей Горыныч. Жаркое солнце давно уже высушило утреннюю росу, растопило туманную дымку, оставшуюся невесомым покрывалом лишь высоко в горах. Парило. И все чаще налетал ветер, так что грозы не должно было бы быть, просто не успевали собраться тучи.

– Вы идите к реке, старший – Альваро, – наконец, принял решение Егор. – Не торопитесь, по пути тщательно осматривайте все… Только вот кричать, я полагаю, не надо.

– Да, не стоит – там опасные места, – гордый назначением Альваро довольно цыкнул через выбитый зуб. – Можете не волноваться, сеньор, все будет сделано четко и скрытно.

– А я и не сомневаюсь, – спрятав улыбку, Вожников придержал за локоть одного из парней – Рыбину. – Постой-ка, дружище Энрике. Ты что-то там говорил про цветы?

Рыбина – нескладный подросток с угрюмым некрасивым лицом и потухшим, словно у снулой рыбы, взглядом – с удивлением оглянулся:

– Да, говорил. Они там растут, на круче… ну, Малыш вчера приносил…

– Идем. Покажешь, – тут же распорядился князь. – Осмотрим все, а потом остальных нагоним. Вперед!

– Угу, – Энрике с готовностью поклонился и утробно высморкался. – Готов за вами идти куда угодно, благородный сеньор!

Сказал и, отвернувшись, показал Беззубому язык, думая, что «благородный сеньор» не заметит. А сеньор заметил, он вообще всегда все замечал или, уж по крайней мере, старался. Заметил и сейчас… и про себя улыбнулся, отметив, что даже такой внешне угрюмый и неприятный тип, как Рыбина, все же определенным чувством юмора обладает. А значит – далеко не дурак. И цветы, вот, заметил.

– Ну, долго еще?

– Вон, господин, у той скалы. Прямо вот тут, по тропке… А вот и цветы!

– Ага, вижу, вижу, – присмотревшись, улыбнулся Егор. – Гладиолусы.

– Что, сеньор?

– Или маргаритки… Шучу! Сам-то знаешь, что за цветы?

– Думаю, что это ромашки, сеньор.

– Ромашки я и без тебя вижу.

– А рядом, похоже, ирисы. Да! Малыш такой же цветок и приносил… кажется…

– Кажется?

– Да уже темновато было.

– Постой-ка…

Князь наклонился, подняв их травы шелуху:

– А это что еще за мусор?

– Семечки, – Рыбина хмыкнул в кулак. – Тыквенные, сушеные…

– Ага, ага, – внимательно осматривая тропинку, протянул молодой человек. – И кто же это, интересно, их тут сушил?

– Да кто угодно, сеньор! – Энрике уже едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос, что оказалось бы крайне невежливо, а казаться невежливым Рыбина не хотел.

– Кто угодно – паломники, рыбаки, охотники… Семечки ведь много не весят: возьми с собой в дорогу да щелкай, все не так жрать охота, ага. Вон, еще шелуха, а тут…

Парень вдруг опустился на колени и заводил носом, словно гончая, почуявшая след.

– Что такое? – заинтересованно склонился Егор.

– Камень плохо лежит, – Рыбина уверенно ткнул пальцем. – Вот этот. Как-то не так.

– Что значит – не так?

– Так он не такой уж большой и тяжелый, а лежит ровно посреди тропы, – пояснил парень. – А тропа-то – нахожена, давно б его кто-нибудь в расщелину скинул, ага! А ну-ка…

Вожников еще ничего не успел даже подумать, как Энрике, вскочив на ноги, с размаху пнул каменюку, и тот, слетев с тропинки, подпрыгивая, покатился вниз, да угодил прямо в ручей, подняв тучею брызги.

– Вот так и было бы, сеньор! – уперев руки в бока, довольно доложил юноша. – Всеми святыми клянусь.

– С чего ж он тогда здесь лежал? Кто-то что-то скрыл… – присев, князь погладил каменистую землю рукою… нащупав что-то липкое… – Кровь?

– Точно кровь, сеньор! – полизав странные пятна, закивал Рыбина. – Всеми святыми кля…

– Да хватит уже клясться! – Вожников взволнованно указал вниз, в расщелину. – А ну-ка, спустись, глянь – что там?

Бывший гопник тотчас же исполнил приказанное, ухнув в расщелину с такой прытью, что князь уже стал всерьез опасаться – не разбил бы дружище Энрике голову! Не разбил. Спускался ловко, видать, с детства по горам лазил, и сейчас еще не потерял сноровки. Спустился, искал – можно сказать, носом землю рыл и под каждый камень да кустик заглядывал. И не нашел – ни-че-го!

– Нет, сеньор, – если и убили, так тело сюда не сбросили. Ручей мелок – увидели бы. Наверное, к реке увели.

Вожников недоверчиво покачал головой:

– И кому мог понадобиться нищий мальчишка?

– А кому угодно, сеньор. Его же можно продать маврам! Полсотни золотых как пить дать отвалят… ну, или чуть меньше.

– Ах, вон оно что… – подумав, согласился Егор. – И как же я раньше не догадался? Однако почему тогда кровь?

– Может, для острастки ударили? Чтоб не трепыхался.

– Да нет – крови-то слишком уж много. Боюсь… – оборвав фразу, князь махнул рукой. – Ладно, пошли к реке.

Вскоре путники вышли к реке, все так же несшей свои мутные воды в море, иногда – маясь на разливах бездельем, а иногда – мчась в горных теснинах сокрушающе-бурным потоком.

– На излучине надо смотреть, – покрутив локон, Аманда высказала вполне справедливую мысль.

Князь молча кивнул, и все так и сделали, пройдя пешком по узкой рыбачьей тропе до излучины, широкой, поросшей у самой воды узенькой кромкой шуршащего на ветру камыша. Ничего… никаких трупов, выброшенных течением тел…

– О, Матерь Божья!!!

Охнув, Аманда показал рукой чуть выше, где, на лужайке, над могильным холмиком, высился свежесрубленный крест. Рядом с крестом лежал букетик ирисов…

– Господи… что это? Откуда здесь?

– Бог в помощь, путники!

Егор вскинул глаза, машинально положив ладонь на рукоятку висевшего за поясом ножа. С горного кряжа, на лужайку неспешно спускались вооруженные алебардами и мечами люди, всадники кто – верхом, а кто вел лошадей под уздцы. Незнакомцев было чуть больше дюжины, все мужчины да мускулистые парни, на ком-то даже позвякивала кольчуга, и вообще – все они сильно походили на воинский разъезд. Арагонские караулы!!! Те самые, кого так опасался Егор. Черт побери… вот, поди ж ты, довелось встретиться! Ну да, ну да – разъезд, вон и попоны – полосатые, желто-красные, и плащи… Правда, никакой агрессии воины покуда не проявляли, вели себя вполне мирно, дружелюбно даже. И особо не лезли с расспросами, лишь один – усач в обтянутой зеленым бархатом бригантине – спросил:

– В Монтсеррат?

– Туда, – не сводя глаз с могилы, односложно отозвался Егор.

– Вот и этот бедолага, похоже, к Моренетте спешил, – усатый со вздохом кивнул на крест. – Мы его с час назад закопали. Жалко – молодой, совсем еще мальчик.

– Мальчик?

– Да. Темненький такой. Лет, может, двенадцати. Мы его уже мертвым нашли – вынесло течением. Волки напали… или бродячие псы.

– Или лихие люди, – задумчиво промолвил Вожников и, сам не зная почему, спросил: – Вот мы, по-вашему, не лихие?

– Вы? – усач неожиданно ухмыльнулся. – Нет! Может, вы лично… не знаю, а вот спутники ваши… слишком уж они юные для лихих дел.

Князь дернул подбородком:

– Этот… темненький… он в каком виде… был?

– В плохом виде. Зверье успело погрызть… все горло…

– Волки? – скосила глаза Аманда.

Усатый покусал губу:

– Скорее – волк! Появился тут один зверь… Ух… страх божий. Кстати, а не ваш ли это парень?

– Наш, – не стал скрывать Егор. – Отстал, потерялся… Не уберегли. Жаль!

– Жаль, что и говорить, жаль. Сколько их тут пропадет, таких вот бродяжек. Иных и имен никто не скажет. Значит этот – ваш.

– Вообще-то то, хотелось бы посмотреть… однако ж не разрывать же ради этого могилу?

– Вот то-то же, – покивал усач. – Не разрывать. Лучше помолитесь.

Путники так и сделали, и к ним присоединились воины капитана Гильермо Ньезы – так звали усатого – небольшой отряд ополчения из горда Террасы, расположенного на юго-восток от Манресы, так что беглецы сделали изрядный крюк, удалившись от монастыря Монтсеррат с Черной Святой Девой, а вовсе к нему не приблизившись. Все мавры…

Они, они виноваты – от Манресы-то до монастыря рукой подать – дорога имеется, а от Террасы – древнего, выстроенного римлянами, а потом – готами, городка – топать и топать.

– Мы, видите ли, как раз и посланы изловить волка, – помолившись вместе со всеми, пояснил доблестный капитан. – Напасть у нас от волков – недавно двух пастушат растерзали да порезали все стадо. Многих мы уже убили – на то и шкуры имеются, – а главный, вожак, ускользнул – ну да мы примерно знаем – куда. В горы, серая сволочуга, подался! Ничего, не уйдет… Вот он-то, похоже – и вашего парня…

– Думаете, все-таки волк?

– Он. Людоед серый. Ничего! Найдем. На копья возьмем, да сдерем шкуру! Хватит ему уже подличать.

Капитан яростно сплюнул в траву и перекрестился:

– Вы не беспокойтесь – словим. В Монтсеррат, значит, идете?

– Да-да.

– Так вам через Манресу надо, тут прямой дороги нет… вернее, есть, да опасна – крутовата сильно, вот никто почти по ней и не ходит – только одни пастухи.

– Вот бы вы, почтеннейший сеньор…

– Зовите меня – дядюшка Гильермо, я так больше привык.

– Вот бы вы, дядюшка Гильермо, показали нам прямой путь!

– Покажем, – подумав, капитан покрутил усы и улыбнулся. – Все ж таки повезло вам, что на нас нарвались. А вот парню вашему – не повезло, да будет земля ему пухом.

Напросившись в попутчики к ополченцам, князь не ждал большего, хотя и мог бы, если б хотел, просто заручиться рекомендациями капитана Гильермо Ньезы, пройти в Матаро через Террасу, в римские времена известную как Эгара Романа, или – через соседний Сабадель. Это было бы куда быстрее, однако неизбежно вызвало бы подозрения у славного капитана, да и собственные бы люди – ватага! – не поняли бы. Если уж есть возможность заглянуть к Святой Деве – так как не заглянуть?! Тем более, по словам «сеньора Жоржу» – именно в монастырь на горе Монтсеррат они и направлялись, как и положено паломникам. Либо – туда, либо – обратно, но уж никак не поперек! Слава Господу, хоть не пришлось возвращаться в Манресу… если, правда, «дядюшка Гильермо» не соврет и тропы на перевале покажет.

Похоже, и вправду там доброй дороги нету, думал по пути Вожников, припоминая отрывки из бывших своих, в старые – с поездами и самолетами – времена, путешествий. Насколько помнил Егор, в монастырь добирались тогда либо по шоссе – опять же, через Манресу – либо подвесной дорогой, по воздуху через станцию Монтсеррат-Аэри, либо – горным – с зубчатым колесом – поездом – «кремальерой» – через Монистроль де Монтсеррат. Та еще была дорожка, даже тогда – в индустриальном будущем, что уж говорить о нынешних диких временах, одно слово – средневековье! Только вот Вожникову почему-то давно уже казалось, что хороших и отзывчивых людей в Средние века – куда больше, нежели в двадцать первом веке. Наверное, потому что мировоззрение у всех – религиозное (никакого другого и быть не могло), вот и не грешили… а если уж и грешили, то – каялись или индульгенции покупали.

Поужинали вместе – ополченцы и паломники – кто-то из воинов оказался большим любителем рассказывать разные веселые истории, вот и заслушались, Агостиньо Рвань даже рот открыл удивленно, да так и сидел, восторженно тихо, как и все остальные, кроме разве что Аманды с Лупано – жалея Малыша Фелипе, девчонка плакала, а Лупано ее как мог утешал. Вообще, в эти времена не было принято сильно грустить по мертвым – человеческая жизнь стоила очень мало, средневекового человека смерть подстерегала буквально на каждом шагу: даже обычная простуда в отсутствие антибиотиков частенько оказывалась смертельной, не говоря уже о полной антисанитарии и – вследствие этого – эпидемиях. Тем более душа-то – вечна! И где ей быть – гореть ли в Аду или в Раю нежиться – от человека и всей его жизни зависело.

Егор неожиданно для себя улыбнулся, подумав, что некоторым завсегдатаям фитнес-клубов и вообще, лицам, особенно заботящимся о своем драгоценном здоровье, – хорошо бы и о душе подумать, а то ведь очень часто бывает так, что все вокруг человека красиво и прекрасно – и машина, и новая жена, и яхта, а вот внутри-то – душа подлеца и подонка, о чем данный конкретный подонок и подлец, к слову сказать, прекрасно знает, хоть и не говорит никому, да мало того – и себе-то, любимому врать пытается, мол, «сам я всего достиг, всего добился, все сделал», и не подлюга я с душою, чернее угля, а просто человек «успешный» – завидуйте все и с меня пример берите! Я просто «умею жить». А сам-то помнит все до мелочей: где сподличал, где кого-то подсидел, а где просто не помог, хотя и имел возможность. Помнит. И памяти этой до жима в яйцах боится, боится остаться с нею один на один, словно в страшном сне, и частенько пытается заглушить остатки совести безудержным разгулом: пить, потреблять, жрать в три горла – завидуйте, вот он я, я жить умею!

Жизнь быстро пройдет. А дальше? Неужто все «успешные» – атеисты? Неужто не страшно?

И что тут скажешь? Не страшно, наверное. Подлую душу ничем не исправишь – в Аду гореть, в Аду, как бы тут ни выкручивались, а уж там-то суд другой. Высший судия! За откаты не договоришься.

Эх, Малыш, Малыш… несомненно – в Раю сейчас парень… хотя, как знать? Компашка-то у него при жизни была та еще, мягко говоря – без особых моральных устоев. Кстати, еще следовало убедиться, что Малыш Фелипе действительно мертв.

Улучив момент, когда все уже спали, Егор растолкал Альваро Беззубого и Рыбину, наказав скрытно пробраться к могиле.

– Раскопаете, глянете – зароете обратно, – яростным шепотом напутствовал князь.

Никто из парней не возразил ни словом, лишь Энрике – Рыбина – так же шепотом справился:

– Как же мы там глянем? Темно ведь?

– Огниво возьмите, есть ведь, – Вожников горько и не без цинизма усмехнулся. – Ну а копать и ножами можно – земелька-то свежая.

Он слышал, как тихонько – впрочем, особо не таясь, мало ли, по неотложному естественному делу – ушли парни, слышал, как сменившийся часовой, поворошив угли, подкинул в костер хворост, как, захлопав крыльями, пролетела, казалось, над самой головой, какая-то ночная птица… и тут же где-то рядом послышался писк.

– Ишь ты, – буркнул себе под нос часовой – тот самый балагур-рассказчик. – Видать, мышь словила.

– Сова?

Поднявшись – все равно не спалось – Егор присел к костерку, протянул к огню руки.

– Озябли, небось? – ухмыльнулся в усы ополченец. – Холодновато нынче. Да и вообще в горах по ночам не жарко.

– А я жары не люблю, – глядя на огонь, признался князь. – Все же человек северный.

– Да по выговору понятно, что нездешний, – часовой улыбнулся и вдруг замолк, настороженно прислушиваясь к чему-то.

Егор тоже напрягся, но, конечно, уровню его слуха было далеко от возможностей средневекового человека, живущего, по сути, на лоне дикой природы и полностью от этой природы зависящего. А природа далеко не всегда – мать, бывает – и мачеха, так что уж тут не зевай, зазеваешься – гибель.

– Вон за той горушкой лязгнуло что-то, – вытащив из ножен палаш, негромко произнес ополченец. – Вы тут посидите, а я пойду, проверю. Ежели что…

– Это, наверное, мои парни, – Егор нарочито сладко зевнул и снова прислушался. – Ну да – они – слышите, говорят? На речку, помыться ходили.

– Чего это они ночью-то?

– Так вчера не до этого было, а завтра… вернее – уже сегодня, мы вас задерживать не хотим.

– Это правильно, – страж одобрительно кивнул и посмотрел на вышедших из лесочка парней. – Ну, как водичка?

– Что? А, ничего, теплая.

– Купаться можно.

Парни посидели немного у костра, обсохли – видать, после земляных работ и вправду выкупались, а потом ушли спать под навес, устроенный на случай дождя из травы и веток. Князь ни о чем не спрашивал, просто Альваро, проходя мимо, шепнул:

– Он.

И все стало окончательно ясно. И нечего было особенно разглагольствовать. Ну, погиб парень. Ну, жаль. И что? Раве что помолить за его душу Моренетту… да наказать убийц! Убийц… Волка? Так ведь, вероятнее всего, Малыша сначала убили – огрели камнем… или – нет? Егор ведь тела не видел, да если б и видел, что он – патологоанатом? Судебно-медицинский эксперт? Может, и волк… если уж на поиски этого волка – целый отряд послан! Кстати, и в Матаро волка искали… все говорили, что оборотень, а местный инквизитор, брат Диего, над этим смеялся и в никаких оборотней не верил. Вот и князь не верил. Тогда, значит, что же – волк? Может, и волк – напасть на ребенка дело плевое. Горло перегрыз да утащил к реке. Утащил… вот только зачем?

Глава 10

Монтсеррат

Халед ибн Хасан, тот самый красавчик кабальеро, которого многие по всей Испании знали как славного рыцаря Алонсо де Ривера, нервно потеребил рыжеватую бородку и в который раз уже, едва сдерживая негодование, поглядел на крестьян:

– Так, значит, вы не видели никаких волков и ни о чем таком не слышали?

– Нет, господин, не слыхали, ага.

Поклонившись, селяне отвечали хором, два мужика – один худой, с усищами и в широкополой – от солнца – шляпе, другой коренастенький, круглолицый, с окладистой седоватою бородой. Оба, впрочем, были чем-то похожи – смуглые, с морщинистыми обветренными лицами, и говорили одинаково – по-сельски основательно, медленно, добавляя в конце каждой фразы обязательное «ага», чем сильно бесили Халеда – де Ривера.

– Нет, нет, почтенный сеньор, волки-то у нас есть… только зимою. А так в селе-то у нас все телки да овечки целы, ага. Даже на дальних пастбищах – и там.

– А далеко ль от села ваши пастбища? – самозваный кабальеро прищурился. – Сколько дней пути?

Селяне переглянулись:

– Дней? Ну, уж вы и скажете, сеньор. Они, пастбища-то, в горах, на склонах – из села-то видны, ага.

– Значит, спокойно все у вас?

– Хвала Смуглянке – спокойно.

При упоминании Святой Девы красавчик мавр и сопровождавшие его вооруженные люди в количестве около дюжины скривились, словно при них выразились самыми гнусными словами.

– И вы даже не слышали, что около Террасы обнаглевшие волки загрызли трех пастухов? – чуть помолчав, Халед ибн Хасан продолжил свои вопросы. – Что, правда, не слышали?

– У-у-у! – сложив толстые губы трубочкой, коренастый махнул рукой. – Это ж в Террасе! А там каждый день что-то случается – город ведь, ага.

– Так это ж от вашей деревни день пути!

– Так ведь целый день, господин. Мы туда раза два в год и ездим, ага. Один раз на праздник в честь Святой Девы, а другой – на ярмарку. А ярмарка там, я вам скажу…

– Поехали, – не дослушав, Красавчик обернулся к своим и презрительно сплюнул. – Эти сиволапые вряд ли нам что толковее скажут. За мной!

Резко повернув конец, вся кавалькада умчалась за своим господином, поднимая вслед за собой тучи густой серовато-желтой пыли.

Посмотрев вслед всадникам, селяне одновременно пожали плечами и снова переглянулись:

– Это кто хоть такие были-то, а, кум Жузеп?

– А я-то почем знаю, ага.

– Так ты в город-то почаще моего ездишь. Слыхал, как этот парень говорил? Слова будто глотал, я и не разобрал-то почти ничего, ага.

– Так в Валенсии говорят, – кум Жузеп – коренастый, с круглым лицом и бородкой – задумчиво почесал затылок. – Или в Андалузии.

– Вот, недаром на селе говорят, что ты ученый человек, куманек! – усатый с восторгом хлопнул Жузхепа по плечу, да так, что тот едва не упал. – Вален-сия… Анда… Анда…

– Андалузия.

– Во-во, я и говорю. И откуда ты только такие умные слова знаешь, ага?

– Так в городе-то бываю, умных людей слушаю.

– А я думал – все больше вино в корчме старого Хавьера пьешь, ага!

Кум Жузеп неприязненно поежился:

– Вот заладил – ага, ага… Я тебе что – пьяница?

– Я так не сказал… Но ведь пьешь же?

– А тебе какое дело? Ах ты ж… Н-на!!!

Не на шутку разобиженный селянин размахнулся и двинул своего сотоварища кулаком в скулу, от чего тот, нелепо взмахнув руками, полетел в росшие рядом кусты, а широкополая – от солнца – шляпа его, подпрыгивая на камнях, покатилась вниз по дороге, словно оторвавшееся от телеги колесо.

– Ах, ты так, так, да? Мххх… ну, получи, чтоб тебя разорвало!

– Посмотрим еще, кто из нас получит… Ишь ты, пьяницей обозвал, пес!

– Кто пес? Я?!

– Ты, ты… ага!

– А вот тебе! Вот!

– Аа-а-а-а!!!

Неспешно поднимающийся в гору паломник – монах в рясе с накинутым на голову капюшоне – покосившись на прокатившуюся мимо шляпу, с укоризной глянул на драчунов, поправил висевшую на левом плече котомку и, бросив в рот горсть тыквенных семечек, свернул на козью тропу.

– Думаю, нам нужно искать монаха, – нагнав Красавчика, осмелился дать совет один из воинов – широкоплечий малый с мосластым, каким-то лошадиным, лицом.

Халед с усмешкой скосил глаза:

– Нам нужно искать и монаха, и волков. Так, чтоб они были вместе… хотя бы по слухам.

– Но…

– Ибо паломников здесь столько, что мы никогда не отыщем нужного. Ну? – лжекабальеро грозно взглянул на воина. – Какую глупость ты хотел бы сказать еще, любезный Заир?

– О, господин мой, позволю себе все же кое-что предложить для пользы нашего дела, – упрямо сверкнул глазами Заир. – Тот рыбак, посланец Мардара, говорил, что Он… – словно «Он» воин особо выделил интонацией, хотя его холеному господину и так было понятно, о ком идет речь. – «Он» убивает, как волк, разрывает горло… не руками же ведь? И когтей у него нету.

– Я всегда знал, что ты далеко не глупец, мой верный Заир, – на тонких устах кабальеро заиграла улыбка. – Потому и держу тебя своей правой рукою.

– Господин! Уверяю, вы не…

– И об умениях столь нужного нам упыря-гуля я тоже подумал, все ж не глупее тебя.

– О, Аллах, Всеблагой и Всемилостивейший! – вытянутое лицо Заира внезапно исказил страх. – Так вы думаете, тот, кого мы ищем – гнусный кровопийца – гуль! Так как же мы с нечистой силою справимся?

– Он не гуль, успокойся, – внимательно поглядывая по сторонам, рассмеялся Халед. – Если б был гуль – Мардар нас бы предупредил, да и, скорее всего, не послал бы, явился бы сам. Не-ет, это человек… человек по виду, обликом, телом, а лишь душою – хищный и кровожадный зверь.

– Ва, Аллах, – сложив руки на груди, Заир набожно поднял глаза к небу. – Можно, я скажу откровенно, мой господин?

– Говори уж, коль начал! – кабальеро прищурился, поправив висевший на поясе меч в узких, отделанных серебром, ножнах. – Впрочем, я, кажется, знаю, о чем ты хочешь сказать… О Мардаре, не так?

– Так, господин, – погладив по гриве коня, согласно кивнул воин. – Об этом проклятом колдуне… и о том гнусном нелюде, кого мы ищем. Клянусь поясом Пророка, я бы просто убивал неверных, где бы только их видел! Но связаться с колдуном…

– Страшно? – язвительно скривил губы Халед.

– Я не трус, господин, вы зна…

– Да, я знаю. Но и ты пойми, Заир, и вы все поймите – просто убивать мало! – взволнованно сверкнув глазами, Красавчик придержал дернувшегося было коня. – Нужно спасти Гранаду. И вернуть Сеуту – нашу несчастную родину. А кяфиры – неверные – сильны, очень сильны, и вы все знаете, что помочь нам может только чудо… или – черный колдун! И мне все равно, кого использовать, – Халед сорвался на крик, сам того не замечая. – Все равно – пусть колдун, нелюдь, злобный ифрит или гуль, да хоть сам шайтан! Лишь бы помогло, лишь бы! А кто так не думает – может идти на все четыре стороны. Есть такие?

При этих словах все воины спешились и разом повалились на колени в серую дорожную пыль.

– О, господин, мы никогда не предадим вас! – стукнув себя кулаком в грудь, Заир горделиво расправил плечи. – И отстоим Гранаду, и вернем свою родину, мы хотим этого ничуть не меньше, чем вы! Просто… вы и сами заметили, что и мы не глупцы, и просто хотим знать больше из того, что передал вам рыбак от кол… от Мардара. Вместе ведь легче придумать, как изловить.

– Хорошо, – молодой господин спокойно кивнул и даже улыбнулся, глядя на своих верных воинов, немногих оставшихся в живых после штурма Сеуты, единственных, кому еще доверял. – Пусть будет так. Встаньте же с колен! Говорите… Ах да, прежде вы хотели послушать, что ж… – Халед сдвинул брови, припоминая. – Этот гуль… нелюдь… он должен быть где-то здесь, рядом, где смерть – там и он. Вроде бы рвут людей волки, но нет… хотя вы это уже знаете… Что еще?

– А нет ли каких-нибудь примет, мой господин? Ведь нелюдь выглядит как человек. Каков он – толстый или худой, высокий или низкий, с бородою или, может быть, без?

– Не знаю, – Красавчик повел плечом. – Об этом Мардар не сказал… но он передал с рыбаком другое… – сунув руку в переметную суму, кабальеро вытащил оттуда небольшой флакон толстого голубого стекла, какие делали когда-то в Египте. – Это снадобье нелюдь должен выпить… и тогда он сделает для нас все, что нужно. А что нужно – вы знаете.

– Выкрадет Черную Деву! – стукнув себя кулаком в грудь, восторженно выкрикнул Заир. – Но… выкрадет ли? Подействует ли снадобье?

– Если не подействует, мы нелюдя убьем, – спокойно пояснил Халед. – Зачем он нам тогда нужен?

Заир вдруг сверкнул глазами:

– А мы сами? Разве мы сами не можем ее похитить? Напали бы на монастырь и…

– В том то и дело, что не можем, – Красавчик грустно улыбнулся. – Не думайте, что никто не пробовал… Даже сами неверные захотели перенести Деву на другое место, в Манресу…

– И… что?

– Не удалось! Ее могут выкрасть очень и очень не многие… так говорил Мардар.

– Немногие… и тот… халиф неверных?

– Да, и тот бы мог. Но мы его упустили, увы… Тем более, Мардар просил пока халифа не трогать. Нам остается только нелюдь, – Халед неожиданно приосанился. – Да, мы не ведаем его облика, но хорошо знаем его внутреннюю суть и вполне можем представить все его действия. На этом и будем ловить. Только бы поскорей найти – где. В Террасе расходимся, посидим в майхонах, послушаем разговоры… Можете даже выпить вина – Всевышний простит вас ради благого дела!

В Террасе люди Халеда ибн Хасана встретились со своим господином уже к концу дня, на постоялом дворе, расположенном на самой окраине, у полуразрушенной, построенной еще римлянами стены.

– Вот ведь народ, – сидя в саду, Красавчик покосился на старинную кладку и одобрительно поцокал языком. – Язычники, а как строили! И не только стены, дороги, но и государство – Империю! Впрочем, и наши халифы когда-то… О, Всевышний, ведь вся Испания еще не так давно была нашей… почти вся! Мы вернем это время, клянусь! Ну, – Халед окинул столпившихся вокруг воинов быстрым пронзительным взглядом. – Докладывайте! Начни ты, Заир.

– В тавернах болтают, будто совсем недавно волки порезали пастушков где-то неподалеку…

– Э, Заир! – недовольно прервал красавчик-мавр. – Что это за слова такие? Недавно, где-то, неподалеку… Не должно быть таких слов!

– Я понял, – воин тут же кивнул и исправился: – Четыре дня назад, на заливном лугу в трех римских милях к востоку от южных ворот, были найдены мертвыми трое отроков возрастом от двенадцати до шестнадцати лет, у всех троих разорваны шеи, по словам служки – им просто вырвали кадыки.

– И?..

– И никого вокруг не видали, но слышали волчий вой.

– Понятно, – сухо кивнув, Халед ткнул пальцем в следующего. – Теперь – ты.

– Три дня назад, в десяти милях к северу, у деревни Сан-Себастьян – точно так же растерзали девушку-крестьянку.

– Ты!

– Два дня назад… в пятнадцати милях… двое подпасков…

– День назад, у Южных ворот – заснувшего под деревом пьяницу…

– Ну, это, может быть, и в самом деле волки. Или, скорее, бродячие псы. Достаточно! – покривив губы, Халед ибн Хасан жестко прищурился. – Вы не узнали почти ничего! Что смотрите? Увы, это так. Завтра же отправитесь обратно в таверны… Вижу, вы именно этого и хотели?! Вам так понравилось пить вино? Еще бы…

– О, господин, прошу, не оскорбляй нас понапрасну, – с глубоким поклоном вступился за всех Заир. – Мы просто делали то, что ты велел.

– А подумать своей головой было лень?! – с презрением дернув шеей, Красавчик повысил голос. – Да, мы знаем – где и кого убили, догадываемся – кто, и я даже могу предположить – как… Но! Может быть, есть что-то общее между жертвами? Кроме того, что все они – простые, беззащитные люди… Ах, нелюдь вовсе не глуп, и не ищет трудных путей! Ищите! Спрашивайте! Не знаю – что! Может, все убитые как-то похоже себя вели… или похоже выглядели… Ищите!

И снова вечер, но уже на следующий день, и снова сходка у римской стены в дальнем углу сада, и – приглушенные голоса воинов, внимательный взгляд Халеда…

– Те, трое, были одеты в рубища, двое – светловолосые, один – с темными кудрями…

– Та несчастная девушка, крестьянка… одета в обычное платье, босая, волосы светлые, карие глаза…

– Двое подпасков… одеты… волосы светло-русые, глаза…

Выслушав всех, Красавчик ненадолго задумался и, удовлетворенно кивнув, обвел своих верных людей враз повеселевшим взглядом:

– Ну вот! Совсем другое дело. Наконец-то Всевышний вас вразумил. Заир, Нусрат! Завтра с утра отправитесь на рынок и купите там рыбацкую сеть и юную светловолосую рабыню… или мальчишку-раба, но тоже светловолосого. Лучше, чтоб они были родом из той местности, где нет гор. Поняли? Хорошо. Остальным быть готовым к отъезду! И да поможет нам Аллах.

Недалеко от деревушки Сан-Себастьян, что в Монтсерратских горах, на перевале, объятом зыбкой пеленою тумана, таились за серыми скалами четверо мусульманских храбрецов- Халед ибн Хасан, Заир с Нусратом и еще один молодой воин, Хаким ибн Раис. Остальные остались внизу, в долине, сторожили дорогу и следили, чтоб – если что-то случится не так – никто не ушел. Никто… Ни Нелюдь, ни купленный на рынке светловолосый мальчишка, в рубище, с босыми ногами в цыпках.

Прямо под скалою, где притаились четверо, шла горная тропа, вообще-то – узкая, но вот в этом месте расширяющаяся, так, что двое всадников вполне могли бы разъехаться… а вот две телеги – уже нет. Поросший редким терновником и ежевикой край тропы круто обрывался в ущелье, густо усыпанное серыми обломками камней и полускрытое все тем же туманом. Как ни странно, но здесь, в горах, было куда теплей, чем в долине, может быть, потому что мощные скалы не давали свободы ветрам.

– Смотрите-ка, а вон там гора, словно палец! – осматриваясь, удивленно шепнул молодой Хаким ибн Раис.

– Ее называют – Божий Перст, а вон ту, левее, Головою Слона, – негромко пояснил господин Халед, откровенно любуясь открывавшейся, несмотря на серые языки тумана, красотою, – Клянусь Пророком, красивые места! Но у нас, в Сеуте, куда красивее, верно? Было… и будет еще!

– А мальчишка не сбежит? – поглядывая вниз, на тропу, на притулившуюся спиною к скале фигурку, озабоченно прошептал Заир.

– Не сбежит, – ухмыльнулся Красавчик. – Ему же сказали, где ждать.

– Но он может уйти…

– Один? Чтобы заблудиться в горах и сгинуть? Ну, нет – наш парень не такой дурак… к тому же мы ему ничего плохого не сделали, ведь так?

– Так, – кивнул юный Хаким ибн Раис – высокий, с тонким станом и черными бровями вразлет он был похож на девушку, чего очень стеснялся и, когда дразнились, немедленно лез в драку. – И ел он из общего котла, и сказки слушал… Верит, что мы выкупили его из рабства ради Монтсерратской Девы.

– Да ведь так, по сути, и есть!

– Он неплохой мальчишка – спокойный, послушный. Мне б такого раба.

– Что же он не кричит? Ведь должен…

– Тсс! Ага! Слышите?

Снизу, с тропы, послышался звонкий крик – юный невольник звал хоть кого-нибудь, ему ведь и было велено – потеряешься в тумане – кричи. А как тут один, сам по себе – выйдешь? И выше, и ниже тропа разделялась на несколько – по которой идти?

– Эй! Эге-гей! – снова донеслось снизу.

– Хаким, крикни ему – что мы здесь, пусть ждет спокойно, – подумав, распорядился Халед, – А то еще и правда уйдет, заплутает. Только быстро кричи, не спугнуть бы.

– Эгей! Парень! – высунулся из-за скалы Хаким. – Мы идем, дожидайся.

– Ага!

– Ва, Аллах! – молодой воин неожиданно скривился. – А мы ведь не сможем его спасти, если явится Нелюдь. Просто не успеем! Может быть, я бы спустился заранее и…

– И спугнул бы! – Светлые глаза Халеда вспыхнули неожиданной яростью, и ему стоило немалых трудов говорить сейчас спокойно и тихо. – Я вовсе не собираюсь никого спасать! Собираюсь – поймать. Что же до этого мальчишки, то не думай, Хаким, что мне его не жалко, и что я явился сюда, дабы отдавать на растерзание детей. Нет, не за этим. И этого парня мне жалко, как, полагаю, и вам. Но я, как и вы, люблю свою Родину, и готов ради нее на всё. И если ради этого Нелюдь сейчас растерзает несчастного раба, то… Вы забыли Сеуту! Как рыцари безбожного короля Жуана врывались в наши дома, насиловали наших женщин, жгли, убивали, грабили! Я ничего этого не забыл, нет!

– И мы, господин, не забыли.

– Тихо! – вдруг встрепенувшись, Заир поднял вверх указательный палец. – Словно бы внизу что-то лязгнуло – слышите?

Хаким дернулся:

– Да там, внизу… Он!

– Бросайте сеть! Заир, Исмаил – за мною.

Нелюдь не успел уйти, он еще стоял рядом с только что растерзанным телом, вдыхая свежий запах дымящейся крови, и как будто молился… наверное, и в самом деле молился – мерзким демонам Тьмы!

Упала сеть. Прямо на голову, и тут же на тропу выбежали охотники-мусульмане, навалились, скрутили Нелюди руки. Не таким уж он и оказался сильным, этот кровавый выродок… Но не сдавался, понимал, что с ним будет, изворачивался, вырывался, хрипел!

– Снадобье, – Халед вытащил флакон. – А ну, откройте-ка ему пасть… Пей, отродье ифрита, пей! Смотри только не подавись… Вот так, так… ага… Замечательно! Теперь ведите его к лошадям, парни. Да не спускайте глаз.

– Обычный человек! – дивился Хаким. – Нет, совсем обычный.

Охотники радовались – поймали! Поймали того, кого выслеживали не то чтобы долго, но муторно и трудно. И, наконец, выследили! Как говорят рыбаки – взяли на живца!

На живца… Никто о нем, о живце, потом и не вспомнил, лишь только Красавчик, Халед ибн Хасан, приказав сбросить труп в пропасть, слегка скривил губы, да тихо промолвил: «Жаль». А юный Хаким украдкой вознес молитву Пророку. Осмелился, хоть погибший и был неверным, рабом. Однако все ж принял смерть за благое дело, правда, не по своей воле… ну что ж… У человека вообще своей воли нет и быть не может, на все воля Аллаха, и только лишь Его!

Зловещие тучи клубились над морем, и проглядывающее сквозь них светило равнодушно взирало на армаду боевых галер, тихо и неуклонно приближающихся к гавани Барселоны. Стоял полный штиль. Беззвучно поднимались и опускались весла. Зеленое знамя Пророка отражалось в воде. Находившиеся на бортах судов воины в кольчугах и шлемах уже натянули луки, готовясь послать стрелы в цель. Сабли исламской пехоты угрожающе взметнулись к небу, в изогнутых клинках отразилось солнце… и смерть.

– Ал-а-а и-и-и Алла-а-а!!! – по приказу толстого адмирала глашатаи дали сигнал к штурму.

Галеры ускорились, прорывая щуплый строй каталонских фелюк, как раскаленный на жаровне нож пронизывает масло. Грозно ударили барабаны. Запели зурны. Тучей взвились в небо стрелы. Грозный флот султана Алжира атаковал порт, а по суше город уже обходили отряды гранадского эмира Юсуфа ибн Юсуфа. Воинов ислама оказалось великое множество, многие из них прибыли на больших кораблях со всего Магриба, дабы покарать неверных, вернуть у португальцев Сеуту и вновь водрузить над Испанией благой стяг Пророка!

Странно, но осажденные казались полностью деморализованными – редкие очаги сопротивления тут же гасились превосходящими силами врагов, во многих местах тараны и пушки мусульман уже проломили стены, а над горой Монтжуик поднимался столб густого черного дыма.

«Они взяли крепость, – глядя на дым, в отчаяньи подумал князь. – Теперь будут контролировать гавань, и флот короля Жуана уж точно не сможет прийти на помощь! Кастильские регенты тянут, как и наваррский властелин Карл, а русская рать не так уж и велика… что же, остается лишь с честью погибнуть? Почему так? Ведь все складывалось так удачно…»

Сверху, с располагавшейся к северу от Барселоны горы Тибидабо, Вожникову было хорошо видно все: и чертову тучу галер, и горящую крепость, и целое сонмище воинов под зеленым знаменем, это еще не считая тех, кто уже успел ворваться в город.

Барселона… важнейший порт. Следующая – Валенсия, а затем… а затем – все! Вот и кончилась Реконкиста, вот так, запросто, и время, казалось, кто-то повернул вспять, вернувшись в эпоху первых халифов, когда непобедимые сабли воинов ислама терзали гордых вестготов!

Эти ужасные времена внезапно вернулись… Почему?

– Моренетта, – словно в ответ, промолвил вооруженный ручницей монах, стоявший рядом с Егором на зубчатой стене монастыря, неприступной твердыне, дававшей фору многим другим крепостям. Правда, устоит ли сейчас и она?

– Мы ее не смогли сберечь, нашу Смуглянку, – перекрестившись, тихо промолвил монах. – Нет теперь защитницы, нет покровительницы… Отсюда все наши беды. И кто только сподобился выкрасть Черную Деву?

И вот тут князь, наконец, понял, осознавая, что происходит, – Моренетту украли!!! Моренетту, Смуглянку… А это значит, что не только Каталония, но и вся испанская земля утратила свою сакральную силу, а короли Кастилии и лена, Наварры, даже, казалось бы, верный союзник Жуан Португальский – не считали для себя нужным защищать Арагон!

Пусть, пусть его потреплют враги… и самим под это дело можно будет оторвать кусочек! Раньше-то стыдно было – все ж таки имелась святыня, да и Альфонсо Арагонский, как ни крути, все-таки – родственник. Но раз уж он допустил подобное святотатство, раз сама Мадонна отвернулась от арагонцев… Сами и виноваты! Как говорят крестьяне – ага.

Егор проснулся в поту: хотя жизни его – даже во сне – ничего не угрожало, князь все же остро почувствовал подкрадывающуюся тихой сапою смерть. Флот! Флот! Нужно просить португальцев, пусть подмогнут… но, во-первых – Дева! Не будет ее – и все просьбы могут оказаться напрасными, ибо Черная Мадонна, пожалуй, единственное, что сплачивало сейчас Испанию, если не считать родственных монарших уз… нигде и никогда не бывших препятствием к самым кровопролитным войнам. Кстати, если уж на то пошло, король Альфонсо спокойно может отдать Барселону маврам, в обмен на помощь против тоже же Жуана или юного Хуана Кастильского, точней, против правящей от имени короля-мальчика своры.

Черная Мадонна! Моренетта… Смуглянка… для каждого здесь человека – Своя.

– Что с вами, сеньор? – повернулась сидевшая у костра Аманда.

Сидела, конечно, не одна – дежурила вместе с Лупано, точнее – они вместе дежурили. Князь тому не препятствовал – давно уж имел на обоих планы.

Беглецы и воины из Террасы расположились на ночлег в устье небольшой пещеры, на полпути от взятого еще вечером перевала к монастырю, бенедиктинской обители, что уже виднелась внизу, в тусклом свете восходящего за горами солнца.

Как и обещал капитан Гильермо Ньеза, он провел всех кратчайшим путем. Кратчайшим – и, что уж там говорить – опасным и трудным, даже сам Егор ни за что б не решился пройти здесь без проводника, в одиночку – кругом громоздились грозные скалы, шевелился в горных отрогах туман, узкие козьи тропы вились над бездонными пропастями… Аманда один раз сорвалась, хорошо, Рыбина оказался рядом – бросился, не думая, схватил, удержал… Потом их вместе и вытащили. В кровь расцарапавшая живот девчонка держалась бодро, не дрожала, не ныла, да она вообще спокойно переносила все тяготы и лишения, не так, как российской доблестной армии солдаты, которым – и год служить, и после обеда спать, и никаких кухонных нарядов, а вот поди ж ты, все от службы закосить норовят – как же, мамки-то рядом не будет! Кто «мальчику» сопельки вытрет, трусишки-носочки простирнет, сахарок в чаю размешает? Никто, разве старшина только – к тому все, похоже, и идет.

– Черная Мадонна, – усевшись у костра, негромко промолвил князь. – Худой сон про нее привиделся.

– Что за сон?

– Не скажу. Рано вам еще. А вот к мадонне – пора! И очень хотелось бы – побыстрее.

– Скоро будем, ничего! – подойдя, добродушно усмехнулся капитан. – Во-он ту скалу – Лик Святой Девы – минуем, а там уж и рядом. Да к вечеру доберемся! – Гильермо приложил руку к уху. – Слышите – колокола?

– Это там уже?

– Да, в обители, где Моренетта. На молитву братию созывают.

Юный Матиас, мальчик из хора, прямо-таки ворвался в келью, едва настоятель, отец Бенедикт (когда-то давно, в миру – доблестный рыцарь Хавьер Серрано) отворил на заполошный стук дверь.

– Зачем так стучать, вьюнош? – строго прикрикнул аббат. – Неужто – небо перевернулось? Или, может быть, сам Спаситель сошел с небес, и ты так спешишь, чтобы первым сообщить мне об этом?

– О, святой отец… – карие, широко распахнутые глаза мальчика сияли совсем недетской тревогой, соломенно-светлые волосы топорщились, растрепались. – Мой брат Алехо, послушник, что…

– Что ночевал нынче в притворе у пещеры Святой Девы, – успокаивающе возложив руки на голову отрока, продолжил настоятель. – Я знаю, твой старший брат стремится поскорее принять постриг и любит коротать ночи близ притвора Смуглянки, ведь так?

– Так… – Матиас все же не успокаивался. – Но он мне сейчас не открыл!

– Ну, не открыл… – отечески улыбнулся аббат. – Так может, уснул – так ведь бывает.

– Да нет же, святой отец! – взвился мальчишка. – Алехо бы так никогда не сделал… Тем более – колокола, он же не мог их не слышать?! Может… Может, его хватил удар?

– Ну-у-у, придумал – удар, – перекрестившись, отец Бенедикт поспешно накинул нарясник. – Сейчас вот, заутреню отстоим, и сходим в притвор, разберемся. Самолично с тобой спущусь – обещаю.

– Спасибо, святой отец! – просиял лицом мальчик. – Так я побегу? Нам же на заутрени петь, а брат Августин сами знаете, какой строгий, не любит, когда опаздывают.

– Беги, беги, сын мой.

Перекрестив мальчика, аббат вышел из кельи и, кивая на ходу монахам, направился в монастырскую церковь, где уже собиралась в ожидании вся братия.

Облачившись в золоченые ризы, отец Бенедикт приступил к службе, как делал уже каждое утро на протяжении двадцати пяти лет…

– О, Патер Ностер… – уста немолодого прелата сами собой произносили слова молитвы – звучно и вместе с тем как-то по-домашнему уютно, да ведь здесь, в этой обители, и не могло быть как-то по-другому, ведь Святыня – Моренетта, Смуглянка – считалась всеми родной. Впрочем, нет, не считалась – являлась таковою! Была!

Ах, как запели отроки! Голоса звонкие, словно весенние ручейки… поют этак слаженно, чисто. В том, конечно, большая заслуга брата Августина, человека строгого, но с большим и добрым сердцем. Двести лет уже, как при монастыре – хор мальчиков, двести лет! Многие паломники, поклонившись Смуглянке, еще пару дней остаются специально послушать. Да и как не послушать – это же чудо какое-то! Словно бы сам воспаряешь к небесам, к Господу, к Пресвятой Деве… Ах, голоса, голос… а вот этот – солист – это Мартин поет, вот уж голос так голос! Такой талант – только от Бога, а открыл парня брат Августин. Жаль, недолог век монастырских певцов – года два-три, и голос начнет ломаться, грубеть. Это и правильно, так и должно быть, не век же отрокам оставаться детьми, пора и взрослеть, уступая дорогу новым хористам… и новому чуду.

В отличие от своего старшего брата, Матиас непослушен, неусидчив, матери – вдове Альмеде, свободной крестьянке – трудно с ним, да и брату Августину нелегко. Да уж, у хормейстера непосед много, за каждым глаз да глаз – зато как потом славно выходит! Не песнопения, а благодать Божья.

– А-а-а-ве Марии-и-и-я-а-а-а-а…

По окончанию службы Матиас, нетерпеливо грызя ногти, дожидался аббата у церковных врат.

– Ой! Святой отец! Как вы незаметно подошли.

– Ногти не грызи, вьюнош. Не то уж придется наложить на тебя епитимью.

– Ой, святой отец, а и сам не понимаю, как это так получается, что руки будто сами собой ко рту лезут?

Настоятель спускался по лестнице быстро, и Матиас едва за ним поспевал, даже запыхался немного, но к притвору, неучтиво опередив отца Бенедикта, подскочил первым, дернулся в дверь, оглянулся:

– Вот видите, святой отец – закрыто.

– Вижу, что закрыто, – побарабанив в дверь кулаками, аббат безуспешно попытался толкнуть дубовые створки вовнутрь и покачал головой. – Однако!

Внимательно оглядев дверь, отец Бенедикт неожиданно хмыкнул:

– Может, отсырела? Или, наоборот, рассохлась? А братец твой к кастеляну пошел – доложить. Там-то мы его и отыщем, ежели раньше не подойдет…

– Ого! Вот так дела, святой отче! – подпрыгнув, Матиас достал ладонями притолочину. – А дверь-то заклинена. Там скобы!

– Какие еще скобы? – недоверчиво переспросил аббат. – Ты сможешь их достать? Хотя нет – лучше беги за лестницей. И позови кого-нибудь. Да хоть отца кастеляна. И… больше никого пока не зови!

Отец Амврозий, кастелян – сутулый и худой, как высохший на солнце тростник – явился быстро, его келья находилась рядом, лишь только подняться. Лестницу он притащил с помощью Матиаса, ведь парнишка сразу же сказал, что отец настоятель велел никого больше не звать.

– Давай, отроче, лезь, – аббат ободряюще улыбнулся. – Погляди, можно ли вытащить скобы.

– Можно! – взлетев по лестнице вверх, бодро оглянулся мальчишка. – Их просто засунули, не забивали. Я вытащу?

– Давай.

Сунув скобы в рот – а больше некуда, карманов нету – Матиас спустился и помог отцу кастеляну убрать лестницу, после чего дверь легко отворилась… Хотя нет! Не так уж и легко… что-то там, внутри, мешало…

– А ну-ка… – несмотря на возраст, аббат все же был посильнее, и, навалившись плечом, толкнул дверь.

Та, наконец, поддалась, а внутри, в притворе, явно что-то сдвинулось…

– О, Пресвятая Дева!

Едва войдя, отец Бенедикт удивленно округлил глаза и перекрестился, чуть было не споткнувшись о лежащее поперек притвора тело в черной рясе послушника.

– Алехо! Брат! – Матиас бросился на колени и затряс несчастного изо всех сил. – Алехо! Алехо! Вставай, братец, не спи! Ой… что это?

– Это кровь, отроче, – наклонившись, тихо произнес настоятель. – А ну-ка, брате Амврозий, перевернем его… Ага… Господи Иисусе!!! Это кто ж его так?!

Перевернув послушника на спину, все трое в ужасе отпрянули: горло убитого – именно так, убитого! – казалось, перегрыз какой-то крупный зверь, волк или даже медведь, и целой лужи крови, в которой лежал бедолага, монахи поначалу не заметили в полутьме, и вот только сейчас едва не поскользнулись.

– Братец мой… брат… – тихо заплакал Матиас.

– Да-а-а… – отец Амврозий скорбно покачал головой. – Это уж точно не зверь… Дело рук человеческих? И кому же могло понадобиться убивать простого послушника? И зачем?

– Я вижу, зачем, – голос аббата внезапно осел, сделавшись глухим, замогильным, как бывает, когда одно горе перекрывается другим, еще более страшным. – Гляньте-ка… Моренетта…

– Что-что? Моренетта? – кастелян оторвал взгляд от трупа. – Ой… Да ее же нет!

– Выкрали! – перестав рыдать, закусил губу Матиас. – И брата моего убили… он, видать, защищал нашу Смуглянку… да не смог.

Мальчик снова заплакал, и отец Бенедикт ласково погладил его по голове, утешая… А сам думал – не мог не думать – о страшном. О том, что случилось…

Господи, ну, как же так?

Монастырь располагался на небольшом плато, и узкая, вымощенная камнями дорога, спустившись с горного кряжа вниз, вновь забиралась к мощным воротам обители, взять которую представлялось не столь уж простым делом даже самому опытному и сильному врагу. Над серыми скалами, возвышавшимися над монастырскими стенами, словно застывшие во время сурового шторма океанские волны, клубился белый, густой, как плохо сваренный кисель, туман, длинные языки его, медленно сползая в долину, таяли в жарких лучах солнца.

На просторном дворе обители – у гостевого дома, у церкви, близ трапезной – скопилось большое количество самого разнообразного народу: не только послушники и монахи, но крестьяне, мастеровые и какие-то – судя по виду – приказчики или купцы. Паломники – кого только средь них не было, ведь каждый житель округи считал своим долгом хотя бы раз в год навестить Смуглянку, поклониться, поведать о своих горестях-радостях, испросить свою толику удачи и счастья. А уж на это Моренетта была щедра!

– Можете располагаться в гостевом доме, друзья, – у самых ворот новых пилигримов радушно встретил послушник – молодой краснощекий парень, косая сажень в плечах. – Ни за что платить не надо, трапеза – тоже бесплатная, только обратите внимание – здесь везде кружки для подаяний висят, так что – уж сколько сможете. А вот с Моренеттой придется пару дней обождать – притвор пока закрыт, в часовне кое-что обвалилось, ремонт идет. Нет, нет, помогать не надо, мы сами справимся. Да не расстраивайтесь, попадете к Смуглянке, народу-то сейчас мало, все ж таки – вторник. А вот в субботу и в воскресенье было – не протолкнуться, а очередь к Смуглянке растянулась почти до самых гор!

Поведав все это, словоохотливый послушник учтиво поклонился и, кашлянув, кивнул на привешенную к стене кружку, на самом дне которой уже поблескивало несколько монет:

– Вам сюда сначала. А потом – в гостевой дом и, если хотите, в трапезную. Да! И скоро начнется вечерня. А рядом с трапезной у нас еще и лавка имеется, вы можете там кое-какие святые вещи купить – облатки, свечки, распятия… в общем, зайдете, увидите все сами.

– Хорошо, мы так и сделаем, лишь бы ремонт не затянулся, – пригладив усы, заверил доблестный капитан Гильермо Ньеза и, обернувшись к своим спутникам, махнул рукой. – Пошли!

Как и уговаривались, за ним потянулись все, кроме князя и быстро крестившейся Аманды – девчонка выпрашивала у Мадонны прошения за то, что явилась сюда в мужском платье. Так ведь никакого другого у нее нынче и не имелось, в горах портных нет! Еще по пути Егор посоветовался на эту тему с Гильермо, и славный капитан, подумав, решил, что в таком разе уж лучше будет Аманде притвориться мальчиком, а уж потом покаяться, да исполнить суровую епитимью – а что еще делать-то?

Девчонка, кстати, по этому поводу сильно переживала и постоянно молилась, вот, как и сейчас – даже на колени упала прямо посреди двора, и проходящий мимо осанистый прелат в рясе осенил ее крестным знамением:

– Усердно молишься, вьюнош! То похвально есть.

Вожников как раз и воспользовался этим моментом, живенько подскочил к монаху:

– Благословите, святой отче!

Перекрестив и его, клирик направился дальше, в трапезную, да князь перехватил его у крыльца:

– Мне бы повидаться с отцом настоятелем. Есть для него важное сообщение. Очень!

– Вы хорошо знаете латынь, сын мой, – улыбнулся монах. – Только отец настоятель вряд ли сможет уделить вам внимание – нынче, сами знаете, много неотложных дел. Однако вы можете передать сообщение мне, а я – уж – отцу Бенедикту. Не сомневайтесь, сын мой, передам слово в слово, слава Святой Деве, на память не жалуюсь.

– Я бы так и сделал, и с радостью, – молодой человек почтительно поклонился. – Да вот только обещал лично встретиться с отцом аббатом, можно сказать – обет дал. Да ненадолго – лишь только приложиться к длани – и все.

– Ладно, – сдался клирик. – После вечерни отец Бенедикт, может быть, заглянет в трапезную, благословить скромный ужин. Там его и ждите.

– Спасибо, святой отец, храни вас Господь!

Располагавшаяся во дворе, слева от церкви, приземистая, вытянутая в ширину, трапезная предназначалась, как понял князь, только лишь для паломников, как, собственно, и церковь – у монахов для служб имелась своя, монастырская, ведь мирским людям вход в обитель бы строго-настрого запрещен, исключение делалось лишь для прохода к Моренетте – это уж само собой!

Помня свой сон, Вожников сейчас почти физически ощущал, как с Черной Мадонной творится что-то неладное, что, скорее всего, он, увы, опоздал, и Моренетту уже выкрали! Тем не менее с аббатом нужно было встретиться как можно быстрее, пробиться к нему любой ценой.

– Что же вы не идете к столу, сеньор? – проходя мимо, оглянулся на Егора доблестный капитан из Террасы. – Там все наши уже, окромя Аманды… та сказала, что не хочет есть, все молится, ну, правильно – так ей сейчас и положено. Ой, Господи Иисусе, и мы ведь ее покрываем – значит, тоже грешим…

– Не так уж и сильно, дядюшка! – внимательно рассматривая входящих, улыбнулся Егор. – Что же, женщинам не полагается подходить к Мадонне?

– Да нет… Но все же, как ни крути – обман!

– Вот потому-то девчонка и молится. Пускай! Ага! Вы идите к столу, дядюшка Гильермо, а я сейчас…

Завидев коренастого человека с волевым, но казавшимся добрым, лицом, князь сразу узнал настоятеля – по его уверенной походке, по окружению, по большому золотому кресту поверх рясы.

Завидев аббата, паломники встали, и тот, быстро благословив всех, направился к выходу – судя по всему, и в самом деле был сильно занят.

– Святой отец, – Вожников поймал настоятеля уже на выходе. – Я хочу поговорить с вами о Черной Мадонне.

– Что? – аббат едва не споткнулся, резко повернув голову. – Кто вы?

– Ваш друг. И защитник всех христиан! – напыщенно представился князь на латыни. – Так где мы можем поговорить? Имейте в виду – дело до чрезвычайности важное, – Егор резко понизил голос. – Я знаю, что Мадонну собираются похитить, если уже не…

– Идемте! – аббат дернул шеей. – Знаю одно удобное место. Здесь, недалеко.

Сделав пару шагов, отец Бенедикт обернулся к сопровождавшим его монахам:

– Ступайте по своим делам, братья. А я перед сном пройдусь.

Перекрестив всех, настоятель и следующий за ним Егор быстрыми шагами пересекли двор и, выйдя в узкую калитку, оказались на широкой тропинке, серпантином поднимающейся в горы. По краям тропинки росли кусты малины, ежевики и дрока, кое-где виднелись статуи и кресты.

– Вот сюда, – обернувшись, отец Бенедикт указал рукой на нырнувшую влево аллейку, приведшую путников на небольшую площадку со скамейкою и каменным парапетом, ограждавшим отвесный обрыв в каменистую пропасть. По краям шумели акации, а где-то далеко внизу слышно было, как журчал ручей.

– Говорите, сын мой, – усевшись на скамью, аббат сделал приглашающий жест. – Здесь нам никто не помешает.

– Да-а… – развел руками князь. – Чувствую я – дела плохи!

– Вы даже не представляете, как!

– Напротив, очень хорошо представляю! Надеюсь, вы не заявили о краже Мадонны на всю округу?

– Что-о?!

– Тихо, тихо, святой отец! – успокоил Егор. – Поверьте, я явился помочь! А помощь вам сейчас так нужна, не правда ли?

Почему отец Бенедикт ему поверил – Вожникову было понятно: совершенное кем-то злодейство оказалось столь неслыханным и дерзким, что бедолага аббат сейчас цеплялся за любую соломинку, почти беспрестанно молился, и появление неожиданного помощника воспринял как знак свыше.

– Вы знаете, сын мой, у нас даже послушник убит – но мы и об этом никому не сказали, сказали, что мол, отослали его с поручением к отцам инквизиторам в Манресу… Ох, прости, Господи! Все для того, чтобы сохранить тайну.

– Вы все правильно сделали, святой отец! – покивал Вожников. – Очень правильно. Сколько еще можно потянуть с ремонтом?

– Дня три, – аббат болезненно скривился. – Послушника убитого ведь отпевать да хоронить. Так что – до субботы. И если мы ее к этому времени не найдем… Не хочу даже думать! Но я уже послал верных людей по ближайшим деревням, в Манресу…

Егор вскинул брови:

– Знаете, кого искать? Имеются подозреваемые?

– Да нет, – признался отец Бенедикт. – Нету.

– Дверь в притвор запиралась?

– Обычно нет, но… по ночам там всегда находился послушник, сторож.

– И засов он обычно не задвигал.

– Ну, конечно же нет – к чему? Чтоб украсть Пресвятую Деву… Ее ведь даже в Манресу не смогли увезти!

Задумчиво покусав губу, молодой человек поежился от внезапно налетевшего ветра и поинтересовался монастырскими воротами.

– О, эти всегда на ночь заперты, – заверил аббат. – Уж будьте покойны!

– А та маленькая дверца, калиточка, через которую мы прошли.

– На ночь там вешают замок, – отец Бенедикт усмехнулся. – А ключ у меня – вот он.

Клирик кивнул на привешенную к поясу связку.

– И больше – ни у кого нету?

– Нет, ни у кого. Да и он и не пропадал никогда, если уж на то пошло, – настоятель вздохнул и перекрестился. – Понимаете, я сразу же, как узнал, приказал верным людям осмотреть всю обитель – никого постороннего не нашли, да и, убив сторожа и похитив Мадонну, злодей, вероятно, бежал отсюда со всех ног.

– Думаю, что вы правы, святой отец, – поднявшись на ноги, молодой человек подошел к ограждению и заглянул в ущелье. – Какая страшная красота! Прямо не оторвать глаз.

– Да-да, места здесь знатные.

– Полагаю, у похитителя могли быть сообщники, – рассеянно поглядывая на скрывающееся за горами солнце, продолжал рассуждать Егор. – Убив сторожа, он выкрал – уж как-то смог! – Мадонну и каким-то образом покинул обитель, а в горах его уже ждали… Вы случайно веревки на стенах не видели?

– Да как-то и не искали.

– Зря! Обязательно поищите.

– Поищем, – кивнув, аббат встал со скамьи и подошел к собеседнику. – Скажу честно – я даже и представить себе такого не мог. И никто не мог!

– Человек многое не может представить, – философски заметил князь.

Эх, знал бы этот аббат, кто он, Егор Вожников, на самом деле такой, откуда явился… Ничему бы потом не удивлялся.

– Вы сказали, что кого-то подозреваете, святой отец?

Настоятель развел руками:

– Да кого уж тут подозревать, разве что самого, прости, Господи, Дьявола! Обычному человеку такое просто не под силу.

– А с вашим покойным сторожем никто из паломников близко не сошелся? – поинтересовался князь.

– Хм… – аббат задумался. – Да вроде бы. Был такой – некий Флориан, послушник из Матаро, – аббат улыбнулся. – Очень добрый и отзывчивый человек, молчун, насколько я знаю. Насколько я знаю, он как-то быстро сблизился с покойным Алехо, по плотницкой части ему помогал – они даже вместе починили крышу колодца.

– А что за послушник-то? – насторожился Егор. – Из Матаро, говорите?

– Да я его и не видел-то, – отец Бенедикт покачал головою. – Так, если только мельком, в мирской трапезной, как всех. Если кто и может о нем что рассказать, так этот Матиас, наш хорист, брат несчастного Алехо. Он пока здесь, в лазарете, боюсь отпускать его домой – как бы не разболтал. Ну, до субботы подержу, уж во всяком случае. До похорон. А уж там… не знаю, что и делать.

– Искать, – повернувшись к аббату, Вожников понизил голос. – Будем искать, святой отец, и, я думаю, отыщем, обязательно отыщем, и вернем Моренетту на место. Только вот… вряд ли до субботы управимся.

Отец Бенедикт перекрестился и тяжко вздохнул:

– Помоги нам, Господь.

– Кроме Господа, нам и самим себе помочь надо, – осмотревшись по сторонам, заметил Егор. – Не знаете ли вы где-нибудь неподалеку, к примеру – в Манресе – хорошего резчика по дереву? Который бы смог быстро сделать статую… Моренетта ведь небольшая, верно?

Аббат посмотрел на князя с таким ужасом, будто разговаривал сейчас с самим Сатаной!

– Ну, что вы так смотрите? – жестко произнес Вожников. – Или вы хотите, чтоб люди по камешку разнесли монастырь и утратили всякую веру? Не хотите? Тогда поставьте в часовню копию, да побыстрей, до субботы… сумеете?

– Сможем… Но ведь это – обман!

– Но так уже было двести лет назад, насколько мне помнится.

– Откуда вы это знаете? – аббат посерел лицом. – Вообще, все это ужасно… но, похоже, иного выхода нет.

– Вот и хорошо, что вы все прекрасно поняли, святой отец, – молодой человек расправил плечи, словно бы только что сбросил с них какой-то тяжелый груз. – Новую Моренетту к субботе поставите… там ведь полумрак, никто ничего и не подумает.

– Ох, Господи, Господи, грехи наши…

– А мы тем временем начнем поиски, святой отец! Уже начали, – сплюнув в ущелье, обнадежил князь. – Думаю, того паломника из Матаро, Флориана, как раз первого можно подозревать… других ведь все равно пока нету. Вы говорили про какого-то мальчика… тот может что-то знать?

– Не знаю… наверное. Сами у него спросите. Идемте, я отведу вас в лазарет.

Матиас уже не плакал, молился и лишь горестно вздыхал, однако, несмотря на это, рассказал о Флориане из Матаро довольно толково: острый взгляд подростка приметил то, чему взрослый, может быть, и не придал бы никакого значения.

– Он, знаете, сеньор, вроде бы добрый, улыбчивый, но… как-то не так, как-то себе на уме, и когда Алехо, брату, помогал плотничать, иногда ка-ак зыркнет, вроде бы и не нужно ему это.

– А как он узнал, что твой покойный брат сторожит по ночам пещерную часовню?

– Ну… – подросток задумался. – Это все наши знали. Да, боже, я же ему про Алехо и рассказал, похвастал, когда он, Флориан, ко мне подошел в трапезной, рядом присел, похвалил, как мы хорошо пели.

– Ага, – покивал князь. – Значит, это он с тобой сперва познакомился, а потом уж с братом.

– Так оно и было, сеньор! Ох, Алехо, Алехо, Господи… бедная мама… – мальчик шмыгнул носом, но все же сдержал слезы и довольно твердо попросил: – Вы спрашивайте, я расскажу, что знаю.

– Как выглядел этот Флориан из Матаро?

– Да обычно выглядел, – Матиас пожал плечами. – Как все паломники. Ряса, заплечная сума, лицо… обычное такое лицо, без всяких там родинок, оспин или шрамов. Веснушек – и тех нету.

– А нос, уши?

– Обычные. Не большие и не маленькие… нет, он не лопоухий, говорю же – обычный… Бесцветный такой, посмотришь – и сразу забудешь.

– Та-ак… без характерных примет, ага, – Вожников побарабанил пальцами по скамье. – А ростом он высок, низок?

– Не высок и не низок… И плечи такие… немного округлые. Но Флориан очень силен, хотя с виду и не скажешь, – уверенно пояснил отрок.

– С чего ты взял, что он так силен?

– Когда чинили колодец, он запросто снял старую крышу. Не стал по досочкам разбирать, просто подошел и снял. Вес-то немалый!

– Так, так… А одежда? В одежде ничего не было необычного?

– Говорю ж вам – ряса. Хотя… – Матиас покусал губу и вдруг сверкнул глазами. – А ведь было! Ну, мне так показалось. На ногах у него добрые башмаки были, очень хорошие, крепкие… а ведь обычно – сандалии.

– Угу… Все?

– Все, – кивнул мальчик. – И еще – мешок на плече, ну он у всех, только в мешке-то, внутри, как-то раз что-то лязгнуло, наверное, обитая железными полосками шкатулка или пара ножей, запасное полотно для пилы… Что-то такое, да.

– И ты не видел, что?

Матиас покачал головой:

– Нет, не видал. А вот из этого же мешка Флориан семечки тыквенные доставал, угощал меня и брата…

– Семечки?! – уже что-то сообразив, воскликнул Егор. – Ты сказал – семечки?!

Глава 11

Нелюдь

Шелуха от тыквенных семечек и растерзанные, словно когтями оборотня, тела – все эти вещи, по мысли Вожникова, были как-то связаны. Как-то… А не один ли это человек? Убивал, зачем-то потрошил горло, щелкал тыквенные семечки… и еще непонятный лязг. Какое-то оружие? Скорее всего, так…

Тщательно осмотренный труп несчастного послушника никаких особенных дополнений к уже известному не дал, Вожников все ж таки не имел никакого отношения к судебной медицине – как и к медицине вообще – для того, чтобы судить, каким именно предметом нанесены столь страшные раны.

Даже опытный в подобных делах аббат – и тот чесал голову: может быть – убийца применил «железную лапу» из арсенала германцев, а, может, и просто кулачный щит со стальными зубьями… Вот примерно что-то подобное при поимке злодея и следовало поискать… но если похитителем помыкали мавра, то они вряд ли оставили бы негодяю оружие. Интересно, как им удалось уговорить маньяка? И – самое главное – как удалось поймать? Как отыскали, на чем взяли?

В том, что в Монтсеррат – и во многих других случаях, в том числе-и в загадочном убийстве несчастного Малыша Фелипе – действовал кровавый маньяк, Егор почти не сомневался, правда, вовсе не сбрасывая со счетов того, что кто-то мог лиходейничать под маньяка, специально, чтоб затруднить последующее расследование, направить его по ложному следу.

И все же, все же – шелуха. Тыквенные семечки… князь где-то про них уже слышал, так, краем уха, и значения не придал, но ведь слышал все-таки… и опять же – в связи с кровавыми убийствами, целой серией таких убийств, столь похожих на то, что злодей совершил в притворе у Черной Девы!

Князь даже забыл о возвращении в Матаро – все его планы сорвал этот вопиющий случай с похищением Моренетты, да еще вещий сон… Некогда возвращаться, бродить туда-сюда, когда сейчас на счету буквально каждая секунда. Куда направятся похитители, маньяк и сопровождающие его мавры? Мавры, мавры – если верить все тому же сну, а своему дару предвиденья молодой человек не имел никаких оснований не верить. Как не мог сомневаться и в убежденности аббата в том, что тащить на своем горбу или куда-то увезти Смуглянку мог только тот, кто ее похитил, ведь не смогли же перевезти вроде бы небольшую статую в Манресу, хотя несколько раз пытались. А Моренетта просто делалась тяжелой, как сама мать-земля, так, что с места не сдвинуть, не сорвать, пожалуй, и трелевочником или даже груженым лесовозом.

Значит, и мавры вряд ли смогли бы… иначе б зачем им понадобился маньяк, от которого они, конечно, избавятся, но много позже, когда похищенная Мадонна будет доставлена… куда? В Гранаду? В страны Магриба? В Багдад?

Магриб – Северная Африка – значит, по морю, да и в Гранаду тоже – и путь неблизкий, на челноке не проплывешь, нужен корабль, надежное морское судно… Так ведь у мавров есть корабль… тот самый, на борту которого где не так давно томились князь и Аманда, и так удачно бежали… Бежали… и все никак к своим-то не прибежать, все какие-то неотложные дела отвлекают. Ну, а дело Черной Мадонны – самое неотложное, без него все остальное, можно сказать, тщетно!

Итак – судно. Почти наверняка похитители будут стремиться к морю, а, значит – продвигаться на юг, в Барселону или в рыбацкую деревушку Эль Прат, там бы и стоило выставить сторожевые галеры, что проверяли каждое судно. Но… для это придется все объяснить властям, разгласить на весь свет тайну, посеяв семена недоверия и паники – то есть лить воду на мельницу врагов. Похитители, конечно же, давно бы пустили слух о пропаже… только вот наверняка опасаются, что в таком случае уж слишком много народу бросится их искать.

А в тайну пропажи Смуглянки пока были посвящены немногие. Очень разные люди – аббат, отец кастелян, мальчик из хора, сам князь Егор, вот, пожалуй, и все. Всего-то четверо! Правда, незабвенный начальник гестапо Мюллер из фильма «Семнадцать мгновений весны» говорил – что знают двое, знает и свинья. Двое. А тут – четверо. Целых две свиньи! Тьфу! И лезет же в голову всякая мутотень.

Вожников сплюнул в траву и оглянулся на капитана Гильермо, ведущего под уздцы своего каурого коня. Здесь, в горах, доблестным ополченцам частенько пришлось спешиваться, и скорость всадников часто была куда меньше шага не обремененных лошадьми путников. Вот в долинах – другое дело, впрочем, князь вовсе не собирался идти вместе с Гильермо Ньезой в Террасу, а вот письмо в Матаро попросил передать, отправить с оказией.

В послании этом, написанного на два имени – воеводы Онисима Раскоряки и одного из местных каталонских баронов, сторонников княжеской армии – Егор кратко сообщал о себе и просил – нет, приказывал! – срочно направить хорошо вооруженные и снабженные воинами суда вдоль всего побережья в район Барселоны, Бадалоны, Эль Прата. Под угрозой пушек проверять все корабли, под чьими бы флагами те ни шли. Искать… «Темную статую, похожую на Божью Деву» – именно так и написал Вожников, помня уговор с аббатом, елико возможно, не привлекать к погоне лишних людей. О похищенной Смуглянке Егор ни словом не обмолвился даже своим парням и Аманде, тем более – ополченцам из Террасы, которых собирался использовать «втемную», как и всех прочих «охотников», посланных на поиски злобного волка-людоеда. Пусть своего волка ищут… может быть, нарвутся и на маньяка, хотя, конечно, вряд ли – мавры сейчас просто не дадут злодею убивать, и все эти ужасные убийства прекратятся… уже прекратились, со вчерашнего… нет – еще третьего дня или даже раньше, с того самого момента, когда в ворота монастыря на горе Монтсеррат, сплевывая шелуху тыквенных семечек и чем-то позвякивая в котомке, вошел скромный паломник по имени Флориан из Матаро.

Флориан – имя, конечно, вымышленное, но… А что, если он и вправду из Матаро? Ведь там же был подобный случай… целых два. И шелуху от тыквенных семечек нашли у дома Аманды, хотя та и клялась, что никаких семечек не ела – вообще их не любит, потому что в зубах застревают, приходится потом вытаскивать – ногти ломать. Вот сейчас и расспросить девчонку… Хотя… А зачем? Вряд ли злодей вернется в Матаро, вряд ли, думается, что вообще не вернется – эти мавры, судя по всему, парни весьма решительные и шутить не любят. Тем более – с маньяками!

И все же… разве из любопытства только спросить?

После полудня, жаркого и вполне солнечного, если не считать плавающих кое-где в небе плотных серовато-белых облаков, князь Егор и его люди простились со своими спутниками из Террасы – те возвращались домой: узнать новости, отдохнуть, а потом, кто знает? – может, и вновь пуститься на поиски злобного волка, если, конечно, зверя уже кто-нибудь не убил.

– Скорее всего, так и есть, – прощаясь с доблестным капитаном, Егор ухмыльнулся в усы, краем глаза поглядывая, как невдалеке шепчутся о чем-то Аманда с Лупано.

Вообще, конечно, пора бы уже достать девчонке нормальное женское платье, чтоб не бродила вот так, мальчиком, словно связавшаяся с нечистою силой ведьма… Впрочем, Аманда ведь и впрямь – ведьма, хоть и не признается, да и справка о в том, что не ведьма – у нее есть, братом Диего выданная, главным инквизитором Матаро. Зря… ох, зря выдал…

– Рад был знакомству, – хлопнув Вожникова по плечу, громко расхохотался дядюшка Гильермо. – Даст Господь, может, еще и свидимся – волка-то надо ловить.

Князь отмахнулся:

– Думаю, изловили уже.

– Вот и хорошо б, кабы так, – подкрутив усы, бравый капитан кивнул своим ополченцам и взобрался в седло. – Поехали, парни! Дома, уж видно, женушки нас заждались.

Довольные – еще бы! – воины поскакали вслед за своим командиром к синевшему скалами перевалу, похожему на разломленную пополам лепешку с рваными черствыми краями. На повороте дядюшка Гильермо придержал коня, обернулся и помахал рукою.

Егор и его спутники тоже махали в ответ, пока последний солдат не скрылся за густо поросшим можжевельником горным кряжем.

– Ну, вот мы и одни, – негромко промолвила Аманда. – Наконец-то идем в Матаро!

– Не совсем так, – Егор дернул шеей. – То есть вы-то, конечно, можете, но я… у меня несколько иные планы.

Девушка удивленно моргнула:

– А без вас, господин, нам в Матаро совершенно нечего делать! У меня там нынче и дома-то нет…

– Все правильно она говорит, – резко кивнул Альваро Беззубый. – Ваши планы, сеньор, есть и наши планы!

– Поистине, неплохой ответ, клянусь честью! – князь расхохотался и, хлопнув парня по плечу, обвел глазами остальных. – И вы тоже так считаете?

– Ну, конечно, – скривив тонкие губы, отозвался за всех Рыбина. – А как же иначе-то?

– И ты, Лупано?

– Я – как Аманда! Раз уж мы вместе… – решительно тряхнув шевелюрой, юноша хитро прищурился. – Думаю, аббат из монастыря попросил вас помощи в поиске убийцы послушника. Принять участие в таком благом деле – для меня великая честь, досточтимый сеньор!

– И для нас. – Беззубый все ж таки оставил за собой последнее слово, снова заверив: – Куда вы, господин, – туда и мы.

Вожников сдержал улыбку – ну да, этим-то уж совсем некуда было бы податься, разве что назад, в Манресу, или оставаться здесь, в горах – промышлять мелким разбоем и кражами у жителей местных деревень. Так те такого долго терпеть не будут – вычислят, выловят… да сбросят тела в пропасть… Во-он, в ту, что открывалась как раз сейчас под ногами.

– Красивое место, – заглядывая с карниза вниз, тихо промолвил Егор, невольно любуясь открывшейся перед ним панорамой, грозной, но вместе с тем чарующе-притягательной, как изысканно-красивый клинок с выложенной самоцветами рукоятью.

Серые, темно-синие и фиолетово-красные скалы примерно с высоты девятого этажа отвесно обрывались в пропасть, рассыпаясь на дне острыми, угрожающе торчавшими обломками, в обрамленьи которых протекал узкий и бурный ручей, исходящий белой пузырящейся пеной.

– Вот и вода, – улыбнулся князь. – Найти б только место, как туда спуститься?

– А вон, по тому кряжу! – Альваро Беззубый показал рукой. – Где сосны, ивы, орешник. Там бы и на ночлег можно было.

– Остановимся, – подумав, приказал Егор. – Сворачиваем. Разжигайте костер, да присмотрите чего на ужин. А вы, – он бросил быстрый взгляд на Аманду с Лупано. – Поищите тропинку к ручью, воды наберите.

Озадачив всех своих спутников, подчинявшихся ему беспрекословно, князь поднялся на плоскую вершину кряжа, внимательно осматривая окружающую местность: причудливо выветрившиеся скалы, темные ущелья, редкие островки зелени. На одной из скал, километрах в трех к югу, виднелась небольшая часовня или, скорее, развалины таковой – груда серых камней да остатки башни. Наверное, мавры могли бы укрыться на ночь там… хотя, с другой стороны – слишком уж приметно. Интересно, что за часовня? Увы, некого спросить – все не местные. Еще интереснее – что нужно в горах беглецам-маврам? Конечно, в первую голову – проводник, а еще – пища, вода и более-менее безопасный ночлег, учитывая, какой при них груз… и какой пленник. Конный отряд – не бестелесные призраки, и здесь, в горах, не так уж много дорог – кого-нибудь мавры да повстречают: тех же паломников, пастухов, местных крестьян. А, значит, завтра же, прямо с утра, нужно свернуть к любому пастбищу, заглянуть в любую деревню – и спрашивать. спрашивать, спрашивать… Наверняка кто-то видал чужаков, никуда они не денутся, нагнать можно! Нагнать… А что потом? Парни Альваро Беззубого, конечно, далеко не агнцы, однако перед опытным воином не устоит ни один. Какой там, прости господи, бокс – бедолаги и рукой махнуть не успеют, как голова с плеч долой! Здесь надо что-то придумать, какую-то хитрость, каверзу… хотя бы каким-то образом задержать, или просто проследить, послав кого-нибудь в ту же Террасу, за помощью – мол, обнаружился вдруг тот самый волк! Можно и так, но сперва мавров хотя бы найти надо… Впрочем, найдутся, не призраки, чай.

В глубокой задумчивости Вожников спустился к своим, уселся к уже разожженному костру, у которого деятельно хлопотал Агостиньо Рвань, с треском ломая хворост и подкидывая сучья в огонь.

– Беззубый и Рыбина на охоту ушли, – раздувая пламя, пояснил подросток. – А эти, водоносы, еще не вернулись, хотя и пора б уже. Да и охотникам – пора, стемнеет скоро.

Князь молча кивнул: вот в этом парень был прав – в горах темнело быстро, словно бы ночь просто сваливалась с какой-то скалы – решительно, неудержимо и быстро, р-раз – и уже темно, пальцев на руке не видно.

– О, идут уже, – прислушиваясь, ухмыльнулся Агостиньо. – Бегут даже. Ишь, торопятся-то – видать, кушать хотят, ага.

Оглянувшись, Егор увидал торопливо поднимающихся на вершину кряжа ребят – Лупано с Амандой. Оба явно были чем-то взволнованы – переговаривались, размахивали руками.

– Воды набрали? – едва «водоносы» подошли, строго осведомился князь.

– Все баклажки и еще бочонок – вот! – Лупано тотчас же принялся оправдываться за себя и за свою подружку, обиженно сверкая глазами: мол, не видно разве – и баклажки, и бочонок: все здесь.

– Мы там мертвеца видели, – положив баклаги в траву, вдруг доложила Аманда. – Мальчик. Совсем еще юный, и горло все растерзано. Наверное, тот самый волк, которого дядюшка Гильермо искал.

– Труп свежий? – Егор нервно вскочил. – Далеко?

– Да нет, недалеко, но… Давненько уже лежит – пропах, да и глаза птицы выклевали. Мы хотели похоронить, да решили пока не задерживаться.

– Правильно решили, – озабоченно кивнул князь. – Ну, пошли, похороним… Горло, говорите, растерзано?

– Да-да! – Аманда хлопнула себя по коленкам. – Ужас – вот что я скажу. А похоронить надо, все же не дело – так… человек все же.

– Похороним, – выбрав подходящие для креста хворостины, Егор подозвал Аманду. – Остаешься тут, у костра. Вернутся охотники – начинайте готовить.

– А… – девчонка открыла было рот.

– А мы там и без тебя справимся, – ухмыльнувшись, молодой человек перевел взгляд на Лупано. – Успеем до темноты-то?

– Если поторопимся – должны успеть.

Тело несчастного мальчишки – вернее, то, что от него осталось – просто забросали камнями и, укрепив крест, ненадолго встали рядом – все ж похороны, не просто так. Пока Лупано глухим голосом читал молитву, в голову Вожникова упрямо лезли всякие нехорошие мысли, правда, большей частью не имевшие никакого отношения к убитому: если этот труп и дело маньяка, так все произошло уже довольно давно, явно не вчера, а потому и…

– Интересно, кто он, этот парень? – закончив молиться, негромко промолвил Лупано. – Босой, ноги в цыпках, одет как слуга.

– Может, и впрямь слуга, – ковыряя носком башмака мелкие камни, столь же тихо откликнулся Рвань. – Чей-нибудь раб.

– А что делать рабу без своего господина?

– Может, и был господин… Да раб сорвался, упал.

– Ага… И господин его даже не похоронил? – Лупано набожно перекрестился. – Что же это тогда за человек-то такой?

– Дак, может…

– Хватит болтать! – резко прервав беседу, Егор махнул рукой. – Темнеет уже. Пора возвращаться.

В темно-голубом небе уже появилась луна, пока еще бледная, белая, а рядом, над черными вершинами гор, засверкали такие же белые звезды. За дальней скалою, чем-то похожей на знаменитую статую Родена «Мыслитель», расплавленно-оранжевым золотом стекал с небосклона закат, стекал вязко, но все быстрее и быстрее, так что и путникам и в самом деле следовало поторапливаться, если они, конечно, не хотели встретить ночь в ущелье.

Успели! Вышли на свет костра и запах кипящей похлебки. Уселись. И словно кто-то выключил свет – оп! И кругом тьма. Ночь. И танцующие в пламени костра мотыльки. Аппетитное бульканье варева.

– Что это вы там готовите-то?

– Куропатку.

– Замечательно! Соль только экономьте, ага. Куда ты так внимательно смотришь, Аманда? Что там увидела?

– Так… – девушка повела плечом. – Показалось, будто в часовне Святого Искле горит огонь.

– Где горит? – настороженно переспросил Егор. – Что еще за часовня?

– Ну, вот там, далеко… разрушенная, – юная ведьма показала пальцем на вершину горы. – Мне про нее дядюшка Гильермо рассказывал, про часовню эту – ее, давно еще, лет, может, пятьсот назад, разрушили и осквернили мавры. С тех пор туда никто и не заходит – нехорошее место, недоброе.

– Видать, и оно кому-то приглянулось, – усмехнулся Вожников. – Раз говоришь – огонь.

– Да вроде как пламя блеснуло… или показалось, сейчас вот и не вижу уже.

– Не показалось, – хмуро промолвил Рыбина. – Я тоже заметил. Жег там кто-то небольшой костерок.

Аманда протянула к костру руки:

– Может, пастухи? Хотя нет, не должны бы. Наверное, это паломники – не из этих мест. Не знают.

– Паломники? – задумчиво глядя на прыгающие языки огня, напоминающие красные, трепещущие на ветру, тюльпаны, князь почесал бородку. – Может быть. А, может, и нет…

– Думаете… убийца?!

Девушка ахнула, покрепче прижимаясь к сидевшему рядом Лупано. Парень от этого удовольствия покраснел, а вот Аманда – и не заметила. Да никто не заметил – темно, да и пламя само по себе красноватое.

– Убийца? – Вожников не сразу сообразил, о чем идет речь. – Ах, да… Кто знает? Сейчас-то мы уж точно туда не пойдем. Да и утром там нечего делать – пока дойдем, их уже и след простынет, кто бы они там ни были.

– Вы сказали – «они», сеньор? – тут же переспросила девчонка. – Значит, убийц – несколько? Вы что-то знаете, чего пока не говорите нам, но… Если б сказали, может, мы б смогли вместе подумать, чем-то помочь.

– Убийцы идут к морю, – Егор развел руками и вытащил из-за пояса вырезанную Рыбиной (им же и преподнесенную) деревянную ложку. – Пока это все, что я знаю, вернее – о чем догадываюсь. Нам всем надо подумать, как узнать кратчайший путь.

– Так дядюшка Гильермо же указал!

– А можно еще спросить у пастухов.

– Или у паломников.

– Да! У пастухов и паломников! – князь весело засмеялся, что для всех явилось большой неожиданностью, и, подмигнув Аманде, потянулся ложкой к только что снятому с огня котелку. – Завтра у них и спросим. А пока – есть и спать. Агостиньо! Твоя – первая стража.

Он как-то связан с Черной Мадонной! Той, которую похитил, убив послушника в притворе бенедиктинского монастыря на горе Монтсеррат. Похитил вовсе не потому, что сам этого захотел… о, нет, не захотел – заставили, влили в рот какую-то гнусную гадость, подстерегли как раз в тот момент, когда… когда… О, это было так сладостно, так приятно – опять же, приятно не столько себе самому, сколько… саму Солнцу, ведь цена жизни светила получила тогда то, чего так желало, то, без чего мир давно бы погрузился в самую мрачную тьму.

О, Существо хорошо понимало это! Как и то, что похитители не убивают его только лишь из-за похищенной Девы. Сияюще-темной, тяжелой, впрочем, не настолько тяжелой, чтоб ее не мог нести кто-то другой. А ведь никто, кроме Существа, не нес – все время его заставляли. Держали на цепи, словно дикого зверя… Так ведь он и был для них словно дикий зверь. Они же видели. Все видели, да. Хорошо хоть не помешали… или – не осмелились помешать? Удалось! Тогда удалось напоить Солнце живительной влагой – красной, дымящейся, свежей… Пей, Светило, живи и дай жизнь людям. Всему этому миру – так!

А они-то… эти… Заковали, погоняют, куда-то ведут, обзывают Нелюдем! Сами вы нелюди… Мавры! Это мавры – да, и несколько раз в день расстилают коврики да молятся своему Магомету… поганые мавры! Хотя, а христиане многим ли лучше? Они ведь тоже не знают, не знают цену Солнцу. Так, может быть, им стоит сказать? Не-ет! Звякнув цепями, пленник стукнул себя по ушам. Христиане! Да смеет ли называть себя так большинство этих мелких, вечно озабоченных чем-то людишек, грешников, постоянно творящих злые дела?

На ночлег похитители остановились в каких-то развалинах, под самой стеной разложили небольшой костер, тепло которого вовсе не достигало пленника, а ведь ночь оказалась прохладной. Говорили меж собой по-мавритански, Существо не понимало, о чем, да и не хотело понимать, чувствуя, как слабеет колдовская власть снадобья, так, что чья-то злобная воля уже почти не ощущалась, не чувствовалась, не довлела над пленником, словно острый нож мясника над окровавленной тушей растерзанного быка.

– Жри, падаль! – один из стражей – стройный темноглазый парень с нежным девичьим лицом – бросил Существу кусок бараньей кости с не до конца обглоданным мясом. Пленник был рад и этому, схватил, принялся урча грызть…

– Собака! – подойдя ближе, темноглазый с остервенением пнул Нелюдя ногой в бок. – Не мясом бы тебя кормить, гадина, а повесить, или поскорей отрубить твою поганую голову во имя оборванных жизней погубленных тобою детей!

– Э, Хаким! – обернувшись, крикнул от костра главный – очень красивый мужчина с лицом и повадками гранда. – Не угробь его раньше времени. Сначала исполним дело, а потом, если так хочешь, я могу отдать Нелюдя тебе. Если, конечно, эмир позволит.

– А эмир позволит?! – подойдя к остальным, юноша сверкнул глазами.

Красавчик расхохотался:

– Ну, откуда ж я знаю, мой верный Хаким! Будем надеяться. Садись-ка к костру, выпей… Да не кривься! Ночь холодна, да и воинам в походе – можно. Пей! Это хорошее вино, не сомневайся.

Вино… Пленник сглотнул слюну – ему-то давали только воду. Спасибо и на том. И на том, что цепь… цепь на левой руке начала поддаваться. Еще б немного, чуть-чуть – а куда бежать, Нелюдь знал, ведь здесь, в этих местах он не так давно охотился, здесь же, не так и далеко, убил свою последнюю жертву. Последнюю! Ох, не хотелось бы так думать – ведь, если все пойдет плохо, кто же тогда будет поить солнце? А его нужно поить, нужно, иначе… страшно даже представить, что тогда случится! И. чтоб не случилось, нужно… нужно как-то спастись, вырваться, скрыться и снова приступить к своему важному и непростому делу.

Выбрать вот того юношу… когда будет его черед стражи. Существо улыбнулось – этот парень почему-то ненавидел его куда больше других. Интересно, за что? Впрочем, важно не это – другое: ненависть – плохой советчик. Значит, этот… Хаким, так, кажется, называл его главный. Ладно, Хаким, может, совсем скоро и тебе будет приятно от сознания того, что и твоя глупая кровь послужила великому делу. Хотя – сможешь ли ты это понять? Вряд ли. Да и не нужно, чтоб понимал. Лишь бы ты только нес стражу сегодняшней ночью! Или завтрашней, послезавтрашней… Хотя сегодня бы лучше – места кругом известные, охотничьи места, места, где платилась Цена Солнца.

Быстро наступила тьма, в черном ночном небе желтели луна и звезды. Затушив костер, воины разошлись по шатрам, и первые часы ночной стражи взял на себя какой-то угрюмый воин, не Хаким… жаль. Однако еще оставалась надежда, а чтобы время пролетело незаметно, оставалось дело – нужно было освободиться от цепей, разорвать хотя бы одно звено – то самое, слабое, у запястья… А ну-ка… Нет! Никак. Бедное солнце.

Пленник пытался еще и еще, стараясь все делать бесшумно, насколько это вообще получалось – цепь все-таки звякнула, и подошедший страж ткнул нелюдя тупым концом копья:

– Не спится, мерзкая тварь? Подожди… еще выспишься.

Сказал – и негромко, вполголоса, расхохотался, отошел. Темная фигура стража еще помаячила в призрачном свете луны, а затем пропала – видать, воин решил обойти развалины, проверить, что там да как.

Существо немедленно воспользовалось отсутствием стража: снова рвануло цепь изо всех своих темных сил… и снова напрасно. И еще попытка… столь же неудачная. Вообще-то, пленник никогда не жаловался на слабость, и в руках его, и во всем теле скрывалась недюжинная сила… вот только железо оказалось сильнее. О, Святое Солнце! Неужели – никак?!

А что если… Да, да – зубами! А ну-ка… Ага! Так-так-так-так… Ч-черт!!! Резкая невыносимая боль вдруг пронзила все тело нелюдя, тело человека, не так уж и давно вошедшего в полную силу! Он чуть было не закричал, лишь недюжинным усилием воли сдержал готовый вырваться наружу вой! Выплюнув осколок зуба, успокоился и, потрогав цепь… улыбнулся. А ведь не зря!!! Налетевшая шальная радость тут же вытеснила боль, но та все же вскоре вернулась, на этот раз не резкая, а ноющая, тупая, вполне можно было терпеть. Да ради побега пленник был готов на всё!

– Эй, Хаким, вставай! Да поднимайся же, утащи тебя ифрит!

Слова мавра нелюдь не понял, но вот имя – Хаким – хорошо разобрал и чуть не заплакал от радости. Ну вот, как хорошо все складывается… ну вот…

Тонкая в стане фигура юноши на миг заслонила луну. Сейчас? Нет, нет. Тот, второй, должен уснуть, двоих слишком много. Ждать, ждать! Не уснуть бы самому… Ага, как бы не так – со сломанным-то зубом.

– Если шайтан будет выть или звенеть цепями, ткни его копьем, – напутствовал Хакима только что сдавший стражу воин. – Только тупым концом, а не острым, ха-ха! Смотри, не перепутай.

– Не перепутаю.

Юноша отмахнулся и, как и было указано старшим по смене, первым делом обошел все развалины, сделать это оказалось куда проще, нежели он поначалу думал – ночь выдалась ясная, в звездном небе ярко светила луна… такая же, как два года назад, в Сеуте, когда… О, Аллах, Всемогущий и Всемилостивейший – да вернется ли то счастливое время, когда Сеута не стонала под железной пятой неверных, когда люди плясали на площадях, пели и веселились, когда мечети еще не были осквернены, и сладкие голоса муэдзинов пять раз в день призывали правоверных к намазу.

Вернувшись к погашенному костру, Хаким уселся на корточки, протянув руки к еще теплым углям, и задумался, вспоминая свою прежнюю – такую светлую и радостную – жизнь, безжалостно разрушенную крестоносцами португальского короля Жуана. Ничего! Есть и на вас управа… на всех вас! Вся Испания скоро вернется под зеленое знамя Пророка! Как уже было когда-то… как должно быть… как будет.

Чу! Показалось, будто что-то звякнуло… Ну, конечно же – Нелюдь! Ишь, зашевелился, злодей, видать, во сне. А спал он обычно спокойно, без дрожи, без криков, видать, погубленные души не очень-то тревожат эту мразь. А вот сейчас, видно, потревожили. Наконец-то! Ишь, зашевелился, отрыжка шайтана, богопротивный ифрит! А ну-ка!

– Что, не спится?!

С силой ткнув кровавую тварь тупым концом короткого метательного копья, (не перепутал, напрасно волновался Заир), Хаким, не сдержавшись, сплюнул и ударил еще, и еще, и еще…

– Это тебе за того парня! И за всех, кого ты убил! Получай!

Что такое?

Увлекшись, Хаким и не заметил, как копье вдруг провалилось куда-то, выскользнуло из рук… точнее – его просто вырвали, грубо, с непостижимой силою и сноровкой. Вырвали и тут же вернули обратно… Острием в правый глаз!

– Тихо, тихо, – подхватив обмякшее тело, пленник постарался не шуметь.

Просто уложил труп рядом с похищенный Мадонной, да, намотав на руки обрывки цепей – чтоб не звякнули, – побежал прочь от часовни по старой, подсвеченной луною, дорожке. Затем, через некоторое время свернул в ущелье – тот путь беглец хорошо знал. Бежал, бежал, лишь иногда, спотыкаясь, падал, поднимался и снова бежал. И – вот ведь чудо-то! – обломанный зуб уже не болел, а где-то глубоко в груди поднималась, ширилась спокойная светлая радость. Не за себя – за солнце.

Егор стоял на корме вытянутой фелюки, наскоро переоборудованной в военное судно: просто поставили пушки да добавили парусов, а самое главное – посадили на борт воинов – морскую пехоту: по сути, обычных барселонских ополченцев, вооруженных луками, алебардами, палашами. Доспехов почти ни у кого не имелось – не очень-то приятно вдруг оказаться в морской пучине в кольчуге или хотя бы в панцире – любой пловец мигом пойдет на дно. Вот и опасались, выбирали меньшее зло – получить мавританскую стрелу в грудь считалось куда предпочтительней, нежели просто упасть в море и захлебнуться. Стрела она ведь может и не попасть, а вражеский клинок – лишь только ранить, тяжелые латы же – почти гарантированная смерть.

Обозревая бухту, князь нервно покусывал губу: тяжелые галеры мавров шли напролом, ломая строй связанных меж собою канатами каталонских корабликов, словно боевые слоны – стройные шеренги пехоты. Вражеских кораблей было много, очень много, а вот испанских – увы… Португальский флот короля Жуана был разбит у Сеуты, английская эскадра запаздывала, как и суда Ганзы – слишком уж далеким был путь.

«Наверное, можно было бы отыскать и кого-нибудь поближе, – глядя на приближающиеся галеры, запоздало подумал Вожников. – Скажем, в Венеции. Да! Венецианский дож не отказал бы, учитывая не столько военное, сколько финансовое могущество императора Георга, курфюрста Ливонии и русского великого князя. Не отказал бы… надо было послать гонцов… Эх… Надо было! А сейчас – чего уж рассуждать, надобно биться».

На палубах мавританских галер истошно затрубили трубы, и рокот боевых барабанов распугал тучи чаек, вьющихся над головами воинов.

Князь махнул рукой, и на тонкой сигнальной мачте взвился красный вымпел. Со всех каталонских судов тотчас же ударили пушки, стрелометы выпустили тучи длинных тяжелых стрел, большинство из которых не причинили врагам никакого вреда – даже здесь, в бухте, на море стояла зыбь, сводившая на нет все искусство артиллеристов.

– Вот ведь зараза! – взяв банник, выругался чернявый новгородец Амос. – Качает!

– А ты думал, брат? – погладив по стволу пушку, обернулся белокурый Биляр Таис-мирза, давний друг и напарник Амоса. – Ничего, сейчас поближе подпустим… Ветер – оно тоже неплохо, дым уносит.

Когда развеялось образовавшееся после выстрелов облако едкого и плотного порохового дыма, мавританские суда оказались еще ближе, так, что уже можно было разглядеть смуглые лица воинов и блеск абордажных сабель.

– Алла-а-а-а! Ал-ла-а-а-а! – кричали мавры, воодушевляемые самим Каюм-раисом, удачливым магрибским пиратом и флотоводцем.

Вражеский адмирал стоял на высокой, отделанной затейливой резь-бою и позолотой корме галеры, под зеленым балдахином, украшенным желтыми шелковыми кистями, толстогубое, лоснящееся от пота лицо его казалось спокойным и бесстрастным. Однако это спокойствие было лишь кажущимся: опытный моряк и воин, Каюм-раис прекрасно понимал, что воинское счастье – вещь переменчивая, хотя пока, благодаренье Аллаху, все складывалось неплохо. Хорошо бы и дальше так: одним мощным рывком осуществить задуманное – прорвать линию вражеской обороны, сковать флот неверных схваткой, и под это дело высадить десант в Барселону. Одновременно, с суши, ударят войска гранадского эмира Юсуфа ибн Юсуфа. Город обречен, это верно, тем более – и неверных нынче нет покровителя на небесах: Моренетта – Черная Святая Дева – похищена, осквернена и уничтожена! Об этом знали все – люди эмира постарались, распространили слухи, и от боевого духа неверных остался лишь дым.

Не уберегли святыню! И вот вам – Божья кара. Многие, очень многие, воспринимали нападение мусульман именно так.

– Ничего, – глядя на зеленые флаги, недобро ухмыльнулся Вожников. – Сейчас собьем с вас спесь.

Человек двадцать первого века, Егор очень уважительно относился к огнестрельному оружию, пока еще очень и очень несовершенному, этакому недоразвитому уродцу, таившему в себе еще не раскрытый огромный потенциал. Вот и здесь, на узкой корме фелюки, на железном, напоминающем уключину штыре по его приказу установили небольшую кулеврину – заряжавшуюся с казенной части пушку калибром двадцать миллиметров, с длинным стволом и толстой, заканчивающейся шарообразным навершьем, рукояткой. К этой конкретной кулеврине князь загодя приспособил еще и прицел, примерно как на карабине Симонова – целик и мушку, даже пристрелял, потренировался, когда было время. Нынче же картуз с порохом уже находился в стволе, осталось только произвести выстрел… Чем Егор и занялся, тщательно наводя орудие на цель – высокую, под зеленым балдахином, корму галеры Каюма-раиса.

Вот так… вот примерно так…

– Пригни-и-и-ись!

Запал! Выстрел!

Кулеврина дернулась, едва не сорванная выстрелом с места, выплеснула вместе с белыми клубами дыма ядро, свинцовую пулю, со свистом пронесшуюся над головами матросов и воинов.

На корме адмиральской галеры раздался треск, грузную фигура флотоводца швырнуло на резную балюстраду… и налетевший ветер унес в море зеленый балдахин с желтыми шелковыми кистями.

– Каюс-раис убит! – сразу же прошелестел слух. – Горе нам! Горе!

– Горе? О, нет! Мы должны отомстить! Лучники, катапульты, баллисты – залп!

Что-то тяжелое, просвистев в воздухе, ударило князя в грудь, сорвав с палубы, швырнуло в море…

Вымокшая одежда тянула на дно, зелень вокруг становилась все гуще, темнее, пока, наконец, не наступила полная тьма…

О, боже!!!

Господи… где я?

Егор очнулся на берегу, где-то в горах – и никакого моря нигде видно не было. Да и горы… Присмотревшись, князь узнал причудливые очертания скал – «Божий перст», «Лик Святой Девы», «Голова слона»… Да это же Монтсеррат, господи! Но… как он оказался здесь, так далеко от моря?

Молодой человек осмотрел себя – вроде бы никаких ран не чувствовалось, да одежда казалась в порядке – довольно чистая, сухая. Даже короткий меч – вот он, на поясе, в ножнах.

Однако… где же люди? Аманда, Лупано, Рыбина… Хоть кто-нибудь. Нет никого! Позвать? Покричать?

Подумав, Вожников так и сделал. На зов не отозвался никто, правда, прислушавшись, Егор уловил позади чьи-то шаги и резко обернулся.

– Бог в помощь! – приветствовал его незнакомый монах в накинутом на голову капюшоне. – Не скажете, к часовне Святого Искле я правильно иду? Вон по этой тропе, да?

Голос паломника оказался приятным и звучным, на тонких губах играла улыбка, на миг показавшаяся князю странной – словно бы не от мира сего.

– Да, думаю, что правильно… А вы тут не видели вокруг никого, святой брат?

– Нет, не видал, – монах уселся на плоский камень и, сняв с плеч мешок, вытащил оттуда плетеную флягу. – Пить хотите?

– Пить? А, пожалуй…

– Пейте.

– Спасибо… – поблагодарив, Егор приложился к горлышку…

С первых глотков в глазах вдруг потемнело, словно бы кто-то со всех сил огрел князя обухом по затылку… Вожников пошатнулся…

– Кто… вы?

– Тот, кого все ищут, – рассмеялся пилигрим. – Меня поймали, а я убежал. Теперь вот снова ловят, но уже не поймают, нет, ведь за меня – само Солнце! Ну как, вкусная водичка? А вот еще семечками вас угощу! Хотите? Хорошие семечки, тыквенные… Берите! Э, нет – так просто вы не умрете… погодите-ка…

Что-то сверкнуло, ударив Егора в горло. Забулькала, вытекая, кровь… Все потускнело, и день превратился в ночь… Лишь только в небе, весело улыбаясь, сияло солнце.

– Господи!!!

Проснувшись, Вожников схватился за горло и тотчас же затряс головой, отгоняя навязчивое видение… сон… вещий сон!

Как всегда, ему приснилась собственная смерть, только на этот раз Егор умирал два раза, один – от мавританского ядра, и второй – от некоего монаха, паломника…

«Меня поймали, а я убежал…» «Хотите семечек? Хорошие семечки, тыквенные…»

Боже! Так это он и есть! Тот, кого все ловят… Оборотень, нелюдь… Маньяк!

– Что с вами, сеньор? – вынырнул из кустов Энрике Рыбина. – Мне показалось, будто вы звали на помощь.

– Я? Да нет… не звал.

Князь быстро огляделся вокруг: уже начинало светать и на востоке, за горами, растекалась по синему небу алая, с золотисто-оранжевыми проблесками, заря.

– Будить всех? – поворошив прутиком давно погасшие угли, почтительно осведомился Энрике.

– Нет. Пусть поспят до восхода.

Поднявшись на ноги, Егор подошел к обрыву и всмотрелся вдаль, туда, где виднелись развалины старинной часовни.

– Значит, сбежал, – сплюнув, прошептал молодой человек. – Говоришь – не поймают? А вот это мы еще посмотрим… Посмотрим… Стоп!

Князь вдруг всплеснул руками, внезапно озаренный только что пришедшей в голову мыслью: ведь, если маньяк сбежал, то… То похищенную Монтсерратскую деву просто некому будет доставить в Гранаду! А это значит, что Моренетта пока остается где-то здесь, в горах! И будет оставаться до тех пор, пока мавры не придумают, как ее вывезти, сами-то не смогут, и никто не сможет. Кроме маньяка да Егора Вожникова, коммерсанта, лесного дельца, императора и великого князя.

– А они ведь будут его ловить, – про себя протянул князь. – А мы – их. Эх, знать бы еще, откуда сбежал наш нелюдь? Жаль, во сне об этом – никак не сказано.

На рассвете, когда все проснулись, Вожников собрал совет, втолковав своим юным соратникам, что им нужно делать.

– Ночевать снова будем здесь – раз уж обустроились, а днем вы просто прогуляетесь по округе. Пообщайтесь с пастухами, посидите в деревенских корчмах… Эх! – князь с сожалением вскрикнул. – Не выйдет в корчмах-то – финансы не позволяют.

– Что не позволяет, сеньор? – непонимающе моргнув, поинтересовался Рвань.

– Сеньор говорит – денег у нас мало, вот что, – отозвался вместо князя Лупано. – От того, что отец с собой дал, почти ничего не осталось.

– Да, без денег плохо, – прищурившись, Егор обвел свою ватажку внимательным и несколько задумчивым взглядом.

Оборванцы, чего уж! Альваро Беззубый – в грязной в рубахе без рукавов, в бархатной, заношенной до блеска жилетке, Рыбина – в залатанной во многих местах курточке-котте, о Рвани и говорить нечего – все ж таки не зря так прозвали этого молчаливого, длинного и нескладного парня, чем-то напоминавшего Вожникову Жердяя из бессмертной пионерской саги «Кортик» и «Бронзовая птица».

А вообще, насчет одежки… в средние века главное – чтоб было богато, чтоб сразу было видать – знатный человек перед вами или, мягко говоря, не очень, о гигиенической функции и нижней одежде речи просто не шло. Уж как князь еще в Новгороде ни бился, ни насаждал обычаи менять исподнее хотя бы раз в неделю – увы, увы. Люди просто не понимали – зачем это? Как во многих городах – особенно в Ливонии – вполне искренне недоумевали, почему это нельзя выплескивать содержимое ночных горшков прямо на улицу? Зачем еще какие-то уборные строить, выгребные ямы, платить золотарям за ежегодную чистку и вывоз дерьма? Слава богу, в этом вопросе Егор нашел полное понимание у родной супруги, а княгинюшка уродилась чистюлей – или воспитали такой, не важно, важнее другое – за гигиену Еленка взялась весьма решительно и со всей присущей ей кипучей энергией: повелела всем мыть руки перед едой, выходить из дому опрятными и чистыми, а грязнуль – буде появятся – нещадно колотить палками! Ох, и досталось от нее всякого рода «святым людям» – подозрительным нищим, странникам, каликам перехожим и прочим. А еще княгиня провела через Совет Господ закон о резком повышении платы золотарям. Так себе работенка, гнусная, но, однако, необходимая.

И с некоторых недавних пор – очень неплохо оплачиваемая, в год каждому набегало в пересчете на флорины – где-то около полсотни, примерно столько же получал «офисный планктон» – писцы и счетоводы – в каком-нибудь ломбардском или венецианском банке.

И это – только от городской казны, а если еще чаевые от хозяев учесть?

В результате проведенных мероприятий количество заразных болезней резко упало, пока только в Новгороде, ну а дальше на очереди были Москва, Смоленск и прочие города-веси, за исключением ордынских – там канализация имелась издавна.

– Вы – к пастухам, – Вожников махнул рукой бывшим «гопникам» и посмотрел на Аманду с Лупано, с некоторых пор ходивших вот этак – парою. – А вы, как более приличные – по деревням. Тратьте немного, прислушивайтесь, не грех, если что и спросите – молодежи ведь свойственно любопытство.

Аманда кивнула и, склонив голову к левому плечу, спросила:

– А про что спрашивать?

– Сами догадайтесь с трех раз! – хмыкнул князь. – Не ясно, что ли, кого ищем?

– Да ясно, – девушка вздохнула, словно вспомнила вдруг что-то неприятное, грустное.

Так ведь и вспомнила же:

– Я вот что думаю… думаю, те убийцы… или убийца, что мы ищем… они же, он… и Малыша Фелипе…

Аманда неожиданно всхлипнула, что было для средневекового человека как-то не очень-то характерно, в те времена к смерти вообще относились проще – Бог дал, Бог и взял, чего огорчаться-то? Тем более, кто ей этот Фелипе? Так, случайный знакомый – никто. И тем не менее – разволновалась девчоночка, натура впечатлительная – ведьма.

– Неплохо соображаешь, Аманда, – потрепав девушку по плечу, похвалил Егор. – Все бы так. Я тоже уверен, что эти оба убийства – и не только – дело рук одного и того же лица.

Юная ведьма вскинула голову:

– Не его ли считали оборотнем, сеньор? Помните, еще там. в Матаро, брат Диего…

– Помню…

Вожников одобрительно кивнул: предположение этой умной девочки полностью соответствовало его собственным мыслям. Брат Диего, странные убийства в окрестностях Матаро… Матаро! Вот именно! Можно почти не сомневаться, что маньяк – родом оттуда! Мало того, Аманда вполне могла бы его знать и очень даже неплохо.

Князь хлопнул в ладоши:

– Так! Альваро, давай к пастухам. Выспрашивайте все о странных людях.

– Сделаем, господин!

– Не сомневаюсь! Жду вас с вестями к вечеру. А вы, двое, пока погодите… Лупано – сбегай за водой, а ты… – Егор повернулся к девушке. – Припомни-ка, милая, весь тот давний скандал из-за булочника!

– Из-за лодочника, сеньор Жоржу.

– Пускай из-за лодочника, – дернул шеей молодой человек. – Это ведь тогда у тебя во дворе шелуху тыквенных семечек видели. Ну, эти женщины…

– Не желаю им никакого зла, – твердо заявила Аманда. – Хоть они меня и избили, как сказал наш почтеннейший инквизитор, брат Диего – на почве обострившихся неприязненных отношений.

– Да-да, – Вожников прищурился. – Вот и скажи милая, с чего бы вдруг эти ваши отношения столь резко обострились! Понимаю – за волосы соперницу оттаскать, но ребра ломать – это уж слишком! С чего все началось-то, напомни? Ты на самом деле с лодочником что-то крутила, или так, врут?

– С этим страшилой-то? – резко дернулась ведьмочка. – Да никогда!

– С чего ж тогда соседки твои на тебя так взъелись? Ну? Думай, милая, думай, припоминай…

Аманда покачала головой и вздохнула:

– Да не помню я!

– Они ведь твой дом сожгли – сама говорила, – безжалостно напомнил князь. – Подумай, если не в лодочнике, так, может, в ком-нибудь другом дело. По всему складывается – кто-то решил на тебя натравить этих женщин… как их…

– Бенедетту и Эужению, они подруги.

– Вот видишь, вспомнила! – Вожников с азартом хлопнул в ладоши. – Теперь вспомни – кому из своих знакомых ты наступила на больную мозоль?

– Ни на какие мозоли я никому не наступала! – девчонка моргнула и осеклась. – Ой! Я поняла, о чем вы. Да нет… все ко мне хорошо относились… даже Бенедетта с Эуженией, ну, до того случая.

– Может быть, ты черные заговоры на кого-нибудь навела?

– Да не умею я черные! – обиженно выкрикнула Аманда. – Я только болезни заговариваю, да иногда так… по мелочи кое-что.

Князь цинично прищурился:

– То-то я и смотрю – Лупано к тебе присох. Не ты ли и притравила?

– Что вы! – девчонка отпрянула и сверкнула карими глазищами так, что было не очень понятно – то ли она сейчас разревется, то ли вцепится Вожникову в лицо. – Я ничего такого не делала, честно, Святой Девой клянусь!

– Ладно, не кипятись, – негромко засмеялся Егор. – Не о Лупано сейчас речь. Знакомых своих вспоминай! Даже и не очень близких… но я бы сказал – навязчивых. Неужели никто к такой красивой девушке не подкатывал? Да не поверю ни в жисть!

– Ну, подходили, как же, – Аманда потупилась, щечки ее покраснели, то ли от порыва внезапно налетевшего ветра, то ли от солнышка… а, может, и от чего другого. – Иные и с предложениями…

– Непристойными? – спокойно уточнил князь.

Девушка повела плечом:

– Не всегда, хотя и всякое было.

– А что значит – не всегда?

– Ну… некоторые просто погулять звали, за деревней пройтись.

Вожников не сдержал усмешки:

– И кто же эти доброхоты?

– Один… вдовец. Фиделино Святоша, булочник, – Аманда прикрыла глаза, вспоминая. – Встанет иногда у забора и смотрит, смотрит.

– Видать, нравилась ты ему.

– Может, и нравилась, – девушка намотала локон на палец. – Только Фиделино никогда ничего такого не показывал… ну, не ухаживал, не дарил цветов и все такое прочее, что обычно делают перед сватовством…

– Перед сватовством?! – присвистнул князь. – Ну, девочка! Верно, ты ему совсем для другого дела была нужна. Сказать, для какого?

Аманда опустила глаза:

– Да ладно! Я ж тоже не дура, все хорошо понимаю, но… Он как-то не так на меня смотрел, Фиделино… без вожделения. Поймите, милый сеньор Жоржу, я знаю, о чем говорю… да любая девушка знает.

– А поподробнее? – поспешно спрятав усмешку, Вожников постарался придать лицу самое серьезное выражение, соответствующее затеянному разговору, имевшему своей целью кое-что прояснить, а, если повезет, то и прийти к полной – или хотя бы частичной – уверенности.

– Подробней? – девчонка задумалась, снова намотав на палец золотистый локон. – Не знаю, как и объяснить… но я чувствовала какую-то неприязнь…

– Неприязнь?! Чего он тогда к тебе клеился?!

– Э… что делал?

– Ну, пройтись предлагал.

– Я сама не знаю, – покусав губу, призналась юная ведьма. – Честное слово, не знаю, Моренеттой клянусь!

– Скажи-ка, а в чем эта неприязнь выражалась? Что ты такое чувствовала, или, может, замечала чего?

Прикрыв от солнца глаза, девушка посмотрела в небо, а потом, потерев лоб, заметила:

– Такое чувство, словно бы я была ему очень нужна для чего-то… Нет, вовсе не для того, про что вы, верно, подумали, сеньор Жоржу. Для чего-то другого… Он и смотрел на меня… как на жука или стрекозу, стеклянным таким взглядом. Пытался морали читать – мол, не стоит заниматься лечением, это против Господа, еще что-то говорил, да я не слушала.

– А в тот день, когда тебя соседки побили, Фиделино к тебе захаживал?

– Нет…

Аманда отозвалась как-то не очень уверенно, и Вожников тут же задал вопрос:

– А если подумать?

– Если подумать… – девушка почесала щеку. – Вы сказали, и брат Диего говорил, будто на моем дворе шелуха от тыквенных семечек была. Но я вовсе не неряха, и двор свой подметаю несколько раз на дню, а семечки не люблю – в зубах застревают. Я брату Диего об этом, кажется, говорила.

– Семечки… – Егор сейчас почувствовал себя рыбаком, подсекающим крупную, готовую вот-вот сорваться, рыбу. – Семечки… А что, булочник Фиделино тыквенные семечки любит?

– Да постоянно жует, плюется! – всплеснув в ладоши, девчонка неожиданно засмеялась. – Так вот и я о том! Раз шелуху у моей калитки нашли, значит, булочник, верно, захаживал, да меня просто дома не было… Может, на рынок ходила или к пристани, теперь уж и не вспомню.

– Так-так-та-ак, – глядя на собеседницу, озабоченно протянул молодой человек. – А в дом лодочника Фиделино был вхож?

– Он во все дома вхож, – Аманда пожала плечами. – Самолично свежие булки разносит, ну, если кто и закажет чего, кренделя там, сдобу. Ежели хозяев нет, так на видном месте оставит, у нас же не город – замки вешать не принято, все свои кругом, кому воровать-то?

– Так…

Махнув рукой, Вожников надолго задумался, краем глаза глядя, как вернувшийся от ручья Лупано переливает принесенную воду из фляги в котелок. Котелок все норовил перевернуться, и Аманда, видя это, поспешила на помощь.

Впрочем, эти двое сейчас вовсе не занимали князя. Булочник Фиделино! Вхожий во все дома святоша, немножко странный, немножко не от мира сего… любитель семечек… и Аманды – красивой златовласой девчонки с карими сияющими глазами… Быть может, Фиделино звал ее на прогулки, чтобы убить? Нет, скорее – принести в жертву, ведь у маньяка всегда есть какое-то оправданье, какая-то – по его мнению благая – цель! Самое жуткое и беспросветное зло всегда со всей искренностью полагает, что оно-то – истинное и всепроникающее добро! И уверовавшему в это просто не доказать обратное.

Фиделино. Булочник из предместья Матаро. Он же – скромный пилигрим брат Флориан? Он ведь угощал тыквенными семечками юного брата убитого им послушника. Угощал, да… Раз он маньяк – не от мира сего – значит, он только и мог выкрасть Смуглянку, Черную Мадонну с горы Монтсеррат.

Он… или какой-то другой сумасшедший, которых в любые эпохи немало, особенно – в Средние века. Другой… да, мог, но пока все стрелки сходятся на Фиделино!

– Аманда! А булочник никогда не угрожал тебе?

– Угрожал? – девушка обернулась, едва не расплескав котелок. – Да нет, не припомню… Хотя… Как-то я ему отказала в прогулке, так он, видно было, что разозлился не на шутку, но не угрожал, просто прошипел что-то.

– А что именно, ты не расслышала?

– Что-то вроде – мол, хорошо бы сообщить про мое знахарство куда надо. Да-да! – Аманда, вскинув глаза, выпрямилась. – Так именно он и сказал, а через пару дней… Да вы сами знаете… Так, значит, это он! Фиделино! Это он донес, чертов святоша!

– Скорей, не донес, – покачал головой Егор. – Скорее, просто все организовал. Чужими руками. А он далеко не дурак, этот булочник. К послушнику при Святой Деве в доверие втерся, и от мавров, опять же, сбежал.

– Что вы там говорите, сеньор?

– Да так… про себя кой о чем рассуждаю.

Глава 12

Охотники

– О, Аллах, Всемогущий и Всеведающий! Как могло такое случиться, как? Эх, Хаким, Хаким…

Халед ибн Хасан (он же – Алонсо де Ривера) вне себя от ярости хватанул кулаком по стене часовни, даже не заметив, что разбил руку в кровь. Еще бы! Было от чего прийти в неистовство: еще вчера все казалось таким замечательным и спокойным, все удавалось, шло так, как и должно было идти. Поймали Нелюдя, с его помощью похитили Черную Святыню, теперь вот везли, точнее – тяжелую статую Нелюдь и тащил на плече. Тащил…

– Что с Хакимом, мой господин? – подойдя ближе, негромко спросил Заир.

Умное вытянутое лицо его ныне выглядело печальным: – Нечего же его тут бросать…

– Бросать? – гневно сверкнув глазами, Халед неожиданно расхохотался, громко, цинично и горестно. – Как бы не так! Теперь уж мы все эту проклятую часовню не бросим. Где статуя?

– М-м-м… – Заир растерянно оглянулся. – Нелюдь не взял ее.

– Ну, правильно, – скривил губы Красавчик. – Зачем она ему? Другое дело, что и мы теперь ее не возьмем, просто с места не сдвинем!

– Но… может быть…

– Попробуйте!

С усмешкой махнув рукой, главарь мавров уселся на плоский серый камень. Заир обернулся к воинам, выбрал троих самых сильных:

– А ну-ка, парни!

Похищенная Мадонна, тщательно завернутая в плотный кусок ткани, лежала все там же, куда ее и положил пленник, вернее – куда ему велел положить Халед – в неглубокой нише у самого основания башни, в зарослях крапивы, чертополоха и лопухов. Подойдя к статуе, воины наклонились, ухватив Смуглянку, поднатужились, так, что на руках и могучих шеях вздулись, напряглись синие вены…

– Попробуем подвести под нее ремни, – искоса поглядывая на своего командира, предложил Заир. – Армак, Исмаил! А ну-ка… Вон, туда, туда заводите… ага… И-м-и-и… раз… еще немного, эй… И-и-и…

Ремни с громким треском лопнули, и вся троица богатырей повалилась наземь, вызывав недобрый хохот красавчика Халеда.

– Не трудитесь, – главарь поднялся на ноги. – Ее не могли вывезти даже свои! Мардар ибн Саид недаром указал нам на Нелюдя… только он мог. Да еще – великий халиф Германии и Руси Георгий. И ведь он тоже был у нас в руках! О, Аллах, за что такая несправедливость? Или мы мало молили тебя, а бедняга Хаким даже обещал совершить хадж в Мекку! Где теперь Хаким? Вот он, лежит с растерзанным горлом, мертвее не бывает. И что я скажу его матери, Фатиме? Что ее сын погиб по собственной глупости? Ну, а как иначе все расценить? Скованный цепью пленник легко справился с молодым вооруженным воином? Как такое могло случиться?

– Но, господин… – отворачиваясь от сконфуженных воинов, осторожно промолвил Заир. – Ведь этот шайтан не вполне человек, я думаю, он лишь притворялся покорным, а потом, возможно, перекусил цепи зубами и… – воин развел руками и горестно кашлянул. – На месте несчастного Хакима мог быть любой из нас. Тем более вы, господин, сами сказали, что колдовское зелье Мардара превратит Нелюдя в безвольную куклу. Все так и было! До этой ночи, увы.

– Я всегда знал, что ты умный человек, дружище Заир, – Халед ибн Хасан прикрыл глаза, дабы не выдать вновь охватившего его гнева. – Ай да молодец! Сразу нашел виновного. Конечно же растяпа Хаким ни при чем, во всем виноват колдун – а как же! Кто же еще-то? Зелье подвело? А где глаза ваши были? Впрочем… как и мои.

Махнув рукой, Красавчик подошел к самуму краю пропасти, поставив ногу на груду камней и, посмотрев вдаль, на таящиеся в утреннем зыбком тумане синие вершины гор, произнес уже куда тише и, как это ни странно, безо всякого гнева:

– Что теперь говорить, когда нужно делать дело. Похороните погибшего, и мы все помолимся за него, а затем… Заир, я вижу, ты уже отправил погоню?

– Да, господин. Одновременно с тем, как разбудил вас, так и послал. Молодого Феттаха и Али, они у нас самые быстроногие. Почему-то подумал, что беглец вряд ли двинется по дороге – ведь там его очень легко настигнуть, поймать. – Воин поклонился и приложил руку к сердцу: – Боюсь, все же мне нужно было подождать вашего слова.

– Нет, нет, ты все верно решил, славный Заир, нечего было ждать, да пошлет Аллах парням нашим удачу. – Халед ибн Хасан повернулся и задумчиво посмотрел на истерзанное тело юноши. – Похороните. И быстро – в путь. Ты, Заир, останешься здесь – будь настороже и жди наших… остальные – расспросите о беглеце всех: крестьян, пастухов с горных пастбищ, паломников. Нелюдь все же не бестелесный дух – ему нужно что-то есть, где-то спать, да и летать он не умеет. Кому-нибудь да на глаза попадется! Только не вздумайте спрашивать прямо, в лоб… просто заведите разговор о странных людях… Ты что-то хочешь сказать, Заир?

– Да, господин. Нелюдь – никакой не странный. Он вполне обычный с виду и по повадкам. Улыбчивый, дружелюбный… Думаю, не так-то просто будет хоть что-то о нем разузнать.

– Хорошо, – выслушав, кивнул Халед. – Тогда просто поинтересуетесь чужаками… мол, друга своего ищете, паломника, монаха… Нет, не монаха – он ведь вполне может переодеться, украдет чужое платье или кого-нибудь убьет. А ночлег нам надо перенести в другое место – зачем привлекать внимание? Заир, где-нибудь поблизости что-нибудь подыщи, здесь же будем оставлять часового… лучше даже двух. Здесь же ничего специально не прибирайте, но только Мадонну закидайте камнями, так, чтоб никто не смог найти. Доблестного Хакима похороним не здесь – у ручья. Вам все ясно?

– Да, господин.

– Теперь давайте помолимся за нашего погибшего героя. Самые красивые гурии, вне всяких сомнений, ждут его в раю!

Когда Егор, наконец, добрался до развалин часовни Святого Искле, его напрочь прошиб пот! Внизу, в долине, принося прохладу, дул легкий ветерок, а вот в горах стояли духота и безветрие, и колыхающиеся клубы серовато-голубого тумана неспешно стекали по склонам в усыпанное камнями ущелье, к ручью. Пахло жимолостью, сосновой смолой и еще чем-то пряным – шалфеем или птичьим пометом… чем-то таким.

Разослав свою ватажку по окрестным деревням, князь решил осмотреть развалины самолично – чем-то привлекало его это давно заброшенное недоброе место: очень уж оно подходило для убежища, тем более – не далее как прошедшей ночью там горел костер. Если, правда, не показалось – может, это просто призрачный свет луны отражался в камнях?

Внимательно осмотрев развалины, молодой человек заглянул в башню, не обнаружив там ничего интересного, кроме птичьих гнезд да разросшихся кустов ежевики. Та же ежевика в изобилии росла и по склонам, развалины же захватили чертополох, лопухи и крапива. Хорошо еще борщевика нигде не было видно, наверное, не рос он здесь, борщевик.

Осмотрев кострище, князь уселся на корточки и, подобрав брошенный кем-то прут, пошевелил остывшие угли. Несомненно, ночь здесь кто-то провел – да уходя, не очень-то и таился – повсюду валялись обглоданные, оставшиеся после сытной трапезы кости, какие-то обрывки ремней, старая стершаяся подкова, лошадиный навоз. Ну, правильно – с чего бы добропорядочным пилигримам таиться-то, заметать следы? Заночевали, да пошли себе дальше – в монастырь или уже в обратный путь. Все просто. Вот разве что место для ночлега выбрали неважнецкое – местные-то эту часовню обходили десятой дорогой. Так то – местные, эти-то могли и не знать.

Немного отдохнув, Вожников еще раз осмотрел развалины и, не заметив ничего необычного, зашагал вниз по узкой, вьющейся между скал тропинке, к месту бивуака – хотелось хоть немного побыть одному, порассуждать, подумать. Тем более, судя по солнышку – скоро уже и вечер.

В одиночестве молодой человек маялся недолго: первыми вернулись «гопники», а за ними, чуть погодя, и Аманда с Лупано. Все выглядели несколько разочарованными, и докладывать было особо нечего, разве что…

– Мы, когда шли вдоль ручья, видели там свежую могилу, – подумав, сообщила Аманда.

Взглянув в ее сторону, Лупано скептически ухмыльнулся и пожал плечами:

– С чего ты взяла, что это могила? Просто кто-то набросал камней и все. Там даже креста нет!

– Нет, могила! – упрямо нахмурилась девушка. – Она, как могила, и выглядит. Да и кто станет просто так сгребать камни в кучу?

– Хорошо, – Егор быстро прервал спор. – Могила или нет, завтра посмотрим, сегодня-то, на ночь глядя, уж не пойдем, да и, похоже, дождь начинается – эвон, тучи-то… Так, а вы… – князь перевел взгляд на Альваро и прищурился. – Так уж совсем-совсем ничего интересного?

– Да нет, ничего такого.

– А ты что такой задумчивый, Энрике? Устал?

В мертвенно-бледных глазах Рыбины вдруг проскочила искорка, вовсе не ускользнувшая от внимательного взгляда Вожникова.

– Ну, говори, говори! – Егор ободряюще улыбнулся. – Не бойтесь показаться смешными, мои маленькие друзья. Помните – любая, казалось бы, самая пустяковая, мелочь, может оказаться важной.

– Так я вот как раз о такой мелочи, – негромко промолвил Энрике. – У пастухов, здесь, неподалеку, собака пропала.

– Хо! Собака! – Альваро презрительно скривился. – Небось, за баранами побежала да сорвалась в пропасть. Или волки загрызли.

– Собака? – сразу же насторожился князь. – А что за пастухи? Много их?

– Да двое всего. Мальчишки из той деревни, что за перевалом… отсюда не видать, а так – с полдня пути.

– А до пастбища?

– Вполовину меньше. Но ночью не дойдем, господин, – там тропы крутые, ущелья.

– Я про ночь и не говорю… – задумчиво произнес князь. – Но утром отправимся, поговорим, глянем. Помнишь, Аманда, был как-то такой случай, с собакой…

– Помню, сеньор. Только тогда ведь никого не убили.

Вожников покачал головой:

– Может, и здесь мы зря беспокоимся. Но все же проверим – других-то зацепок нет.

Сняв с головы бархатный щегольской берет с длинным павлиньим пером, Халед ибн Хасан милостиво махнул рукою:

– Докладывай, Феттах! Что вызнали? Надеюсь, побольше, чем Исмаил с Армаком. Похоже, этим двоим просто нравится шляться по деревенским корчмам.

Быстроногий Феттах – поджарый, с круглым лицом, парень лет двадцати, одетый, как проигравшийся в кости кабальеро – смущенно поклонился:

– Не знаю, мой господин, может, и у нас ничего. Просто у пастушат, что пасут овец у перевала Сан-Иглесио, сегодня пропала собака. Говорят, умная была, злая – не могла сама по себе пропасть!

– Собака, х-ха! – усмехнулся Красавчик. – Вот это новость! Ладно, надеюсь, завтра Аллах пошлет нам если и не удачу, то хотя бы намек на нее. Заир, я вижу, у тебя есть свое мнение? Выскажи!

– Хорошо, господин, – воин почтительно поклонился, прижав обе руки к груди. – Могу я прежде спросить Феттаха?

– Да-да, спрашивай, мой верный друг!

– Феттах, – Заир повернул голову. – А что там были за пастушата, как выглядели?

Услыхав вопрос, Халед ибн Хасан сразу же насторожился, с одобрением посмотрев на своего приближенного.

– Ну, обычно выглядели, – пожал плечами парень. – Мальчишки. Бедняки – сразу видно: невысокие такие, щуплые…

– Ага! – Халед азартно потер ладони. – Как раз таких и любит убивать Нелюдь. Молодец, дружище Заир! Хотя, может, конечно, и впустую все… Но завтра поутру – на коней! Проверим.

Собравшиеся к вечеру тучи ночью разразились грозой, сильной, с проливным ливнем, не закончившимся еще и к утру… Вернее, это уже начался новый, и не ливень, а просто дождь, то прекращавшийся, то начинавшийся опять с новой силой. Крупные капли пузырили коричневые лужи, по скалам, озаренным далекими сполохами молний, стекали бурные ручьи, и жирная грязь липла к копытам коней.

Дождь несколько сбил спесь со всадников, полы их шляп и перья уныло повисли, и вымокшая насквозь одежда вовсе не прибавляла веселья. Особенно жалко выглядел молодой человек, почти мальчик, подросток в разноцветных чулках и изысканном, с шелковыми вставками, камзоле, с висевшим на золоченом поясе коротким мечом с затейливым эфесом, который в куда более поздние времена назвали бы стильным. Судя по богатому оружию, одежде, по белому, с богато украшенной попоной, коню и по подобострастному отношению спутников – юноша, несомненно, являлся весьма знатной особой, быть может, даже приближенной к самому королю. Вот только свита его не отличалось особым многолюдством – дюжина воинов в доспехах да столько же слуг, точнее говоря, прихлебателей, из породы тех подлых и мелких людишек, что постоянно ищут милостей от власть имущих, а, что случись, не стоят ни гроша.

– О, не беспокойтесь, мой дорогой дон Эстебан! – пару дней назад со смехом напутствовал знатного путешественника его величество король Арагона Альфонсо де Трастамара. – Ведь вы поедете не по чужой стране, там везде наши люди, наши войска… вплоть до самого Матаро.

– Да я и не беспокоюсь, с чего вы взяли, о, мой сеньор? – оскорбился тогда юный дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо, верный королевский паж и наперсник во всех развлечениях. – Хочу заметить – вы даете мне слишком много людей, слишком много нахлебников. Вполне достаточно будет всего троих слуг, дабы прислуживать мне при трапезе, ну и еще с полдюжины человек – для свиты. И дюжина воинов – так, для порядку. Вот и все! Всего-то!

– О, мой дон Эстебан! Поистине, вы сама скромность.

Он так и сказал, славный король Альфонсо – «сама скромность», и даже обнял на прощанье. Воспоминания об этом до сих пор грели душу, даже здесь, в непролазной грязи в ливень.

– И все ж таки нужно где-нибудь переждать дождь! – взглянув на затянутое тучами небо, промолвил дон Эстебан, и все столпившиеся вокруг прихлебатели разом закивали:

– Да-да, сеньор, именно так.

Спешившись, все сгрудились сейчас под густой кроной орешника, глядя, как рядом течет бурый поток из дождевой воды, песка и глины.

– Что, разве нет где-нибудь поблизости какого-нибудь подходящего постоялого двора или корчмы? – поправив мокрые золотистые локоны, юный паж обвел взглядом свиту. – А где, кстати, наши проводники, еще не вернулись?

– О, нет, благороднейший дон Эстебан! Как ушли присмотреть лучший путь, так пока и – сами видите – нету. Видать, никак не могут выбрать, по какой дороге нам дальше ехать.

– Что ж, подождем, – благороднейший дон нервно вздохнул, смахнув прилипший к щеке лист, и, чуть подумав, приказал: – Эй, кто-нибудь! Взберитесь-ка во-он на ту горку да гляньте – не идут ли проводники? Устал я уже их ждать, надоело здесь мокнуть.

Не дожидаясь проводников, слуги, по указанию своего юного господина, принялись устраивать дневку, первым делом разбив высокий шатер с шелковым верхом и желто-красными гербами Арагонского королевства, средь которых выделялся синий орел на серебряном фоне – герб дворянского рода Сикейрос-и-Розандо, известного – как всегда хвастал дон Эстебан – еще со времен древних вестготских королей.

– Проводников сразу ко мне, как появятся, – выглянув из шатра, приказал молодой придворный и, велев принести вина, прилег отдохнуть.

Запахло дымом костра – развели все-таки! – под пологом шатра надоедливо зудел комар, однако же вовсе не тревоживший сейчас юного дворянина, погрузившегося сейчас в свои, надо сказать, не очень-то веселые мысли. О, дон Эстебан, несмотря на свой возраст и напыщенный внешний вид, вовсе не был таким глупцом, каким считали его при дворе многие, и хорошо понимал, зачем его отправили в Матаро – как неофициального посланника. Якобы разнюхать – что там с императором Георгием, насчет которого с недавних пор ходили самые разные слухи, один невероятней другого. Одни говорили, что император спешно уехал на север, в Руссильон, собирать войска, другие – что еще дальше – в Германию, с той же целью, третьи же считали, что глава могущественной коалиции врагов подался за флотом к венецианскому дожу. Так то было или сяк – точно никто не знал, однако бывшие при императорском дворе соглядатаи дружно доносили, что великого князя при войске нет. А вот куда он на самом деле делся – в Германию ли, в Венецию – то и предстояло поскорей выяснить дону Эстебану. Вроде бы трудное и важное дело, которым можно было бы гордиться и человеку, куда старше возрастом, нежели молодой посланник, однако же последний прекрасно понимал, что даже сам король не относится к нему со всей серьезностью и никогда не поручил бы по-настоящему важное дело…

А раз послали – так это вовсе не высокое монаршее доверие, а интриги завистников и врагов, коих при любом королевском дворе немало. Они, они! Гнусные старые интриганы! Старый козел Дос Сантос да его дряхлые похотливые дружки – Вальдес и Манчо, чтоб им пропасть! Небось, они и посоветовали отправить в Матаро Эстебана – и с глаз долой, да и порученное дело, глядишь, не выполнит, провалит – дурачок ведь еще! Эти старые козлы действительно так и считали – дурачок! Но… тогда зачем пошел у них на поводу славный король Альфонсо? Тоже считал дона Эстебана не слишком умным? Нет, не считал! Тогда б не поручил столь важное и ответственное дело, а раз поручил, то… А, может, просто решил спровадить надоевшего юнца с глаз? Может. Хотя, что гадать? Надо просто выполнить поручение со всем надлежащим тщанием и в кратчайшие сроки! Тогда поглядим на этих стариков – Дос Сантоса и прочих!

– Желаете ужинать, мой господин? – угодливо заглянувший в шатер слуга прервал мысли благородного гранда.

Дон Эстебан встрепенулся:

– Ужинать? А не рановато еще?

– Да нет. Мы ведь не обедали, мой сеньор, – поклонился слуга.

– Не обедали, в этом ты прав, – посланник зябко поежился и, потерев руки, прислушался к отдаленному волчьему вою. – А говорят, будто нет тут волков.

– Врут, мой господин! Тут их вволю.

– Проводники еще не пришли?

– Нет, благородный сеньор. Где изволите кушать? У костра или прикажете подать все в шатер?

Юноша задумчиво почесал затылок:

– Пожалуй, к костру выйду. Что за перевал у нас впереди?

– Перевал Сан-Иглесио, мой сеньор.

– Да-а-а, – выбравшись из шатра, дон Эстебан покачал головой и присвистнул. – До Матаро нам еще дня три. Ладно, черт с ним. Что там на ужин?

– Жареная рыба, мой господин. А еще салат из перепелиных язычков и буженинка.

Накрыв белой, расшитой гербами Арагона и древнего рода Сикейросов-и-Розанда, скатертью походный раскладной столик, слуги локво расставили серебряную посуду, бокал, вилку с ножом, принесли от горящего неподалеку костра яства.

– А дождь-то стихает, кажется, – со всем придворными изяществом положив на край блюда рыбью кость, дон Эстебан посмотрел на затянутое тучами небо.

Прорвавшиеся сквозь натянутый над столом и креслом полог капли тяжело упали в бокал с красным терпким вином из погребов короля Альфонсо.

– Слава королю! – подняв бокал, улыбнулся посланник.

Слуги и воины хором откликнулись:

– Слава!

В этот момент где-то рядом, на лесной дорожке, послышался стук копыт и крики – по-видимому, возвращались проводники и посланные за ними воины. Дон Эстебан скривил губы – могли б так не орать, как-то это не слишком вежливо по отношению к…

Выскочив на поляну, захрипел, рухнул в траву раненный стрелою конь, а вылетевший из седла всадник – один их воинских слуг – ударился головою о пень и затих, оросив траву черной, вытекшей изо рта кровью. В левом боку несчастного торчала стрела…

– Мавры!!! – вылетел на поляну еще один воин. – Мавры!

– Мавры? – вскочив на ноги, посланник схватился за меч. – Откуда здесь мавры? Наверное, это просто разбойники… Тем хуже для них! Латы мне! Живо!

Увы, доспехов юный кабальеро так и не дождался – со всех сторон из-за деревьев полетели, посыпались смертоносным дождем стрелы, так, что дон Эстебан и оглянуться не успел, как почти все из его свиты оказались убиты либо ранены, впрочем, большинство расползлись по сторонам, таясь среди папоротников… Увы, сему не очень-то доблестному примеру вынужден был последовать и сам молодой рыцарь, хотя он вовсе не был трусом, но не был и дураком, прекрасно понимая, что противостоять сейчас неведомым стрелкам – пустое и гиблое дело. Выцелят, пошлют с сердце стрелу – и как зовут, не спросят. Подлые, гнусные твари! Напали исподтишка, даже рож своих погнаных не показали, трусы! И как с такими сражаться? Да никак! Гораздо разумнее отползти, определиться, увидеть, наконец, нападавших, а уж затем…

Черт!

Вроде и немного прополз славный кабальеро, как вдруг почувствовал, что его куда-то тянет, что он-то сам вроде бы и на месте, однако же быстро сползает вниз…

Оползень!!!

Вот, дьявол, только этого не хватало!

Закусив до крови губу, дон Эстебан попытался ухватить за папоротники… за какие-то корни… траву… Тщетно!

– О, Святая Дева Монтсерратская!

Даже молитву не успел прочесть юный незадачливый гранд – рухнул, увлекаемый селевым потоком вниз, в глубокую, усеянную острыми осколками камней пропасть с узким журчащим ручьем. Юношу понесло, словно песчинку, мощный неудержимый поток сбивал на своем пути все: деревья, лошадей, огромные серые камни.

– Боже, Боже!

Крик застрял в горле. Захрустели кости, селевая грязь забилась в рот, нос и уши, невозможно стало дышать. Померкло небо…

– Наши все целы? – с любопытством наблюдая за селевым потоком с вершины близлежащей скалы, поинтересовался Халед ибн Хасан.

– Армак, Исмаил… – тихо промолвил Заир. – Похоже, им не удалось уйти.

– Жаль, – Халед искренне огорчился. – Зачем вы устроили засаду? Надо было просто выкрасть этого напыщенного, словно павлин, мальчишку. А теперь – и его нет, и наших парней…

– Но, господин! Вы же сами отдали приказ…

– Что ж – иншалла! На все Божья воля, – безразлично прищурясь, Красавчик сложил на груди руки. – Как сойдет сель, надо глянуть в ущелье… Хотя – вряд ли там что останется. Иншалла!

Князь и его «ватажка» переждали непогодь и сель на лесистом склоне близ заброшенной часовни Святого Искле.

– Ужас какой! – глядя на не на шутку разбушевавшуюся природу, крестилась Аманда. – А ведь сель мог и здесь, по этому склону пойти.

– Не мог! – оглянувшись, авторитетно заметил Альваро Беззубый. – Здесь грязи мало. А вот камнепад… – подросток опасливо покосился на висевшие, казалось, прямо над головой камни. – Это запросто!

– Да ну тебя! – юная знахарка выругалась и сплюнула вниз в раскрывавшуюся прямо под ногами пропасть, ныне заполненную грозным ревущим потоком, сметающим на своем пути всё. – И когда только все это кончится?

Альваро улыбнулся щербатым ртом:

– Скоро. Вон, и солнце уже начинает проглядывать, и ветер утих.

Все, невольно подняв головы, посмотрели в небо, где среди темно-синих кудлатых, с разорванными краями, облаков, первыми мартовскими проталинами уже голубело небо, и ласковые лучи солнца, проглянув, осветили вершину деревьев на перевале Сан-Иглесио и развалины часовни позади замерших в ожидании конца разбушевавшейся стихии путников.

– Там что-то блестит! – присмотревшись, Аманда показала на дно ущелья. – Точно блестит… Я спущусь, гляну?

– Стой! – князь ухватил дернувшуюся девчонку за руку. – Спустится она… Вместе пойдем. Агостиньо, Энрике! Останетесь здесь – мало ли.

Узкая, ведущая вниз тропа оказалась засыпана камнями и переломанными стволами деревьев, идти было непросто, и прошло, наверное, не менее часа, когда любопытные путники услышали, наконец, едва уловимое журчанье изменившего русло ручья.

– А мы могилу хотели посмотреть, – посмотрев на Егора грустными глазами, вспомнила вдруг Аманда. – Теперь нет могилы. Ни этой… Ни несчастного Малыша Фелипе!

– Нет, – Лупано взволнованно взял девушку за плечо. – Но разве в могиле дело? Надо просто молиться, не забывать.

– Он прав, – внимательно осматриваясь вокруг, покивал князь. – Так где блестело-то?

– Так здесь где-то, – юная ведьмочка встрепенулась. – Как раз напротив этой скалы. Да вон! Вон же!

Вожников и все его спутники и сами уже заметили странный предмет, торчащий из нагроможденья камней и грязи – что-то непонятное, похожее на крест, но…

– Обломок меча! – нагнувшись, Егор вытащил находку за золоченую рукоять и, прищурившись, вгляделся в нее с видом Шерлока Холмса, только что нашедшего какую-то важную улику, проливающую свет на темное и почти н раскрываемое дело.

– Эфес весьма дорогой – золото, драгоценные камни… Клинок узкий, да и вообще – для боевого меча слишком легок. Скорее, это придворное оружие, принадлежащее какому-нибудь знатному гранду.

– Но откуда здесь взялся гранд, сеньор? – хлопнул глазами Альваро. – Тут ведь глушь, и дворцов никаких нету.

Вожников пожал плечами:

– Наверное, ехал куда-нибудь со своей свитой. Ну и попал в сель, как и мы едва не попали.

– Да-а, – согласно закивал Беззубый. – Наверное, так и было. И мы б угодили, кабы не ваш сон, сеньор, да не предупрежденье Аманды, – быстро оглянувшись на ведьму, Альваро понизил голос: – Сказать по правде – эта девчонка сквозь землю видит! И меч этот она ведь углядела, ага.

– Угу.

Согласно мотнув головой, князь приказал всем внимательно осмотреть ущелье, прислушиваясь буквально к каждому звуку – может, хоть кто-нибудь из застигнутых стихией людей еще был жив и сейчас стонал, безуспешно пытаясь выбраться из завала.

– Лупано, Аманда – давайте к той скале, а мы с Альваро здесь, впереди посмотрим.

Юная ведьмочка и сын преуспевающего сеньора Микачу, прыгая с камня на камень, подались к отвесной скале, торчащей в обрамлении переломанного лесочка, словно палец неведомого великана, с головою засыпанного принесенными селем камнями и всяким мусором.

– Собаку бы, – негромко промолвил Беззубый. – Тогда бы уж точно кого-нибудь да нашли, откопали. Хотя… – парень вдруг ухмыльнулся. – Девчонка-то у нас – не хуже собаки, я даже думаю, что она ведьма, сеньор.

Замедлив шаг, Егор удивленно оглянулся:

– С чего ты так решил?

– Да так, – Альваро скривил тонкие губы в хитрой полуулыбке, сделав такое выражение лица, какое бывает у прижимистых, себе на уме крестьян, внезапно встретивших на городском рынке прекрасно им известного барыгу. – Взгляд у нее, мой сеньор, какой-то такой… нехороший, как будто она все про всех знает. Я как-то под утро, правду сказать, хотел пристать – так зыркнула, будто обухом по башке огрела!

– А вот не приставай к девушкам, которые не хотят! И не думай, что он всегда хотят… бывает и по-другому.

Вожников неожиданно громко расхохотался, хлопнув недоуменно опешившего парня по плечу:

– Ну, что там вон в тех камнях, друг Альваро?

– Сейчас гляну, сеньор!

Парень проворно кинулся к нагромождению острых черных обломков, одновременно похожему на надгробие и на абстракционистскую скульптуру, плод воображения свободно мыслящего художника, лишенного всех предрассудков. Таких «скульптур» вокруг было множество – так сказать, биеннале! Смотри – любуйся. Вон что-то похожее на улитку Матисса, только – в камне, вот – уходящая в никуда лесенка, а вот – елочка в стиле поп-арт.

– Ничего подозрительного, сеньор! – внимательно обследовав все, доложил Альваро Беззубый. – Никаких следов жизни.

– Прямо Марс! – Егор хохотнул и резко повернул голову, услыхав крик Аманды.

– Эй, эй! Господи-и-и-ин! Сюда! Скорее!

– Беги, Альваро, – улыбнулся князь. – А я уж за тобой следом.

К стыду своему, Вожников едва не поскользнулся на мокрых камнях, торопясь к скале на зов юной ведьмы – там, верно, что-то или кого-то нашли.

– Вон! – Аманда показала рукой на лепившийся к середине скалы кустарник, местами – густой, но по большей части словно бы срезанный рукой неумелого парикмахера. – Там что-то есть, сеньор. Видите?

– Нет, – запрокинув голову, честно признался Егор. – Ничего такого не вижу – кусты и кусты.

– И я не вижу, – Альваро скривился и, скосив глаза на девчонку, спросил: – А ты что-то видишь?

– Конечно, вижу! – с досадой воскликнула Аманда. – А вы все слепые, что ль? Вон грифы кружат… Не просто так!

– А-а-а, – с усмешкой протянул Беззубый. – Так это ты по птицам определила.

– Да, по птицам! – до того державшийся скромно Лупано вдруг выступил вперед, явно желая защитить подружку (а, может, уже и возлюбленную) от насмешек. – Почему же нет-то? Ведь явно там кто-то лежит, живой или мертвый – стервятники бы просто так не летали. Надо бы посмотреть…

– Вот-вот, – гопник презрительно сплюнул. – Посмотри, коли такой умный. Только как забираться будешь, ага?

Все одновременно вскинули головы – забраться по отвесной скале к кустам (по прикидкам Вожникова, примерно на высоту седьмого-восьмого этажа) просто не представлялось возможным. Даже с альпинистским снаряжением – и то трудновато, а уж так…

– Просто спустимся сверху, – хитро прищурилась девушка. – На веревке. Я могу – я легкая.

– Ты-то легкая… Да где б еще веревку взять?!

Веревку связали из поясов, да еще Вожников пожертвовал свой плащ – разрезали на полоски – должно было хватить, Аманда, как самая легкая, и полезла, ну, а что ж – килограмм сорок пять весу, тем более – просилась настойчиво, да и спускалась, надо признать, умело и ловко, будто всю жизнь по канатам лазила… или по каким-нибудь там лианам.

– Да-а, – облизав губы, завистливо прошептал Беззубый. – Я б так не смог.

С плоской вершины скалы (на которую еще пришлось сильно попотеть, взбираясь) уже хорошо было видно зацепившееся за кусты тело, судя по изысканной одежке – того самого гранда, которому, несомненно, принадлежал меч, точнее – его обломок.

– Он дышит, дышит! – подняв голову, радостно сообщила Аманда. И тут же дернулась: – Ой!

– Что такое? Страшно? Веревка рвется?

– Нет-нет, не рвется… Сейчас я его под мышками привяжу – а вы тяните.

– А ты как же?

– А я тут пока… повишу. Не сорвусь. Корни крепкие.

– Ты-то не сорвешься, а этот? – не на шутку озаботился князь. – В мужчине, небось, побольше весу-то.

Вскинув голову, девушка неожиданно рассмеялась:

– Да никакой он не мужчина! Мальчишка. Даже младше меня. Бледненький такой… еле дышит.

– Мальчишка?

– Сейчас… сейчас я его привяжу… Ага! Тяните.

По команде князя осторожно потянули веревку, подняв на вершину… светловолосого юношу, подростка с расцарапанным лицом и холеными руками. Разорванная одежда, закрытые глаза, безвольно обмякшее тело… Уже труп? Неужели зря тянули?

– Дышит! – Лупано приложился ухом к груди спасенного. – Дышит. Сейчас Аманду поднимем и…

Девчонку вытащили куда быстрее – ухватившись за веревку, та полезла сама, словно завзятый альпинист, только успевай тащить!

Лупано даже губы в кровь искусал, от страха за свою подругу: а вдруг сорвется, свалится? Никаких костей ведь не соберешь.

Ничего. Обошлось. Оказавшись среди своих, Аманда довольно улыбнулась. – Что б вы без меня делали бы? А?

– Там бы, в кустах, и остались, – с облегчением рассмеялся Лупа-но. – Нет, ну ты и лазать. Как белка прямо!

– Сам ты белка, ага!

– Тихо, – обернувшись, прикрикнул Егор. – Похоже, он в себя приходит. И… и я его знаю – да!

– Знаете?!

– Ну-ка, Аманда, щеки ему потри, у тебя руки нежнее.

– Щеки? Ага.

Парнишка вдруг застонал, шевельнулся, длинные, как у девчонки, ресницы его дрогнули… и вот уже распахнулись глаза, карие, удивленные:

– Где… где я?

– Среди друзей, любезнейший дон Эстебан! – светски улыбнулся князь.

Юный гранд еще больше удивился – узнал!

– Импе… император… О, сеньор… именно к вам я и ехал… Ох…

Неожиданно вскрикнув, дон Эстебан вновь потерял сознание.

– Пусть отлежится, – Вожников поднялся на ноги. – Легко отделался – кажется, руки и ноги целы. Ну, может, пару ребер сломал. Аманда – потом разденешь его и осмотришь. Травы какие-нибудь завари… ну, ты знаешь.

– Не беспокойтесь. Я все сделаю, господин.

– Сей достойный юноша явно оказался здесь не один, – отправив Альваро Беззубого за парнями – сделать носилки, тащить, – задумчиво протянул Егор. – Где-то его свита, охрана. Неужели все сгинули? Хотя могли, могли вполне… Что и говорить – стихия!

– Господин, – подойдя ближе, несмело, но настойчиво обратилась Аманда. – Оттуда, снизу, я видела с той стороны скалы какого-то монаха.

– Монаха? – князь вздрогнул. – А тебе не показалось?

– Да нет. Надо все здесь осмотреть, и я сама…

– Цыц! Без тебя обойдемся, – строго прикрикнул Егор. – Парни осмотрят, а ты останешься с раненым. Поняла?

– Как скажете, сеньор.

Девушка поклонилась, как показалось князю – издевательски, но… может, это действительно просто так казалось. Поклон как поклон. И все же в светло-шоколадных глазах юной ведьмы мелькнуло что-то такое ехидное, своенравное, вовсе не скромно-девичье, а… В общем, ежели все у Аманды с Лупано сладится – нет никаких сомнений, кто в этой семейке руководить будет!

Парни явились уже с носилками – две жердины да плащ – долго ли сладить? Осторожно переложили пострадавшего, понесли к месту ночлега…

Прятавшийся в зарослях Нелюдь проводил их полным самой злобной ненависти взглядом! Эти люди так ему помешали… даже не ему – самому Солнцу! Поистине они достойны самой лютой смерти, которую, несомненно, дождутся – и весьма скоро. Нелюдь заметил несчастного дона давно – и почуял исходящую от юноши тонкую ниточку жизни, прервать которую казалось так легко! Просто спуститься со скалы вниз, в кустарник, разорвать горло прихваченным с собой копьем, а потом, блаженно щурясь, смотреть, как, подсвеченные золотым блеском солнца, падают вниз алые капли крови. Падают, давая светилу новую жизнь… как и должно быть… как и должно было случиться, если б не эти…

Ах!

Подняв голову к солнцу, Нелюдь завыл, громко, грустно и безысходно, как воет на луну одинокий, отбившийся от стаи, волк.

– Тьфу ты, Господи, Пресвятая Дева! – вздрогнув, оглянулся Энрике Рыбина. – Волков только нам еще не хватало для полного счастья!

Глава 13

Свои и чужие

– Мавры? – сказать по правде, Вожников нисколечко не был удивлен, но старательно изображал удивление. – Так вы говорите, всех ваших людей перебили мавры?

– Именно так, сир! – дон Эстебан попытался было встать и отвесить галантный поклон, но, вскрикнув от боли, растянулся на подстилке.

– Лежите, лежите, мой дорогой друг, – князь заботливо потрепал арагонского посланника по плечу. – Да, вашим людям не повезло, и, поверьте, мне искренне жаль их. Но ваша миссия выполнена! Со мной-то вы встретились, о чем и можете теперь доложить вашему сюзерену, славному королю Альфонсо. Не сразу, конечно, а когда более-менее оклемаетесь, выздоровеете… Уж поверьте моему опыту, Аманда вас быстро поставит на ноги. Чувствуете? От ее отваров вам уже лучше!

– Да, лучше, – слабо улыбнулся посланник. – Аманда… У нее такие нежные руки и доброе сердце. Надеюсь, она не простолюдинка?

– О, нет! – Вожников беззаботно рассмеялся, оглядываясь на возившуюся у костра девушку. – Аманда – из славного, но, увы, обедневшего рода каталонских идальго. Осталась вот одна-одинешенька. Сирота!

– Это печально, – со вздохом кивнул дон Эстебан. – Но все же хорошо, что она из благородного сословия… пусть и обедневшего. О, я знаю много таких бедных, но гордых идальго! И знаком со многими богатейшими негоциантами, купцами, которые могут купить весь мир! Деньги это, конечно, неплохо, но… Идальго – всегда идальго, а торговец, даже самый богатый – всего лишь торговец, мелкий и презренный человечишко, озабоченный лишь собственной прибылью и абсолютно чуждый истинному благородству, ведь так, сир?

– Так, – машинально кивнул Егор, где-то в глубине души соглашаясь, что в чем-то юный гранд прав.

Деньги редко идут под руку с благородством, точнее – никогда не идут.

– А почему эта благородная девушка носит мужское платье? – чуть отдохнув, неожиданно поинтересовался дон Эстебан. – Она что, ведьма?

– Нет, не ведьма. У нее даже справка от святой инквизиции есть! Гм… ну, по крайней мере – была, я сам видел.

– А-а-а, ну, раз от святой инквизиции, тогда конечно… И все же – мужской костюм!

– И что? – Егор повел плечом. – Жанна д’Арк вон, тоже почти все время в мужском платье хаживала. Так воевать удобнее.

– Кто-кто? Какая Жанна?

– Ах, – хлопнул себя по лбу, улыбнулся князь. – Совсем забыл, она, похоже, еще и не родилась. Хотя нет, уже родилась. Год-то нынче тысяча четыреста шестнадцатый… Да, родилась. Только в этот раз не вовремя, война-то уже – нашими усилиями закончилась!

– Какая война?

– Столетняя…

– Э-э… признаюсь, я не совсем понимаю ваши немецкие слова, сир!

– Вы что-то говорили о маврах, мой юный друг? – Вожников поспешно перевел беседу на другие рельсы.

– Да! Это точно были мавры, я хорошо знаю их язык!

– Знаете язык?

– Выучил, – парнишка неожиданно потупился и покраснел. – Ну, так… Хайяма читал и прочих… хотя, говорят, и не к лицу то благородному кабальеро, однако я считаю, что лишнее знание никому не повредит.

– Вот, поистине золотые слова! – искренне восхитился Егор. – Думаю, король Альфонсо вовсе не ошибся, доверив вам столь ответственное поручение. Вы кажетесь мне очень разумным молодым человеком, любезнейший дон Эстебан!

– Спасибо, сир! – юноша покраснел еще больше, зарделся от похвалы, словно внезапно распустившийся мак, и столь же внезапно признался: – Вы – самый благородный из наших врагов, господин император!

– Благородный – да, – с достоинством признал князь и, чуть помолчав, продолжил: – А кто вам сказал, что я – ваш враг?

– Я хотел сказать – враг Арагона…

– И враг Кастилии, Леона… кого еще? – Егор не выдержал, рассмеялся, впрочем, не очень-то весело. – Однако часто случается так, что прежний враг становится другом.

– Так бывает сплошь и рядом, сир! – охотно поддержал раненый. – Даже вот взять короля Жуана Португальского. Мы с ним давно воюем, да, но у нас ведь есть и общие, исконные, враги – мавры!

– Да, мавры, – задумчиво повторил князь. – Откуда они только здесь взялись?

– Вот и я сейчас думаю – откуда? – дон Эстебан наморщил лоб. – Но они следили за мной, несомненно, выбрали момент для засады, напали внезапно и подло, как всегда поступают мавры! И вы будьте начеку, сир! И… я давно хотел спросить… не знаю, правда, удобно ли…

– Неудобно штаны через голову надевать, – хохотнул Вожников. – И на потолке спать, одеяло сваливается.

– Где… э… спать? На потолке?

– Да спрашивайте уже, что вы там хотели!

– Спрошу, – юноша приподнялся на локте. – Никак не могу понять, почему вы здесь, в горах, один, без войска и подобающей свиты?

Князь махнул рукой:

– Разгадка простая! Просто выполняю обет – поклониться Святой Монтсерратской Деве – а это дело интимное, суеты и многолюдства не терпит.

– Ах, ну да, да! – улыбнулся посланник. – И как я сразу-то не догадался! Ну, конечно же – Моренетта. Так вы туда едете! А где же ваши лошади?

– Иду пешим, – сдержанно пояснил Егор. – Таков уж обет. Да и апостол Петр всегда пешком странствовал.

– Пешим! – юный гранд восхищенно моргнул. – Это весьма достойно для столь могущественной и благородной особы, как вы, сир.

– К Смуглянке, кстати, мы уже сходили и сейчас вот идем обратно в Матаро, а там… кто знает, может быть, наше нынешнее перемирие с Кастилией и Арагоном перерастет в долгий и взаимовыгодный мир. Кстати, – князь поспешно спрятал мелькнувшую в глазах хитринку. – Случайно не знаете, как там финансовые дела у славного короля Альфонсо? Хотя… что вы можете об этом знать?

– А вот и знаю! – дон Эстебан обиженно, совсем по-детски, сверкнул глазами. – Прекрасно обстоят дела! Как раз недавно получили выгодный кредит от банкира Ганса Фуггера из Аугсбурга… О, это богатейший банкирский дом! Впрочем, вы, верно, знаете.

– Еще бы… Рад за славного короля Альфонсо! И еще больше – за герра Фуггера, – себе под нос прошептал Егор.

И довольно улыбнулся: банкирским домом они владели с герром Фуггером на паях, так что финансовое благополучие Арагонского королевства теперь полностью зависело от императора и русского великого князя – от него, Вожникова Егора! Просто какой-то денежный спрут опутал, оплел Арагон (а также Кастилию, Португалию, Наварру) своими мягкими щупальцами – и этот спрут принадлежал великому князю! Так что в любой момент можно было перекрыть краник… или открыть карты. Не сейчас, чуть позже.

– Что вы там сказали, мой юный друг?

– Спрашиваю – ваши слуги тоже благородные?

– Вы в этом сомневаетесь?

– Хм… Просто больно уж они похожи на оборванцев.

Вожников громко расхохотался:

– Вы на себя-то давно смотрели, любезнейший дон Эстебан?

Проведя в рощице еще ровно сутки – пока раненый окончательно не пришел себя, – князь Егор и его спутники с раннего утра отправились на перевал Сан-Иглесио – князь все же рассчитывал изловить маньяка, не забывая о пастушках и их пропавшей собаке. Не могла собака просто так пропасть… хотя – сель! Так сель мог и маньяка увлечь, унести за собой в бездну. Мог. Однако же не унес – Егор это чувствовал! Да и Аманда какого-то монаха на скале видела. Не брата ли Флориана из Матаро? Сиречь – булочника Фиделино, любителя семечек и крови! Нет, рано еще возвращаться, рано. Быть может, благодаря своим обретенным способностям, Вожников почти физически ощущал, что маньяк где-то рядом, поблизости, что его можно поймать… лишь только постараться, устроить засаду, придумать что-нибудь.

К перевалу путники подошли уже ближе к вечеру, там же решили и заночевать – в ближайшей деревне из трех сложенных из камней домов, с садами-огородами и общественным выгоном, обнесенным забором из серых жердей. Хозяин – толстощекий увалень с землистым, словно присыпанным желтовато-серой пылью, лицом и вислыми усами, встретил гостей настороженно: не отвечая на приветствие, отошел от навозной кучи, не выпуская из рук вилы.

– Я спрашиваю, где бы мы могли заночевать, любезный? – громко повторил князь. – Даже сеновал сойдет – мы люди бедные, паломники-пилигримы.

– Заночева-а-ать? – крестьянин переспросил с таким видом, словно бы раздумывал – а не пустить ли вилы в ход – вот сейчас, немедленно, прогнать незваных пришельцев, проучить их так, чтоб в следующий раз обходили селение десятой дорогой.

Оставшиеся у навозной кучи работники – дюжие молодые парни, то ли сыновья, то ли слуги – тоже косились на чужаков достаточно недружелюбно. И это при том, что деревня стояла лишь чуть-чуть в стороне от дороги, по которой, конечно же, частенько проходили паломники. Кто-то шел к горе Монтсеррат, кто-то обратно… И что, всех вот так встречали? Словно беглых каторжников.

– Боюсь, у нас нет для вас места, – почесав подбородок, угрюмо промолвил мужик. – Во всей нашей деревне вряд ли найдется.

– Хм, – Вожников хмуро сдвинул брови. – А нет ли поблизости какого-нибудь постоялого двора? С нами раненый – знатнейший кабальеро, дон Эстебан Сикейро-и-Розандо, паж славного короля Альфонсо!

– Никогда о таком не слыхал! – твердо заявил увалень.

Внимательно слушавшая весь разговор Аманда (остальные оставались поодаль, у дороги) ахнула:

– О короле своем не слыхали?

– О паже.

– Ах, о паже, – девушка быстро взглянула на князя. – Вы позволите мне спросить?

– Да пожалуйста! – Егор пожал плечами и даже сделал шаг в сторону.

Очень может быть, что это его акцент спугнул деревенщину… или здесь что-то другое?

– Это у вас пропала собака, дядюшка? – мило улыбнулась ведьма. – А коровы? С коровами все в порядке, не болеют ли?

– А ты, я вижу, наш… наша, – внимательный крестьянский взгляд, конечно же, уже давно разглядел скрывающуюся под мужским платьем стройненькую девчоночью фигурку. – Издалека?

– Из Матаро.

– Бывал я там когда-то на ярмарке, – увалень прищурился и даже скривил толстые губы в чем-то напоминающем улыбку… впрочем, тут же бросил на юную паломницу вновь насторожившийся взгляд: – А ты чего парнем-то вырядилась?

– Удобнее по горам лазить, дядюшка, – спокойно отвечала девчонка. – Разве не так?

– Так. Но все равно – нехорошо это.

– Да я понимаю, что нехорошо, – Аманда тяжело вздохнула и перекрестилась. – Но что же мне – голой ходить? Платье-то мое прежнее лихие люди украли. Наверное, те же, что и вашу собаку свели.

– Ах, вон оно что… – покосившись на своих парней, крестьянин озадаченно сдвинул на затылок круглую кожаную шапку. – Выходит, и вы от лихоимцев пострадали.

– Да еще как, дядюшка! Вон, парнишку-то нашего едва не убили… И знаете – кто?

– Кто?

– Мавры!

Услыхав про мавров, дядька аж присел, хлопнув себя ладонями по коленкам, и громко, торжествующим тоном, выкрикнул:

– Ну вот! А я что говорил? Мавры это были, вовсе не показалось мне, не послышалось. Да и не могло послышаться, я ведь в Магрибе, в плену два года провел – мавританскую речь понимаю.

– Так это мавры убили вашу собаку, дядюшка?

– Ладно собаку – пастушат выкрали!

Оглянувшись вокруг, Вожников подошел ближе, чувствуя, что юная ведьмочка нащупала-таки в кондовой душе деревенщины струнку, на которой можно сыграть, добившись расположения и ночлега:

– А где ты слыхал мавританскую речь, любезнейший?

– Да тут, у перевала, в орешнике, – крестьянин махнул рукой. – Шел на покос по горной тропе, вдруг слышу, у ручья голоса. Подкрался осторожненько – от чужаков, сами знаете, всего можно ожидать, вот и решил присмотреться… Там-то и понял все! О собаке они говорили, о пастушатах… и еще о ком-то – тут я не понял, о ком. Да и так ясно – пожаловали и в наши края людокрады, магрибские мавры.

– А не далековато им от моря-то? – усмехнулся князь. – Хотя бешеной собаке триста верст не крюк.

– Э-э, – услышав незнакомую речь, дядька снова насторожился. – А вы ж откуда будете, почтенный сеньор?

– Из Польши, – Егор развел руками. – Небось, не слыхали про такую страну?

– Не слыхали, – честно признался мужик. – Неужто и там добрые католики живут?

– О! Еще какие добрые! А у нас ведь с маврами счеты… – подумав, добавил князь. – И очень хотелось бы проучить этих гнусных негодяев! Мои ребята – крепки и отважны!

– И мои – крепки! – крестьянин хлопнул в ладоши. – И мы хотим мавров прогнать, пощипать им перья. Не так ведь магометан и много-то.

– А сколько?

– Да меньше дюжины! По крайней мере, я видел четверых.

– Славно! – подмигнув собеседнику, Вожников азартно потер руки. – И у меня, не считая раненого и девчонки, четверо. Да я сам – пятый.

– И у меня столько же найдется! Да еще в деревне – человек пять, – радостно сообщил мужик.

Князь широко улыбнулся:

– Так, может, мы…

– Я послал мальцов к орешнику. Должны скоро вернуться, доложить… Да вы заходите, чего встали? – проворно отворив ворота, крестьянин сделал приглашающий жест. – Отдохнете, поедим, чего бог послал. Туда, туда проходите, в дом. А вы… – хозяин обернулся к работникам. – Заканчивайте с навозом и будьте готовы. Хавьер!

– Да, дядюшка!

– Сбегай к соседским парням, позови.

Пока обедали (простая крестьянская пища: чечевичная похлебка с луком, овечий сыр, немного дичи и печеная радужная форель из ближайшего ручья) явились посланные к орешнику «мальцы» – двое, лет по шестнадцати, парней, смуглых, с обветренными, не отличавшимися особой приветливостью, лицами и грубыми крестьянскими руками.

– Ну, что там? – выплюнув на пол рыбью кость, поинтересовался дядюшка Пепе – так звали крестьянина, по определению Вожникова – явного кулака.

– Четверо их, дядюшка, – шмыгнув носом, доложил один из парней. – Говорят не по-нашему, непонятно. Главарь – по повадкам вроде бы кабальеро. Все вооружены – мечи, сабли, короткие копья, луки со стрелами, два арбалета. Даже кольчуги и панцири есть! И дюжина лошадей. Кони добрые, однако под соху да борону не пойдут.

– Воинские, значит, лошадки-то.

Оставив в деревне раненого дона Эстебана и – несмотря на все ее просьбы – Аманду, Вожников и его ватажка присоединились к деревенским парням под предводительством местного старосты дядюшки Пепе. Кроме парней с палками и цепами, еще было трое угрюмых, вооруженных вилами, мужиков, да сам староста с переделанным из старой косы копьецом, похожим на те, что были в ходу в Чехии, у гуситов. На поясе у Егора висел короткий меч, подарок капитана Гильермо Ньезы, ватажники же – Альваро Беззубый, Рвань, Рыбина и Лупано – были вооружены попроще, тем, что нашлось в деревне – дубинки, топоры, серп. С воинским отрядом таким оружьем, конечно, не справишься, однако здесь было совсем другое дело – во-первых, мавров всего-то четверо, а во-вторых – нападать-то собирались по-крестьянски внезапно, без всякого глупого благородства. Как сказал дядюшка Пепе – лучше всего было бы перерезать горла спящим. И правда – чего умничать-то? Однако мавры – люди военные, наверняка выставят часового, так что возьми их попробуй! Оставалось одно – навалиться внезапно всей кучей, а там уж – как бог даст.

– Хотя бы одного надобно в плен взять, – шептал по пути Вожников. – Вдруг да это не вся их шайка? Вдруг да еще кто-нибудь есть? Расспросить, разузнать надобно.

– Попробуем и в плен, – сдержанно обещал староста, поглядывая на своих. – Правда, мои-то парни дубинушкой бьют от души, могут и не рассчитать.

– Ничего. Мои, я думаю, рассчитают.

– Тсс! – внезапно остановившись, дядюшка Пепе предостерегающе поднял руку. – Тихо всем. Близко уже.

Ватажники и деревенские (союзники, как называл про себя князь), отправились к орешнику еще ночью – дорога-то была хорошо известна, к тому же в небе ярко светила луна. Спокойно спустились с перевала, свернули в лесок… а уж там-то пришлось ждать, когда хоть немного рассветет, густые кроны деревьев и высокие раскидистые кусты не пропускали лунного света ни капли, кругом было темно, хоть выколи глаз, даже пальцев на руке не видно.

– Ничего, – шепнув, староста кивнул вверх, – светает уже. Немного нам ждать и осталось.

Подняв голову, Егор посмотрел на матово-черные ветви, контрастным негативом выделяющиеся на фоне светлеющего на глазах неба. Вот, кажется, и первый лучик сверкнул… нет, показалось… и все же…

– Пошли, – шепотом передал по цепочке дядюшка Пепе.

Все поднялись, зашагали по узкой, окруженной густым подлеском тропе, след в след, как индейцы. Где-то рядом забила крыльями ночная птица, кто-то яростно заклекотал, защебетал, засвистел…

Когда вышли к ручью, сделалось уже заметно светлее, хотя солнце еще не вышло из-за гор, и все же Вожников прекрасно видел журчащий в обрамленьи черных камней ручей, густые заросли орешника, кусты малины, смородины и желтого дрока. Вот гулко, с протяжным эхом, закуковала кукушка, забил – точка-тире – трудолюбивый дятел, вскрикнул-выкрикнул дрозд. И – слева, в орешнике, всхрипнув, заржала лошадь. Похоже, пришли…

– Тут они где-то, – обернувшись, прошептал дядюшка Пепе.

И тотчас же просвистела в воздухе пущенная вслепую, на шепот, стрела, ткнулась со всей злобой в извилистый ствол туи, задрожала с досадою, а предрассветную тишину прорезал резкий и громкий крик.

– А ну, навались, парни! – скинув косу-копье, столь же громко воскликнул староста. – Вперед!

И правда. Теперь уж нечего было таиться, ждать.

Броситься на врага! Быстрее, быстрее… Ветки в глаза. Сучки под ногами, а в крови – азарт! Бегом, бегом. Не упасть бы…

Вот кто-то из деревенских упал, тяжело повалился. Не споткнулся – короткая арбалетная стрела ударила, пронзила насквозь грудь.

– Скорей, скорей, парни! Ага!

Выскочившие из шалашей мавры встретили внезапный налет более чем достойно, без лишней суеты и криков. Опытные воины, они, сколько могли, достали нападавших на расстоянии – стрелами из арбалетов и лука, после чего, чуть отступив к лошадям, схватились врукопашную, и тут уж «союзникам», несмотря на численный перевес, пришлось несладко. Еще бы – деревенские парни и подростки из Манресы против уверенных в себе, закаленных в многочисленных схватках авантюристов Пророка! Послышался звон мечей и сабель, а вот глухих ударов дубин что-то было не слыхать… раздавались лишь стоны. Схватившись за бок, упал на камни один из нападавших, за ним – другой, третий… пятый…

А у врагов удалось вывести из строя лишь одного. И то – слава богу!

– Лук, лук подберите… да метайте ножи, копья! – распорядился на бегу князь, тут же схватившись с главным – красавчиком доном… как там его…

Узнал, узнал! И Красавчик узнал тоже, не преминул заметить, ловко отбивая удар:

– Большая честь доля меня сразиться с халифом неверных!

Удар! Отбив. Звон…

– Я тоже рад вас видеть, любезнейший сеньор. Не соблаговолите ли сдаться?

– Сдаться? О нет, знаете ли…

Резкий выпад! О, этот мавританец – умелый боец. А чего ж другого ждать-то?!

– …и вовсе не потому, что я вас не уважаю, сир!

Ах, как он здорово дерется! Прямо приятно… Было бы. В другой ситуации. Может быть.

И клинок у него – будь здоров! Настоящий рыцарский меч толедской стали…

Хоп! Разящий удар… Подставить свой клинок… ага…

Звон! Блеск солнца на стали. И противный треск…

Черт!!! Солдатский меч Вожникова, конечно же, не выдержал, сломался влет, и обломок клинка жалобно звякнул о камни… И что теперь?

– А теперь – ваша смерть, сеньор! – зловеще прищурился Красавчик. – С другой стороны, я бы взял вас в плен… если б вы приказали своим людям… Ах, понимаю… Выбираете смерть? Что ж! А ведь могли бы договориться.

В светлых глазах мавританца на миг мелькнуло сожаление… тут же сменившееся азартом, столь характерным для всего средневекового рыцарства, когда делают не то, что надо бы, а то, что хочется, то, к чему стремится душа.

В данный конкретный момент душа мавританского кабальеро стремилась к смерти, конечно же, не к своей собственной…

Вот, дьявол! И как быстро все…

– Поднимите меч повыше, любезнейший дон, – опустив руки, попросил соперника Вожников.

– Повыше? – удивленно переспросил тот. – Но… зачем?

– Лучше поразите меня в голову… или в сердце, нежели – как скотину – в живот, – сделав шаг вперед, Егор улыбнулся, как писали когда-то в боевых листках – «с достоинством и честью».

Глаза Красавчика одобрительно вспыхнули:

– Поистине, вот просьба, достойная храброго и благородного мужа! Что ж… как хотите. Извольте!

Блеснул в лучах выглянувшего из-за синей горы солнца толедский закаленный клинок. Словно сама смерть блеснула. На миг. На очень короткий миг…

Смотрелось-то все хорошо, картинно: занесший меч победитель – враг, и побежденный, как и положено рыцарю, с достоинством принимающий гибель. Со стороны-то именно так все и выглядело. Только некому было смотреть – все сражались… А жаль! Подивились бы… А вот не подпускайте рассерженного боксера на расстояние вытянутой руки, как, любуясь собой, неосторожно поступил Красавчик… Поднял меч, открылся… Ну, и что с того, что панцирь? Красивый такой, черненый, с серебристой вязью, скорее всего, часть доспеха. И когда только успел надеть? Наверное, в нем и спал.

Панцирь панцирем… А вот лицо…

Короткий, без замаха, апперкот в челюсть. Всего-то. Один только удар. Хорошо поставленный, не раз приносивший Егору победу на ринге.

Хруст. И славный мавританский рыцарь тяжело осел в траву, просто поплыл, как вмиг растаявшая на солнышке снежная баба. Из бедолаги словно бы какой-то стержень выдернули. Нокаут, чего уж тут говорить. Красивый такой нокаут, техничный.

Упал, повалился наземь Красавчик, а меч его, великолепный толедский клинок, казалось, завис на миг в воздухе, повисел удивленно и рухнул на грудь своего хозяина, глухо стукнувшись об кирасу.

– Ну, вот и славно, – нагнувшись, князь поднял трофей и оглянулся вокруг – не нужна ли помощь?

Похоже, не нужна. Похоже, все уже было кончено – стонали раненые, валялись у ручья трупы… А прошло-то всего минуты две-три, не больше!

Егор махнул рукой Беззубому:

– Как вы?

– Да, хвала Святой Деве, целы! Так, царапины, да еще Лупано зацепило стрелой… кажется, не сильно.

– Не сильно?

Вожников подбежал к лежащему на плоском камне юноше, бледному, с угасающим взором и торчащей в боку стрелой. Присел рядом, заглянул в глаза:

– Ты только терпи, терпи, парень. Помни – тебе есть, для кого жить!

– Да… отец…

– А еще – Аманда, – подмигнул князь. – Как она тебе? Хороша невеста?

– Невеста? – в глазах парня, казалось, вспыхнуло солнце. – Вы… вы думаете… что я… и…

– Да! Вот именно. Почему б вам и не обвенчаться? Аманда – хорошая, весьма привлекательная девушка, неглупая и очень хороша в сексе… ой… короче – знойная женщина, мечта поэта!

– Ка-ко-го поэта?

– Неважно! Так ты б согласился взять ее в жены?

– О! – не обращая внимания на боль, Лупано приподнялся на локте. – Я бы… Я бы… Но она же – из рода благородных кабальеро, а я… я простой человек, пусть даже и не очень бедный.

– А твой отец… Как бы он отнесся к вашему браку?

– Породниться с благородными? О, отец был бы счастлив!

– Но род твоей невесты Аманды беден!

– Зато мы – нет.

– И… она не девственна, кажется. Вдова!

– Ну, если вдова – это тоже не страшно.

– Значит, договорились… Эй, эй, парень! Не уходи!

Раненый закрыл глаза, дыхание его становилось все тише.

– Не уходи!

Обернувшись, Егор подозвал своих, приказав делать носилки, после чего подошел к старосте, сидевшему на плоском камне с забинтованной окровавленными тряпками головой.

– Вижу, и тебе досталось, славный дядюшка Пепе!

– Пустяки! – отмахнулся староста. – Заживет как на собаке. Жаль вот только Педро – хороший был косарь. Теперь вот убили. Да кабы не вы – так и многих бы. Ишь, как дрались, сволочи! Не смотри, что четверо.

– В полон кого-нибудь взяли? – быстро поинтересовался князь.

Дядюшка Пепе причмокнул губами:

– Двоих со злобы убили… А чего они? А один, кажется, еще дышит – оглоушили только.

– Ну, и у меня – один, – вспомнив, ухмыльнулся Вожников. – Тоже оглоушенный, во-он, за камнями в травке лежит. Скоро, верно, очнется. Эй, Агостиньо, Энрике! Вяжите да тащите его сюда!

Юные ватажники умчались исполнять приказанное, однако тут же вернулись обратно, недоуменно разводя руками.

– Да нету там никого, – разведя руками, доложил Агостиньо Рвань.

– Похоже, что и одна лошадь пропала, – дополнил своего сотоварища Рыбина. – Сбежал, ясное дело, ага.

– Эй! – услыхав доклад, дядюшка Пепе мигом подозвал деревенских парней. – Диего, Жузеп! А ну-ка в погоню, живо. Пробегитесь до перевала, гляньте, потом нас нагоните – мы в деревню пойдем.

– Вот ведь гад! – с досадой сплюнув в траву, выругался князь. – Сбежал-таки! Эх, надо было его сразу вязать… Отвлекся!

– Ничего, зато другой остался, – с деревенской непосредственностью староста успокоительно похлопал князя по плечу. – Его и допросим со всем старанием. А тот, что сбежал… Не думаю, что он своих приведет… были бы – давно б здесь ошивались. Не-ет, людокрады эти не в многолюдстве пришли: числом малым, тайком – потому и брали не взрослых мужиков, а недорослей да девок. Вот и пастушат наших… Ничего, мы все про них выспросим. Ничего.

Аманда взялась за раненого всерьез, со всем тщанием – да и как же иначе-то выхаживать потенциального жениха, к тому же – весьма перспективного – две мельницы и богатое семейство – не шутка? К тому же тут не только в меркантильности было дело – юная ведьма оказалась девушкой сердобольной, жалостливой, да и Лупано ей, откровенно говоря, нравился – тут и слепой бы заметил.

С князем же девушка вела себя ровно, со всем почтением, ничем и никак не напоминая о случайных сексуальных связях, имевших место быть в недалеком прошлом. Очень правильно, по мнению Егора, делала – ну, были и были… да сплыли! Кому какое дело – кто, когда и с кем?

Вожников тоже ничего такого не подчеркивал, не напоминал, вел себя вполне корректно: да и тащить девчонку в постель – как-то не по-мужски, точно так же, как и трепаться о своих сексуальных подвигах где-нибудь в курилке. Мужики – те еще сплетники, куда там какой-нибудь болтливой бабке. И хвастуны немереные, особенно когда касается рыбалки и секса, да еще с какой-нибудь юной девушкой, да где-нибудь на стороне. Чего и не было – приплетут! Да если и было – чего болтать-то? Радоваться надо, что было, и рот на замке держать. Вот Егор так всегда и делал.

А девчонку опекал, даже так, почти по-отечески – все ж не чужая, все ж хотелось судьбу девичью устроить. Вот с Лупано – прекрасно все должно было б сложиться! Тем более очень быстро отошел от раны парень, оправился: Аманда ловко стрелу вытащила, кровь заговорила, наложила пропитанную целебным отваром повязку, да, когда уснул суженый, другими ранеными занялась; хозяин, дядюшка Пепе, и супруга его, да все деревенские на нее не нарадовались.

– Это ж какая молодая, а травы да заговоры-привороты знает!

В ответ Аманда не преминула в который раз уже упомянуть про выданную святой инквизицией пресловутую справку с печатью – мол, точно не ведьма! Проверено.

Посланные на поиски беглеца быстроногие парни – Диего с Жузепом – все еще не возвратились, и староста вместе с князем решили, не тратя времени даром, допросить пленного, коего держали в амбаре, сложенном из серых камней.

Мавр – не юноша, но вполне зрелый муж с неприятным, по лошадиному вытянутым, лицом, не говорил ничего, молчал, несмотря на все старания и угрозы, так, что в конце концов выведенный из себя староста приказал своим людям накалить на костре гвозди.

– Раз уж он по-хорошему не понимает! А покуда железо калится, наш пастух Фернандо пройдется по нему кнутом. Может, и от кнута запоет, как некоторые иные пели…

Сказав так, дядюшка Пепе прищурился, но тут в дело вмешалась неожиданно заглянувшая в амбар Аманда:

– Вижу, у вас трудности.

Князь обернулся со злым прищуром:

– Надо же, заметила! Только тебя здесь и не хватало. Шла б лучше к раненым!

– К раненым… – задумчиво усмехнулась девчонка. – Я просто хотела бы вам помочь.

– И что ты с ним будешь делать, милая? – взглянув на юную ведьму, староста хрипловато рассмеялся и хмыкнул. – Неужто огнем жечь? Или хлестать кнутом? Так у нашего пастуха это куда лучше выйдет. Эй, Фернандо! Ты где?

– И все же я хотела бы попробовать, – твердо заявила Аманда. – Думаю, все получится. Только мне нужен дон Эстебан – он хорошо знает язык мавров, котелок для снадобья, длинный конский волос и… и что-нибудь блестящее, вроде перстня или кольца.

– Пусть попробует, – переглянувшись с дядюшкой Пепе, решительно молвил Егор. – Может, чего и выйдет. Эй, Аманда! Давай, делай свое дело, а мы отойдем.

Вполне подходящий для дела перстень с крупным прозрачно-синим камнем отыскался на указательном пальце дон Эстебана, чему юной гранд был очень рад, как и самой возможности участвовать в допросе важного пленника.

– О, эти мавры! Я никогда им не доверял, клянусь Святой Девой. Куда, говоришь, мне сесть, девица Аманда?

– А вон, на солому присаживайтесь, любезный сеньор!

– На солому?!!!

– Не хотите на солому, можете – на старое седло. Я буду говорить с ним, а вы переводите все его слова.

– Думаешь, скажет что-нибудь?

– Должен… Помогите-ка перстенек привязать, почтеннейший сеньор гранд.

– О, это очень дорогой перстень! Подарок славного барона де…

– Крепче, крепче вяжите. Теперь вон на балку, на сучок вещайте… да не так высоко. Ага.

Что произошло в амбаре, не видел ни император, ни любопытный староста, лишь только дон Эстебан, юный аристократ, паж и посланник славного короля Альфонсо, вышедший на двор примерно через полчаса после начала непонятного, но вполне колдовского действа.

– О, Боже, Боже!!!

Пошатываясь, подросток тяжело осел наземь, вернее – сполз, прислонившись спиной к стенке амбара, покачал головой и… заплакал. Громко, никого не стесняясь, навзрыд.

– О, Моренетта, Смуглянка… Нет! Этого не может быть, но… Я сам, сам слышал.

Подойдя ближе, Вожников уселся рядом и, обняв паренька за плечи, тихо сказал:

– Да, мавры похитили Моренетту, я знаю. Поэтому их и ищу.

– Знаете?! – в ужасе поднял заплаканные глаза дон Эстебан.

– Не знаю только, где они ее спрятали, – князь оглянулся на старосту и с улыбкой помахал рукой. – Все в порядке, они были одни.

– Ну, слава Святой Деве, – сидевший на старом бочонке дядюшка Пепе с облечением поднялся на ноги и зашагал в дом. – Теперь бы еще наших ребят дождаться – может, скажут чего про беглеца? А не скажут… – староста смачно зевнул. – Так и черт с ним.

– Где спрятали, пленный не говорит, – дождавшись, когда крестьянин уйдет, тихо промолвил гранд. – Но она спрашивает… Я видел – как! Уверен, эта девчонка – ведьма!

– Не ведьма, я ж говорил уже – у нее справка есть… была, – Егор зябко поежился и усмехнулся. – И вообще, это очень добрая и хорошая девушка.

– Нет, ну с этим-то я согласен, – вдруг улыбнулся дон Эстебан. – Да, добрая и хорошая… и очень красивая! Только немножко колдунья. Так, чуть-чуть.

В этот момент дверь амбара, заскрипев, распахнулась, и во двор вышла бледная, едва стоявшая на ногах Аманда. Сделала пару шагов и упала бы, кабы не поддержал вовремя подбежавший князь:

– Ну, что там? Как? Где Моренетта?

– Они спрятали ее у заброшенной часовни Святого Искле, – тихо, без всяких эмоций, изрекла девушка.

Вожников обрадованно хмыкнул:

– Ну, так я и знал! Верней, догадывался. Ну, слава богу, пропажа нашлась!

– Господин, – темноглазый мальчик – хозяйский слуга, сын или племянник – с поклоном подбежал к Егору. – Вернулись Жузеп с Диего.

– О, вернулись-таки! И что сказали про беглеца?

– Они его не видели.

– Разгильдяи!

– Видели воинов. Целый отряд. Человек с полсотни. Скачут сюда.

– Что-о?!

Во двор и на околицу со всех домов уже выбегали люди, кто с дубиной, кто с копьем, а кто и с косою; старики, на ходу оглядываясь, поспешно уводили в ущелье женщин и детей. Было чего опасаться! Большой отряд облаченных в доспехи воинов несся к деревне во весь опор! На кончиках копий колыхались разноцветные флаги, развевались плюмажи над шлемами рыцарей, и оранжевое вечернее солнце плясало на треугольных щитах. Пока еще никто толком не разглядел цвета на гербах и стягах, но точно было видно – не красно-желтые, а значит – не Арагон, не свои – враги! Враги, да – здесь, в эту эпоху, каждый чужой считался врагом априори. Средние века!

Один Вожников особо не волновался. Не арагонцы? Тем лучше! Однако хотелось бы поскорее узнать – кто?

Князь присмотрелся… и ощутил, как радостно забилось сердце! Два золотых льва на алом поле – нормандский герб! Свои! Черт побери, свои! А на щите у несущегося впереди всех рыцаря в закрытом забралом плоском шлеме – саладе, столь же неудержимо несся вперед серебряный единорог на лазоревом фоне – герб славного рода баронов Сен-Клер!

– Не надо бояться!

Махнув рукой, Вожников перемахнул через ограду, встречая рыцарей веселой усмешкой:

– Ну, здравствуй, мой славный Арман! Что встал? Не узнал или из-под шлема не видно? Так забрало-то подними, ага!

Глава 14

Кому – что!

– Мы получили ваше письмо, сир! – спешившись, шевалье де Сен-Клер снял с головы шлем и опустился на левое колено. – То самое, в котором вы говорили о венецианском флоте. Наш славный Ла Гир тотчас же отправился к дожу, а я… а мы… А мы решили проехаться через Террасу в Манресу, то есть – это я предложил, набрал добровольцев… Думал, мало ли, вас встретим, сир. И вот – встретили!

– А посты в приморских городках выставили?

– Где смогли – да! И суда пустили, пусть присматривают.

– Молодцы!

Князь от души хлопнул Сен-Клера по плечу, от чего сей славный юноша едва не свалился наземь, и, вспомнив, осведомился, не пришла ли подмога из Германских земель?

– Приехал от них гонец с небольшой свитой, – поднявшись на ноги, пояснил Сен-Клер. – Войско – русские латные дружины и орденская конница пару дней назад выступили из Руссильона.

– Значит, скоро будут, – довольно улыбнулся Егор. – Что еще говорил гонец?

– Ничего не говорил, сир, – рыцарь пожал плечами. – Но привез письмо от вашей супруги.

– Письмо?!

Воскликнув, Вожников обрадованно потер руки, все ж таки, что ни говори, а по жене-то соскучился, даже во сне ее видал пару раз, то в образе римской гетеры, а то – в виде солистки какой-то рок-группы, в узеньких джинсах и с гитарой наперевес. Вот оно, оказывается, к чему сны-то такие снились – к известию!

– Ну давай же скорей его сюда, письмо-то!

– Ах, сир, – нормандец неожиданно вздохнул и потупился. – Я бы и рад, но к тому нет совершенно никакой возможности, ибо гонец оставил письмо при себе, сказав, что передаст его только лично вам в руки. Видать, послание-то – интимное… – при этих словах рыцарь закатил глаза. – Ах, так и представляю себе, что там написано!

– Эй, эй! – князь шутливо погрозил кулаком. – Что это ты там себе такое представляешь, а? Спокойней, мой славный Арман, спокойнее. И все же я чертовски рад тебя видеть… Ого! С тобой еще и англичане!

– Лучники, сир. Напросились – уж пришлось взять. Как и вон этих, – шевалье кивнул на всадников в длинных рясах, монахов, среди которых Вожников с удивлением узнал и начальника инквизиции Матаро брата Диего, уже сошедшего с коня и подходившего к императору.

– Рад видеть вас в добром здравии, ваше величество, – поклонившись, произнес по латыни монах.

Его несколько суховатое, но не лишенное приятности лицо университетского профессора и записного интеллигента светилось добродушием и самой искренней радостью.

– Мы, видите ли, пользуясь случаем, решили все же изловить оборотня… Хотя я в него и не верю.

– И правильно делаете, что не верите, – нахмурившись, заметил Егор. – Это не оборотень – человек.

– Человек?!

– Существо, одержимое манией кровавых убийств!

– О, Пресвятая Дева… Так мы должны его остановить!

– Конечно, должны, друг мой! – Вожников махнул рукой и улыбнулся. – И, кстати, о Деве. Здесь неподалеку есть заброшенная часовня Святого Искле.

– Да, мой сеньор, знаю такую.

– Вот туда-то мы как раз сейчас и отправимся – и со всей возможной скоростью.

Кроме князя, брату Диего очень обрадовалась и Аманда, пользуясь моментом, упросившая добродушного инквизитора сказать всем деревенским, что она никакая не ведьма, что досточтимый монах и сделал со всем своим благодушием:

– Эта добрая девушка не занимается черным колдовством, я сам лично допрашивал ее и убедился, что он не связана с Дьяволом, хоть и имеет кое-какой дар. А кто считает иначе, чем святая инквизиция… – тут в голосе монаха вдруг прорезалась сталь, – тот сильно об этом пожалеет, ибо всякий, идущий против мнения Святой Матери-церкви, есть подлый и невежественный еретик, достойный самой суровой, но справедливой кары!

Услыхав такое, опешившие крестьяне попятились и принялись кланяться всем подряд – брату Диего, императору, шевалье де Сен-Клеру и – на всякий случай – Аманде.

В деревушке долго не задержались, не прошло и получаса, как обретший нового командира отряд и примкнувшие к нему парни с Амандой, уже подходили к оскверненной часовне. Лошадей и большую часть отряда пришлось оставить внизу, лишь немногие сопровождали Егора на подъеме по обрывистой узкой тропе: славный рыцарь Арман де Сен-Клер, дон Эстебан де Сикейрос-и-Розандо (напросился, не прогонять же?), конечно же – брат Диего, а также «ватажка», кроме раненого Лупано, и юная… «не ведьма, а честная добрая девушка».

Поднимались со всей осторожностью, долго, и, когда вышли к часовне, оранжево-золотистое солнце уже наполовину скрылось за синим маревом гор.

– Да-а, – оглядев нагроможденья камней, Вожников озадаченно присвистнул и посмотрел на Аманду. – Ты точно знаешь, где искать?

– Я видела все глазами этого мавра, – девчонка насупилась и, чуть помолчав, резко указала рукой на усыпанное обломками камней основание полуразрушенной башни. – Смуглянка там, в нише.

Обернувшись, князь махнул рукой:

– А ну-ка, парни!

Альваро Беззубый, Агостиньо Рвань и Энрике Рыбина тут же бросились таскать и отбрасывать камни, употели, но вскоре ниша оказалась расчищенной, и князь, отослав парней в сторону, в благоговеньи склонился над закутанной в рогожку статуей, разрезал веревки…

– Господи! – заглянул из-за плеча Егора монах. – Какая странная… Очень похожа на…

– Это она и есть, – шепотом промолвил Вожников. – Не верите, так попробуйте сдвинуть с места.

– Но…

– Ее похитили мавры… не сами, а с помощью того, кого вы называете оборотнем… – князь не без удовольствия наблюдал за удивленным инквизитором. – Он рыщет где-то неподалеку, здесь этот маньяк, нелюдь… Сначала мы изловим его, а затем тайно вернем Моренетту в монастырь на горе Монтсеррат!

– А почему тайно? – прошептал брат Диего.

– Потому что никто не знает, что Смуглянка похищена, – терпеливо объяснил Вожников. – Никто и не должен знать… кроме тех, кто уже знает. Включая вас, мой друг!

– Обо мне не беспокойтесь, сир, – поклонился монах. – Никто ничего не узнает. Что же касаемо оборотня… или, как вы его назвали – Нелюдя…

– Я знаю, как его взять, – князь неожиданно усмехнулся и повысил голос: – Будем ловить, как рыбу!

– На живца? – усмехнулся дон Эстебан.

– На тыквенные семечки!

Булочник Фиделино, он же – брат Флориан, он же – Нелюдь или просто – Существо – неспешно поднимался по узкой тропинке в гору, на перевал Сан-Иглесио, и налетевший ветер развевал его монашескую рясу, которую «брат Флориан» вовсе не считал нужным сменить – не на что, да и зачем? Мало ли в этих местах странствующих монахов? Кто к Моренетте идет, кто – обратно…

В стороне от дороги, слева, показалось селение – не слишком большое, но и не маленькое, дюжины полторы крытых соломой и терракотового цвета черепицей домов с амбарами и хозяйственными постройками. Имелась даже небольшая, но очень красивая церковь с высокой колокольнею, рядом с которой, на площади, шумел рынок.

Туда-то Нелюдь и завернул – он любил многолюдство, где еще лучше всего спрятаться, как не в толпе? И там же, в толпе, удобнее всего присмотреть очередную жертву… вот хоть этого славного юношу с аристократически бледным лицом и чудными золотистыми локонами! Какой он худенький, стройный… и – судя по одежде, не из мужиков. И как только такого занесло в эту глухую деревню? Впрочем, как занесло – понятно: как всех – паломник! Ах, какая тонкая шея… жаль, проклятые мавры отобрали рыцарскую «лапу» с железными когтями… придется так, ножом… чего только ни сделаешь во славу животворящего Солнца!

Бледный юноша шел по рынку не торопясь, приценивался к товарам, что-то покупал по мелочи, а вот громко спросил, не продает ли кто сушеные тыквенные семечки? Ишь ты, тоже любитель, оказывается! Кстати, о семечках… неплохо бы купить.

– Где, вы говорите? За углом, на околице… ага…

На околице! Что ж, тем лучше.

Предчувствуя большую удачу – Солнце останется довольным и сытым! – «брат Флориан» действовал нагло, да и чего было скрываться-то? Просто нагнал бледнолицего парня, улыбнулся открыто и добродушно:

– Семечки покупать идете?

– Угу.

– Я тоже бы горсточку купил – грешным делом, люблю.

– Так идемте, святой отец!

– Святой брат, брат… брат Флориан – таково мое имя.

Идти пришлось недолго – завернули за угол, вот уже и околица, а там, у забора, возле небольшого, набитого тыквенными семечками, мешка, расположись в лопухах двое – верзила внадвинутой на глаза широкополой соломенной шляпе и неприятный на вид парень с плоским лицом и какими-то неживыми, как у снулой рыбы, глазами.

– Это вы здесь семечки продаете? – подойдя, весело поинтересовался бледнолицый юноша.

– Ну, мы.

– Насыпьте пясточку… и моему спутнику – тоже. Ну, – парнишка осмотрел на монаха. – Что вы стоите? Берите же! Подставляйте ладони.

«Брат Флориан» протянул руки, парень с рыбьим лицом наклонился к мешку, а его сотоварищ вдруг вскочил на ноги, отбросив в сторону шляпу…

Конечно же Нелюдь сразу почуял неладное, вот только сделать ничего не успел, увидел только летящий в лицо кулак, а дальше – искры… и темнота… блаженная, теплая и словно бы даже родная.

– Как вы узнали, что он сюда придет? – краем глаза глядя, как ловко вяжет пленника Энрике Рыбина, тихо осведомился дон Эстебан. – Не поверю, что просто так, на удачу… Скажите, сир, вы ведь точно знали?

– Знал, – поднимая упавшую в траву шляпу, отрывисто кивнул Егор. – Просто увидел сон. Вещий. Ну и Аманда кое в чем помогла.

– Эта девчонка? Я же говорил, что она – ведьма!

– Да нет же! – князь махнул рукой. – Хоть брата Диего спросите – нет!

– Впрочем, до того мне нет никакого дела, сир, – потупился юный гранд. – Я бы только хотел, если это возможно, участвовать в церемонии возвращения… в тайной церемонии, я хотел сказать!

– Так вы догадались?!

– Я понял, что наша находка – не простая статуя, – юноша вежливо улыбнулся. – К тому же кое-что услыхал. Там, у часовни, вы говорили куда громче, чем надо бы.

– Да-а-а… – покачал головой Вожников. – Верно говорят, что знают двое – знает и свинья.

Дон Эстебан недоуменно вскинул глаза:

– А! Так тут еще и марраны замешаны! Ну да, вы ж говорили про мавров.

Егор невольно улыбнулся: марраны – «свиньи», так участники Реконкисты называли обращенных в христианство евреев, а при чем тут были мавры, князь так и не понял. Впрочем, наверное, дон Эстебан именно мавров и имел в виду – это ж именно мавры заварили все кашу с похищением Святой Монтсерратской Девы!

Отец Бенедикт, настоятель монастыря на горе Монтсеррат, не мог скрыть радости:

– Господи Иисусе! Нашли! Привезли! Господи… Даже не верится! Но… как же вы смогли, ведь Смуглянка…

– Я же вам говорил, что смогу, – разведя руками, улыбнулся Егор. – Вот и выполнил обещанное.

– Да-а-а…

Стоя в вырубленной скале часовне, аббат не отводил взгляда от возвращенной на свое законное место Моренетты, все бормотал молитвы. А затем вдруг выпрямился, обернулся, сверкая взором:

– Теперь мы устроим такой праздник, что…

– Эй, эй, святой отец! – тут же предостерег князь. – Какой еще праздник? Помните, что это дело тайное!

– А мы отпразднуем день святого Иксле! – находчивый аббат потер руки. – Так отпразднуем что… Чтобы Смуглянке было приятно. Ну – и нам. Тем, кто знает…

Отец Бенедикт обернулся, осенив крестным знамением тайно собравшихся в часовне людей, всех тех, кто тем или иным образом оказался причастным к тайне. Князь Егор, дон Эстебан, Аманда и местные – сутулый и худой монах, кастелян отец Амврозий и светловолосый мальчишка-хорист Матиас. По лицу последнего градом катились слезы.

– А резчик по дереву? – вдруг вспомнил князь. – Тот самый, что сделал копию?

– О, он знает, что мы заказали ее, дабы поставить в далекой часовне. Там и поставим! – аббат хитро прищурился. – В часовне Святого Искле! Заново отстроим и освятим.

Хор мальчиков пел «Stabat Mater dolorosa» – «Предстояла печальная Мать» – грустный и величавый гимн, посвященный страданиям Божьей Матери у креста, вскоре сменившийся песнью не менее красивой, но куда более радостной и даже, можно сказать, веселой. Ах, как звучали чистые детские голоса, как рвались к небу, высоко-высоко, казалось, к самому Господу!

Собравшиеся в просторной церкви паломники утирали слезы, а после службы, по одному, по очереди, пошли поклониться Черной Мадонне, поделиться новостями, поплакаться да испросить благодати для себя, для других, для всех христиан.

Князь Егор уже спустился в трапезную, когда его догнал запыхавшийся Матиас:

– Отец Бенедикт хочет говорить с вами!

– Хочет – поговорим. Веди.

Вслед за юным хористом Вожников направился в келью аббата, обставленную просто, но со вкусом – узкое, безо всяких украшений, ложе, простой дощатый стол, но изысканные резные кресла, серебряные, тонкой работы, подсвечники, а уж висевшее в углу распятие, наверное, могло бы принадлежать руке самого Микеланджело или Челлини, если б эти великие мастера жили в то время.

– Присаживайтесь, мой дорогой друг! – выпроводив мальчишку, отец Бенедикт радушно потянулся к стоявшему на столе серебряному кувшину. – Выпьем вина – сегодня праздник. Можно.

– Выпьем! – кивнул князь. – С хорошим-то человеком – почему бы и нет? Тем более, вы правы – праздник.

– Вы вернули нам Моренетту, – сделав долгий глоток, настоятель поставил бокал. – И я знаю – теперь знаю – как вам это удалось. Вы – не простой человек! Особа, о могуществе которой давно ходят легенды. Император германских земель, великий князь Руссии, сюзерен французов и англичан… и враг Арагонской короны! Но… вы де не можете быть врагом! Неужели, после того, что вы сделали для всех нас, ваши войска будут жечь наши нивы, убивать наших людей…

– Я бы не хотел ни жечь, ни убивать, – жестко промолвил Егор. – Поверьте, эти детские игры в войнушку интересуют меня меньше всего. Я не требую ничего страшного, ничего такого, что могло бы пойти вам во вред. Просто присоединиться к Империи – разве это плохо? Вспомните великий Рим, и поверьте, я хочу решить дело миром. Тем более у нас – есть общий коварный и сильный враг.

– Вы имеете в виду мавров? – аббат снова налил вина. – Да, это сильный враг. Но мы справимся с ним вместе, так?

– Хотелось бы. Хотя вы сами заметили – Арагон – мой враг.

– Нет, нет! – опустив бокал, отец Бенедикт с живостью махнул рукою. – Мы не должны враждовать. Вы – вернули нам нашу заступницу… Я знаю многих прелатов, весьма влиятельных людей в Арагоне и Кастилии, поверьте, мое слово кое-что значит. Войны не будет! Я сделаю для этого все, клянусь Моренеттой и посохом святого Петра!

Какие только флаги ни развевал налетевший ветер под стенами грозной Гранады, древней столицы эмиров, города многочисленных рынков и мечетей, бывшей сокровищницы великих халифов, осколка былого величия добравшегося до Европы ислама. Золотые львы – английские, нормандские, королевства Леон – выпустив когти, грозно скалили зубы, сверкали королевские лилии, высились кастильские замки, переливались желтым и красным знаменитые арагонские столбы! Даже новгородские медведи – и те присутствовали, а как же – знаменитая кованая рать под командованием воеводы Онисима Раскоряки, установив напротив неприступных городских стен метательные орудия и пушки, деловито крушила оборону врага.

– Неприступные, говорите? – ухмылялся черный от пороховой пыли пушкарь – Амос из Новгорода. – А вот уже поглядим, какие они неприступные. А ну, робятушки, готовы?

– Готовы, господине Амос!

– Биляр, как с бомбардами?

– Готовы!

– Ну, тогда давай залп!

Вздрогнула земля. Выплюнув ядра, утробно рявкнули огромные, из сварных полос, бомбарды. Им вторили пушки поменьше – гаковницы, тюфяки… Совсем уж малый калибр опытные артиллеристы Амос с Биляром покуда придерживали для вражеской кавалерии и пехоты, кои, по всем прикидкам, вот-вот должны были рвануть за ворота на вылазку, не дожидаясь, когда мощные русские пушки окончательно превратят укрепления в пыль.

После пятого залпа разом обвалились сразу три башни, послышался торопливый сигнал трубы, и под рокот боевых барабанов вырвался из-за стен отряд всадников. Сразу же взявших на сабли замешкавшуюся аугсбургскую пехоту.

– Эх, предупреждал же! – с досадой махнул рукою Амос. – Дали б сперва выстрелить, а уж потом…

– Да пусть их, потешатся! – сквозь зубы просипел сидевший на коне воевода. – Вишь, как в нетерпении-то все! Мочи нет, как помахать мечами охота. Пущай помашут, а ты, Амосе, картечь пока приготовь.

– Уже приготовил, батюшко! Ужо. Сладким-то не покажется.

– Ну и славно, теперь токмо сигнала жди! – повернувшись в седле, славный Онисим Раскоряка зычно подозвал к себе вестового. – К Джону скачи, пущай лучники его начеку будут – чую, вражины попытаются вырваться. Аркебузирам, арбалетчикам – то же самое… Ох, княже! Извини, не заметил.

– Пустое, – подъехав, Вожников, в сверкающих, доброй новгородской работы, доспехах, в немецком, с поднятым забралом, шлеме, украшенным золоченой короною, не сходя с коня, кивнул воеводе и ратникам. – Ну, как тут у вас? Картечь зря не тратили?

– Да придержали, как ты, княже, велел, – быстро доложил Онисим. – Стрелки да лучники тоже поставлены по твоему слову.

– Хорошо, – Егор с улыбкой кивнул, глядя на мчащуюся во весь опор только что вырвавшуюся из города конницу мусульман. – Смотри, Онисим – на тебя вся надежда. Ты теперь над всеми старший – над англичанами, фрязинами, немцами…

– Так, княже, ты сам-то командовать не будешь? – поведя могучим плечом, осмелился спросить воевода.

Коренастый, в черных миланских доспехах, он выглядел сейчас как нельзя более незыблемо и грозно.

– Я бы и рад, – князь развел руками. – Да не могу! Императору надобно впереди всех, на добром коне красоваться, славных рыцарей за собой в сечу вести… Красиво все будет! Только вот главные-то при осаде вовсе не рыцари, а пехота да пушкари.

– Да уж, – охотно кивнул Раскоряка. – Мы люди простые, не гордые. Город на пушки возьмем, а уж слава пущай рыцарям достается.

Вожников громко расхохотался:

– Ничего, друже Онисим, и тебя, и людей наших слава воинская не минует. Да и награда не обойдет! Ладно… гляжу, пора мне – вон, скачет уже славный шевалье де Сен-Клер.

– Сир! – нормандец осадил коня рядом с императором. – Славные рыцари ждут вас, дабы броситься и разгромить врагов!

– Ждут, так поскачем, мой верный Арман, – на ломаном французском промолвил князь. – Поехали, что же…

– Ваше копье у меня, сир. Велите поднять ваше знамя?

– А что, еще не подняли? Поднимайте! Да трубите погромче в трубы!

Почти непроходимые горы Сьерра-Невада и море на этот раз не помогли эмирату, не защитили. Верные люди показали на перевалах надежные тропы, а венецианский флот перевез остальных. Малагу взяли с ходу, теперь оставалась столица, Гранада, древний город, осененный красным стягом с желтой арабской вязью – «Нет завоевателя, кроме Аллаха!»

Ах, Юсуф ибн Юсуф, неверный и своенравный кастильский вассал, замысливший лихое дело… Похоже, не помог тебе черный колдун Мардар!

Все славные рыцари – молодой король Арагона Альфонсо со своим верным пажом доном Эстебаном, могущественный кастильский регент (тот еще интриган) дон Фернандо де Антекера, принц Энрике – сын доброго португальского короля Жуана – и множество особ рангом помельче, склонив головы, приветствовали Вожникова, как всеми признанного властелина. Еще бы – клирики подсуетились, да и в долгах были все, как в шелках… Фуггеру должны… сиречь – императору, князю. А князь торжественно обещал скостить проценты. Вот только врагов разобьем и…

И задерживаться за Пиренеями Егор долго не собирался – о том тоже все знали. Покончить с нежданной опасностью, вырвать из испанского бока занозу – Гранадский эмират (формальный вассал Кастилии, кстати!) – и дальше править спокойно и мудро, поддерживая то одних, то других по древнему римскому принципу «разделяя и властвуй».

– Виват императору!

– Слава курфюрсту!

– Эрцгерцогу Руссии слава!

– Хорош орать, – кивая на быстро приближающихся врагов, поморщился Вожников. – Ну, поехали биться, что ли…

Князь опустил забрало, взял в руку поданное и. о. оруженосца – Сен-Клером – копье, опустил…

Разом упали на упоры рыцарские копья! Красиво – любо-дорого посмотреть. Ударили оземь копыта боевых коней. Звонко протрубили трубы, тряхнув разноцветными перьями, наклонились шлемы. Миг – и закованная в латы конница, ведомая своим императором, понеслась на врага железной несокрушимой лавою!

Поднимая пыль, копыта вгрызались в землю, рокотали барабаны, звенели подпруги, а кто-то позади с восторгом колотил мечом о щит!

О, этой лаве противостояла вовсе не легкая пехота – такие же латники, только под зеленым знаменем Пророка. Вел их рыцарь в золоченых доспехах, с серебряным полумесяцем на круглом щите. Мавританские шлемы чем-то напоминали московские или ордынские – такие же вытянутые, с забралами-полумасками и кольчужными бармицами. А вот у того воина, что скакал сейчас впереди, шлем был не совсем обычный – изысканный, круглый, с изящным забралом… такой шлем только что появился в Италии, и называли его – армэ.

Мусульманские воины давно уже опустили копья и сейчас мчались на врага… осталось уже метров двадцать… десять… пять…

Две лавы сшиблись со страшным треском и скрежетом!

Кто-то, выбитый мощным ударом, сразу же вылетел из седла, кого-то пронзили насквозь, несмотря на доспехи, копья же сломались почти что у всех. Да и не нужны они теперь стали, копья. В ход пошли мечи, секиры, шестоперы, булавы – у кого что было, кому что нравилось, кто к чему привык.

Машина битвы набирала обороты, словно какой-то гигантский механизм, механизм смерти, действующий совершенно независимо от людей. Со всех сторон слышались крики, стоны раненых, проклятья и скрежет, звон. Где-то палили пушки, и ветер сносил едкий пороховой дым прямо на рыцарей обеих армий.

Мавр с серебряным полумесяцем на щите, отбросив обломок копья, выхватил из-за пояса кистень с тремя шариками на стальных цепях. Размахнулся… Как ни уворачивался Егор, а все же один из шариков угодил ему в шлем, напрочь смяв корону. Мягкий подшлемник смягчил удар, однако все же в голове словно б ударил колокол, Вожников даже пошатнулся в седле – и эта его слабость не ускользнула от внимания мавра. Враг стал наседать, нанося удары в большей степени беспорядочно, нежели прицельно, теперь важной сделалась вовсе не точность, а натиск – неудержимый, тупой. Со свистом рассекая воздух, сверкающие на солнце шары кружили над головой князя, словно связанные цепочкою пули, словно стальные осы, готовые ужалить в любой момент.

Быстро овладев собой, Егор подставил под шары щит с изображением серебряных новгородских медведей и все той же короны, по которой как раз и пришелся удар – два-три шара с грохотом и звоном ударили один за другим, третий же чуть поотстал – на то и рассчитывал князь: резко повернул щит боком, поймав шар в вырез для копья, словно в лузу. И тут же дернул на себя, одновременно ударив мечом в голову неприятеля… конечно же не попал – мавр оказался слишком уж опытным воином, увернулся – однако Вожников и не стремился к точности, главное сейчас было – лишить врага мощного и малопредсказуемого оружия… что и случилось! Вытащенный из латной перчатки кистень, описав кривую дугу, полетел наземь… а меч князя наткнулся на вражеский клинок, судя по звону – исключительно доброй и закаленной стали. Кто б сомневался!

Тяжелый рыцарский меч – оружие не для фехтования, каждый просто стремился как можно скорей нанести сокрушительный удар, не бить, так, хотя бы ранить. В качестве оборонительной меры можно было подставить щит или собственный клинок, как только что сделал мавр – но все это было чревато: сильный – сверху вниз – удар обычно разваливал щит пополам, клинок же запросто мог сломаться. Не всякий, конечно… Эти – те, что что у мавра с князем – не ломались, лишь зло звенели – дзынь, дзынь…

Дзынь!!! Удар Вожникова, попав врагу в шлем, соскользнул, угодив на излете в железный наплечник, Егор даже чувствовал, хотя и не видел, как под забралом презрительно усмехнулся враг. Усмехнулся и сам нанес быстрый удар, целя в сочлененье доспеха… Князь подставил шит, и вражеский меч застрял в нем секунды на три, не более… Все эти три секунды Вожников, повернув клинок плашмя, с яростью колотил по вражескому шлему, исходивший от этого грохот напоминал старт самолета или космического корабля… ну, по крайней мере – шум поезда. Можно себе представить, что творилось в голове у мавра! Бедолага не в силах был поднять меч… пошатнулся в седле…

Видя такое дело, исполняющий обязанности оруженосца, славный шевалье де Сен-Клер, живо спрыгнув с седла, поднырнул под вражеского коня, ловко перерезав подпругу.

Мусульманин с грохотом полетел наземь, подняв тучу пыли и ударяясь шлемом о плоский серый камень.

Сен-Клер выхватил из-за пояса кинжал, прозываемый мизерикордия – им добивали раненых.

– Не надо! – спешившись, Егор поднял забрало и приказал: – Просто сними с него шлем.

Кивнув, нормандец проворно исполнил указанное…

Честно говоря, Вожников не особенно-то и удивился, узнав в рыцаре серебряного полумесяца старого своего знакомца, самозваного кабальеро Алонсо де Риверу… или как его там звали по-настоящему, по-мавритански…

А вокруг все уже закончилось, закончилось полной победой императорского воинства! Уже победно трубили трубы, реяли на ветру стяги и пушки, салютуя, палили в светлое, едва тронутое белыми полупрозрачными облачками небо.

– Славный пленник! – одобрительно промолвил Сен-Клер. – Судя по всему – он не из простых рыцарей, можно будет взять хороший выкуп.

– Ты думаешь, мне так уж нужны деньги, славный Арман? – усмехнулся Егор, вглядываясь в бледное, с рыжеватой щегольской бородкой, лицо поверженного мавра.

Юный шевалье расхохотался:

– Конечно же не нужны, сир! Как и нашему славному Ла Гиру! Но вы не такой, как Ла Гир, и не будете зря убивать. И… если вам не нужен это пленник…

Тут молодой рыцарь замялся, видать, устыдясь собственной наглости.

– А ты, видно, хочешь взять за него выкуп, мой юный друг? – тут же догадался Вожников. – Так и быть – этого пленника я дарю тебе!

Лежавший в траве мавр вдруг открыл глаза и, сдержав стон, с ненавистью взглянул на торжествующих победителей.

– Вы славно сражались, сеньор, – князь улыбнулся поверженному и кивком указал на оруженосца. – Этот молодой человек – славный рыцарь Арман де Сен-Клер из Нормандии. Ваша жизнь теперь принадлежит ему.

Сен-Клер помог врагу подняться на ноги:

– О, для меня большая честь познакомиться со столь славным рыцарем.

– Думаю, вы не получите за меня ни гроша, – по-каталонски произнес пленник. – Лучше убейте.

– Не получу? Ой ли? – все прекрасно поняв – каталонский язык весьма близок к французскому – шевалье де Сен-Клер прищурился и хитро улыбнулся. – Я же не слепой, месье! Хотите, оценю ваши доспехи? Судите сами: один ваш панцирь толедской работы как минимум на три дюжины золотых потянет, это не говоря уж обо всем остальном… Да еще конь с попоною! О шлеме я даже судить не берусь – никогда такого не видел! Но, судя по всему – отнюдь не дешевый.

– Не дешевый, – скосив глаза на князя, неожиданно усмехнулся мавр. – Что ж, делайте, что хотите.

– Тогда дайте мне слово, что не сбежите, и идите во-он к тому золоченому шатру, – Сен-Клер указал пальцем.

– Слово? – удивленно переспросил пленник.

– Только не говорите, что слово, данное неверному, ничего не стоит, – поспешно промолвил Егор. – Вы же – свободная личность, рыцарь, а не баран, покорно идущий на бойню. А слово рыцаря нерушимо, вам ли не знать?

– Так даете слово? – поглядывая на городские стены, нетерпеливо переспросил Арман.

– Черт с вами… Даю!

Махнув рукою, мавританец оглянулся на город, с горькой улыбкой взглянув на вывешенное на воротной башне позорное белое полотнище, и, сплюнув, понуро зашагал к шатру.

– Они сдались, сдались, сир! – взметнувшись в седло, ликовал нормандец. – Все так, как вы и рассчитывали! Теперь город наш – на три дня. О, будет много добра и пленников!

– У тебя уже есть пленник.

– О! Это ваш подарок, сир.

Остановив коней у распахнутых ворот, все высочайшие особы – молодой король Арагона Альфонсо с верным пажом доном Эстебаном, напыщенный кастильский регент Фернандо де Антекера, сын португальского короля Жуана Энрике, позднее прозванный Мореплавателем – приветствовали своего сюзерена.

– Они сдали город, сир, – довольно улыбнулся Альфонсо. – Все, как вы и предсказывали… Так как насчет процентов? Может быть, прямо сейчас, с этой добычи и вычтете?

– Может, вообще прощу, – Вожников едва сдержал усмешку, глядя в сделавшееся недоуменно-радостным лицо арагонца. – Только взамен будете держать войско по всему побережью – от Таррагоны до самых гор.

– О, это мы запросто, сир!!! Так что – поскачем в город?

– Поехали, – махнул рукой князь. – Как и договорились – каждый в свой квартал.

Об этом и правда договаривались еще загодя – кому где грабить, чтоб друг другу не мешать. Император, как и положено, взял себе центр, остальные все распределили по жребию, а сейчас потирали руки, вовсе не скрывая ни азарта, ни алчности. А что? Война для победителей – выгодное дело!

Отразившись эхом от стен домов, зацокали по мостовой копыта коней, кое-где уже раздались крики и женский визг – победители пользовались своими правами. Город был сдан. Правда, эмир Юсуф ибн Юсуф бежал еще загодя, но князь рассчитывал на флот венецианского дожа – те должны были перехватить беглеца… впрочем, а кому теперь тот был нужен?

Был нужен другой. Тот, кто все организовал, кто – по сути-то – едва не похитил Черную Мадонну, кто…

– Вас спрашивает какой-то юноша, сир! – выскочив из-за угла, с золотым блюдом под мышкой, доложил шевалье Сен-Клер.

– Юноша?

– Да вон он идет.

Узкие разноцветные штаны, обтянутый синим бархатом панцирь – бригантина – голубой, с длинным белым пером, берет, золотистые локоны… и такое знакомое лицо!

– Аманда! Что ты здесь делаешь? Я же сказал…

– Вы не сыщете его без меня, сир, – подойдя, вежливо поклонилась девчонка.

– О ком ты говоришь?!

– О том, о ком вы думаете.

– И ты знаешь, где его искать?

– Знаю. Я чувствую. Но я…

– И я знаю, что ты не ведьма! – хохотнул князь. – Ладно, веди.

– Не все! – Аманда предостерегающе подняла палец. – Только вы, сир… и я. С остальными он очень быстро расправится – и возьмет себе их силу.

– Слышали? – Вожников повернулся к свите. – Оставайтесь здесь и ждите.

– Но, сир…

– Впрочем, – с лукавой усмешкой князь посмотрел на Сен-Клера. – Можете пока заняться весьма приятным и полезным делом.

Весело подмигнув нормандцу, юная ведьма махнула рукой:

– Да мы скоро, ага. Не успеете «Отче наш» прочитать.

Следуя за девушкой, Егор протиснулся сквозь узкий проход, оказавшись в узком, заставленном каким-то бочками дворе.

– Отсюда рукой подать до дворца, – обернувшись, пояснила Аманда. – Полагаю, стража уже сбежала.

– А колдун?

– Он ждет вас, сир! Знает, что вы придете, и попытается околдовать. Вряд ли у него выйдет, – пожав плечами, девчонка презрительно – совсем по-мальчишечьи – сплюнула.

– Почему ты так уверена? – удивился князь.

– Потому что вы не очень-то верите в колдовство… Как вот и брат Диего не верит. Но помните! – Аманда вдруг всплеснула руками. – Колдуна нельзя поразить ни мечом, ни копьем… ни стрелой, ни пулею… ни…

– Ничего! – усмехнулся молодой человек. – Думаю, хороший хук в печень ему вряд ли понравится.

– Что-что?

– Долго еще?

– Вот. Лестница. Он там – я чувствую. Ждет!

Магрибский колдун Мардар в черных, развевающихся – хотя не было никакого ветра – одеждах, ожидая соперника, колдовал над пламенем свечи и серебряным тазом, в котором плавало вырванное человеческое сердце. Еще теплое, оно дымилось, исходя свежей кровью, труп слуги с растерзанной грудью валялся рядом, в углу.

Вот послышались шаги…

– Ты пришел? Наконец-то!

С кривой торжествующею улыбкой колдун поднялся навстречу вошедшему князю, вытянув вперед окровавленные руки:

– Заклинаю тебя всеми демонами мира, девятью ифритами и эти сердцем, что еще недавно билось в груди… а теперь мертво – как будешь мертв и ты! Горе тебе, нечестивец! – Мардар гулко захохотал и от сатанинского смеха его, побледнев, упала на пол Аманда, из носа и ушей ее потекла кровь…

Егор этого не видел. Не оглядывался. Просто шел.

– Ты что ли, Мардар? Балаган тут какой-то устроил…

– О, нечестивец! Умри-и-и-и!

– А чего сразу обзываться-то? – подойдя ближе, усмехнулся князь. – Боксера каждый обидеть может…

Оп!!!

– Но не каждый успевает извиниться!

Как и предвидел Вожников, кривой удар в печень колдуну не понравился. Скривившись от боли, бедолага что-то зашипел… и, получив изящный апперкот в челюсть, рухнул, словно порезанный серпом сноп.

Князь подул на кулак:

– Всего и делов-то! Эй, эй, Аманда! Ты что там лежишь-то? Вставай!

Холодный осенний ветер гнал по небу серые клочковатые облака, бросая на слюдяные окна горсти дождя, гудел в печной трубе, завывал, словно нечистая сила.

– А погодка-то испортилась, милый! – княгинюшка поднялась с ложа нагою – кого было стесняться-то, уж точно не мужа!

– Красивая ты у меня, – привстав, Егор притянул супругу к себе, обнял за талию.

Елена улыбнулась, на щечках ее заиграли ямочки, василькового цвета глаза игриво вспыхнули… но тут же погасли:

– Ненасытный ты у меня… Одначе кто-то все утро в людской ошивался. Думаю – парни твои урок отвечать пришли.

– А-а-а-а… – князь улыбнулся. – Ну, так это к тебе. Ты ж у них за учителя. И что, выучили хоть немного русский?

– Да помаленьку лопочут, слыхал ведь, – княгиня уселась на ложе и похвасталась: – А я им имена придумала, а то негоже так – Беззубый, Рыбина, Рвань. Ну и имена для дворян, прости, господи.

– И что ж ты придумала, милая?

– Алеша Зубов, Гостинец Рванов и Рыбин Иван!

– А почему Иван?

– Да имя красивое просто.

Княгинюшка улыбнулась, склонилась над мужем, волосы ее цвета медового солнца хлынули водопадом Егору в лицо… грудь коснулась груди… уста – уст…

– Ах, ты ж моя милая…

Черный дым костров, разложенных на площади дель Рей в Барселоне, поднимался высоко к небу, и налетевший с моря ветер нес его к горе Тибидабо и дальше, в Жирону и Руссильон. Собравшийся на площади народ радовался – люди любят смотреть на чужие страдания, тем более и повод для радости был: по приговору суда Святой инквизиции под председательством брата Диего, нынче сжигали двоих – черного мавританского колдуна и оборотня, с поимкой которого прекратилась, наконец, цепь кровавых убийств, давно терзавших всю Каталонию.

– Колдун умер, – глядя на пламя, тихо промолвил сидевший на выстроенном у дворца помосте брат Диего, волею папы Мартина, с недавних пор – Великий инквизитор Барселоны, Жироны и Матаро. – Вот – видите, как улетаете его черная душа!

– Да, да, экселенц, видим, – отозвался кто-то из младших следователей – доминиканский монах. – А вот у второго – что-то никак.

– И я не вижу, – брат Диего скорбно покачал головою. – Не вижу, но, думаю, что у него просто не было души.

– Может, пойдем уже? – Аманда толкнула локтем своего жениха, торговца и владельца мельниц Лупано Микачу. – Хватит тут глазеть. Вон, народищу-то собралось – как бы наших мулов не увели, с сундуками!

– Не уведут, – мягко улыбнулся Лупано. – Они ж под присмотром! Хотя – ты права, пойдем, тут все равно смотреть уже больше не на что. Да и хорошо б к вечеру добраться хотя б до Террасы. А там и до дома рукой подать! Я уже написал отцу, думаю, он ждет в нетерпении.

– Интересно, я ему понравлюсь? – пробираясь к мулам, задумчиво произнесла девчонка.

– Конечно, понравишься! Как же ты можешь не понравиться-то?

– С такими-то сундуками – да.

Последнюю фразу Амана произнесла шепотом, про себя. Сказала – и улыбнулась. В сундуках находилось приданое, щедро подаренное самим господином Георгом – красивое платье, золото, серебро. Но вовсе не это было главным, все самое ценное девушка прятала на груди. Две грамоты. Одна – официальное подтверждение дворянства – от императора, и вторая – от брата Диего. О том, что не ведьма.

Мятеж

Глава 1

Бунт

Лето 1418 г. Великий Новгород

Темно-сизая злая туча, громыхая, нависла над городом, словно огромная, невесть откуда взявшаяся нечисть. Повисла, едва не зацепившись нижним краем своим за каменные башни детинца, глухо, с угрожающим гудом, ворочалась, щетинясь синими молниями. Вот одна ударила куда-то на Щитную, угодив в чью-то усадьбу, вмиг заполыхавшую пламенем, и снова сверкнуло – на этот раз над Прусской улицей, аккурат меж церквями Михаила и Вознесения – на этот раз, слава богу, угодила в землю, в мокрую от дождя кручу, густо поросшую малинником и смородиной.

На Торговой стороне, в деревянной, с высокой маковкой, церкви Святого Саввы, что близ Московской дороги, перекрывая гром, всколыхнул грозовое марево уличанский набат, поддержанный колоколами других храмов. Не малиновым звоном тянулись ныне, били грозно, заполошно, отрывисто, словно бы кричали, что есть мочи:

– По-жар! По-жар! Выхо-ди-и!

Жители ближних усадьб со Щитной давно уже выскочили, едва почуяли запах дыма; услыхав набат, к ним присоединились и соседи – с Конюховой улицы, с Молотковой, с той же Большой Московской дороги, что тянулась через весь город, через всю Торговую сторону, от загородного Косого моста до Федоровского ручья, впадавшего в сумрачно-серый, игравший нешуточною волною, Волхов.

Мужички действовали споро, не обращая внимания ни на дождь, ни на тучу – город-то деревянный, каменные – почитай, одни стены да храмы – полыхнет, выгорит враз, мало никому не покажется! Вот и торопились – выстроившись в ряд, передавали друг другу кадки с водою из Федоровского ручья, пытались сбить огонь, поливали и соседние ограды, а кое-кто уже лихо раскатывал на пылающем дворище амбары, кои готово уже было вот-вот объять ненасытное пламя.

– Давай, давай, робяты-ы-ы! – надрывно кричал какой-то чернобородый мужик, босой, в разорванной на груди рубахе, как видно – хозяин горевшей усадьбы. – Наддайте, соседушки, ухх! Подсобите… Век буду Бога молить! Подсобите!

– Ничо, дядько! – обернувшись, утешил один из парней с багром. – Мастерская-то у тя не сгорела, ага!

– Да не сгорела…

– Вот и выживешь! И избу себе к осени новую сладишь. Домочадцы-то живы?

– Да слава Господу.

– От, то-то и оно – слава!

Оба перекрестились, покосились на тучу, еще громыхавшую, еще огрызавшуюся синими сполохами молний, но уже мало-помалу уползавшую за город, на Хутынь.

– Слава те, Господи! Кажись, утихает.

– Да и пожар-от – потушили почти! А ну-тко, други, навались! Еще вона, на забор поплескаем. Тяните кадки-то, ага!

– Ох, спаси вас Бог! Ой, горе мне, горе… горе лютое-е-е!

Хозяин наполовину выгоревшей усадьбы в полной растерянности своей не ведал сейчас, что и делать: то ли горевать, что почти все добро пропало, то ли, наоборот, радоваться, что и сам спасся, и семья… да и мастерская вон – целехонька… Крыша едва дымится, ага…

– На крышу, на крышу плескай, мужички! Ох, спаси вас, Господи!

– А как же, дядько?! – бросив багор, парень – тот самый, утешитель недавний – хлопнул по плечу погорельца. – Тя как звать-то?

– Федот. Онцифера Лютого сыне.

– Щитники вы?

– По столярной части – рамы для щитов ладим.

– Я-асно, – парень вскинул голову, провожая взглядом уходившую на глазах тучу. – А меня Ондреем кличут. Эх, Федоте – хорошо, что кругом тут люди простые живут, не какие-нибудь там бояре – уж от них-то ты помощи не дождался б!

Погорелец неожиданно засмеялся:

– Да и бояре, я чаю, помогли бы – все одно вместе гореть! Боярин ты, аль заморский гость, аль голь перекатная – пожар-то не разбирает, огнищу-то все равно… А ты говоришь… Ой! Паря!

Федот вдруг замолк на полуслове, удивленно хлопнув глазами:

– А не тебя ль вчерась на Ивановской площади плетьми похотели посечь? Говорят, ты народ подзуживал…

– Нет, не меня, – как-то поспешно отвернулся Ондрей. – Просто похожего. Не знаю уж, кого он там подзуживал. Не меня, верно. Обознался ты, дядько Федот! Обознался…

– Да не мог я… У меня глаз наметан! Да и ты приметен вельми.

И правда, Ондрея-то этого раз увидишь – вряд ли уж и забудешь – сам из себя парень так себе – худоват, сутул, а лицом – красив, басен: кожа белая, волосы да бородка курчавые, светлые, вот ежели б еще не прыщи, да не глаза, нехорошие глаза, недобрые – темные, как у цыгана, из-под бровей сверкают, ровно угли! И говорит… говор-то местный с московским мешает, не «ишшо» говорит, а по-московски – «исчо», не «зацем, поцему», а – «зачэм, почэму» – чужак, верно.

– Ты, я чаю, Ондрейко, не наш? Из каких местов будешь?

– Новгородец я! – парень, казалось, обиделся, оглянулся нервно, недобрым глазом сверкнув. – Из Деревской пятины, ага.

– Из Деревско-ой…

– Ой, дядько Федот, глянь-ко! К мастерской-то твоей прошмыгнул ктой-тось! А ну-ка – тать? У тя замок-то заперт?

– Да заперт… был! Вроде… А ну-ка, побегу…

– Вот-вот, побеги, дядько! Побеги…

Снова оглянувшись – большинство соседей, потушив пожар, уже разошлись, лишь некоторые остались утешать погорельцев – парень проворно подался вслед за Федотом, заглянул за угол…

– А замок-то – целый! – с видимым облегчением махнул рукою Федот.

Пригладив растрепанные, мокрые от недавнего дождя волосы, Ондрей радостно улыбнулся и, подойдя ближе, обнял собеседника правой рукой за шею, левой же… вытащил из-за голенища острый засапожный нож… с силой воткнув клинок под ребро Федоту… Бедолага так и сел замертво, запрокинул голову, устремив мертвые глаза в небо. Ондрей же, вытерев об сырую траву окровавленный нож, глянул на убитого без всякой ненависти, даже с каким-то сожалением покачал головою:

– Пора тебе пришла помереть, дядько Федот. Помереть для важного дела… Да и вообще, слишком уж приметливый ты, много всего помнишь! Помнил… Ну да, царствие тебе…

Сунув нож обратно за голенище, Ондрейко перемахнул через ограду и, чавкая сапогами по лужам, зашагал к Большой Московской дороге. Там свернул направо, к ручью, пересек по мостику, выбрался на Пробойную, да пройдясь, повернул по Ивановской к площади, к Торгу, где на просторной паперти у высокой каменной церкви Бориса и Глеба давно уже толпился-шумел народ… что убийцу ничуть не смутило. Наоборот, похоже, что этих-то буянов он и искал!

– Гнать! Гнать, говорю, надобно этих проклятых бояр в шею! – забравшись на объемистую двухластовую бочку, в которых обычно поставляли ганзейским гостям воск, зычно кричал невысокого росточка крепыш с простым крестьянским лицом и открытым взором. – Раньше, по старине, как было? Не посадник, так тысяцкие от житьих людей бывали – не все от бояр? А ныне что? Из кучи посадников кто из житьих?

– Да никого нет, Степанко! – растолкав толпу, протиснулся к бочке Ондрей. – Даже и на уличанском вече – и то простого человека не встретишь. На Щитной был один – Федот, Онцифера Лютого сын… ведаете его, люди?

Убийца вскарабкался уже на бочку, отодвинув Степанку чуть в сторону, и, обведя буйным взором собравшихся, снова вопросил:

– Ведаете Федота со Щитной?

– Ведаем! – закричал стоявший рядом Степанко. – Федота со Щитной ведаем… Мастер добрый, от наших на уличанское вече пойдет!

– Не пойдет боле, – скинув шапку, Ондрей – или бог весть, как его там по-настоящему звали – понуро опустил голову. – Убили недавно Федота. От как раз сейчас и убили. Двор, усадьбу пожгли – мол, гроза все спишет.

– Дак ыть и впрямь – гроза! Да ишшо какая!

– Гроза-то грозой, братцы… – оправив кафтан, скорбно покивал убийца. – Одначе, люди – Олекса со Славны, приказчик, Никифор с Рогатицы, с Лубяной Илья да прочие – мне навстречу попались, так они видали, как со Федотова двора тайком тать с ножом окровавленным пробирался.

– Тать? С ножом?!

– Того татя они узнали – мудрено не узнать.

– Говори, паря!!! Кричи, что за тать-то?! Ужо мы ему…

– Тать-то? – выставив ногу вперед, ухмыльнулся оратор. – Да его и вы, братцы, ведаете. Рыжий Илмар Чухонец!

– Илмар Чухонец?!

– Он, он убил, – Ондрейко истово перекрестился. – Одначе убийца – не он!

– Как не он?! – хлопнул глазами Степан.

Собравшаяся у церкви Бориса и Глеба толпа недоуменно притихла.

– А так – не он! Вы что, забыли, чей рыжий чухонец слуга? А?! – убийца с торжеством обвел взглядом буянов. – Боярина Данилы Божина, вот чей! Того самого, что на место на вече метит! Заместо славного нашего Степанки!!! Единственного от бояр проклятых заступника! Слава Степану!!! Степану Заступнику слава! Его на вече и выберем!

– Слава! Слава! – послышалось со всех сторон площади. – Степанку – на вече! Даешь!

– А боярина Божина, собаку – в Волхове утопить!

– Верно речете, люди!

Убийца снова обнял Степанку, шепнул:

– Твой враг – теперь и их враг тоже! Так что ничего не бойся, друже! Давай! Народ на Софийскую веди! Расшевелим гнездища боярские, за все неправды их… ух! К ногтю! В Волхов вниз головою! Там наши ждут уже… Веди, Степанко! Веди!

Однако многие еще колебались, страшновато было вот так вот запросто начинать бунт: за мостом, за Волховом на Софийской – детинец – укрепления, пушки – попробуй, возьми! А ну, как пальнут? А ведь запросто! И что тогда-то?

Ондрейко все стоял на бочке, словно бы высматривал, ждал кого-то… И, похоже, дождался – со стороны пристани, от моста, выплеснулась на площадь группа всадников, человек с дюжину, все молодые парни, у многих кафтанишки странно топорщились, верно – от поддетых кольчуг.

– Люди-и-и-и!!! – взвив на дыбы коня, заголосил дюжий молодец с круглым красным лицом и смешным – картошкою – носом. – Боярин Данила Божин со людищи свои на нас идет! На мосту уже верно… Грозился всех побивать!

– Ах он, гад! – с ненавистью сплюнув, Степанко махнул рукой мужикам. – А ну, братие! Пособите мне на злодея сего, убивца!

– Пособим, Степане! Эх, пособим. Веди нас! Веди!

Толпа всколыхнулась, взревела. Выпрыгнув из седла, краснощекий поспешно подвел коня народному вожаку:

– Веди, Степане, веди!

– Ой, я на коне-то не очень… Ну, да ладно – коли уж такое дело пошло… Н-но!!! За мной, люди, за мной!

– Ну, вот, – вынырнув из толпы, убийца со Щитной довольно потер руки и, жестом подозвав краснорожего, негромко спросил:

– С рыжим как все прошло?

– Удачно, господине Ондрей. На стрелу взяли чухонца… а потом – в Волхов.

– Надеюсь, никто не видел?

– Да не видел – гроза. А мы Чухонца у корчмы подстерегли, у детинца….

– Молодцы, молодцы… можете, когда захотите, ага! – махнув рукой, Ондрей довольно ухмыльнулся и подмигнул. – А ну, пошли, Епифане, глянем – что там да как? Поди, боярина Божина уже и без нас приструнили…

– А нет – так мы подмогнем!

– Цыц! Сколь раз повторять – зазря не высовывайтесь! Тако себе на носу и заруби.

Боярин Данила Божин – невысокий, но ладно скроенный мужчина лет тридцати пяти, с приятным лицом, обрамленным небольшой бородкой и усами, густо-каштанового, как и вся шевелюра, цвета – поплотней запахнул от поднявшегося вдруг ветра синюю суконную однорядку, украшенную витым золоченым шнуром, и, поежившись, придержал лошадь у самого моста через Волхов. Здесь, у белокаменных стен детинца, боярин чувствовал себя куда более спокойно и уверенно, нежели на той стороне, на Торговой. Здесь, на Софийской, казалось, и стены помогали, тем более – на родной Козьмодемьянской улице, где усадьба… ах, на загляденье усадьба, не хуже, чему у иных на Прусской, не хуже, чем и у великого князя даже – пусть у него и больше, и на немецкий манер – с башенными воротами, с караульней.

Ах, княже, княже… и что ж тебя понесло на московские земли? Москва зла, князь Василий, хоть и прищучен, да ведь и придавленная гадина ужалить может. Ах, князь… ну и что – пусть там и чума… так из Новгорода-то ушла, а до иных земель и дела нету…

Божин невольно усмехнулся – это им, новгородским боярам, нету, а князю Егору – императору-курфюрсту Георгию – очень даже есть! Потому что он – князь великий, всея Руси – Русии – государь, а не токмо одного Новгорода, или там Москвы. Нет, у всяких русских земель – свои князья, но все князю великому подчиняются, чтят. Пробовали бы взбрыкнуть! У императора Георгия, чай, не только над русскими землями власть – над всей Европою! И оттого Новгороду Великому – один прибыток. Ранее через ганзейские корабли торговали, а ныне и свой флот есть, потому как и своя гавань в устье Нево-реки. Потому и морские суда на верфях ладожских заложили – и не одни когги, но и нового манера – каравеллы. Все – благодаря князю, правителю умному, на вольности новгородские особо не посягающему: как выбирали раньше посадников да тысяцких – так и сейчас выбирают, и вече заседает по-прежнему, и избранных туда людей государь подчеркнуто уважает, советуется, называя – «господа депутаты». Однако другого князя – как в стародавние времена – теперь уж не пригласишь, так-то! Так ведь и не надо другого-то! Князь Егор-Георгий и так всякому мыслящему человеку – хорош. Потому что – умный, а хуже дурака на троне разве что недавний мор – черная смерть, что от Новгорода – слава те Господи! – отошел – на юг, в московские земли, подался – и князь за ним следом – земли свои от смерти страшной спасать! На то он и князь – а как же. Князь – государь, помазанник Божий, его слово сердцу Господнему близко. Тем более – говорят, знал князь Егор, как черную смерть унять. Новгород вон, пронесло – все благодаря государю! И государыня, княгиня Елена Заозерская, тоже, говорят, умная… себе на уме, крута на расправу – и город, и всех бояр во время отсутствия мужа в кулаке держит. Побаивались княгинюшку в Новгороде Великом, чего уж…

– Господине…

Божин поворотил коня, голову вскинул, увидев перед собой слугу верного, Авраама – парня молодого, но отнюдь не глупого, правда, не такого умного и много чего повидавшего, как рыжий Илмар из Ревеля, приказчик. Ну, так рыжий и постарше лет на семь-восемь…

– Ну, что Авраам, отыскался Илмар?

С сожалением пожав плечами, слуга помотал головой:

– Нет, господине, не сыскался. О том и докладаю.

Боярин хмыкнул в бороду:

– Докладает он… Нет, чтоб сыскать!

– Везде искали, батюшко! – обернувшись, Авраам истово перекрестился на Святую Софию. – Даже на Прусскую сбегали, и на Федоровский вымол…

– А на Федоровский-то зачем? – удивился Божин.

– Илмар сказал – там какие-то дела. С Федотом со Щитной…

– А! – вспомнив, боярин махнул рукой. – Ну да, ну да – с Федотом. Значит, не закончил еще… жаль. А я хотел его с собой на диспут взять, на Торговую.

– На что, господине, взять?

– Диспут. Ристалище такое, словесное, при народе, – с усмешкой пояснил Божин. – Ну, как в Древнем Риме на выборах в Сенат. Впрочем, ты про это, верно, не ведаешь.

– Отчего же не ведаю, господине? – тряхнув пшеничною челкой, неожиданно обиделся слуга. – Чай грамотен, книжки читаю. А вот Степанко – вряд ли!

– Что – не грамотен, что ли? – боярин удивленно качнул головой. – Что ж он тогда на вече-то суется? Одних ведь денег там мало, нужны мозги еще…

– Да не дурак Степанко, и грамотен, – осторожно перебил Авраам. – Только я так понимаю, книжки-то читать ему недосуг…

– Знаю, знаю… Он ведь из этих… из шильников, да.

– Из мастеров, господине. Ох, зря мы воинов с собою не взяли. Вдруг да шильники нападут?

– Не нападут, – запрокинув голову, боярин искренне рассмеялся. – Князь наш за такие дела живо головенку оттяпает!

– Так князь-то, господине, в отъезде – то всем ведомо.

– Экий ты осторожный, Авраам. Не князь, так княгиня в городе – а она на расправу еще больше скора.

Слуга согласился ос вздохом:

– Скора, конечно… да все одно – баба! А какой с бабы во власти толк? Ох, что-то боязно мне, господине, к шильникам этим ехать. Не за себя боюся – за тебя, Данила Онфимыч! А вдруг да торговые мужики, шильники эти, что худое удумают? Князя нет, а княгинюшка для них – баба.

– Типун тебе на язык! – всерьез рассердился боярин. – Ладно, в следующий раз человек с полдюжины прихватим, а посейчас… Не домой же возвращатися?! А?

– Да я, господине, и не говорю, что домой.

Поспешно поклонясь, Авраам покусал губу. Щуплый и худенький, востроглазый, парнишка чем-то походил на мокрого нахохлившегося воробышка – вот-вот встрепенется, взмахнет крылышками, взлетит.

– Ты что там? – снова поворотив коня к мосту, Божин проследил взгляд слуги, брошенный на реку. – Знакомого кого увидал?

– Увидал, господине… – задумчиво покивав, подросток вдруг ухватился за хозяйское стремя и, чуть прищурив глаза, попросил: – А можно, я этих парней… ну, там, в лодке, знакомых… попрошу, чтоб, ежели что…

– Что – «ежели что»?! – вконец рассердился боярин. – Не надоело тебе, Авраамий, труса праздновать? Вот перетяну тебя плетью – вдругорядь будешь знать!

– Можешь, батюшко, и перетянуть, – юноша упрямо набычился. – Одначе, пока рыжего Илмара нет… и вообще никого нет… так выходит – я за жизнь твою отвечаю!

– Ох ты! Гляди, какой защитник нашелся!

– Так, ежели с тобой, господине, что… так меня же первого… Хоть в бега потом подавайся аль в петлю лезь.

Голос юного слуги задрожал, на серые глаза навернулись слезы…

– Черт с тобой, – подумав, махнул рукою боярин. – Лодка так лодка, делай, как знаешь, только быстрей.

– Так я побегу! – Авраам встрепенулся, воспрянул, тряхнул светлой челкой. – Это Федьки рыбника лодка, дружка моего. Я только скажу, чтоб он у моста подождал… на всякий случай… Я быстро, господине… ага…

Придержав коня, Божин вскинул голову, щурясь от вдруг выплеснувшегося из-за тучи солнышка – ясного, жаркого, летнего, такого, от одного света которого, казалось, тают, словно залежалый апрельский снег, все надуманные проблемы и беды.

Словно откликаясь на светлые солнечные лучи, на зов голубого чистого неба, на мосту вдруг невесть откуда взялся народ – хотя только что ни единой души не было! А тут вдруг и мастеровые какие-то набежали – и артельщики-плотники: доски тесаные на плечах, за поясами – топоры, и рыбачки, и всякая торговая мелочь – сбитенщики, пирожники, квасники:

– Купи кваску, боярин! Не пожалеешь – вкусен квасок-то!

– Сбитню, сбитню бери, господине!

– Да ну вас!

Божин отмахнулся, подогнал коня и, уже у самого Торга нос к носу столкнулся со своим оппонентом Степанкою! Тот ехал верхом, в окружении толпы простонародья – смердов, мастеровых и прочих «шильников», как в Новгороде называли всех, склонных к смуте, простолюдинов, вне зависимости от их занятий.

– А! – какой-то бледный ликом мужик, сутулый, с темным пылающим недюжинной ненавистью взором, неожиданно ухватил боярина за полы однорядки. – Вот он, Данилко Божин, кат! Хватай его, люди, хватай!

Тут и Степанко спешился, подскочил с кулаками, ему в помощь налетели и остальные – Божин и глазом не успел моргнуть, как его уже стащили с коня, поволокли куда-то. Кинжал вытащить не дали, бросили наземь да принялись пинать ногами, разбив в кровь лицо.

Боярин пытался сопротивляться – да уж куда там, против стольких-то здоровенных рыл!

– Эй, эй! На помощь!

Авраамка бросился было обратно к детинцу… да не смог добежать: тот самый, сутулый, с бледным лицом, проворно нагнав слугу, ухмыльнулся, выхватив нож…

– Ой. Господи-и-и! – испуганно возопив, юный слуга наскоро перекрестился и с разбегу сиганул с моста в Волхов.

Не утонул – вынырнул, да к Федоровскому вымолу поплыл ходко.

– Ну и пес с тобой! – досадливо сплюнув, бледнолицый убийца сунул нож за голенище и, обернувшись, махнул рукой Степанке: – Да хватит уж бить! В реку боярина, в реку!

Так и сделали: раскачали бедолагу Божина на руках да с молодецким посвистом швырнули в Волхов.

– Водяному поклон передавай, хороняка!

– И русалкам не забудь тоже!

Посмеялись, глядя, как сомкнулись над боярином зеленовато-синие воды, золоченные выкатившимся на небо солнцем; Степанко испуганно оглянулся:

– А, может, зря мы так?

– Ничего и не зря! – хмыкнул сутулый. – Пущай знают – вольностей новгородских порушить не дадим! Верно, людство?!

– Так, Ондрейко! Так! Верно молвил!

Судьбой брошенного с моста боярина особо никто не интересовался: выплывет так выплывет, а утопнет – туда и дорога, не жалко. Испив сбитню да квасу, Степанко и его разгоряченные сторонники с веселыми криками вернулись обратно на торговую площадь, там еще покричали малость да разошлись – кто домой, большинство же – на Витков переулок, в корчму одноглазого Карпа, стригольника и вообще людины подозрительной напрочь. Убивец Ондрейко – или как его там по-настоящему, один черт знает – с тем Карпом приятельствовал, встретились как родные, обнялись, едва ль не облобызались.

А на торговую площадь – запоздало! – примчались, прогрохотав по мосту, вызванные кем-то стражи верхом на сытых конях, в немецких, сверкающих на солнышке бронях, в шеломах, в кольчужицах.

– Ну?! – явно любуясь собой, подбоченился, сидя в седле, десятник – парняга молодой с усами да бороденкой кудрявой.

Подбоченился, подкрутил усы, на людишек – купчишек мелких да прочую теребень, что боязливо у церкви Бориса и Глеба толпились – глянул грозно:

– Я вас спрашиваю! Где тут шильники?

– Были шильники, – наперебой загомонили людишки. – Были! В реку кого-то скинули, а потом разошлися, неведомо, куда. Припозднилися вы, робяты!

– Какие мы те робяты, смерд?!

Гневно погрозив кулаком, десятник заворотил коня обратно и махнул рукой воинам:

– Уезжаем. Неча тут и делать! Эй, малец… – палец в латной перчатке уперся в грудь торговца пирогами. – С чем пироги-то?

– С капустой, с вязигой, с ревенем, – охотно перечислил отрок.

– Давай-ко с вязигой!

– Пожалте, мои господа, кушайте на здоровьице!

– А вкусны! – откусив, ухмыльнулся десятник. – Ну, все, парни! Едем уже.

Загрохотали по мосту через Волхов копыта сытых коней, поехали обратно в детинец довольные стражи… позади, за ними, с воплями бежал юный пирожник:

– А медяхи-то? Медяхи? За пироги-то… умм… Хоть пуло б заплатили!

– Я вот те заплачу! – обернувшись, десятник хлестнул в воздухе плетью. – Иди отселя, малец, цел покуда!

– Чтоб вас…

Ловко уклонившись от плети, пирожник побежал прочь, да остановившись на середине моста, с горечью плюнул в Волхов…

…едва не угодив в голову сидевшему в небольшой лодке гребцу – дюжему вихрастому парню. Тот, правда, на плевок внимания не обратил, приналег на весла.

– Куда везти-то, боярин?

– На Софийскую. К Козьмодемьянскому вымолу, – едва отдышавшись, вымолвил мокрый Данила Божин.

Мокрый… с подбитым глазом… да хоть живой.

Навалился парняга на весла, поплыли мимо белокаменные стены детинца, засиял отраженным солнышком седой Волхов.

– Скоро будем, боярин! Вон он, вымол-то.

– Ну Степанко, ну ползучий гад, – вовсе не чувствуя холода, ярился Божин. – Ну, подожди-и-и… достану я тебя, смерда, достану! Христом-Богом клянусь!

– Господи Иисусе Христе, и ты, святой Георгий, молю вас слезно, уповаю, упасите мужа мово, великого князя, что на московскую сторону отъехал – от мора страшного, от смертушки черной, людей упасти…

Молодая, очень красивая женщина лет двадцати пяти – тридцати, крестясь клала поклоны на сверкающие златыми окладами иконы в красном углу горницы, обставленной изящной резной мебелью – комод, письменный стол с чернильным прибором из яшмы, две лавки вдоль стен, изящное полукреслице. На стене, у окна, висела гравюра с видом какого-то европейского города, само же окно со вставленными в слюдяной переплет плоскими стеклами было распахнуто настежь, на широком подоконнике в серебряном шандале, исходя ароматным дымком, горела-теплилась свечечка – от мошек да комаров.

На плечи красавицы, поверх длинного темно-голубого с мелкими жемчужными пуговицами платья, был накинут невесомого желтого шелка летник, расшитый золоченым узорочьем в виде волшебных цветов и деревьев, запястья украшали витые золотые браслеты с каменьями, густые золотистые волосы, словно напоенные медом и солнцем, не забраны в косы, не спрятаны под убрус – лишь стянуты тоненьким серебряным обручем, придающим лицу некую значимость и даже аскезу.

– Ах, святой Георгий, прошу, помоги… – в больших васильково-синих глазах женщины вдруг появились слезы. – И, если сможешь, сделай так, чтоб муж мой, Егор-князь, поскорей домой возвернулся.

Кто-то осторожно постучал в дверь – красавица даже бровью не повела, так и продолжала молиться, хотя прекрасно все слышала… Но, лишь покончив с важным духовным делом, обернулась, властно сверкнув очами:

– Кто?

– Язм, государыня. Раб твой вернейший – Феофан-стольник.

– Так входи, Феофан, что там за дверьми трешься?

Усевшись в кресло, женщина махнула рукой, красивое лицо ее вдруг как-то сразу стало властным и немного надменным, губы изогнулись в легкой улыбке:

– Ну, Феофан, что скажешь?

– Письмо, государыня!

Стольник – тощий, лет сорока пяти, мужичок в длинном, с богатыми шелковыми вставками, кафтане нежно-зеленого цвета, пригладив бороду, поклонился, протягивая красавице свиток с печатью из желтого воска с двуглавым имперским орлом.

– Тебе, княгинюшка. Верно, от князя.

– От кого же еще? – нетерпеливо сорвав печать, княгиня жестом прогнала стольника и принялась жадно читать вслух: – «Милая моя женушка и княгиня Еленка…»

Первая же фраза задела красулю за сердце, государыня даже всплакнула, затем еще раз прочла с видимым удовольствием:

– «Милая моя женушка… Как ты и как детушки наши, Аннушка и Михаил, не спрашиваю, потому как сам надеюсь вскорости быть…» Господи!!! – княгиня быстро перекрестилась. – Наконец-то! Вскорости… Ох, поскорей бы! Чего там дале? Ага… «Наши-то дела идут, слава Богу, неплохо – несколько деревень уже оградили, уже совсем немного осталось, дабы остановить страшный мор. А местные людишки – позабавлю тебя, душа моя, – суеверы страшные, думают, что мор можно передать, и самому таким разом от болезни страшной избавиться – от того волнения и мерзости разные происходят, ну так с ними борюсь, и, смею сказать, успешно…» Успешно!

Елена вдруг стукнула по столу кулаком с неожиданной злостью:

– И что тебя самого-то понесло?! Нешто людей верных не стало? Ах, князь, князь… – государыня тут же и успокоилась. – Понимаю… Сердцем не приму, а умом – понимаю. Раз ты великий государь – так за все и всех в ответе. И кому ж с мором бороться, как не тебе? Не поехал бы, что бы сказали? Мол, князь великий токмо Новгород да Заозерье свое бережет, да всякие немецкие земли, а до иных русских земель ему и дела нет! Тако и скажут… сказали бы, коли б не выехал. А от тех слов прелестных и до бунта недалеко. Не простой человек Егорий – князь! Государь! Что ж… одна надежда – скоро приедет. А уж тогда – пир горой закатить! Господи! А у меня и платье-то новое не справлено! В чем мужа встречать буду? В рубище, аки с паперти нищенка? Феофан!!! Эй, Феофан!

– Звала, государыня? – стольник с поспешностью заглянул в дверь.

– Звала, звала, – улыбнулась Елена. – В городе все ли спокойно, все ль подобру?

– Да, княгинюшка, спокойней не бывает!

– То добре… Акулину-портниху покличь.

– Сделаю, государыня. Караулы на ночь усилить?

– Ты ж говоришь – спокойно все, – княгиня сверкнула глазами. – Аль врешь?

– Да спокойно, спокойно… – истово перекрестился Феофан. – А про караулы – это я так, на всякий случай.

– Какой еще случай… – буркнув, Елена махнула рукой. – Ладно, ступай. На завтра Симеона-владыку в гости позови – пущай к вечеру, на обед, приезжает, обговорим кое-что.

– Сделаю, матушка…

– Какая я тебе матушка?!

– Ой. государыня-краса, прости мя, глупого дурака…

Княгиня вдруг скосила глаза и прислушалась:

– Прощаю! Это кто там за дверью еще?

– Детушки твои, государыня, – изогнулся в поклоне Феофан. – Покойной ночки пожелать пришли.

– Так что молчишь-то? Зови!

Встав с кресла, Елена самолично подошла к дверям, встречая дородную няньку Матрену. Сына Мишеньку, Михаила Егоровича – большеглазого светлокудрого отрока семи лет – Матрена вела за руку, дочку же, полуторагодовалую Аннушку, держала левой рукой у груди.

Приласкав и поцеловав на ночь детей, княгиня отпустила всех в опочивальню, сама же задумчиво опустилась на лавку у распахнутого окна, любуясь садящимся за частоколом солнцем и с наслаждением вдыхая сладкий запах цветущей во дворе сирени. Эту усадьбу, на Прусской улице, невдалеке от детинца, княгиня прикупила сама, в дополнение к той, что уже имелась – подворье купцов Амосовых, что давно уже перебрались в Холмогоры. Тоже неплохая усадебка, однако подворье, оно подворье и есть – хоть и просторно, да три тысячи воинов едва-едва поместятся, ну, и нкуютно как-то – совсем уж по-деревенски. Иное дело здесь, на Прусской – уж тут-то княгинюшка не поскупилась, устроила все на городской – на ордынский – манер, как и на родине, в Заозерье. С водопроводом, с фонтанами-беседками, с садом – по саду тому павлины гуляли, пальмы в кадках росли, статуи греческие стояли… На статуи те отец Симеон, новгородский владыко архиепископ, не раз с укоризною во взоре косился, главою качал – мол, срамные, правда, зная упрямый да своенравный характер княгини, убрать просить не решался. И правильно делал! Как это убрать? Этакую-то красоту? Вот – Афина, вот – Аполлон, ах, какой миленький… а вот Диана-охотница – младая дева, формами изящными напоминавшая Елене саму себя. Вот он – эталон красоты, на княгиню схожий! Ни арбузных грудей, ни дородства, ни жира – всего того, что на Руси да в Орде до последнего времени за истинную красоту почиталось. Ныне-то уж не так – и сама Елена – стройная, с небольшой упругой грудью, к тому немало сил приложила, и ордынская ханша великая Айгиль – тоже стройняшка младая, юная даже, волею князя Егора на престол Сарая посаженная. Орда – верный вассал ныне. Пока у власти Айгиль. Княжьей поддержкою правит – многие татары не потерпели б на троне бабу!

Золотисто-оранжевое, клонившееся к закату солнце, освещало верхушки росших у частокола кленов и лип, отражалось в стеклянных окнах палат и вознесенной над хоромами часовенки, сверкало в крытом золотыми пластинками куполе, тянуло через весь двор длинные тени деревьев, амбаров, изб.

Княжеские хоромы на Прусской были выстроены на совесть, сочетая в себе, казалось бы, совершенно различные, никак не связанные между собою черты – русские, рубленные в обло и лапу, терема, ордынский, по-восточному изысканный сад, европейские – из красного кирпича – палаты, точно такие же, как в Милане или Аугсбурге. Тут же, на княжьем дворе, располагалась и типография, и бумажная мельница, колеса которой вертела отведенная из Волхова вода, уходившая бурным ручьем в загородное болото. Рядом с мельницей виднелись арки византийской бани с бассейном и прочими излишествами, тут же стояла банька обычная, русская, топившаяся по-черному, но вполне просторная, с крытой от дождя галереей.

Сразу за частоколом виднелась каменная церковь Святого Михаила, а за воротною – с пушками и неусыпной стражею – башней высились купола Вознесенского храма, недавно перестроенного местными, «прусскими» боярами, по своему влиянию и богатству – пожалуй, первыми в Новгороде людьми, обширные и ухоженные усадьбы которых тянулись вдоль всей Прусской улицы, от окружавшего детинец рва до Проезжих ворот в неприступной крепостной стене, сложенной из белого камня.

– Ах, как на улице-то хорошо, матушка! – войдя, поклонилась Акулина-портниха – пухленькая хохотушка примерно одного возраста с великой княгиней. – Так уж воздух хорош, после грозы, после дождичка-то! Пыль всю прибило, свежесть – красота. А сирень, сирень-то как цветет, госпожа моя! Ой! Что покажу-то!

Усевшись на лавку, Акулина проворно развернула принесенный с собою бумажный свиток с цветными картинками в золоченых рамках и убористым печатным текстом, похвасталась:

– Дом Гаэтано Сфорцеско из Милана, третьего дня купцы фряжские привезли!

– Третьего дня! – ахнула Елена. – Чего ж ты молчала-то, а?

– Да пока, княгинюшка, то да се – вот из головы и вылетело, – портниха вскочила с лавки и снова принялась кланяться, словно заглаживая вину. – Ужо, погляди-ко, какое платье шить будем?

– Ой, погляжу! – радостно засмеялась княгиня. – Тут я сидела, думала – в чем мужа любимого, великого князя, встречать?

– Так что тут думать-то, госпожа? – Акулина не глядя ткнула рукой в свиток. – Хошь, этот наряд сошью… а хошь – так вон этот, красненький.

– Как то уж тут слишком уж грудь открыта, – засомневалась Елена. – Да и не идет мне красное, красное – оно чернавкам всяким идет. Вот лучше это, голубенькое, с горностаем.

– Голубое-то полнит, госпожа моя! Хоть ты, конечно, и стройная…

– Ничего и не полнит! – государыня нахмурила брови. – И цвет голубой да зеленый к моим волосам – очень даже. А туфли – вот эти, с золотыми пряжками.

– Синей замши, матушка?

– Синей. Да не зови ты меня матушкой, я ведь тебя помоложе! Да! Забыла у Феофана спросить – что там за колокола нынче гремели… далеко, на Славнее, что ли?

– На Плотницком, моя госпожа, – важно уточнила портниха, неведомо по каким причинам всегда знавшая все городские сплетни. – У Федота со Щитной усадьба от молоньи загорелася.

– Пронеси, Господи, – обернувшись, перекрестилась на иконы княгиня. – Так потушили пожар-то?

– Потушили, госпожа моя, потушили… Правда, Федот, говорят, помер.

– Как помер?

– Зарезанным нашли.

– Царствие ему небесное… Тьфу ты! – сжав губы, Елена пристукнула по столу ладонью. – Опять теребень, шильники, безобразят, не всех еще татей выловили. Инда надо Микаилу, тысяцкому, указать, и посадникам – Василию Есифовичу, Алексею Игнатьевичу, Ивану Богдановичу – всем!

– А…

– А буде будут волынку тянуть – мы с ним сами разберемся… И с шильниками, и с посадниками. Феофан! А ну, зайди-ко.

Скрипнув дверными петлями, стольник тут же застыл на пороге в позе «чего, ненаглядная госпожа, изволите»? Изогнулся, словно уж, глаза прищурил сладенько.

– Посадников завтра тоже пригласи, не забудь, – приказала княгиня. – И тысяцкого Михаила. Ну, что стоишь-то? Иди. Видишь – мы делами тут заняты.

– Вижу, государыня, токмо… – Феофан замялся, – думаю – доложить или уж – на ночь глядя – не стоит?

Елена милостиво кивнула:

– Ну, уж говори, говори, коли начал. Пришел кто с делом каким?

– Пришел, госпожа. Данила Божин, боярин, на шильников поганых с жалобой. С моста его нынче скинули, едва не убили – вот и похощет к ответу обидчиков.

– С моста, говоришь? Ай-ай-ай! Непорядок… Постой! – что-то вспомнив, княгинюшка вдруг привстала, сверкнув глазищами синими. – Это не тот ли боярин Божин, с Козьмодемьянской, что до сих пор на своей усадьбе выгребные ямы зловонные на трубы не заменил?

– Да он вроде заменил, моя госпожа.

– Ах, вроде? А ну, давай-ка его сюда. Посмотрим, повыспросим… верно, Акулина?

– Угу, угу, – оторвалась от миланского каталога портниха.

Боярин Данила Божин, в красном, с желтыми витыми шнурами, узком ездовом кафтане – чюге – и зеленых юфтевых сапогах, поклонился с порога низенько, едва в ноги не бросился, шапку соболью к груди приложив:

– Спаси, княгинюшка-госпожа! На тебя одну и надеюсь – совсем обнаглели шильники, а вожак их – Степанко, тот самый, что на вече похощет, шпынь! Ну, настали времена – по городу ни пройти, ни проехать. Жалобу в княжий суд я уже составил, вот…

– Ты погоди с жалобой, боярин, – Елена нехорошо прищурилась. – Скажи-ка лучше, ты канализацию на усадьбу свою провел?

– Ка-на… – озадаченно заморгал визитер.

Княгинюшка ухмыльнулась:

– Ой, только не говори, что ты латыни не ведаешь.

– Да ведаю, высокородная госпожа…

– Так когда проведешь?

– А… скоро. Я уже и трубы закупил, хорошие трубы, ордынские…

– Ну, ладно, ладно, не хвались, – милостиво расхохоталась государыня. – Я ж не корысти ради – вон, у нас, в Новагороде почти всю клоаку закончили – оттого и мор на убыль пошел! Почти не стало мора-то! А в московских да прочих землях не так – вот там и мрут, как мухи. От грязи, от непотребства все!

– Так то, говорят, Божья кара… – вставила слово Акулина.

Княгиня скривила губы:

– Может, и Божья. А может, и человеческих рук дело. Врагов у нас, что ли, мало, завистников? Вон, хоть Софью Витовтовну, змею подколодную, взять… сидит в монастыре, хоть и заточенная, инокиня, а козни строит – мне ли не знать? Жаль, жаль, муж мой не дал мне с поганкой этой по-своему поступить… Добрый князь Егор человек, добрый! Иногда даже слишком. Ладно, приедет вскорости – разбираться начнем. Ты что стоишь-то, Божин? Давай свою жалобу.

Боярин поклонился, протянул свиток:

– Благодарю, что соблаговолила принять, княгиня великая!

– Так что ж не принять? – пожала плечами государыня. – Тебя, я чаю, чуть живота не лишили – а то княжьего суда дело, наше, а не уличанское. Да не беспокойся, боярин, разберемся во всем, дьяки у меня добрые, а уж палач – так и вообще!

– Говорят, он вирши красивые сочиняет? – на всякий случай улыбнулся жалобщик.

Княгинюшка хохотнула:

– Говорят… нет, в самом деле – вирши хоть куда! Послушай-ка, Божин… ты в карты играешь?

С некоторым, тут же отразившимся на лице, смущением боярин поскреб затылок:

– В кости, грешен, играю. А в карты, увы…

– Ничего, мы тебя научим, – Елена потерла руки. – Просто совсем играть-то, увидишь. Мы с Акулиной в паре, а тебе Феофана кликну. Сыгранем!

– Стало быть, сыгранем, великая госпожа!

– Только мы, Божин, на самоцветы играем, – тасуя колоду, честно предупредила княгинюшка. – Ну, или на жемчуга. Есть у тебя жемчуга-то, боярин?

Визитер ухмыльнулся, осторожно потрогав подбитый шильниками глаз:

– Да как, государыня, не быть-то! Чай, слава богу, не нищенствую. Только это… с собой-то нет, не таскаю.

– Понимаю, что не таскаешь, – раздавая карты, покивала государыня. – У меня займи, я сегодня добрая – супруг письмишко прислал. Скоро явится! Феофан! Эй, Феофане! Ты где там запропастился?

– Тут я, матушка.

– Опять – матушка? Да сколько ж можно уже говорить-то? Свечки с собой прихвати – темнеет уже изрядно.

К себе на Козьмодемьянскую боярин Данила Божин вернулся только к утру, ободранный как липка, даже кафтан – и тот проиграл, и еще много чего. А все азарт, азарт проклятый! Что и говорить, сам кругом виноват, нечего было на Феофана рассчитывать, да и занимать бы не следовало.

– Отворяй! – подъехав к усадьбе, Божин спешился и велел сопровождавшему его слуге что есть силы молотить кулаками в ворота. – Отворяй, говорю! Да спите вы там, что ли, все?

Залаяли на подворье псы, загремели цепями; в расположенную невдалеке калиточку на ременных петлях выглянул заспанный привратник:

– Кого еще там не… Ой! Боярин-батюшко! Посейчас, посейчас, отворяю… Может, кваску?

– Неси! Да не в терем, в людскую. Боярыню будить не стану – пущай поспит еще.

Ярился боярин, волком вокруг посматривал – так ведь правда и есть – что за день такой выдался? То в реку с моста скинули, едва не утоп, то вот потом – в карты проигрался… Ох, княгиня… змея… не зря ее в Новгороде побаивались поболее князя.

– Батюшко, тут с вечера немец мастеровой дожидается – трубы класть. Мы ему в гостевой постелили…

– Трубы? – взглянув на слугу верного, Божин расхохотался. – А не мои они теперь, трубы-то. Княгинюшке нашей я их проиграл. Ох-ох, грешен… Да не так горько, что проиграл – пес-то с ними – так ведь теперя сызнова в Сарае заказывать – а то морока, время.

Слуга тряхнул бородой:

– Так, может, и не заказывать, боярин-батюшко? Просто обратно их у княгинюшки нашей выкупить? На что они ей, трубы-то, да на Прусской они никому не нужны, так уж давно все проведено, сделано.

– Выкупить, говоришь? – допив квас, боярин поставил кружку на стол и задумчиво посмотрел на слугу. – И то дело – денег, чай, хватит. А не хватит, так можно оброк повыше поднять… в землицах моих в Шугозерье – тьма кромешная, глушь – чего смердов жалеть-то? Куда они оттуль денутся-то?

– Верно, верно, господине, – слуга с готовностью затряс бородой. – Оброка того и на трубы хватит… да ишшо и останется!

Божин повеселел, велел принести еще квасу, да не простого – хмельного, душу порадовать. Инда, молодец, славно с оброком придумал, право дело, славно! Давно нужно было его поднять, оброк-то, и впрямь – ни половники-смерды, ни холопы, рядовичи, закупы – никуда не сбегут – некуда! Лесищи кругом, болота – одному-вдвоем не прожить, а на боярской дальней усадебке все ж и народ, и запасы на случай неурожая, и воины – какая-никакая защита. Не-е, не сбегут… не должны бы. И пущай оброк больше смолой платят, дегтем – продать мастеровым на конец Плотницкий всегда можно с прибытком изрядным. А на доходы… дети подрастут, в университет их отправить, в Прагу или Литву – пока еще в Новгороде-то свой откроют, хотя давненько уж строить начали, вот-вот и готов бы – да князь великий в землицу московскую, с мором бороться, отъехал, а княгинюшке, похоже, до университета и дела нет… ну, по крайней мере, не так, как князю Егору.

Размечтался боярин, повеселел, тут и солнышко за забором блеснуло, поднялось, выкатилось над хоромами, осыпало златом сусальным кресты на маковках храмов – меньшего – Святого Саввы – и большего – Козьмы и Демьяна. Ой, надо бы зайти – помолиться всем семейством. И в карты больше в княгинюшкой не играти – ушлая больно! Ишь ты, удумала – Степанку, гада – судить! Да не судить таких татей надобно – а в Волхове топить без всякого суда и следствия! Мххх… ну, сволочуга гнусная… ничо, еще посчитаемся! Нет, ну надо же так угодить – вместо дебатов – в реку! Хорошо, не утоп, помог парень-рыбник, что в лодке… Господи! Авраамке спасибо сказать – он же с лодкой распорядился… или не говорить? Для простого слуги, челядина, в боярской благодарности не много ли чести будет? С другой стороны, мало их осталось, челядинов, как и холопов. Указом княжеским всех рабов велено постепенно на ряд – договор – перевести, да платить исправно… хорошо хоть не монетою звонкой, не златом-серебром – хлебом-яствами-едою можно.

Подумав, Божин все же собрался было подозвать управителя-тиуна, чтоб тот Авраамку кликнул, да не успел – юный слуга уже сам собою на пороге нарисовался, возник дрожащей невесомой фигурою – боярин даже вздрогнул:

– Ты, Авраамка, словно тень ходишь. Я что, тебя позвал уже?

– Не, боярин-батюшко Данила Петрович, не звал. Сам я.

– Сам?! – боярин гневно вскинул брови – не хватало еще, чтоб челядь сама, без зова, являлась!

– Как посмел? Совсем страх потерял, пес?! Ужо, посейчас велю плетей…

– Не надо плетей, боярин-батюшко! – в страхе бухнулся на колени слуга. – Не вели бити, вели слово молвити!

– Красиво говоришь! – непритворно восхитился Божин. – На Торгу нахватался, поди?

– Тамо…

В серых глазах коленопреклоненного отрока сияло такое неподдельное обожание и преданность, что не у каждой собаки увидишь! Данила Петрович аж умилился, махнул милостиво рукою:

– Инда продолжай – чего хотел-то?

– Тут человечек один приходил вчерась, сразу после вечерни. Ондреем зовут, говорит, Ивановского ста гостя приказчик.

– И что хотел? Продать чего, аль купить, аль серебришка заняти? Да не валяйся ты на коленях, аки червь, встань!

– Он про Степанку говорил, господине, – поднявшись на ноги, поклонился слуга.

– Про какого Степанку? – Божин поначалу не поверил, переспросил.

– Про того самого, – уверенно пояснил Авраам. – Грит, Степанко тот завтра… сегодня уже, после обедни сразу в корчме Одноглазого Карпа, что на Витковом переулке, будет. Чернь словесами прельщать!

– Так-так… – боярин задумчиво скривился. – Прельщать, говоришь? Витков переулок, это на Славенском…

– На Славенском, господине. Меж Ильиной и Нутной. От торговой площади недалече.

– Да знаю я… Вот что, Авраам. А ну-ка, покличь мне сюда парней. Поздоровей которых – Федьку Косого, Игната… ну, сам ведаешь, кого.

Степанку приволокли к вечеру. У корчмы Одноглазого Карпа и взяли, как доброхот Ондрей присоветовал. Пока хватали да волокли – нос расквасили, да никто за бедолагу и не вступился, правда, и кричать ему особо не дали – боярина Божина стражи людишки опытные, знали накрепко – ежели уж кого имать-хватать, так зачем же ему кричати? Не дали, рот иматому заткнули накрепко, да, притащив, перед боярином отчитались.

– Как ты велел, господине, в амбар того шильника Степанку кинули! Велишь пытать?

– Велю! Да что там – велю? Самолично пытать буду! Ну, гадина ядовитейшая, попался ты наконец!

Смачно сплюнув, боярин потер руки и с ухмылкою спустился с крыльца, направляясь через весь умощенный дубовыми плашками двор к дальнему – в стороне от других – амбару – пытошной.

На Виткове переулке, в вытянутой, словно рыбный пирог, корчме Одноглазого Карпа так же вот, к вечеру, собрался народ. Все свои пришли – стригольники, верой старою да мздоимством церковным недовольные. Собрались, пива-медку испили – да взялись за свое – клир церковный ругати.

– Пастырей по мзде поставляют, – вскочив на лавку, грозил неведомо кому кулачищем дюжий мужик в распахнутом на груди добротном кафтане и с пегой всклокоченной бородой. Все звали его – Никита Злослов, и слушали с явной охоткою.

– Рази то истинные пастыри наши, по мзде-то поставленные, к богачеству земному алчные? – сверкая темными очами, грозно вопрошал Злослов. – Таких и у папистов полно было – так в многих немецких да чешских землях их коленом под зад. Свою церкву устроили – справедливую, честную – сам профессор Ян Гус народ свой в том накрепко поддержал! Тако и нам надобно сделати.

– Верно, верно говоришь, Никита! – выступил вперед дотоле незаметно стоявший у стеночки сутулый мужик с белым прыщеватым лицом и смурным взором – давешний убивец несчастного Федота со Щитной.

– А-а, – обернулся к нему Злослов. – Ондрей! Давненько тебя не видали. Что – послушать зашел?

– Не токмо, – убивец покривил тонкие губы. – Весть дурную принес вам, братие. Боярин Данилко Божин человека достойного, Степана нашего, имал! Пытать похощет, да смертию казнить лютою.

– Это как это – пытать? – возмутился Никита. – Без суда? Без следствия? Вот так запросто взял – и схватил?!

– Так у Данилки-то брате родный – обители Хутынской игумен! Тоже, грят, по мзде, не по правде поставленный, – подбоченясь, пояснил Ондрей. – Вот и разошелся Данило – что хочет, то и творит, поддержку, гад, чует.

– Да все они заодно! – Одноглазый Карп – мужик вертлявый, с лицом продолговатым, желтым, да с выбитым в давней кабацкой драке правым глазом. – Сегодня Степанку, а завтра и любого схватят, пытать удумают!

– Вот-вот! – заскрипел зубами убивец. – Будем ли терпеть тако, братцы? А то сил у нас нету, что ли? Доброго человека из беды выручить, от смертушки страшной спасти! Боярин Божин на Козьмодемьянской живет, там у него хоромины, кровью да потом чужим нажитые. Думает Данилко – спрячется за забором своим, усидит… Ан нет, шалишь, брат, шалишь!

– Идем, идем, братцы! – корчмарь с готовностью махнул рукой. – Забор Данилкин порушим, ослобоним безвинного, а боярам – пустим красного петуха, за все, за все рассчитаемся!

– Верно говоришь, Карп!

– Так как, идем, Никита?

– Идти-то – идем… – пригладив бороду, Злослов обвел соратников долгим задумчивым взглядом.

Потом, почему-то усмехнувшись, покосился на Карпа:

– Я чаю, человеце, у тя и оружье какой-никакое есть? Нам хучь бы вилы, да сгодились бы и мечи.

– Мечей нет, есть копья, рогатины, – тут же закивал корчмарь. – А буде понадобится – так и пороховое зелье сыщу!

– Вот так Карп! – восхищенно воскликнули в углу. – Вот так Одноглазый!

– Давай, давай, Карпуша, свои рогатины. И зелье пороховое давай!

– Ужо, покажем Божину, како людей хватати!

На Торгу, на паперти у церкви Бориса и Глеба неведомые людищи тоже подзуживали народ, противу бояр подбивали; да не надо было и подбивать особо, боярские-то неправды всем давно надоели хуже горькой редьки.

– Хоромины себе строят, скоты, а нам и жить негде!

– С оброчными людьми, с половниками, всякие неправды творят!

– А на усадьбах их дальних что деется? В Обонежской пятине, да в Деревской – один закон – сила боярская.

– Да чернецы Святой Софии тако же лютуют! А еще божьими людьми зовутися!

– Боярину нынче любой другой – тьфу! Обнаглели, поросячье семя!

– А детищи, детищи их сопленосые, стаями, аки псы, сбиваются, у Козьмодемьянской уж ни конному, ни пешему не пройти! Девок житьих хватают, портят, глумы да толоки устраивают!

– Ужо, мы им покажем глумы!

– На Козьмодемьянскую, братие! За вольности новгородские постоим!

Чуть поодаль, у Ивановской церкви, другие речи вели – чтоб купцам, торговому люду, по нраву.

– Забижают бояре торговлишку, все в свои руки жадные прибрать норовят!

– Третьего дня на московской дороге торговых гостей ограбили боярские люди!

– Да что там – третьего дня?

– Волки они дикие, а не бояре! Ни креста на них нет, ни закона!

– А князь, князь-то куда смотрит? Неужель не ведает?

– Да князю до наших дел… К тому ж он в московитские земли подался. А княгинюшка та еще змия, то всем ведомо!

– На Козьмодемьянскую, братцы! Покажем, кто во граде хозяин!

– Да что на Козьмодемьянскую? На Прусскую надо идти – тамо, тамо самый рассадник!

Как-то само собой вроде бы возбужденная прелестниками толпа вдруг разбилась на отряды – появились и рогатины, и арбалеты, мечи, а в небо взвилось вдруг шелковое синее знамя с вышитым серебристыми нитками образом Святой Софии. Зачинался мятеж. Едва вооруженные люди показались на мосту у детинца, в крепости тут же затворили ворота, а, чуть погодя, ахнули пушки. Ахнули запоздало – большая часть мятежников уже успела пройти на Софийскую и теперь растекалась вокруг неприступного кремля, подобно талой воде теплой весною.

Штурмовать крепость охотников что-то не находилось, иное дело – пограбить боярские усадьбы на Неревском да Людином концах, на той же Козьмодемьянской, на Прусской, на Чудинцевой…

Усадьбу боярина Божина разграбили враз – освободили несчастного Степанку, впрочем, очень быстро никому до освобожденного и дела не стало, да и боярина никто особенно не искал – к чему? Когда тут белотелые сенные девки одна другой краше, когда богатства – не счесть… Кто-то в хоромы полез, кто-то похватал девок, некоторые уже тащили мешками боярское серебро, возами вывозили сундуки да шубы.

Столь же быстро пали и все другие усадьбы на Козьмодемьянской, мятежники не пощадили и ближний Никольский монастырь, женский – «тамо житие боярское»! Ворвались с криками, с посвистом молодецким, шалея от безнаказанности и собственной воровской удали.

– А вона девку, девку лови! Видать, боярышня… Ах, посейчас спробуем – сла-адко!

Несчастных дев пускали на круг, шалили страшно, грабили, крушили все, что попадалось под руку, только что не жгли – боялись пожара. Город-то деревянный – враз запылает, сгорит!

Пала Козьмодемьянская, и Никольская обитель пала, лишь на Прусской вышла заминка – там не заборы – частоколы, да и народу оружного на усадьбах в достатке. Да и посаднки, тысяцкие опомнились, на Святой Софье в набат ударили, спешно выстроили дружину да ополчение, задачу указали прямую: перво-наперво окружить противников, да помощь им с Торговой стороны не пропустить, на Волховском мосту стоять крепко.

Так вот и вышло – как и раньше бывало – Торговая сторона – против Софийской, простые, житьи, люди – против боярства да клира. Так и ране бывало, да… да токмо давно уж новгородцы друга на дружку, как в старину, идти побаивались – князь великий за то карал прежестоко! А ныне нет князя… а княгиня что… баба – она баба и есть.

Ударил, поплыл над городом набат, заухали пушки.

– Господи! – взобравшись на воротную башню, перекрестилась княгиня. – Это что ж такое деется-то? Мятеж, мятеж… ох, лихо!

Темнело, и с башни хорошо было видно разгоравшееся на Козьмодемьянской зарево – видать, кто-то все же поджег чью-то усадьбу, а, может, и не поджег, может, по глупости обронил факелок.

Вот целая группа таких факелов – с двух сторон! – подошла к воротам усадьбы.

– Отворяй! – закричали. – Мы к вам, вои, ничего плохого не имеем – токмо княгиню лютую выдайте!

– Это почто же я лютая-то? – услыхав такое, остервенела Еленка.

Закусила губу, волосы пригладила, к воинам обернулась:

– Фитилек-то зажгите кто-нить…

Лично в руки фитиль и взяла, навела на толпу пушку:

– Ну, раз лютая, так и не обижайтеся…

Бабах!!!

Стреляла княгиня умело – единым выстрелом положила сразу четверых, тех, что стояли у самых ворот, стучали кулачищами. Кому руку оторвало, кому ногу, а кому и голову.

– Заряжай! – громко распорядилась Елена. – Пушки к частоколу тащите.

Частокол из дубовых, сажени в две высотой, бревен, это вам на забор, с наскока не возьмешь, не осилишь, тут вдумчивая осада нужна… Так вражины и действовали, на редкость вдумчиво – неожиданно для княгини и для всех ее людей. У ворот-то толпились обычные тати, пограбить явилися, как на Козьмодемьянской, а вот что касаемо остальных… Остальные действовали по-воински четко, зря не шумели, рогатинами да копьями не трясли – просто выждали до темноты, да подвезли на возах пушки – принялись обстреливать ворота. Пальнули раз-другой – только щепки и полетели!

– Плохо дело, княгинюшка! – кряжистый начальник стражи – сотник Питирим – звеня кольчугою, поднялся по лестнице в терем – там сейчас укрывалась Елена с детьми и верным Феофаном-тиуном. – Обложили – не вырваться. Да и помощь сейчас, в темноте, вряд ли придет – вона факелы-то – вкруг всего рва, вкруг детинца. Бежать тебе надо!

Княгиня гневно сверкнула глазами:

– Бежа-ать?!

– Не за-ради себя самой – ради детушек.

Посмотрев на детей, на няньку, на испуганного тиуна, государыня бросила взгляд в ночь, не такую уж, впрочем, и темную, как и всегда в здешних местах летом. Четкие ряды пылающих факелов концентрировались вокруг всей усадьбы, лишь в некоторых местах – со стороны расположенной невдалеке, на пригорке, Десятинной обители, и около церкви Вознесения Господня, похоже, никого не было.

– То не так, госпожа, – сняв шлем, сотник покачал стриженной под горшок головою. – Засада тамока – я людей послал, наткнулись. Да не то лихо, другое – смолой по углам запахло, да – видно – на телегах что-то лиходеи везут. Думаю – хворост да зелье. Пожечь усадьбу хотят, шильники!

– Пожечь? – выслушав, Елена покусала губу. – Да, видно, к тому дело. Что ж, Питириме – уходим. Живенько, через подземный ход, и уйдем. Собирай всех, не так уж нас и много. Денек-другой в какой-нибудь обители отсидимся, а там…

– Всем злодеям, шпыням ненадобным – головы с плеч! – довольно продолжил сотник. – Ах, государыня – вот это по-нашему, так!

– Всем, да не всем, – напряженно вглядываясь в собравшуюся за частоколом толпу… да нет, не в толпу – в войско! – княгиня помотала головой.

В сверкающей серебристой кольчужице, с золотыми, падающими по плечам, волосами, она напоминала сейчас какую-то древнюю воительницу-деву неписаной, неземной красоты.

– Всем, да не всем, – спускаясь по лестнице, тихо повторила Елена. – Сперва разберемся – кто кого подзуживал, да кто что хотел.

– Да что разбираться-то, госпожа моя? – оглянувшись, хохотнул сотник. – Я чаю – имать всех лиходеев, да казнити на Торгу. Ужо другим будет урок.

– Правду сказать, я б так и сделала, – княгиня неожиданно улыбнулась. – Да вот, боюсь, князь великий по-своему все решит. Разбираться обязательно будет, кого попало не казнит. Тако и верно – с корнями мятеж надо вырывать, с корнями, а допреж того – корни эти найти.

Мятежники ворвались в усадьбу одновременно – через главные ворота и с заднего двора. Уже пылали подожженные угловые башни, освещая неровным оранжевым пламенем обширный двор с брошенными пушками, ядрами, копьями. Брошенный и пустынный двор, абсолютно безлюдный.

– А они ведь ушли, – поднимая забрало немецкого шлема, зло произнес сутулый убивец Ондрейко. – Ускользнули, сволочи. Знать, все же был подземный ход.

– Так поискать надо, господин! – подскочил бравый вояка в латах, по виду – немец-наемник.

Убивец – похоже, он был тут за главного – нервно покусал усы:

– Нет, искать не будем, время только потеряем так. Тут болота кругом – а под болотами хода быть не может. Как рассветет, прикинем, где болот нет, – туда и отправим людишек.

– Отправим, майн герр! – покивал наемник. – А сами? На великую битву завтра пойдем?

– Нет, Фриц, не пойдем, – ухмыльнулся Ондрейко. – В погоню поедем… А тут… Тут никакой битвы великой не будет, после нашего ухода будет одно избиение. С кем дружине воевать-то? С шильниками да со щитниками? Не-ет…

– Так, может, нам и не уходить тогда, майн герр?

– Как раз уходить. Фриц. Нечего нам тут более и делать. Верные люди оставлены, и без нас помутят, пограбят… сколь смогут. Твои же воины мне еще пригодятся и для иных дел, Фриц. И поверь – для дел не менее важных!

– Яволь, майн герр! – вытянулся немец. – Думаю, все пройдет, как надо!

– Пройдет, – Ондрей натянуто улыбнулся. – В этом не сомневайся.

Под яростный набатный гул новгородский владыко архиепископ Симеон со всем своим клиром взошел на волховский мост крестным ходом, благословляя обе стороны – лишь бы разошлись все по домам, лишь бы унять кровопролитие, не на шутку грозившее перерасти в настоящую гражданскую войну. Посадники и тысяцкие собирали войска, однако все же на полноценные действия не решались, надеялись унять восставших одним видом своей воинской силы да Божьим словом. Шумел, колыхался Господин Великий Новгород, вольности прежние вспомнив, пожар на Козьмодемьянской все ж удалось унять, да и на Прусскую послали войско – жаль только, усадьба княжеская оказалась пуста… да и выгорела изрядно.

– Ах, ты мать честная, – вернувшись в детинец, корил себя посадник Федор Тимофеевич. – Не уберегли княгинюшку-то, выходит! Не уберегли.

– Типун тебе на язык, – отец Симеон, владыко, отвел посадника в сторону, прошептал негромко: – Слава Господу, в целости княгинюшка, и детушки ее в целости. Бежать сумели, упаслися – в обители Михайловском нынче ждут.

– Господи! Выходит – живы?

– Да живы, хвала Святой Софии! Ты в Михайловский часть-то воев отправь, Федор, мало ли что.

Глава 2

Мор

Лето 1418 г. Угличский удел (бывшее Угличское княжество)

Невдалеке от того места, где широкая Сить-река, огибая пологой излучиной поросший густой дубравою холм, разливается мелководным озером, полным-полно всякого рода рыбы, у брода – в самых глубоких местах сейчас, летом – с полколеса телеги – уютно расположилось селеньице в три дюжины изб с огородами, с выпасами, с закромами. Селенье немаленькое, однако без крепостной стены, так, на усадебках иных частоколишко, зато площадь перед строящейся церковью – большая, вольготная, по всей площади рядки-прилавки сколочены, рядом пристань, тут же – через брод – и дорога – тракт Московский, для торговлишки место – удобнейшее, да и Углич недалеко – в случае нападения вражин всегда отсидеться можно. Впрочем, какие по нынешним временам вражины-то? С татарами замирились давно, их ханша великая власть великого князя Руси признала, соседние же князьки-волостели, может, селеньице сие и пограбили бы, да Егора-князя боялись – тот за такие дела уж живо укоротил бы руки!

Оставались воры – тати лесные, однако от их лихоимства дружина углицкая защищать должна.

Слава богу, последнее время спокойно стало, не как раньше, в старые времена: татары налетят – жгут, грабят, насилуют, угоняют в полон, костромской князь набегом придет – жгут, грабят, насилуют, угоняют в полон, переяславский князь… суздальский… еще хуже татар, собаки! Ранее оно так и было, а по нынешним временам – боятся, всех князь Егор к ногтю прижал… не простой князь – император!

Вот и селился в тутошних удобных местах народ – все больше люди торговые и все, кто с торговым делом связан: купцы, приказчики, лодейных да тележных дел мастера, лоцманы, кузнецы, менялы… Хоть, как полагается, и скот держали, и огороды, да не с земли кормились – с торговли. Потому и именовалось селенье – не деревнею, не селом, не починком, а торговым рядком или просто – рядок. А раз у брода – так Бродский рядок или просто – Бродский.

Как обычно, с утра раннего уже шумели ряды, шастал народец у брода, у пристани, наемники – «с волочи» – волоком купеческие суда по мелям протаскивали, зашибали деньгу изрядно, потом прогуливали, пропивали в корчмах, драки учиняли, буянили – вот оттого-то потом всех таких «сволочами» прозвали.

Ближе к вечеру, когда солнышко уже клонилось за дубраву, и лихой народ «с волочи», предвкушая гулянку, возвращался к рядку, пристала к деревянному причалу торговая ладейка-насад. Приземистая, с почти плоским дном, вместительная. Весла, мачта с парусом – для широких рек – на носу красивая золоченая фигура – то ли рогатая лошадь, то ли бык – на широкой корме – просторная каюта – для кормщика или, скорей, уж для самого купца, для хозяина.

Пристали без особого шума, ткнулись бортом о бревенчатые мостки, кормщик Овдей – юркий темноглазый мужик с рыжей бородкой, – выскочив на причал, подозвал «сволочей» – договариваться, заодно, как бы невзначай, поинтересовался, а нет ли на рядке доброго лекаря?

– Да есть лекарь, как не быть! – десятник с волочи, дюжий парняга с широким, избитым оспой лицом – его так и прозвали Колька Рябой – ухмыльнулся. – А на что вам лекарь-то?

– Да зуб у приказчика прихватило, – поспешно пояснил кормщик. – Третий день мается бедолага, страдает.

Рябой громко расхохотался, показав крепкие желтые зубы.

– Дак, тогда ему не лекарь, ему кулак хороший нужон! Пущай к вечеру в корчму дядьки Варфоломея зайдет – там мы ему драку-то сладим! Не заметит, как останется без зубов… А ты говоришь – лекарь.

– И все ж хотелось бы…

– Ла-адно! Шуткую я. Вона, за церквою, третья изба. Коновала Кузьму Еловца спросишь.

Кузьма Еловец – низкорослый приземистый мужик с сильными мосластыми руками и недобрым цыганисто-смуглявым лицом, обрамленным редкой кустистой бородкой, – слыл не только коновалом, но еще и цирюльником, и, как водится, лекарем – вправлял кости, отварами мог попоить, зубы заговаривал иногда да пускал кровь. Многие с разными болячками обращались – кто и выздоравливал, а кого и забирал к себе Господь, так вот – половина на половину – выходило.

Овдея-кормщика коновал принял в воротах – видать, не хотел пускать к себе домой чужака, выслушал спокойно, внимательно, потом покивал, обернулся, подозвав со двора помощника – босоногого отрока-подростка, тощего, с таким же смуглым, как у самого коновала, лицом и буйной соломенно-желтою шевелюрой.

– Арсений, эй, Сенька! За меня остаешься, черт! Вскорости Микита Ончак должон прийти – руку ему перевяжешь, да велишь меня дожидатися. Смотри, не напортачь токмо, инда мой кулак твоего уха отведает!

Испуганно моргнув, отроче поклонился:

– Не напортачу, дядюшко!

– Смотри-и-и…

Вслед за кормщиком Кузьма миновал рядок и, спустившись тропинкой к пристани, поднялся по сходням на борт ладьи.

– Туда вона, – Овдей показал рукой на корму и скривился. – Тамо болезный наш.

– Ну-ну, – усмехнулся коновал. – Видать, болезный ваш не простой приказчик.

На улице темнело уже, и оранжево-алый закат стелился над широкой рекою, словно выпушенная из резаного барана кровь. Серебристый месяц уже повис над дубравою, и в темно-синем небе, одна за другой, вспыхивали желтые звезды.

Внутри каюты, на небольшом столе, ярко горела свечка, не какая-нибудь там дешевая, сальная, нет – настоящая, из доброго воска, что шел ганзейским купцам по дюжине кельнских серебряных грошей за бочку. Рядом со свечкою, на столе стоял кувшин с каким-то питьем, а у небольшого оконца, на ложе, лежал и сам больной в портах и белой полотняной рубахе.

– Ты, что ли, лекарь? – увидев вошедшего, больной приподнялся, сел, пригладив ладонью растрепанные седоватые волосы.

Под воротом рубахи, на шее, золотом блеснул крестик. Да-а… не приказчик – похоже, что сам купец. С такого можно и поболе спросить за леченье-то!

Сняв шапку, коновал вежливо поклонился:

– У тя, мил человек, зубы боляти?

– Да не совсем зубы… Что-то все тело ломит.

– Ничо, поглядим! – Кузьма Еловец потер руки и уселся на край ложа. – Ты сам-то, господине, – приказчик али купец?

– Торговый гость Ерофей Ушников! – горделиво выпятил грудь больной. – Ты мне отвар какой-нибудь присоветуй, а я уж в долгу не останусь, ага.

– Лихоманка посейчас есть ли? – наскоро осмотрев купца, участливо осведомился лекарь. – Лоб-то у тя, господине, не так чтоб уж очень горяч… но и не холоден.

Ушников сверкнул глазами:

– Лихоманка третьего дня была, посейчас – слава богу, отпустило. Да вот боюсь, не возвернулась бы, знаю, так часто бывает – вот тебя и велел привести. Отвару дашь ли?

– Пришлю, – поднялся на ноги Кузьма. – И отвар, и настой, и из земляных червей зелье. Отвар и настой – внутрь принимать, зелье – в грудину втирать. Смотри, господине, не перепутай.

– Да не перепутаю, – купец слабо улыбнулся. – Уж червей-то не стану жрать! Да уплачу, не сомневайся – немецкие гроши, пфенниги, ордынские да московские деньги… Тебе чем лучше?

– Лучше московской деньгой, – застенчиво потупился коновал. – Потом менять не надо. Отвар – дюжину серебрях стоит, да настой – столько же, а уж зелье отдам и за полдюжины.

– Одна-ако! – покряхтев, больной потянулся к лежавшему в изголовье кошелю-кошке, прозванному так за то, что такие вот кошели частенько из кошачьих шкур шили.

Пальцы послюнявив, отсчитал денежку:

– Вот пока тебе половина – задаток. Остальное – как зелья да отвары свои принесешь.

– Сам не понесу, – обернулся на пороге Кузьма. – Есть у меня малец-оголец, зовут Сенькой. Пришлю – с отварами, ему и денежку передашь, господине.

Ерофей покачал головою:

– Не боишься мальцу своему доверять?

– А ты – мне, господине торговый гость? – прищурившись, вопросом на вопрос отозвался лекарь. – Доверяю ведь, хоть и вполовину. Пусть для тебя, чаю, и не велика сумма, а все ж – серебро. Ну да и Сенька у меня – парень честный. Самое главное – кулаки мои помнит, да знает, что бежать-то ему некуда. Сирота – никому не нужон!

– Только ты, мил человек, до утра уж постарайся управиться. Мальца своего поскорее пошли.

– Поскорее?

– Я еще с полдюжины монет доплачу.

– Угу, – довольно кивнул Кузьма. – На том и уговорились. Жди, господине. Жди.

Проскрипели под сапогами сходни, зашуршала высокая полевая трава – коновал возвращался домой напрямик, поторапливался – это только кажется, что ночь длинная, до утра-то не так и много осталось.

Вернувшись на усадебку, коновал тщательно затворил за собой калитку, висевшую на ременных петлях, погладил вскинувшегося было навстречу пса, да, не заходя в избу, зашагал к сеновалу, разбудил спящего там парня, подергал за ногу:

– Эй, Сенька, вставай! Зелье мне поможешь делать, потом, куда скажу, отнесешь.

– Угу, господине Кузьма, встаю уже… Вот!

Зашуршав соломою, отрок спрыгнул наземь, прихлопнул усевшегося на лоб комара.

– Инда в овине огонь разожги, – негромко приказал коновал. – Малую печечку.

– За травами в избу сбегати?

– Не надо. Сам принесу.

Немного и времени прошло, а в овине, в малой, обложенной камнями печи уже вздулось пламя, закипела в котелочке вода – варево.

– Чабреца подложи, – развалившись в уголке, на копне еще сыроватого, спрятанного от возможного дождя сена, приказал Кузьма. – Теперь мяты подсыпь… Да больше, больше! Теперя – толченых жаб. Сушеных червей добавь, вон они, в туеске…

– Знаю, господине.

– Знает он, – приподнявшись, коновал усмехнулся. – Смотрите, какой умник выискался! А ну-ка, подойди, отроче!

– Так варево ведь…

Кузьма повысил голос:

– Подойди, сказано! Голову опусти… Вот тебе, вот!

Отвесив мальцу несколько хороших затрещин, так, что по щекам отрока потекли слезы, лекарь потянулся и назидательно пояснил:

– Это – чтоб умней других себя не считал, червь. Понял?

– Понял, господине. За учебу – благодарю.

Низко поклонившись хозяину, Сенька обернулся к печке:

– А варево-то… Ой!

– Так ухвати, ухвати!

Отрок схватил было котелок руками, да тут же их и отдернул – едва не обжег – взял подолом рубахи.

– В миску немножко отлей, – деловито распорядился Кузьма. – Остальное еще чуток прокипяти – и снова слей, уже в другую миску, вон в ту – в щербатую. А что станется – осадок – в леднике остудишь.

– Понял, хозяин. Все, как велишь, сделаю.

– Из той, первой, миски, как остынет, в малый кувшин перельешь – то отвар, – зевнув, коновал продолжал свои наставления. – Из миски щербатой – в скляночку. То – настой. А что из котелка выскребешь – то в березовый туес – зелье. Тако купчине болезному и повторишь – отвар с настоем внутрь, зельем грудину мазать. Не шибко-то и больной купец-то, Бог даст, выздоровеет. Да! Ты босиком-то на лодью не беги, надень постолы, да рубаху смени на праздничную – чай, не шпынь какой-нибудь!

– Сделаю, господине, ага.

Дождавшись, когда отвары и зелье остынут, Арсений аккуратно разлил их по кувшинчикам-туесам, да, сложив все в суму, побежал было в избу – за постолами и рубахой.

– Постой, – схватив парня за локоть, просипел Кузьма. – Сам все вынесу, а то перебудишь всех, с тебя станется. Тут вот, у крыльца, стой. Жди.

Переодевшись в праздничную – с богатой вышивкой – рубаху, Сенька сноровисто намотал на ноги онучи, завязал ремни постолов, кожаной плетеной обувки, притопнул – все ли ладно? – и, закинув на плечо суму, зашагал к калитке. Никто его с усадьбы не провожал, разве что дворовый цепной пес махнул дружелюбно хвостищем, да замычал в скотнике откармливаемый на мясо бык Прошка.

Ночка выдалась нынче светлая, звездная, серебристый свет месяца заливал луга, отчего и трава тоже казалась серебряной. Идя по знакомой тропинке, Арсений представил вдруг, будто бы это не трава, а настоящее серебро – ух, какие деньжищи! И если б эти все деньжищи, да ему – то что бы он, Сенька, тогда сделал? А перво-наперво – ушел бы от дядьки Кузьмы – злой он, да и лекарь – нехороший. Чему от такого научишься – вот, как сейчас – обману только. Иное дело, в Угличе – лекарь Амброзиус Вирт из голландских немцев, что как-то по весне еще на рядок заезжал, лечил старосту от какой-то хвори. Дядько Кузьма за леченье то и не брался – понятно, почему – а вот Амброзиус вылечил, и Арсений ему в том помогал – голландцу расторопный служка понадобился, вот Кузьма и дал Сеньку, не за бесплатно, конечно. Всего-то неделю отрок при голландском лекаре был, а сколько чему научился! И чем жар снимать – знал, и как от мигрени спасать, и от подагры… А самое главное – ведал, какую болезнь можно вылечить, а какую, увы, нет. От мора лютого, от смерти черной, можно лишь бегством спастися! А черная смерть, говорят, нынче едва ль до самого Углича не дошла, сам князь великий, всея Руси государь и многих земель немецких император, самолично мор сей удержать явился. Оно и верно – кому, как не помазаннику Божию, с делом таким совладати? Вот вроде мор и на убыль пошел… слава Господу, до рядка Бродского не добрался.

Много чего Амброзиус-лекарь рассказывал, любил поболтать, тем более, при таком-то благодарном слушателе, как Сенька. По-русски голландец говорил хорошо, бойко, хоть и забавно – иногда путал слова, да заменял кое-что на свое, голландское. О черной смерти много чего рассказывал, о других морах – оказывается, не каждый мор одинаков! Жаль, мало побыл на рядке господин Амброзиус Вирт, мало с ним Арсений общался. А вот были бы денежки, поехал бы в Углич, подался бы к голландцу в ученики, со временем и сам стал бы знаменитым лекарем, дом бы выстроил, жил, людей лечил… не так, как дядько Кузьма.

Ну, коновал, он коновал и есть – руку-ногу кому вправить, рану перевязать – это пожалуйста, ну, а ежели что посерьезнее, тогда… тогда вот так вот, как сейчас – из одного котелка и зелье, и отвары, и снадобья.

Что ж это за леченье такое? Обман один, ага. Стыдно и деньги брать… а надо! Черт! А сколько монет купец должен? Что дядько-то говорил?

Совсем из головы вылетело – вот ведь незадача! Как теперь и быть? Одна надежда – что сам болезный купец про то помнит, не забудет, не захочет обмануть. А ежели забудет, обманет? Тогда уж лучше и не возвращаться – кулаки у дядьки Кузьмы тяжелые, в ухо засветит – можно и оглохнуть навек.

Впереди плеснула волна, показалась в свете луны приземистая лодья, причал, сходни. Перестрелах в двух, на самой излучине, тускло горел костерок – видать, рыбачки встречали утреннюю зорьку.

– Кого черт несет? – едва Арсений ступил ногою на сходни, нелюбезно осведомились с судна.

– То я, Кузьмы-лекаря посланец. Лекарства принес.

– А-а-а! Лекарство… Ну, проходи. Вона туда, влево… Тут вот, у борта, постой. Обожди немножко.

Болезный купец, видно, прикорнул малость, да сейчас вот проснулся, разбудили – видать, так людям своим и наказал. В каморке кормовой свечку зажгли, потом уж посланца позвали:

– Входи, входи, отроче. Выкладывай свои зелья.

– Ага.

Едва взглянув на купца, Сенька почувствовал неладное – слишком уж сильно блестели у больного глаза, слезились. Да и лицо выглядело каким-то осунувшимся, словно после недавнего жара.

– Этот вот – отвар, по три раза в день, лучше после еды, внутрь принимати, – отрок выложил на стол принесенные лекарства. – Это – настой. Его натощак надо. Тоже по три раза…

Обсказал, замялся, да не удержался, спросил:

– Лихоманка-то била тебя, господине?

– Ой, отроче, била! Не дай бог кому. А посейчас вроде и ничего – отпустило.

– А в паху, под мышками – не болело ли, не вздувалось? Скажем, дней пять-шесть назад тому?

– Так и было, – с удивленьем отозвался купец. – Именно дней пять назад. Вздулось, нарвало – а сейчас все прошло, заживилося. Ты, я смотрю, понимаешь, что ли?

– Рубаху, господине, задери, – негромко попросил Сенька. – Покажу, как да куда зелье мазать. Еще-то свечка есть?

Больной усмехнулся:

– Надо, так сыщем. Велеть, что ль, зажечь?

– Да нехудо б.

Ох ты… Арсений закусил губу, едва только взглянул на подмышки! Явные припухлости, чуть заживленные… бубоны! Все так, как и рассказывал Амброзиус Вирт, голландец – сперва лихорадка, вздутия, нарывы, потом может быть заживление, и лихоманка спадет, кажется, вот оно, выздоровленье… ан нет! Совсем скоро – харканье, пена кровавая на губах и гибель! Коварная болезнь и неизлечимая – недаром черной смертью зовется. Увы, страданья купца не облегчить… Самому бы теперь не заразиться, черная смерть – прилипчива.

Сенька и про деньги забыл, хорошо хоть купец вспомнил – пальцы послюнявив, отсчитал денежки в поспешно подставленный юным лекарем мешок.

– Сколько и договаривались. Ну, прощевай, парень. Хозяину своему поклон передай.

– Передам. Выздоравливай, господине.

Когда отрок сошел по сходням на берег, уже начинало светать, бледно-голубоватое небо над дубравою алело зарею, а кое-где, по оврагам, стелился невесомыми облаками утренний легкий туман. Рядом, в болотце, громко квакали лягушки. Что ли к дождю? Впрочем, вовсе не это сейчас волновало Арсения. Первым делом он выкупался в реке, тщательно – с песком, со взятой с рыбацкого кострища (их тут было много) золою – вымыл руки. После посещения больного – обязательно, как наказывал господин Амброзиус Вирт. Еще голландец предупреждал о пагубности всех отправлений больного – мочи, кала, пота, слюны… А ведь болезный купец каждую монетку слюнявил, отсчитывал! И что же теперь? Выкинуть все это серебро в реку? Ага… Дядько Кузьма, пожалуй, выкинет. Лекарь советовал в кипящей водице подобные – от больных людей – вещи подержать, не очень и долго… в овине как раз и можно будет воду нагреть, а о подозрительном купце немедленно сообщить старосте, да и дальше – в Углич.

– Вот ты и пойдешь, сообщишь! – выслушав парня, решил староста рядка Филофей.

Пригладил седую бороду, ухмыльнулся, глянул на отрока с хитрецою.

– А с хозяином твоим я договорюся – отпустит. Пущай попробует токмо не отпустить. А лодейка-то ушла уж, не догонишь, да ничо, я чаю, перехватят ее княжьи люди.

Коновал Кузьма Еловец решеньем таким, конечно, доволен не был – лето, страда, отрока руки в хозяйстве не лишние. Однако спорить со старостою благоразумно не стал, головой кивнув, согласился, однако, на улицу из избы выйдя, хар-рошую оплеуху Сеньке закатил:

– Ну, смотри, тля! Ежели проведаю, что соврамши… Ужо отведаешь плетки.

– Да не соврал я! – схватившись за щеку, взмолился Арсений. – Христом-Богом клянусь – не соврал. Припухлости видел, язвы… да и по всем признакам – черная смерть!

– Все ж думаю, соврал, – Кузьма недобро прищурился. – Я-то ничего такого не видел.

«Это потому что ты, дядько, не как немец голландский господин Вирт – врач, а простой коновал. Вот и хватило ума, не заметил… да и особенно-то и не старался больного осматривать». Так подумал отрок, вслух же, конечно, ничего подобного не сказал, однако глазенки блеснули бесом.

– Явишься – поговорим ужо, – с явной угрозой напутствовал дядько Кузьма. – Ужо-ка поглядим тогда, кто из нас умник. За все свои дни отработаешь – от зари до зари. И на пастьбе, и на покосе.

– Отработаю, дядько, – Арсений, уходя, поклонился. – Я ведь быстро – туда-сюда – обернусь. Сам староста сказал – государево дело!

Ой, зря он так сказал, зря!

– Староста?! – оскорбленно взвился коновал. – Я, червь, тебе господин, а не староста! Чай, забыл? Ну, я тебе напомню… А ну-ка – получай! Получай! Получай!

Так – пинками да оплеухами – парня со двора и выгнал, хотел было еще и на улице наподдать, да прохожих… не то чтоб постеснялся, а все же как-то нехорошо вышло было бы, коли б они старосте донесли. Ну их к ляду! И старосту, и людишек, и Сеньку… с тем-то еще посчитаемся ужо!

Спустившись к реке, Сенька смыл с лица кровь, приложил под левый глаз оторванный от подола кусок – примочку, полежал так немножко, наскоро выкупался в ближнем омутке, да, накинув на еще не высохшее тело одежку, поспешно зашагал к броду. Миновав брод, вышел на Московский тракт – дорогу широкую, пыльную, со всадниками, с возами, с каликами перехожими, артельщиками, школярами и прочим легким на подъем людом. С такими бы и идти – весело, знай, песни да россказни всякие слушай, только рот разевай, еще и на привале бы, по ночлегам, подкормили б, всяко без хлебца корочки не оставили бы – дядько Кузьма, жадина, уж конечно, харчей в дорогу не дал. Хоть и не с волочи, а все одно – сволочь!

Так бы по Московскому трату и шел… одна беда – по дороге-то до Углича три дня пути, а коротким путем – лесами, по урочищам, через овраги – на день скорее выйдет. Вот напрямик-то Арсений и отправился, с наезженного тракта свернув, тропинки нужные ведал. Пробрался зарослями бузины, потом ракитником, да желтым дроком, пересек тропкой охотничьей всю дубраву, едва на стадо кабанов не нарвавшись – хорошо, хрюканье вовремя услыхал, обошел сторонкою. А ну, как поддел бы клыками матерый секач? Дух бы запросто выпустил, тем более из такого хлипкого парня, как Сенька. Правда, отрок бы кабана дожидаться не стал – живо б взобрался на какой-нибудь молодой дубок, там бы и переждал… Да ну их, кабанов этих! Обошел, не почуяли – и слава богу.

Спустившись с пологого холма вниз, отрок пошел ольховником да красноталом, вдоль реки, по рыбацкой тропинке… там, у кострища, повезло – отыскал-таки припасец – крючки да грузила, даже конский волос – на леску. Обрадовался Арсений – вот и славно! Теперь, к ночлегу ближе, и рыбки натаскать можно – нож на поясе есть, огниво тоже имеется: костерок завсегда сварганить можно, рыбку на углях испечь. Потом поспать немного – да в путь. Сытому – это не голодному, а уж кому-кому, а Сеньке дальняя дорожка в радость. Идешь себе, насвистываешь – мимо полей, златым житом наливающихся, мимо лугов заливных зеленых, да с розовым клевером, с желтыми мохнатыми одуванчиками, с ромашками, с тучными пасущимися стадами. Красота кругом – и никто тебя не бьет, над душой не стоит, не гундосит. Красота! Так бы всю жизнь и странствовал, ходил бы из города в город… может, до Амстердама, про который Амброзиус Вирт рассказывал, добрался бы…

Повеселел отрок, про обиды да ссадины свои позабыл, а ближе к вечеру, удочку смастерив, наловил в старице рыбы, разжег на опушке, у леса, костер, наломал лапника, да, подкрепившись, улегся, уснул. Диких зверей не боялся – на тлеющие угли не пойдет зверье-то, что ж до лихих людей, разбойников – лесных татей – так что им с Сеньки взять? Разве что татарам продать, так это далече везти надо. Купцы-то местные не возьмут – им строго-настрого княжьим указом работорговлишкой заниматься заказано!

Так что никого не боялся Арсений, ночь напролет спал себе без задних ног, а проснулся уже от бьющего в глаза солнца. Открыл левый глаз, прищурился, еще полежал немножко… потом вскочил, побежал к реке, окунулся, да, на берег выбравшись, растянулся в мягкой траве, лежал, глядя, как порхают вокруг разноцветные бабочки да жужжат, проносясь над самой головой, синие быстрокрылые стрекозы.

Хорошо!

Долго, правда, не лежал отрок. Вскочил, оделся быстренько и зашагал себе дальше – мимо высокой, с острыми листьями, вербы, мимо круглых ив, мимо густых зарослей черной смородины и малины – жаль, ягодки-то еще зеленые были, еще не налились соком и звонким летним солнцем. Быстро нагревшаяся тропинка приятно грела босые, мокрые от росы ноги, из кустов вырывались, взмывали в небо жаворонки и прочие мелкие птахи. Вот слева запела малиновка, чуть подальше, в лесу, гулко закуковала кукушка, и, казалось, над самой головой ударил в ствол дятел. Чу! Кося круглым глазом, перескочил через тропу заяц, ринулась за ним серовато-рыжая, с желтыми подпалинами, лиса – тощая, смешная. А ну, пойди, поймай-ко! Унеслись по лесной тропе, Сенька им вослед даже собрался свистнуть, уж и в рот два пальца заложил… да раздумал, увидев впереди, на залитой солнцем полянке какого-то странного парня. Точнее, даже не парня, а вполне себе зрелого – лет тридцати с лишком – мужа с приятным, заметно тронутым загаром лицом, обрамленным густой светло-русою шевелюрой и небольшой, аккуратно подстриженной на немецкий манер бородкой с усиками – такими же, как у присной памяти лекаря голландца.

Вел себя сей муж как-то уж очень непонятно – прыгал, прямо сказать – козлом скакал – да махал руками, будто наносил кому-то удары – сильные, быстрые, ловкие. И так это выглядело… будто бы мужик этот с тенью своей сражался! А уж одет был… скорее даже раздет – в одних портах, босой… рубаха-то нарядная рядом, под осиной, валялась, да и пояс, и сапоги, и… Ух, и мускулы у него! Арсений ни у кого таких не видел. Не то чтобы шибко здоровенные, но… такие, словно бы ни капельки лишнего веса в этом незнакомце не было, а было… был он, говоря словами все того же Амброзиуса Вирта, «сложен, как греческий бог». А на левом плече приметная – в виде трилистника – родинка.

Ой! Ничего себе – как подпрыгнул-то! И руками, руками… словно кого-то бил.

– Славно! – подойдя, не сдержал восхищения Сенька. – Ой, как славно-то! Ты что же, мил человек, скоморох?

– Скоморох?! – Серые глаза сверкнули сталью… впрочем, на губах тут же мелькнула улыбка.

– И как же ты ко мне незаметно так подобрался? – натянув рубаху, вместо ответа поинтересовался сей славный муж. – Ты вообще, откуда тут взялся-то, вроде дорожек прохожих здесь нет, одна река рядом.

– Дорожек-то, господине, нет, – отрок улыбнулся. – Зато есть тропинки.

– Ага, тропинки, вот как… А ты у нас кто? Звать тебя как?

– Звать меня Сенькой звать, как и батюшку моего покойного звали, тако же… – юный коновал на всякий случай поклонился, углядев, как высокородный – явно высокородный – муж ловко застегивает наборный с золотыми бляшками пояс с привешенной к нему саблей в дорогих, зеленого сафьяна, ножнах. Попробуй такому не поклонись! Вот ведь угораздило встретиться…

– Надо же – и отца Сеней звали? – незнакомец неожиданно хлопнул отрока по плечу. – Семен Семеныч значит. Часом, не Горбунков?

– Не-а, Горбунки – от нас в стороне, к Угличу ближе, а я с рядка – бродский.

– Бродский, ну надо же! – хлопнув себя по коленкам, расхохотался высокородный. – Нобелевский лауреат! Как же, как же, знаю. Как там у него было-то… мимо ристалищ, капищ… мимо степей подлунных… нет, не так… забыл… а ты-то, случайно, не помнишь? Ах да, откуда ж тебе знать, когда Бродский только еще веков через пять родится.

– Кто, господине, родится?

– Ой! – внимательно всмотревшись в побитое лицо подростка, воскликнул вдруг незнакомец. – Это где ж тебя так угораздило? Неужели, как Иван Бровкин, разбил колхозный грузовик?

– Не-а, не разбивал… – Арсений замотал головою. – Ничего я не разбивал, господине. Отпустил бы ты меня…

– Я тебя держу, можно подумать! – пожал плечами высокородный муж. – Заметь, даже не спрашиваю, куда ты путь держишь.

– А я и не скрываю! – отрок выкрикнул сие несколько нервно, с вызовом – устал уже бояться всех. – В Углич иду. В Углич. С вестью важной к воеводе тамошнему, а, может быть, и к самому князю!

– С важной вестью, вот оно как! – снова засмеялся незнакомец. – А весть эту можно, скажем, не угличскому удельному, а великому князю доверить?!

– Великому князю?! – шепотом переспросил Сенька. – Самому?

– Самому, самому… я, знаешь ли, его очень хорошо знаю.

– Самому – еще лучше будет! – отрок решительно рубанул воздух рукой. – Как раз по его делу.

– Так-так-так-та-ак… По какому делу конкретно?

– Ну… с мором ведь князь великий борется, все знают – затем в наши края и приидоша.

– А что – ты про мор что-что знаешь? А ну-ка, ну-ка, пошли!

– Ко князю великому, господине? А он что, здесь?

– Да здесь, здесь, весь флот его здесь, на реке – ладейки.

– А ты его точно знаешь?

– Ох, как ты мне своими расспросами надоел! Знаю, знаю – иди уже.

Сопровождаемый высокородным незнакомцем с привешенной к богатому поясу саблею, Арсений спустился через заросли ракитника и чернотала вниз, к реке, где у самого берега стояли большие воинские ладьи числом около пары дюжин. Все – добрые суда, красивые, с навешенными на бортах щитами, с разноцветными стягами, с пушками. А воинов вокруг было – немерено!

Один – немолодой, но здоровенный, сильный, с крючковатым носом и смуглым разбойничьим лицом, внезапно обернулся, подбежал к высокородному ближе… и, вдруг поклонившись, спросил:

– Когда отчаливать прикажешь, княже?

– Так вот прямо сейчас. Вестника только выслушаю – что-то он тут интересное говорит.

Княже! – внезапно осенило Сеньку. Так вон оно что… То-то вокруг все кланялись, да, салютую оружием, браво выпячивали грудь. Вот оно что… князь! Князь великий!

Отрок повалился на колени, в траву:

– Не вели казнити, великий князь!

– Встань, Сенька! Идем вон, к шатру. Сейчас мне все подробно поведаешь.

Выслушав Арсения, князь немедленно выслал пару стругов – догнать «рогатую» ладью, и, распорядившись накормить юного посланца, надолго задумался. По всему выходило, что чума начала распространяться по рекам, через зараженных торговцев… что ж, следовало ожидать. Скорее всего, уже инфицирован и коновал Кузьма, хозяин Сеньки, и, быть может, уже кто-то из жителей Бродского рядка. Если это так, то сие поселение надобно немедленно окружить да сжечь вместе с жителями, или уж, по крайней мере, оставить их вымирать, выставив на всех дорогах посты и никого никуда не выпуская, дабы не дать распространиться болезни. А как еще ее лечить? Увы, стрептоцида еще не имелось, да и вообще никаких антибиотиков. Даже шприцов… увы… Оставался строжайший карантин зараженных мест да эвакуация населения из соседних мест, как единственные действенные средства.

Средневековые лекари, конечно, предлагали много всего – пить смесь из патоки и мелко нарубленных змей, спать поочередно на разных боках, вырезать или прижечь чумные бубоны… А еще ходило весьма нехорошее поверье, что от черной смерти можно избавиться, передав ее другому – то есть специально кого-нибудь заразить.

Слава Господу, пока удавалось локализовать отдельные очаги болезни, не дать распространиться эпидемии, от которой вполне могло вымереть две третьих населения Руси. Черная смерть не миновала бы и Орду, и Европу, связанных с русскими городами теснейшими торговыми отношениями. Пользуясь относительно мирными годами, купцы с товарами сновали туда-сюда, а зараженный бубонной формой чумы первое время чувствовал себя вполне сносно, вот распространялся мор… а уж если чума переходила в особо заразную легочную стадию – все: ложись да помирай! Действенных лекарств не имелось, да и с личной гигиеной дела обстояли их рук вон плохо, несмотря на все указы Егора и личные распоряжения молодой княгини.

Ах, Елена, Елена… Князь вдруг отвлекся от мыслей о черной смерти, вспомнив любимую жену, детушек – давно уже их не видал, месяца полтора, наверное… да нет, уже около двух – когда забот полон рот, времечко летит быстро! Мишка, сын, Михаил Егорович – на матушку больше похож, такой же светловолосый, настырный, дочка же Аннушка обликом в отца пошла, а про характер говорить еще рано – второй год всего Аннушке-то и шел.

Семья… пожалуй, единственное, что хоть как-то примиряло князя Егора – Егора Вожникова – с этим средневековым миром, в коем он очутился… не сказать, чтоб чисто случайно, скорее – по собственной злой воле. Просто захотелось способности в себе развить особые – опасность предвидеть, вот купился на снадобье некой бабки-колдуньи, на сайте ее завис. Получил снадобье, да – хотелось ведь поскорей! – советам ведьмы не внял, а ведь предупреждала бабка, чтоб грозы опасался… а какая гроза зимой? А вот ведь случилась, словно нарочно! Нырнул Егор в прорубь… а вынырнул уже в пятнадцатом веке. И обратно было – никак, о чем и многие здешние ведьмы ему говорили, все же молодой человек, особенно поначалу-то, пытался вернуться… вот и падок был на ведьмочек – до сих пор. Про то супруга ненаглядная знала – владыку новгородского Симеона подговорив, всех колдуний извела под корень. Конечно, до кого дотянуться смогла, но все-таки. Еленку Егор в Орде встретил, когда в полон туда угодил. Вместе и бежали, вместе горе горевали, вместе и радовались. Елена княжьего рода оказалась – из за-озерских владык, дядькой своим преданная. Ну, да Вожников живенько восстановил справедливость – как-никак ватага у него была, да и сам в прошлом – кандидат в мастера спорта по боксу среди юношей, плюс еще способность все ж у него появилась – предвидел опасность, не обманула бабка! Правда, предвидел – только на трезвую голову, что приходилось учитывать во время многочисленных пиров.

Став легитимным заозерским князем, Егор быстро подмял под себя все остальные княжества, а затем – пользуясь внутренними распрями – и Европу, и даже, будучи ливонским курфюрстом, был избран императором Священной Римской империи, по сути – всех германских и чешских земель, набрав таким образом невиданную – в том числе и финансовую – силу, что склонило к покорности и Англию, Францию, Кастилию, Леон… и разных прочих шведов. Что касаемо Орды, то на сарайский престол, при непосредственной военной помощи князя, крепко уселась некая Айгиль, девчонка молодая, умная, своенравная и весьма недурная на внешний вид, Егору она искренне нравилась… ну, пожалуй, не так, как Еленка, но…

– Княже, так нам в путь готовиться? – осторожно покашляв, обратился к Егору его личный секретарь – старший дьяк Федор, молодой, лет двадцати пяти, парень, из тех людей, коих Вожников встретил первыми… человек бесконечной преданности, друг… если у сильных мира сего вообще могут быть друзья.

– Что? – поднявшись на ноги, Егор повернул голову к секретарю. – Что ты спросил?

– Говорю, князь великий, в путь ли?

– Струги, за ладьей посланные, вернулись?

– Нет еще. Так ведь только ушли!

– Ладно, ждать не будем – нагонят, – решительно махнув рукой, князь распорядился готовиться к отплытию.

На стругах забегали, закричали, загрохотали веслами, кое-где уже подняли мачты. Вот, наконец, отчалили, двинулись вверх по реке, мало-помалу набирая ход, поплыли. Многим думалось, что домой… да так оно, по сути, и было. С эпидемией вроде справились, локализовали… если бы не этот случай с купцом на «рогатой» ладье: симптомы юный посланец описал точно, как внешний вид заболевшего, и тут никаких сомнений не оставалось – чума. И надо было немедленно что-то решать, не дать распространиться заразе. Ну, с ладьей – ясно, а вот что делать с Бродским рядком? По уму – сжечь бы его к черту… однако там ведь скорее всего один только коновал инфицирован, да и тот еще – бабушка надвое сказала, все же остальные наверняка здоровы. Пока… А потому следовало поторопиться, и решить проблему там, на месте, после детального обследования. Сразу к волоку решили всем флотом не идти, немного обождать за излучиной, выслав вперед быстрый да юркий струг с Сенькой, отрок и должен был выманить из дому дядьку Кузьму, бывшие в струге воины проверили бы – заражен или нет? Дня три прошло… еще пару дней – в пути, как раз четыре-пять выйдет, ежели заражен коновал, так уже должны бы появиться бубоны, так что сразу видно будет… Кстати, а сам-то посланец случайно не того?

Сидя на кормовой лавке рядом с кормщиком, князь жестом поманил Федора:

– Парень тот, Арсений, на нашем струге?

– Так, великий государь.

– Сюда его позови… Да, рубаху свою новую принеси, шелковую, я видел, у тебя есть… – Егор полез рукой в висевший на поясе кошель. – На вот тебе шесть дукатов.

– Княже! – взмолился секретарь. – Рубаха-то, чай, гораздо меньше стоит.

– Ничего-ничего, бери… рубаху неси уже. И парня зови скорее.

Хитро задумал князь, как отрока осмотреть, паники промеж людьми своими не сея. Подозвав Сеньку, велел ему старую рубаху снять да в реку выкинуть, новую же надеть… покуда отрок переодевался, и сам князь, и бывший при дружине лекарь смотрели внимательно… бубонов, припухлостей никаких не нашли… А вот Арсений вдруг осмелел, поклонился, да заговорил, хоть и не спрашивали:

– Нет, князь великий, болезни во мне нету. Я же с Амброзием Виртом, врачом из голландских немцев, много беседовал, как от черной смерти спастись – знаю. Руки накрепко вымыл, глаза, сам вымылся, рубаху на старую сменил, а ту, что была – давно в печке сжег. Ни лихорадки во мне нет, ни нарывов – сами ж выдели.

– Ну, для нарывов-то еще мало дней прошло, – пригладив окладистую бороду, вскользь заметил лекарь – высокий, плечистый, с буйною седой шевелюрой, в роскошной лионского шелка куртке-котте, по виду – сущий разбойник.

Сенька его, честно говоря, побаивался, но тут глаза поднял да бросил с вызовом:

– Чего ж мало-то? В самый раз – я тоже в болезнях кое-что понимаю.

– Понимает он! – лекарь-разбойник презрительно расхохотался. – Видали мы таких понимающих. Я бы его, государь, с ладейки-то согнал… на всякий случай.

– Да не болезный я! – истово перекрестился отрок. – Христом-Богом клянусь.

– Ладно, – князь махнул рукой. – Иди покуда на нос, там сиди. Завтра еще покажешься.

Дни стояли пасмурные, но не дождливые, теплые. Прятавшееся за облаками желтое солнышко показывалось иногда, золотя лучами струги. По берегам реки уныло тянулись густые хвойные леса, изредка перемежаемые веселыми липовыми рощицами и возделанными полями. Кое-где виднелись деревни в один-два двора, спускались к реке узкие дощатые мосточки, бабы носили ведрами воду, останавливались, опуская ношу, махали ладьям вослед. Раньше, еще лет семь назад, такое трудно было б представить: при виде чужих кораблей в деревнях прятались все – бежали в леса, в урочища. Мало ли кто там, в этих лодейках, плывет? Может, мирные купцы – торговые гости, а, может, и лихие татары, и разбойники-ушкуйники, хлыновцы. Всякого люда хватало, это вот князь Егор в последнее время хоть какой-то порядок навел и старался его поддерживать воинской силой… Ну, а как еще? Не увещеваниями же! В этом смысле Средние века – время честное: воруешь, безобразничаешь – голову тебе оттяпать и все дела. Либо, как вариант – посадить на кол, повесить. Ответка за непослушанье закону не заржавеет.

Во все расположенные близ реки селения князь Егор в обязательном порядке высылал разведку – проверить, есть там мор или нет? Вот и сейчас – в одну деревню послал вместе с дружинниками и лекаря, а в другую, подумав – Сеньку. Парень вскорости с воинами вернулся, довольный и гордый – а как же, столь высокое доверие не каждому в жизни выпадает! Отрапортовал бодро: больных, мол, нет, все работают, да и в соседних деревнях о болезнях никаких, тьфу-тьфу-тьфу, не слыхали.

– Да и не должны были слыхать, – покусал губу Вожников. – Эпидемии-то мы, слава Господу, разгореться не дали. Моровая волна стороной, по-вдоль Нерли-речки прошла, да там, у храма Покрова Пресвятой Богородицы, и зачахла нашими стараниями да Божьею волей. Вот только тот гость торговый меня беспокоит… на рогатой ладье. Должны бы, должны бы уж нагнать ее мои парни.

Остановившись на ночлег у дубравы, выслали к рядку воинов, а с ними – и Сеньку. Хозяина своего побаиваясь, отрок даже шелковой, даренной князем, рубахи стеснялся, потому и на усадьбу коновала бочком, так понезаметней, протиснулся… погладил, приголубил бросившегося с лаем пса:

– Ух ты, зверинище! Поди, косточки те погрызть хозяин не давал давненько.

Признав давнего своего доброхота, заскулил пес, замотал башкою лохматой, хвостом завилял.

– Ого! – выглянул на крыльцо коновал. – А я думаю – с чего бы псина цепью гремячит? А тут вон кто-о!

– Здорово, дядько Кузьма.

– Здорово, здорово… А ну-ка, отроче, иди-ка сюда, иди…

В руках коновала вдруг неведомо как взялись старые вожжи:

– Кажется мне, что ли? Или впрямь рубаха-то на тебе шелковая? А ну, признавайся, у кого украл, шпынь?!

Оп! Ка-ак перетянул дядько Кузьма по спине служку своего младого – у того аж искры из глаз, уж никак не ожидал удара, даже обиделся, но уж потом увернулся, нырнул за калитку, думал – и хозяин за ним. Ан нет! Не тут-то было. Кузьма Еловец ленивым мужиком оказался – неохота было за слугой с вожжами бегать, вот еще дело – куда сей шпынь денется-то? Не сегодня, так завтра на усадьбу явится, прибежит. А не явится, значит – в бега подался. Тогда – к старосте, да на суд… изловят – мало не покажется, так что придет, прибежит Сенька, сапоги, аки пес верный, лизать будет, да в татьбе своей покается. Интересно, откуда он такую рубаху взял? Убил, что ли, кого? Да нет, кишка тонка убивать-то… скорей, стащил у кого-нибудь, в городе-то, небось, ротозеев хватает.

– Дядько Кузьма, – дернув калитку, отрок заглянул во двор. – А ты мне серебряную деньгу обещал, помнишь?

– Что-о?! – коновалу показалось, что он ослышался.

Видано ли дело, чтоб челядин домашний, слуга, да так хозяину своему дерзил?! Ах он пес, ах, сволочуга поганая, ла-адно… будет тебе прямо сейчас, ужо!

Размахивая вожжами, Кузьма Еловец выскочил за ворота и погнался за бросившимся к реке отроком… Тут, на тропинке, и наткнулся незадачливый коновал на пятерых молодцов с сабельками да кистенями.

– А ну-ко, дядька, рубаху сымай!

– Все заберите! – трясясь от страха, коновал живо скинул рубаху, взмолился: – Вот посейчас и сапоги сыму – забирайте, токмо живота не лишайте за-ради Господа!

Сказал так… и услышал вдруг Сенькин голос:

– Нет на нем ничего. Чистый.

Ага-а-а! Так вот оно что! Вон откуда у шпыня шелковая рубаха. С лихими людьми связался! Ах он змей, гад ядовитейший! Ничо, все старосте доложено будет, все-о… Болтаться тебе на веревке, забубенная голова… или вообще – башку с плеч долой! Ничо-о, ничо…

Так думал дядько Кузьма, поспешая по узкой тропинке обратно на свою усадебку. Как ни странно, рубаху ночные тати не взяли, да и самого не тронули – пнули токмо под зад, чтоб скорее бежал, да смеялись обидно. И Сенька – гад!!! – тоже вместе с татями сими смеялся. Это над собственным-то господином! Да в старые-то времена за такое… шкуру спустить, засечь насмерть! Жаль, посейчас не то стало. Попробуй-ко слугу зря забидь – сразу в княжий суд жаловаться. Обнаглели совсем, шпыни. Ничо… тут-то иное, тут-то холопья морда Сенька не токмо господина своего оскорбил, но и в татьбу подался! А за татьбу – по всей строгости законов ответит… Ха! А ежели не вернется, так, выходит, он еще и беглый! Угу…

Трех молодых девок-рабынь Коростынь купил у одного билярского купца за хорошую цену, уплатив сразу за всех всего двести золотых монет, по нынешним временам – дешевле некуда. Меньше сорока дукатов вышло, при цене в полсотни золотых за красивую молодую девку – именно столько давали и в Италии, и в Москве, и в Орде, правда, в последнее время послы казака княжеского людьми торговали тайно. Но торговали, чего уж – раз уж был спрос, было и предложение, и желающему приобрести в собственность умелого раба или рабыню-наложницу особых трудов это не стоило, однако потом могли возникнуть проблемы, спросить княжьи люди – воеводы да волостели, да судейские – могли запросто: откуда, мол, девка? Где взял? Но это в городах могли – а в деревнях, селеньях дальних, что по лесам, по долам… В глуши-то никто ничего не спрашивал… разве только медведь!

Ухмыльнулся Коростынь, про медведя подумав. Он и сам был чем-то не медведя похож – такой же кряжистый, сильный, да и лицо, честно сказать, словно медвежья морда. Не красавец, чего уж: глазки маленькие, скулы широкие, борода, правда, густая, да промеж кудрей – плешь. Ну и еще давненько, в юности, заразу какую-то в царьградских борделях подцепил – от того по весне да летом коростой все шеки шли. Потому и прозвали – Коростынь.

– Вот еще дукат, вот еще… Все, любезнейший. В расчете?

– В расчете, уважаемый господин! – толстый, в засаленном длинном халате, купец пригладил крашенную хной бороду и улыбнулся. – Еще мальчики есть – возьмете? Совсем дешево отдам.

– Мальчики? – задумчиво почесав затылок, покупатель махнул рукой. – Да, пожалуй, нет, в следующий раз как-нибудь.

– В следующий так в следующий, – заулыбался татарин. – Только предупреждаю, будет дороже, такие уж настают времена. Ваш князь людьми торговать не велит, а наша ханша Айгиль ему в рот смотрит. Ох-ох-ох, еще немного, и пойдем по миру милостыню словом Пророка собирать!

Простившись с работорговцем, Коростынь и следующие за ним девушки в сопровождении вооруженных слуг прошагали по палубе приземистого купеческого судна и спустились в пришвартованную к его левому борту вместительную лодку с дощатыми нашивными бортами.

Связанных девушек, словно овец, швырнули на дно…

– Отваливаем!

По приказу Коростыня взялись за весла шестеро дюжих парней с заткнутыми за пояса ножами…

– К мысу гребите!

Уткнувшись носом в песчаный берег, лодка дернулась, замерла. Коростынь выбрался первым, за ним – часть парней, затем гребцы вытолкнули рабынь, босых, оборванных и грязных, опасливо жавшихся друг к дружке. Стенать невольницы не смели, тем более что-то там спрашивать иль промеж собой говорить – справедливо опасались плетей.

– За мной идите, – Коростынь обернулся к девам, прищурился. Одна – светленькая – приглянулась ему больше других…

Может, себе оставить? Да нет, нет. Попользовать, да – для дела. Иначе… иначе доложат хозяину… тут есть, кому доложить. Ла-адно, сладить дело – будут и деньги, и девки.

Обреченно понурив головы, невольницы потащились следом за углубившимся в лес старшим, за ними молча шли парни – с кинжалами, с ножами, у кого и саадак за плечом – с добрым луком да стрелами. Побежишь – живо на стрелу нарвешься.

Смешанный лес постепенно становился все гуще, угрюмей, темнее – под осинами, под кронами елей росли папоротники и можжевельник, кое-где виднелись следы диких зверей, где-то кричала кукушка, а по вершинам деревьев весело прыгали белки.

Вот впереди показался заросший колючими кустами овраг – урочище, а за ним деревья неожиданно расступались, открывая взору небольшую полянку с покосившейся изгородью и старой, с соломенной крышей, избой, сквозь волоковые оконца которой вился, медленно уходя в небо, сизый дымок.

Странно, но ведущая в избу дверь была заперта на засов, да еще – как видно, для верности – привалена большим мшистым валуном. Словно кого-то там, внутри, держали, чтоб не убежал.

Пока хмурые молодцы загоняли рабынь в приземистый, расположенный сразу за избою амбарец, Коростынь, подойдя к двери, стукнул:

– Эй, Митря, Кондей! Живы еще?

– Да покуда живы!

Донесшийся из избы, словно из ямы, глухой, с надрывом, голос прервался утробным кашлем и харканьем.

– Ничо, парни! – успокоительно промолвил старшой. – Мы за вас помолилися. Посейчас еды вам дадим, вина зелена… да дев красных – ужо порадуетесь!

В избе кашлянули:

– Да уж – с вином да девками и помирать веселей! Спасибо те, Коростынь, коли не обманываешь.

– Да что мне вас обманывать-то? Сами сейчас все и попробуете… вот-вот робяты еду сготовят и…

Махнув рукой, Коростынь помочился на угол дома и, запростав порты, подошел к амбару. Вошел, оглядев дев, хмыкнул, одну – светленькую, что приглянулась – схватив за руку, потащил с собой на гумно… Честно купленная рабыня – вот ведь тварь! – неожиданно принялась вырываться, даже попыталась расцарапать старшому щеки. Пришлось съездить ей по мордасам, от души съездить, так, что нос в кровь разбить. А уж потом…

Подхватив девчонку, старшой бросил ее на старую солому, одним рывком сорвал жалкую одежонку, удар под дых, и, спустив порты, принялся насиловать, рыча, словно дикий зверь. Невольница закрыла глаза и, казалось, уже не дышала…

– Померла, что ль, щучина? – подтянув порты, Коростынь отвесил деве звонкую оплеуху, несчастная дернулась, застонала. – Ага, жива… Одевайся да за мной иди живо. Хотя… можешь и не одеваться… к чему уж… Ну? Что застыла, тварь?! Еще восхотела пинка получить?!

Пинков невольница явно не хотела, живенько накинула рубище, даже по пути пыталась утереть на лице кровь, да только еще больше размазала. У избы старшого и его только что использованную рабыню уже дожидались: дюжие молодцы и две связанные по рукам бедолаги невольницы.

– Управятся они с тремя-то? – засомневался кто-то из парней.

Коростынь глумливо осклабился:

– С этими-то дохлятинами? Да враз! Парни они еще сильные, хоть куда… Эй, Кондей, Митря! Принимайте подарки!

Отвалив камень, парни отодвинули засов и, распахнув дверь, втолкнули в избу девчонок да забросили мешок с едой и плетеной баклагой.

Изнутри послышался визг и довольное харканье:

– Ишь ты, не обманул старшой!

По знаку Коростыня парни проворно закрыли дверь, привалили камень.

– Ну, пущай теперь тешатся.

– А девки-то через окна не выскочат? – засомневался длинный, с вислыми усами, парняга.

– Не выскочат, Опонасе, не выскочат. Сами-то гляньте – тут едва кошке пролезть… Ну – все, – старшой посмотрел на зависшее над мохнатыми елями солнце. – Уходим. Чай, и другие дела есть.

Сказав так, Коростынь оглянулся:

– Ты, Опонас тут посиди, неподалеку. В ночи ближе дверь отворишь – и уноси ноги. Девок не вздумай пробовать – про мор помни!

– Да что я, совсем уж дурной, что ли!

Простившись со своими сообщниками, Опонас тут же скушал изрядный кусок рыбного пирога, опростал полбаклаги квасу да завалился до ночи на гумне – спать. Проснулся вечерком, уже темно было, подобрался тихонько к избе, стоны девичьи да довольные вопли послушал, ухмыльнулся, камень тихонечко откатил, вытянул засовец… Да подался поскорее к реке! Смерть лютая, мор – он прилипчив, не дай бог, привяжется! А Коростынь умен, верно все просчитал – куда ослобоненные девки кинутся – к людям, в рядок – он тут рядом. В лесу-то рабыням не выжить. Да и так-то, правду сказать, не жилицы они… С мором мечеными кувыркались всяко – и в самих них теперь мор. А вскорости – и на рядке будет, и дальше, до самого Углича доберется, тако! А за то Коростынь деньжищи великие обещал… и ему обещал кто-то.

За такой-то куш можно и постараться, подушегубствовать… и за меньшее душегубствовали, прости господи, ага!

Ухмыляясь, Опонас спустился по круче к реке, вытащил спрятанный в камышах челнок, уселся, погреб, растворяясь во тьме теплой летней ночи.

Прав оказался Коростынь, все рассчитал верно. Ближе к утру обреченные на лютую смерть насильники утомились, повалились на лавки без сил, чем и не преминули воспользоваться несчастные юные рабыни. Выскочили из избы, чуть осмотрелись да побежали, куда глядели глаза. Проплутав в лесу досветла, девчонки все же вышли к реке, да, таясь, зашагали по берегу, покуда не увидали «сволочей»-бродников. С ними беглянки и покушали, похлебали ушицы – как таких красавиц не угостить? – да пошли себе дальше, к рядку.

Не столь уж и далече, в двух днях пути от Бродского рядка в сторону города Кашина, на околице большой – в пять усадеб – деревни, плакали-стенали бабы.

– Ой, Митенько-о-о-о… На кого ж ты нас покидаешь, Митяйко?

– Проша, Прошенька…

– Параскева…

– Ох, лихо, бабоньки, лихо!

Выли, рыдали, словно бы по покойникам – так покойники по избам и были – и настоящие, и будущие, на глазах вымирала деревня – чума! По той причине намертво стоял близ деревни отрядец воинский – окольчужены, при саблях вострых, молодцы на добрых конях – сторожили все пути-дорожки, подходы-выходы, зорко сторожили – мышь не проскочит, птица не пролетит. Потому как – строго-настрого князем великим указано.

– Ратнички-и-и, родимые, может, к кормильцу-то пропустите? Глаза на покойнике закрыть.

– Стоять! Кому сказано? Княжий приказ строгий – никого не пускать. Иль тебе, тетка, жизнь не дорога?

– Да кому они нужны, наши жизни?

– Князю великому нужны! Он вас и сберегает… ну, не вас именно, так других. Что б мор, смерть черная, от деревни той по всей Руси-матушке не пошел.

– Да, может, там не мор?

– Мор! То доподлинно князю известно.

Строго следили воины. Не пропускали. А кто из деревни выбраться хотел – тот стрелу грудью ловил, так что вскорости выбегать и перестали.

– Сожгут, говорят, деревню-то вои, – негромко произнес проезжавший мимо, по шляху, мужик верхом на сивой кобыле. Не из богатых, видать, мужик – неприметный, росточка низенького, с рыжеватою бороденкой. Лицо обычное, простоватое, однако глаза – туда-сюда рыскали, видать, был-то мужичок себе на уме, хоть и в сермяжице, в кожушке посконном, да и лошадка – одни ребра, копыта да хвост.

– Неужто сожгут? – перестав голосить, оглянулася одна баба.

– Сожгут, сожгут, – деловито покивал всадник. – Онфимово, вон, сожгли. И Бахметьево.

– Надо же, – покачал головой стоявший рядом с бабою парень. – Неужели до Бахметьева уже мор добрался?

– Добрался, добрался… – услыхал худой разговор ратник, да, коня повернув, громыхнул кольчужкою. – Да на нем и остановился. Дале, на Кашин, не пошел. А то б было! Ты, человеце, проезжай себе дальше, неча тут людей смущать.

– Да я еду, еду, – затряс бородой мужичонка. – Чего я то? Я ничего…

Отъехал подальше, спешился у плачущих баб:

– Почто, православные, горюете? Верно, в Одинокове у кого родичи есть?

– Да как не быть, родимец – коль это починок наш? Из нашей деревни выселки, почитай все и родичи там. Ой, говорят, и в Одинокове лихо…

– Тсс! – соседка живо ухватила товарку свою за руку, потащила. – Язык-то, Лукерья, прикуси. Не то, не ровен час, и Одиноково ваше спалят!

– Ох… не спалили бы… Да и так – мнози уже болеют…

– Вот и молчи! Может, и не мор это вовсе, а обычная какая болезнь.

– Ой, бабоньки! – спешился мужичишко. – Сказать вам по правде, есть и от смертушки черной спасенье. Нехорошее, лихое, да есть.

Бабы враз навострили уши:

– А какое, мил человеце? Скажи!

– Да уж скажу. Просто надо этот черный мор передать кому-нить другому, чужому какому-нибудь.

– Дак, как же его передать?

– В деревню другую пойти, пока силы есть… А лучше уж сразу в город – в корчму. На миру, грят, и смерть красна, да, глядишь, и выздороветь можно, болезнь свою теребени кабацкой да запойным питухам передать.

– Тьфу ты, господи, – одна из женщин, поплотней запахнув платок, сплюнула. – Разве по-христиански тако?

– Так теребень-то кабацкая, думаете, особенно верует? Хо!

– Слышь, Лукерья… С починка-то болезные пущай не в Кашин, пущай на Москву проберутся, да там хворь свою передадут. Вражинам московским – ужо! Чай, рати-то московские помнишь? Как они тут все грабили, жгли, едва ведь тогда упаслися.

– Ой, подруженька! А ведь верно ты говоришь! Где там человече-то?

Глянули бабы по сторонам, да никого и не увидали – мужичонка на сивой кляче дальше поехал себе болезных выискивать, недовольных подзуживать. За то уплачено было. Серебром звонким. Золотом.

С утра полило дождичком, а уже к полудню задул ветерок, разогнал облака-тучи, высветил небо синее солнышком радостным, ярким, умытым. Птицы вокруг запели, на плесе рыба в прозрачной воде заиграла, затрепетали на ветру стяги шелковые, златом-серебром шитые, с ликом новгородской Святой Софии.

Струги великого князя Руси, вальяжно отчалив от берега, не спеша, один за другим, выстроились в линию да поплыли вниз по Сити-реке. Там по Мологе до Волги, по Шоше, по Тверце – да через волок – до Мсты-реки, а там и Ильмень-озеро да Седой Волхов – Господин Великий Новгород. Возвращался князь великий домой, с мором страшным, с чумой – черною смертию – справившись. Где пожег все, где установил сторожу строжайшую – так, чтоб мору-чуме не пройти. Вроде бы, слава Господу, справились, можно и домой. Радовались тому ратники, со стругов на берега поглядывая, на сосны величественные, на ели, на дубки трехохватные, на клены да липы, на ивы да вербы, ракиты. На луга заливные, зеленые, с ромашками белыми, с розовым клевером, с желтыми мохнатыми солнышками – одуванчиками.

Последним княжеский струг отчалил – самый быстрый, легко всех догнать мог.

– Эх, – стоя на причале, прощался-горевал Арсений. – Может, я все ж, Федор-друже, в Новгород с вами уйду?

Федор – самого князя великого дьяк старший! – до просьбы Сенькиной снизошел:

– Да пойми ты, дурень, – нельзя так. По закону надобно, чтоб хозяин твой сам тебя отпустил, иначе будешь беглым считаться – а за это наказанье строгое есть.

– Да не отпустит меня дядько Кузьма… сгнобит, прибьет насмерть.

– Ну, насмерть-то не прибьет, закону такого нету! Я старосте сказал, чтоб за хозяином твоим приглядел.

Старший дьяк прикрыл серые очи, бородку темно-русую задумчиво потрепал – видать, вспомнил что-то, улыбнулся грустно, невесело:

– Я и сам когда-то на Белоозере у хозяина бедствовал. И ничего, в люди выбился!

– Так сперва, верно, сбежал? – хитро прищурился отрок. – Так ведь, друже Федор?

Дьяк недовольно потупился:

– Ну… пусть так. Но тогда времена другие были!

– Для сирых да нищих всегда плохие времена. Так не возьмете?

– Я сказал уже.

– Жаль… Ну, что ж… тогда в Углич пробираться буду. Тут все равно не останусь, нет!

Проводив отплывающий струг, Сенька понуро уселся на мостки, свесил босые ноги в воду, так и просидел почти что до вечера, а наутро обратно пришел, уже хозяином, коновалом, изрядно побитый… и на второй день пришел, и на третий… Тоже вот так сидел, ногами болтал… покуда вдруг не увидал там же в воде – деву! Красивую – не оторвать глаз – очи серые, светлые волосы льются по плечам водопадом, а лицо… вот уж красота-то где есть, однако! И где? В реке! Русалка она, что ли?

– Парень, ты не с рядка случайно?

– С рядка…

Обернулся Арсений – девчонка-то позади него, на мостках, стояла – в воде отражалась. Славная такая девчонка, светлые глаза, щечки ямочками, только какая-то понурая, побитая, что ли… но ничуть не менее красивая, чем та, водяная!

– Тебя как зовут?

– Ирина… В честь святой Ирина прозвана, да, видно, не в масть.

– А я – Арсений, Сенькой тоже звать можно.

Господи! А губа-то разбита, будто кто-то сильный… наотмашь…

– Ты не ходи, Сенька, в рядок, там мор.

– Что?!

– Черная лихая смертушка. Я знаю!

– Да что ты можешь знать? – недоверчиво прищурился отрок. – Ты что, лекарь, что ли?

– А ты, можно подумать, лекарь?

– Не лекарь, да в море кое-что понимаю. Слушай-ка! Ты посиди тут немного, ладно? А я сбегаю, гляну… Я быстро, ага?

Девчонка намертво ухватила парня за руку:

– Нет. Никуда тебя не пущу. Что там с тобою будет?

– Ничего плохого не будет, Христом-Богом клянусь! – быстро перекрестился Арсений. – Я просто посмотрю, я у лекаря немецкого в служках ходил, кое-что ведаю. Болезни не нахлебаюсь, не бойся, а все, что увижу – о том надобно будет князю великому доложить!

– Князю? – Ирина изумленно хлопнула ресницами – длинными, пушистыми, черными. – Так давно ушли струги-то. Еще третьего дня.

– А мы, если что, нагоним, – обернулся с пригорка отрок. – Они по реке, а мы напрямик – тропками. Да и князь торопиться не будет – я чаю, по пути у него еще немало дел. А мы… – Сенька замялся. – Мы весть важную принесем. Правда – худую. Пойдешь со мной?

– Пойду! Хоть куда пойду… лишь бы не здесь, лишь бы…

– Вот славно как! Тогда сиди, дожидайся…

Пробежав по тропе вверх, к рядку, Арсений не выдержал, оглянулся, помахал девчонке рукой:

– Ты только меня дождись, слышишь!

Глава 3

Сыск

Лето 1418 г. Кашинский удел

– В Крутогорке мор, княже! И в Угланове – тож!

Спешившись, доложил молодой десятник Иван Афанасьев сын, еще с утра во главе дюжины своих молодцов посланный князем по окрестным селеньям – в разведку.

Сидевший на мостках, по-простецки свесив ноги, Егор оторвал взгляд от золотисто-оранжевого заката, от подсвеченных солнцем облаков, медленно плывущих по темно-голубому небу, от светлых вод реки, перечеркнутых длинными тенями росших на том берегу сосен:

– В Крутогорке, говоришь? И в Угланове? Ай-ай-ай… мы ж недавно там все зачищали, и вот вам, на обратном пути – нате! – поднявшись, князь покачал головой и прищурился. – К Кашину мор идет – так выходит?

Десятник не отвел глаз, кивнул:

– Выходит, княже, так.

– Да это и без твоих слов понятно! – вдруг осерчал Вожников. – Непонятно другое – с чего бы?

– Так, может, крысы…

– Может, и крысы… А если люди? – взгляд князя внезапно наполнился тяжестью и вот-вот готовым прорваться гневом, как бывает, когда люди, которым веришь, на которых надеешься, вдруг не оправдывают этих самых надежд. – Вы что же, народ-то не расспросили? Просто прокатились – по хорошей-то погоде, на лихих-то конях – в охотку! Я б и сам с удовольствием прокатился, уток бы пострелял. А? Что взор потупил? Я тебя спрашиваю, товарищ сержа… господине десятник! Отвечай!

– Так я и это… отвечаю, великий князь, – справившись с волнением, воин подтянулся, живенько стерев ладонью грязное пятно на бахтерце – доспехе из вертикальных стальных платин, соединенных промеж собой кольцами, нечто вроде куртки с короткими кольчужными рукавами и подолом. Для разведки, для рейдов – добрый доспех, не тяжел, удобен.

– Мы все ж поговорили, – спрятав обиду, вытолкнул из себя Иван. – И с косарями, и с обозниками, даже с пастухами – отроками малыми.

Вожников ухмыльнулся, передразнил:

– Молодцы – «с отроками малыми». И что вам эти отроки сказали?

– Что мор передать можно, – почесав щетинистый подбородок, угрюмо отозвался десятник.

– Ага! – князь всплеснул руками. – То-то мы без них о суеверии сем подлом не знали, не ведали. Значит, и в Угланово, и в Крутогорку – мор кто-то принес! Что ж вы про чужих не спросили?

– Мы спросили, княже, – в светлых очах воин сверкнула возникшая вдруг уверенность. – Отроци те грили – бахметьевские ден пять назад приходили, мириться. У них с Углановым да Крутогоркой вражда давняя – пастбище не могут поделить да заливной луг…

– Еще и орешник, – подсказал кто-то из воинов, смущенно переминавшихся с ноги на ногу за спиной своего командира.

– О! – издевательски расхохотался Егор. – Пастбище, заливной луг и орешник. У вас что – кадастровая экспедиция, землемеры хреновы?! Какая разница, из-за чего у них там вражда… главное, что вражда… И вдруг, ни с того ни с сего, бахметьевские пришли мириться? Ранее о том не сговаривались?

– Не сговаривались, великий князь.

– Не сговаривались, или вы о том не спрашивали?!

– Не сговаривались, – Иван, Афанасьев сын, вновь потупился, признался: – И мы не спрашивали… Просто пастушата сами сказали.

Князь дернул шеей:

– Пастушата – молодцы, а вы… А что Бахметьево – большая деревня?

– Большая, княже. В пять изб.

– Ну, хоть это знаете. Значит, что же – и там чума, и, надо полагать, давно… Эх, как же мы просмотрели! – Вожников задумчиво пнул ногой валявшийся на мостках камень. – Ладно, чего уж теперь. А обозные да косари вам что сказали? То же, что отроки?

– То же.

– Что ж… Ужинайте, и вперед. То есть – назад, – подумав, распорядился князь. – Возвращайтесь. Я так полагаю, пастушата и в ночь при стаде останутся. Вот и расспросите конкретно, уточните – как бахметьевские выглядели. Нездорово ли, или, может, вообще – кашляли да харкали кровью? А еще спросите – откуда вообще поверье-то пошло – что мор можно другим передать и тем самым от болезни своей избавиться? – Егор невесело хохотнул и прикусил губу. – Ишь, ухари бахметьевские… решили чуму врагам своим заклятым передать! Интересно, сами до того додумались или кто подсказал. Ежели подсказал, так надо выяснить – кто.

– Выясним, княже…

Махнув рукой, Егор милостиво разрешил воинам удалиться, да и сам отправился в разбитый на берегу шатер – спать. Стемнело. У плеса в серебристом свете луны маячили черные тени судов. Слышно было, как перекликаются караульные, даже как всплеснула на плесе какая-то крупная рыба. На берегу, напротив стругов, горели костры, отражаясь в темной воде реки желто-красными дрожащими звездами. Пахло ухой, людским и конским потом, смолою. Коней по приказу князя везли с собой на специальных ладьях, немного, но чтоб лошади для небольших мобильных отрядов всегда под рукою имелись.

Егор уснул не сразу – голову переполняли заботы, необходимо было вновь устанавливать строгие карантины – бороться с чумой жестоко и даже в чем-то бесчеловечно. А по-другому в эту эпоху – никак! Ни стрептоцида, ни других антибиотиков нету, способ один – выжигать заразу каленым железом, в прямом смысле слова выжигать: окружать зараженное селенье воинскими людьми, никого не впускать и не выпускать – ждать, покуда вымрут, а потом сжечь все к чертовой матери. Только так! Это с деревнями… В крупных же городах – выявлять и изолировать районы, улицы, даже отдельные дома – если выйдет. И в города, на рынки на зараженной территории никого не пускать, покуда мор не прекратится. Казалось, на этот раз как-то удастся обойтись без подобной, не слишком-то полезной для экономики, меры – ан нет, не обошлось! Кашин все же «закрывать» придется… слава Господу, около Углича, Твери, Ярославля мора пока еще нет – не пустили. А вот Кашин… Бахметьевские мужики ко врагам в ближайшие деревни пошли, а иные? Конечно, в город попрутся, по корчмам да на рынках чужаков заражать – кому-то болезнь «передать» надо.

Промаявшись в полусне почти до утра, Егор вскочил с первым проблеском солнца, немедленно отправив гонцов в Кашин со строгим наказом тамошнему удельному князю Василию Михайловичу, человеку обстоятельному, хозяйственному, во все дела удела своего вникающему. Таких бы поболе, так нет же – по большей части горлопаны князьки-то, родовитостью своей друг перед дружкой кичатся, гордецы чертовы. Ах, сменить бы их всех на верных воевод-губернаторов! Ничего, придет еще время…

Солнечное летнее утро началось резко, внезапно. Вот только что еще было темно, и вдруг зажглось, вспыхнуло алой зарею небо, вызолотились, загорелись, вершины сосен, и теплый утренний свет быстро пополз вниз – по желтоватым липам, по кленам, осинам, вербе. Вот добрался до краснотала, до ив, отразившись в реке, высветил старую ветлу, заросли камышей, папоротники. Весело защебетали по кустам птицы, замахали пестрыми крыльями бабочки, а над самой водой пронеслись синим прозрачным вихрем стрекозы. Над самым ухом спустившегося к стругам князя вдруг зажужжал шмель – обстоятельно так зажужжал, деловито, будто исполнял какое-то необходимое государственно-важное дело.

Вот и Егор о делах вспомнил, выслал в рейд воинов похитрее – чтоб оружием да кольчужицами зря народ не пугали, в простую одежку их обрядил, в лапоточки, в рубахи посконные – артельщики, мол, каменщики да плотники, а кто – и художник, иконописец, типа вот как мастер великий Андрей Рублев.

Под художника секретарь, старший дьяк Федор, «работал», благо вид у молодого человека был как нельзя более благостный: собой тощеват, лицо худое, смуглое, а взор – светел.

Едва вои ушли, вернулись десятника Ивана Афанасьева парни, ненамного, однако, и разминулись. Князь на них очи поднял:

– Ну?

– Были прелестницы, бабы две, – лихо доложил Иван. – Мы их утром, по-тихому, у реки прихватили, поспрашивали – признались сразу!

Вожников скривил губы:

– Попробовали б не признаться. Молодые бабы-то, красивые?

– Да ну – старухи, – презрительно отмахнулся десятник. – Лет по сорока кажной – о душе уж не худо подумати.

– Ну, старушек-то этих вам, я чаю, не жаль… Пытали?

– Что ты, княже! – поклонившись, Афанасьев размашисто перекрестился на развевавшийся над головным стругом стяг с изображением Святой Софии. – Как можно? Бабы эти нам и так все рассказали, болтали, только успевай слушать! Не сами они про то, как мор передать, догадались – человеце один научил.

– Что за человеце? – тут же встрепенулся Егор.

– Собой невидный, роста небольшого, бороденка рыженька, рыжевата, посконный кожушок, постолы старые… – воин поскреб бороду. – Лошадь при ем сивая, захребетная.

– Да ты не про лошадь, – рассердился князь. – Ты про мужика того говори! Кто таков, откуда?

Десятник понуро опустил голову и вздохнул:

– Не ведают того бабы. Просто как-то на перевозе вместях ждали, вот и… Да! Одна баба сказала – сильно мужичонка тот на сморчка похож. Ну, гриб такой есть.

– На сморчка, говоришь? – Вожников махнул рукой, отпуская воинов, и тут же подозвал вестовых. – Скачите к нашим, парни. К Федору и всем прочим. Скажете – искать мужичка верхом на сивой доходяжной кобыле. Особых примет нету, роста ниже среднего, бороденка рыжеватая. О смерти черной может рассказывать, избавленьем прельщать. Так прелестника сего, ежели выявлен будет, немедленно сюда к нам доставить. Живым!

Покивав, уехали вестники, ускакали, и Егор маялся почти до полудня – найдут – не найдут? Притащат – не притащат? Сердцем чуял – вот она, ниточка – мужичонка тот неприметный. Хотя, конечно, мог и так просто болтать, по глупости, от суеверия. Однако и это подлое дело все равно пресечь надобно! Так что надобно мужика того изловити.

В полдень, помолившись, Вожников наскоро пообедал, после чего собрался было доехать до Кашина, в гости местному удельному князю, да не успел – вернулся с докладом первый, посланный в рейд отрядец, а за ним, почти сразу, и второй – с Федором.

Воины явились не с пустыми руками – притащили сразу пятерых мужиков вместе с кобылами. Все пятеро вполне подходили под описание – неприметные, низенькие, с рыжеватыми бороденками, в посконине. Кто в постолах старых, кто в сапогах залатанных, а кто и в лаптях. Каждый – при кобыле: две пегих, одна гнедая и три – сивые.

Не обращая внимания на лошадиную масть, князь самолично побеседовал с каждым из пятерых. Двое отсеялись сразу – оказались свои, кашинские, мужички, кои имели в городе и семьи, и свое – пусть и не особенно доходное – дело. Один лапти плел, другой торговал зеленью, кою на своем огородишке и выращивал.

Оба рассказали о себе честно и много, ни разу не запнулись, а по поводу «прелестных» речей заявили, что бес попутал – мол, слыхали на перевозе от каких-то баб. За городом кашинцы оказались каждый по своему делу, вполне объяснимому и понятному, один отправился за лыком, второй – к знакомцу, в недальнюю деревню, за рассадой.

– Чеснок у него уж больно хорош – большой, с дольками крупными. Вот я и думаю – и мне б такой чеснок завести нехудо.

– Так взял чеснок-то? – с усмешкой справился Вожников.

– Не, – зеленщик низехонько поклонился. – Не успел, господине, люди твои взяли прямо почти что у перевоза.

– Правильно взяли. Нечего языком болтать почем зря!

Услыхав такие слова, зеленщик упал на колени:

– Не вели казнить, господине!

Его землячок, лапотник, оказался вовсе не столь разговорчивым, можно сказать – молчун. На вопросы отвечал односложно, по большей части просто кивал либо отрицательно мотал головой, словно застоявшаяся на конюшне лошадь. Однако при себе имел оправдание – полный мешок с только что надранным лыком.

Эти двое кашинцев друг друга неплохо ведали. Не то чтоб приятельствовали или водили дружбу, но при встрече раскланивались – городок-то невелик, все промеж собою общались, пересекались не раз.

Трое других «прелестников» вызывали куда большие подозрения, все трое оказались неместными, двое мелких торговцев-коробейников, а один – перекати-поле, артельщик-богомаз. Именно так – богомаз – не иконописец, не художник.

– Язм, господине, красочку всякую растворяю, бывает, нашу, а чаще – из иных земель. Бывает – и позолоту. Растворю, приготовлю – где чего надобно подновить, где краска-позолота осыпалась – подрисую, подмажу.

По поводу черной смерти богомаз – звали его Михаилом – уверял, что не распространялся, а взяли его, потому как по приметам похож, да и лошаденка при нем сивая оказалась. Правда, по перевозам да по деревням Михаил не ездил – вот уже боль двух недель месяца безвылазно и упорно трудился в Кашине, подновляя иконки в деревянной церквушке Фрола и Лавра, что мог подтвердить весь тамошний клир – начиная от приходского священника отца Никодима и заканчивая звонарем или певчими.

– Подтвердят – отпустим, – махнул рукой князь. – А покуда посидит под сторожей. Посейчас-то у перевоза как оказался?

– В Клобуковскую обитель иду, отец Никодим благословил на заработки. А вы вот тут… Ох, господине, отпустите?

– Отпустим, сказал. Но пока посиди.

Обоих коробейников по деревням хорошо знали, оба там хаживали не раз, торгуя всякой мелочью – цветными картинками, лентами, стеклянными браслетиками и поддельными «греческими» застежками, весьма популярными среди молодых сельских девок. Про чуму оба сболтнули по дурости – дабы поддержать разговор.

– Так что, княже, и этих отпустим? – почесал голову Федор. – Вроде как местные, и тропы торговые у них тут намяты – есть что терять.

Егор поднялся с походного кресла – допрос проходил на дальней, с выставленными часовыми, полянке – наклонился, сорвал травинку, сунул в рот, пожевал:

– Отпустим, отпустим… только не сразу, сначала проверим. Отправь парней по деревням, пусть узнают – правду ли коробейники молвят?

– Слушаюсь, государь!

Отпустив Федора, Егор прошелся по самой опушке: любовался с пригорка синей, с веселыми отблесками солнца, рекою, зарослями черной и красной смородины, ежевики, малины, росшими невдалеке радостными юными кленами, соснами… Хорошие сосны. Как говорят лесопромышленники – сортимент. Егору вспомнилась вдруг далекая, кажущаяся сейчас такой нереальной юность. Турниры по боксу, тренер, армия. Затем – институт, мрачные безденежные времена, лесная бригада… пилорама, затем – еще одна, два своих лесовоза, дом. Да было ли это? Или приснилось все? И бабка Левонтиха, колдунья с красочным сайтом, и снадобье ее, зелье…

– Будешь все наперед ведать, всякую для себя опасность, вред…

Вожников, в общем-то, все такое чувствовал, мало того – перед серьезной опасностью у него даже были видения – как все могло бы быть, ежели б не… Ежели б не осторожность, по принципу – знал бы, где упасть, соломки бы подстелил. Егор, где упасть – знал, спасибо бабке, верней – ее чертовому снадобью, благодаря которому – да еще по собственному разгильдяйству – Егор и оказался здесь, в самом мрачном средневековье, которое давно уже переделывал на свой лад. Учреждал в городах транспортные сети по типу омнибусов – маршрутных такси, открывал издательства, выстраивал финансовую систему – общую для Европы, Руси и Орды. Все получалось пока, и, надо сказать, неплохо. Да и семья – жена любимая, дети… И все же, все же… вспоминалось вот иногда, словно бы захлестывало волною. Дискотека в клубе, первый поцелуй, первая любовь – была ведь… была… Интересно, если б здесь не оказался, кем бы он, Егор Вожников стал? Почти десять лет прошло – наверное, и там женился уже, семейство завел, к пилорамам да лесовозам в придачу открыл бы пару магазинчиков… депутатом, наверное, избрался… Ха! Депутатом. А тут-то он – великий князь, ливонский курфюрст и император Священной Римской империи! Все европейские монархи – и юная ханша Айгиль в Золотой Орде – по струнке стоят, хоть, конечно, и строят, сволочи, козни. Дальним-то – французам, англичанам, испанцам – это не особо нужно, не шибко-то Егор в их жизнь вмешивается, а вот ближним, тому же Витовту, Ягайло, татарам – Тохтамышевым сыновьям, всегдашним Витовта союзникам… Замышляют, замышляют, не могут не замышлять! А тамошние людишки верные – шпионская сеть! – при всем желании все знать не могут.

– Великий князь! – выглянув из-за елки, прервал княжьи размышления часовой в обтянутом синим бархатом панцире – бригантине – новгородской (не хуже миланской или там нюрнбергской) работы, с коротким копьем, при палаше на украшенном бляхами поясе. Щеголь! На голове не шелом – украшенная пером каска. Во втором, Никиты Кривоноса, полке, у всех такие каски…

Егор повел бровью:

– Что такое?

– Изволю доложить, великий князь, – вытянулся караульный. – Здесь, невдалеке, на лесной тропе задержаны двое неизвестных, парень с девкою. Парень – отрок младой – говорит, что ты, княже, его знаешь.

– Знаю? – Вожников повел плечом. – Ну, допустим… Вы вообще, чего их взяли-то?

– Так к вашей лодье, великий государь, рвутся! – с возмущением пояснил воин. – Дело, мол, важное… Да если у всех сопленосых будут такие дело, то…

– Ладно, ладно, не обобщай. Благодарю за службу!

Милостиво кивнув часовому, князь все же бросил ему в спину:

– А задержанных все ж приведи. Взглянем.

Парня Егор узнал сразу – тощий, со смуглым лицом и непокорной соломенной шевелюрой, Сенька-Арсений из Бродского рядка, а вот девчонку видел впервые. Неплохая такая девочка, с виду лет шестнадцати, светловолосая с серыми блестящими глазками. Милашка. Правда одета… похоже, что в рубаху мужскую, едва-едва прикрывает расцарапанные коленки. Босая, как и кавалер ее, Сенька. И такая же побитая, на нижней губе да щеках ссадины…

– Не вели казнить, князь великий! – упав коленями в траву – воины караульные этак ненавязчиво подтолкнули – взмолился отрок. – С вестью я важной, дозволь, скажу!

Вожников сплюнул и махнул рукой:

– Да говори уже. Вестник!

– Беда, великий государь, беда! У нас, на Бродском рядке – смерть черная, мор! Больше десятка уже заболели… остальные меня не слушают, не хотят уходить.

– Точно – черная смерть? – князь почему-то не особенно удивился, чего-то в этом роде он исподволь и ждал. – С обычной лихоманкой не путаешь? Впрочем, ты же, кажется, Амброзиуса Вирта, врача из Утрехта, ученик.

– Нет, нет, княже, не путаю! Кроме лихоманки – бубоны, а многие уже и кровью харкают. Она, она, господине, – черная смерть… Вы на меня так, государь, не смотрите – говорил же, я не болезный, упастись от мора умею. И руки мою, и сам, и рубаху новую надел…

– А старая, видать, на подружке твоей? Вон, дырка на дырке… Да встаньте вы уже с колен. На корни вон сядьте… вот так.

Удовлетворенно кивнув, Вожников посмотрел на девчонку:

– А ты-то, красавица, откуда? Тоже из Бродского рядка?

– Она не с рядка, она… – Сенька дернулся было объяснить, да князь так на него взглянул, что отрок тут же прикусил язык.

А Егор поощрительно кивнул девушке:

– Полагаю, ты про себя сама все расскажешь. Ой-ой… что краснеешь-то? Меня стесняться не надо, я – князь великий и император, всем вам, чады, заместо отца… или вместо доктора, а врачам лгать – себе же дороже выйдет. Ну! Говори, дщерь, как звать тебя да откуда в рядке взялась, из какой-такой землицы?

– Ирина я… с Обонежской пятины, – тихо промолвила дева. – С погоста на Пашозерье.

– Ого, да мы с тобой земляки почти. Я чаю, погост-то – Софийского дома? – улыбнувшись, уточнил князь.

Ирина помотала головой:

– Нет, господине, не Софийского. Боярину одному принадлежит, немцу Антону Ванькину…

– Ха! Эко вы его лихо прозвали – Ванькин, – от души расхохотался Вожников. – Антониус ван Эйк, старый балтийский пират и имперский рыцарь. Да-да, помнится, именно в тех местах я ему кое-какую землицу и жаловал… Сам-то ван Эйк там хоть раз был?

– Да появлялся разок, – девушка неожиданно улыбнулась. – Весь такой важный, в плаще шелковом, на поясе – меч, в ухе – серьга златая. Погостил денька три, осмотрел все, тиуна заместо себя оставил – да уехал. С тех пор и не видали более.

Князь хмыкнул:

– Ай-ай-ай, безобразник какой. Вижу, природа да покой ему не особо по праву пришлися. Ну да, ну да, моря там нет, городов – тоже, что в этакой-то глуши и делать?

– Не такая ж у нас и глушь, – обиженно поджала губы Ирина. – По лесам да урочищам народу хватает, да и чужих – тоже. Мы ж на перекрестье – с Волги-Итиля к Новгороду… Купцы нахаживают. Вот тиун меня оному такому ордынцу купцу-татарину за долги и продал.

– И когда ж ты, малая, успела долгов наделать? – Егор укоризненно прищурился, пряча усмешку, вот-вот готовую сорваться с губ. – Небось, на красивую машинку кредит взяла? Ась? Да ладно, шучу, шучу… А вообще, это правильно – за невозвращенные кредиты в рабство. А то многие ухари наберут по пять штук… Для экономики кредиты вообще – о двух концах палка. Особенно – потребительские, на себя любимого, по сути – в никуда… Значит, ты, малая, к работорговцу попала, так?

– Так, господине.

– А я, между прочим, строжайший указ против работорговли издал. А ты взяла да подалася в рабыни! Виновата! Ну, ну, не вздумай реветь… снова шучу я. Расскажи-ка лучше, что дальше было? У купца тебя купил кто-то?

– Ох, господине… купил… лучше бы умерла я!

Едва сдерживая слезы, Ирина поведала князю – а заодно и навострившему уши Сеньке, коего до того рассказами о собственной жизни отнюдь не баловала, – все, что случилось с нею после того, как торговец невольниками продал ее со скидкой некоему Коростыню. Ее и еще двух товарок, увы, уже верно, умерших, после того, как…

В этом месте несчастная девушка потупилась и покраснела, однако все же нашла в себе мужество продолжать дальше, особенно после того, как великий князь отправил слишком уж любопытного Арсения прочь, под присмотр караульных.

Вожников слушал внимательно, не перебивая, лишь кое-что пару раз уточнил.

– Нет, нет, господине, – помотала головой Ирина. – Думаю, Коростынь – это прозвище, кличка. А по имени-то его никто не называл. Но слушались все – беспрекословно.

– Значит, говоришь – телосложения плотного, сильный…

– На медведя чем-то похож.

– Глаза маленькие, широкие скулы, борода…

– Плешь еще. Прямо на макушке. Смешная такая, но тогда не до смеха было.

– Понятно… Так почему – Коростынь-то? А, скажем, не Плешак?

– А-а-а!!! – опомнилась дева. – Так щеки у него и шея – словно цветут все коростою. Не в прыщах, но… цветут.

– Ясно! – Егор довольно потер руки. – Примета – дай боже! Так что словим мы твоего обидчика, Ирочка, словим! Ты что глазками-то блестишь? Приболела что ли?

– Что ты, господине, что ты! – испуганно перекрестилась девчонка. – Говорю ж, когда Коростынь тот поганый нас к болезным татям в избу загнал, они, тати те, меня-то не тронули, не по нраву пришлася – все лицо в крови было. Сам же Коростынь и ударил несколько раз, когда…

Ирина запнулась и опустила голову.

– Ничего, ничего, – утешил Егор. – Коли б не это – и тебя бы заразили. Сейчас бы, как подруги, бубонами все гнила. Все рассказала?

– Да вроде, великий князь, все. Что вспомню – еще скажу.

– Ну, пойдем, малая. Велю покормить.

Сенька нагнал обоих почти сразу… Именно что почти – запыхался, а в руках нес мешок:

– Вона, княже. Видать, забыл кто-то. Прямо под кусточками и лежал.

– Хм, – Вожников с подозрением взглянул на котомку. – Кто-то из коробейников оставил… или не они… А ну-ка, посмотрим, что там?

Проворно развязав мешок, отрок, недолго думая, высыпал его содержимое в траву:

– Опа! Лыко… И ничего больше нет, господине.

– Значит, не коробейники оставили, – покивал Егор. – Значит – лапотник. Потом передашь… я скажу, кому. Ну? Ты что там копаешься-то?

Арсений вдруг засмеялся:

– Ну и дурень же тот, кто это лыко драл!

– Почему дурень? – настороженно вскинул глаза князь.

– А вона, гляньте-ка! Дубовое лыко еще рано драти – а оно – вон! А липовое слишком уж широким драном надрано, да и то – кое-как, видать, в спешке – края неровные, а где – так и совсем рвано. С такого лыка, господине, лапти не сплести, только выкинуть!

– Та-ак… – озабоченно протянув, Егор тут же подозвал караульных. – А ну-ка, приведите мужика того, лапотника… И палача позовите живо!

Лапотник кочевряжился недолго, раскололся, едва клещи в мускулистых руках ката увидел. Затрясся весь, кабы к стволу березы не привязали – на колени б упал:

– Смилуйся, господине! Заставили меня!

– Кто заставил? Когда? Зачем?

О том, кто заставил, задержанный рассказал охотно – чем-то похожий на медведя мужик лет сорока, кряжистый и сильный, с маленькими глазками и широкоскулым, тронутым коростою, лицом. Коростынь – тут и гадать-думать нечего.

– Сказал, мол, по перевозам да на торжищах с людишками поговори, о море скажи, мол, передать его чужакам можно, и мнози таким делом от смерти страшной уже упаслися. Вот всего-то и дел! Лошаденку выдал – езди себе да языцем трепли. Коростынь еще и серебришка подкинул. А мне что? Мне ничего. Подзаработать-то кажный рад, а князю нашему, Василью Михалычу, подати платить надобно справно.

– А почему именно тебе Коростынь предложил? – негромко спросил Вожников. – Что, других бездельников не нашлось?

Лапотник похмыкал, но ответил, судя по всему, честно:

– Так мы это… в узилище на Волоке Ламском сидели. Было дело, грешили – попались. Три лета с тех пор минуло, а Коростынь, вишь, про меня не забыл, вспомнил.

– Имя! Имея его как? И из каких будет? Беглый, изгой, артельщик? Не ври только, что из благородного сословья.

– Как зовут, господине, не знаю, – призадумался мужичок. – Вот те крест – не ведаю. Все его так, Коростынем, и кликали. Из простых он, не из бояр аль своеземцев. То ли холоп беглый, то ли рядович, он сильно-то про себя не рассказывал. В узилище еще вспоминал как-то, мол, хозяина своего прищучил давно, да в бега – на юг, аж к Царьграду! Там татьбой промышлял да попался – на галеры отправили, оттель как-то бежал, да снова в наши края подался. Вот… – лапотник развел руками. – Все, что знаю. Дальше, господине, хоть пытай, а сказати нечего.

– Угу, угу, – князь махнул рукой кату, чтоб отошел за ненадобностью. – Окромя тебя, кому-то еще Коростынь поручал по людным местам о море болтать?

– Поручал, наверное. Но кому, княже, не ведаю. Видал разок… Показати могу.

– Хорошо, – кивнул Егор. – По торжищам да перевозам с людьми моими поездишь. Звать-то тебя как?

– Никодим, господине. Из посадских мы…

Добравшись до Кашина, великий князь имел долгую беседу с местным удельным властителем Василием Михайловичем, у него же в хоромах и остановился, первым делом распорядившись отпечатать в местной, заведенной не так давно типографии листки с приметами Коростыня, и чтоб листки те, для неграмотных, читали бирючи на всех крупных рынках и переправах. Пожалуй, этого было достаточно – с такими-то приметами не уйти лиходею!

Тем не менее Егор еще распорядился послать людей в Волок Ламский, узнать про сидельцев в тамошнем остроге… хоть три года прошло, но в грамотах местного воеводы должны были остаться записи.

Покончив с сим неотложным делом, Вожников, совместно с кашинским князем Василием, продолжил все карантинные мероприятия: лично проинструктировав воинов, выставил дополнительную сторожу на всех торговых путях, да вызвал из Углича голландского врача Амброзиуса Вирта – дабы организовать просвещение местных лекарей.

Вирт приехал дня через три – худой, длинный, сутулый, в черной широкополой шляпе и длинном бархатном кафтане доброго немецкого сукна. Дополняли портрет доктора доброе, по-лошадиному вытянутое, лицо с острым бритым подбородком и небольшие забавные усики с лихо подкрученными концами.

В помощь лекарю князь сразу же отрядил двоих – Сеньку с Ириной, – рекомендовав голландцу использовать их по полной программе: и в качестве помощников, и в качестве слуг, уговорившись о жалованье. Потеребив усы и хмыкнув, Амброзиус Вирт положил Сеньке дюжину гульденов в год, Иринку же взял за кормежку, чему бедная девчонка была очень рада – все ж при делах, не нищенка какая-нибудь, не приблуда безродная, а служанка состоятельного и уважаемого господина. Об Арсении и говорить не стоило – двенадцать золотых в год – для отрока очень неплохие деньги, очень!

В верхнем течении Волги-реки, недалеко от Твери, у перевоза, что выходил к кашинскому тракту, среди всех прочих дожидались своей очереди полдюжины молодых парней во главе с высоким господином, с надменно-красивым лицом, верхом на справном гнедом скакуне. В добротной однорядке синего фряжского сукна, в желтых юфтевых сапогах и летней полотняной шапке, украшенной разноцветными пуговицами, из тех, что продаются на любом базаре по два медных пула за дюжину. Дешевка! Чего никак не скажешь о золотом, с синим сапфиром, перстне на указательном пальце сего достойного господина. Перстенек-то – даже по самым грубым прикидкам – стоил никак не меньше десятка золотых монет – флоринов, гульденов или дукатов, притом, что хорошую верховую лошадь можно было купить за сумму, всего в два раза большую.

Белесые, словно выбеленные на солнце, волосы, такая же бородка с усами… Судя по одежде и перстню – имеющий хорошие зарубежные связи купец, «гость заморский», а парни – приказчики да слуги. При них обоз – две крытые рогожками телеги с товаром, подорожные грамоты все в порядке, пошлины, кому надо, уплачены… однако нервничали приказчики, по всему было видно. Кто поводья теребил, кто жевал травинку сорванную, кто косил глазом на окрестный люд – в большинстве своем простой, деревенский: мужички на возах с сеном, бабы с граблями, подростки. Возвращались, видать, с покоса, с заливных лугов, либо, скорее, решили продать сено.

Сторожи воинской вокруг видно не было, места вокруг спокойные, тихие – ну, пару-тройку раз за год посвоеволят князья, промеж собой повоюют, села-деревни пожгут, ну, татары набег учинят – тогда все сожгут полностью. Уведут всех в полон, как то при Едигее случилось… Так это когда было-то! Уж десять лет почти.

А ежели б вдруг случился в толпе кто-то приметливый, из тех, что в деле воинском сведущ, так, может, заметил бы у купца с приказчиками некую странность, для обычных торговцев вовсе не характерную. Парни все подчинялись гостю торговому беспрекословно! Слова не говорили, не болтали языками почем зря, девкам не подмигивали… Вышколены! На ратный манер вышколены, не по-купечески вовсе. И то и дело руками этак по правому боку проводили… хоть кинжалы да сабли их слева висели… как у купцов – оружие у торговых гостей никогда лишним не было. А у воинов из чьей-нибудь кованой рати слева в бою – щит, он-то меч из ножен вытащить и мешает, приходится справа вешать, хоть и неудобно, а вот – привычка, въелась в кровь, и не отвыкнешь, не избавишься запросто. Да и сам купец – и одет, как боярин, и перстень при нем, и кольца, а вот на шапке – дешевые пуговицы, более приставшие простолюдину, какому-нибудь закупу или бедному посадскому человеку. Знать, не дорожил шапкой своею купец, мало ли, слетит куда при лихом рывке – всяко бывало!

С того берега, разгрузившись, наконец отплыли вместительные – для подвод – лодки, дожидавшаяся их толпа оживилась, кто-то руки потер, а кто-то даже и свистнул. А кто-то оглянулся по сторонам, да кое-кого увидел:

– Гляньте-ка, братцы! Кажись, воины скачут!

Купец с надменным лицом, потрепав по холке коня, обернулся, нервно покусал губу. Кивнул своим, чтоб настороже были… и принялся ждать, заранее наметив пути отхода. Хоть и в порядке все было – и с товарами, и с подорожной – да мало ли?

Напряглись и приказчики… молча ждали…

– Ого! – взбежав на пригорок, обернулся какой-то отрок. – То не воины совсем, то – бирючи! Небось, весть какую несут, указ читать будут.

Бирючи…

Приказчики перевели дух, заулыбались, а вот купец особо не расслаблялся, так и сидел в седле, словно наложенная на тетиву стрела, как сжатая пружина, в любой момент был готов ко всему.

Бирючи появились из-за поворота. Четверо всадников в красно-желтых плащах, в сверкающих шлемах с развевающимися на ветру перьями. Захрипели, забили копытами быстрые, с длинными попонами, кони, затрубили трубы…

– Слушайте все! Княжий указ – как с мором бороться…

Прочли одно, затем – сразу – другое:

– Особо разыскиваемый тать: на вид лет сорока, кряжистый, сильный, плечи широкие, лицо скуластое, глаза маленькие, густая борода, плешь. Особая примета – щеки да шея коростой покрыты. Может зваться – Коростынь.

Очень внимательно выслушал все торговый гость, даже поближе к бирючам подъехал, заслушался, чуть было очередь свою не пропустил – лодки-то уже подплыли, причалили, сходни на берег сбросили… А купец все сидел в седле, как влитой, слушал. И приказчики его не отвлекали – не смели.

Лишь когда глашатаи закончили, махнул гость рукою своим парнягам – ведите, мол, на перевозку подводы… Сам же спешился, поводья подбежавшему приказчику передал да на лодку. Уселся на носовой скамье, смотрел на реку туманным взором… о чем-то думал.

Коростынь все же сильно опасался мора, видел, как быстро можно заразиться, да в муках быстро сгореть. Потому и бросил своих парней, боялся, не заражены ли, да и, правду сказать, не особо-то нужны они ему больше были, дело-то вроде сделано, осталось оплату от кого надо получить – а к чему делиться-то?

Хитро все провернул, как свернули на постоялый двор, в корчму, меду хмельного потребовал – соратников своих угостил от души, а как те уснули, в ночь и ушел, хоть и уговорились в путь отправиться поутру, не рано.

Вроде бы все рассчитал Коростынь, все продумал, а вот малость одну упустил – Опонаса! Парень-то так и не догнал его сразу, хоть и бежал шибко. Правда, знал хорошо, куда подельнички отправятся, на каком постоялом дворе заночуют. К тому постоялому двору и пришел, правда, уже ночью. Сунулся на луг, сапоги травою почистить – грязи-то, покуда шел, насобирал изрядно, а корчемщик не любил, чтоб грязно. К чему с добрым человеком ссориться? Постоялого двора хозяин пригодится всегда – мало ли, понадобится от кого-нибудь укрыться. Вот и чистил сапоги парняга.

Только нагнулся парняга, как вдруг услыхал позади скрип ворот, обернулся, увидев, как с постоялого двора, ведя под уздцы лошадь, вышел какой-то мужик, фигурой грузной, медвежьей, повадками очень даже знакомый. Да Коростынь это был – тут и думать нечего, тем более в небе-то лунища светила.

Обрадовался Опонас, уж собрался старшого окликнуть… да в последний вдруг спросил сам у себя: а где ж остальные? И с чего бы это Коростынь, словно тать, в ночи пробирается. Лошадь вон, со двора свел… или купил, кто знает? А зачем?! А затем, чтоб парни его не догнали! Потому и в ночь один подался… чтоб деньгой ни с кем не делиться.

Молодой тать скудоумием никогда не страдал – разве что обжорством да ленью – вот и здесь сообразил быстро, окликать старшого не стал, и на постоялый двор, парняг разбудить-позвать, не пошел – не особо-то они ему были надобны, лишние рты, конкуренты. Пущай Коростынь ему одному заплатит… и чуть побольше того, нежели обещал!

Справедливо рассудив, что решивший кинуть всю свою братию старшой во весь опор в ночи не поскачет – не дурак же, шею себе ломать, а лошади – ноги – Опонас особенно-то не торопился, от преследуемого держался не очень близко, ежели тот останавливался – валился в придорожную траву. Так, до утра и прошастали оба – а утром Коростынь вышел на пристань, где продал какому-то ухарю лошадь да нанял лодку…

А вот у преследователя денежек нанять не нашлось, пришлось челнок украсть, да вместо весла приспособить обломок доски, что у мостков валялся. Небольшой такой обломок, грязный, дождями моченный, солнцем сушенный – потому, видать, еще и не прибрал никто.

Щурясь от отражавшегося в реке солнца, молодой тать погреб вслед за старым. Опять же, держался поодаль, на глаза не кидался, другое дело – много на пути лодок было, но ведь и река не так, чтоб широка очень. Не потерялся Опонас, следом за наемной лодкой свернул к берегу… дождался, когда старшой вылезет, да подался за ним с осторожкою – лугом заливным, мимо пастбища, по старой стерне – на широкую тропу.

Вокруг вздымалась к небу высокая густая трава, колотились об ноги лютики да пастушьи сумки, сверкали белыми лепестками ромашки. Там, средь ромашек, близ орешника, Коростынь и остановился, уселся прямо в траву, котомку с плеча снял – сразу хлебом свежим да творогом-сыром запахло. Кушал, зараза!

Опонас слюну сглотнул да выругался – тоже ведь оголодал за последнее время, можно сказать, с лица спал, осунулся. Поснедать бы тоже – а нечем! Где-то что-то раздобыть-украсть – тоже не вариант, Коростыня упустить можно… А вообще-то – что за ним ходить? Парнище сунул руку за пазуху и хищно улыбнулся. Подобраться прямо сейчас к этому черту, да приложить по лысине кистеньком! Не-ет… Не так-то и много сейчас у Коростыня денег, он же и говорил как-то, мол, серебришком некий человек его снабдить должен, дескать, потом и с вами – робятами – расплачусь. Расплатился, гадина!

Старшой уходить не торопился, так и сидел в траве, иногда вставая и осматриваясь, словно бы кого-то ждал. Так и ждал! Прошло совсем немного времени, как невдалеке, у старого вяза, появился всадник верхом не гнедом коне. Подъехал к вязу, огляделся… спешился.

Коростынь тут же подхватил свой мешок и торопливо зашагал к незнакомцу… за ним, с осторожностью, по кусточкам, пробирался и Опонас. К самому вязу, жаль, подобраться не удалось – слишком уж открытая там оказалась местность – пришлось затаиться в полсотне шагов, в малиннике, спугнув обиженно зашипевшую змеюку.

– Ползи, ползи, покуда не раздавил, – опасливо отодвигаясь в сторону, прошептал парняга.

Змеюка пошипела еще для острастки, потом опустила голову, уползла.

Опонас тихонько перекрестился:

– Слава те, Господи…

…да принялся наблюдать за странной парочкой – Коростынем в простой крестьянской одежке и всадником, одетым, как средней руки боярин, служивый человек или богатый купец: синяя суконная однорядка, юфтевые сапоги, пояс. На руке золотом блеснул перстень… Опонас покачал головой и прищурился: да уж, незнакомец-то, по всему – не простой человек. Сейчас рассчитается с Коростынем, уедет, а уж тогда… Парень нетерпеливо поежился: ну, ну, давай же, отсчитывай, сверкай звонкой монетой.

Непростой человек, словно услыхав опонасову просьбу, снял с коня переметную суму, рассупонил и…

Молодой тать едва не подавился слюной! Блеснули, блеснули-таки монеты! А звон аж сюда, в малинник, донесся… И еще – голос, глуховатый такой, с хрипотцой:

– Вот тебе дюжина золотых за работу, господин Коростынь. Все, как и договаривались… Вот еще пара – за то, что работу свою быстро проделал и в срок…

– Хитрые какие-то золотые… – старшой тать попробовал монеты на зуб… и остался вполне доволен. – А все ж неплохи.

– Это флорины, – потрепав белесую бородку, улыбнулся незнакомец, красивое, почему-то показавшееся Опонасу надменным, лицо его скривилось. – Они же – дукаты. Гульдены ведь по их образцу чеканят.

Изъяснялся всадник мудрено, да и как-то и не совсем по-русски: хоть и чисто, но слишком уж тщательно выговаривал слова:

– Вот еще серебро, как ты и просил – со своими людьми рассчитаться. Деньги московские, ордынские, новгородские…

Сверкнули серебряными чешуйками падающие в подставленные ладони монетки.

Опонас неприязненно скривился – ишь ты, кому золото – флорины и всякие там дукаты, а кому и серебришко мелкое… Не-ет, так не пойдет. Несправедливо!

– Ну, все вроде покончили… – нетерпеливо поигрывая кистенем, шептал себе под нос молодой тать. – Уезжай же, мил человек, уезжай… а мы тут сами промеж собой разберемся.

– Еще одно будет у меня к тебе дело, славный господин Коростынь, – взобравшись в седло, незнакомец склонился к татю. – По делу тому в Кашине, у церкви Петра и Павла, встретимся через три для, сразу после вечерни. Заработаешь – не обижу. Пока же…

Улыбнувшись, всадник достал откуда-то золоченую флягу, глотнул:

– Доброе вино… Выпьем за нашу дружбу. Ого… Там кто-то скачет, что ли?

Коростынь обернулся на миг… и в этот миг незнакомец что-то проделал с перстнем… и с флягой… Опонас в точности не видел все, но…

– Не, никого нету. Показалось тебе, господине.

– Пей, старый друг!

Взяв флягу, разбойник ухмыльнулся, отпил… и тут же, схватившись за грудь, захрипел да свалился в траву замертво!

Всадник тут же спрыгнул с седла, наклонился… забрал у мертвеца деньги. Опонас только головой качал – вот ведь, сукин кот! Ну, надо же… А ведь дружком прикидывался, гадина! Так, может, если уж не старшого, так этого кистеньком прищучить?

Парняга уже сунул руку за пазуху, приготовился… Нет, ну, надо же! Не успел, обернулся, а навстречу незнакомцу вышли из леса вооруженные люди… встречали. Как господина встречали – что-то говорили, кланялись.

Выбравшись из малинника, Опонас разочарованно свистнул:

– Да ну вас к ляду! С этакими-то делами как бы не злато-серебро заиметь – а получить по башке али ножом в брюхо. Не-е, братцы, слишком уж вас много, да и людишки вы опытные. Не-е!

Вообще-то молодой тать на судьбу никогда не ворчал, не обижался. Вот и сейчас – с деньгами не повезло, зато жив остался. Жизнь-то – она одна, а деньги что – раздобудем, может, и ватагу свою собрать удастся, есть в Кашине проверенные надежные люди. И этот вон сивый черт про Кашин что-то толковал, про церкву Петра и Павла. Ничо, может, еще и встретимся, еще поглядим, кого больше будет!

Окруженный деревянной – по высокому земляному валу – стеной, город Кашин располагался на берегах неширокой реки Кашинки, местами обмелевшей, местами заросшей камышами да зарослями ивы и краснотала, но все равно – красивой. Особенно сейчас, к вечеру, когда золотистое, уже не жаркое, солнышко, зависнув над загородной Сретенскою обителью, медленно клонилось к закату, протянув через весь город длинные тени церквей.

В городе, несмотря на скромные размеры, с разрешения великого князя чеканили свою монету, пусть хоть и медную, но, тем не менее, с портретом местного князя Василия. Кроме монетного двора имелись многочисленные кузницы, при двух монастырях – Клобуковом и Сретенском – трудились не покладая рук летописцы, а еще в городке делали белила и краски. Да! Вода из местных источников славилась на всю округу и считалась целебной.

Хоромы князя Василия Михайловича, где остановился приехавший «с деловым и дружеским визитом» Егор, находились на крутом холме, меж деревянными храмами Флора и Лавра и Петра и Павла. Сразу за холмом, у церкви Рождества Христова, располагался торг, а чуть левее живописной излучиною протекала речка, близ которой, на широкой полоске песка, Вожников обучал дружинников князя Василия боксу. Обучал, потому что обещал. Вчера. Когда в карты играли.

Вот и гонял теперь Егор дюжих молодцов до седьмого пота, как хороший тренер. Подгонял, удары показывал:

– Вот этот вот, прямой в челюсть – джебб! Сбоку – хук или свинг. Можно – в челюсть, можно – по корпусу, в печень – мало никому не покажется. А во так вот – снизу – апперкот! Все ясно-понятно?

– Понятно, княже.

– А раз понятно – так на первый-второй рассчитайсь! Разобрались живенько на пары… отрабатываем прямые удары – начали!!! Раз-два… Веселей! Веселее!

Невдалеке, на склоне холма, валялись в тенечке двое – Ирина и Сенька. Честно сказать, просто так валялись – бездельничали. Хозяин – Амброзиус Вирт, лекарь голландский, их на рынок послал за кое-каким снадобьями для мазей, наказал вернуться к вечерне. Снадобья отроцы быстро купили, а до вечерни-то было еще не то чтобы далеко, но и не так, чтоб впритык – побездельничать да отдохнуть время имелось. Благо и река рядом – хоть и мелко, а выкупались – по отдельности, все ж друг друга стеснялись. Теперь вот оделись да обсыхали на бережку, на дерущихся дружинников пялились, на великого князя.

– То не простой мордобой, а борьба такая, – подставив под подбородок ладони, объяснял Сенька.

Девчушка невежливо отмахнулась:

– Знаю. Кулачный бой зовется. У нас, в прежние времена, мужики, как браги напьются, так такие бои затеют – только держись! Потом, правда, помирятся, да снова за бражку.

– И что у вас за мужики такие? – повернув голову, отрок тихонько засмеялся. – Пианицы-питухи!

– Сам ты питух! – обиделась за своих Ирина. – У нас, знаешь, какие люди?

– Знаю, знаю. Тебя вон, в рабство продали.

Девчонка на такие слова обиделась, поднялась, зашагала не оглядываясь прочь, к церкви Петра и Павла. Сенька враз пустился за ней, заканючил:

– Ну, прости. Я ведь не хотел… ну, правда… Слушай, а я подарок тебе приготовил!

– Пошел ты со своим подарком!

– Ну… ну и пойду!

Отрок тоже обиделся, остановился, надул губы… Глядь – а подружки-то и нету! В церковь, что ли, зашла? Или – домой, к лекарю? Так рановато еще… Да и видно бы ее на тропинке было. А – нету. Может, тут, в кустах, спряталась?

Кусты напротив Петропавловской церкви росли знатные – высокие, раскидистые, густые: орешник, чернотал, ивы, а еще малина, смородина, желтоватый дрок. Хоть и тропинок – во множестве, а все же – найдешь тут кого, пожалуй.

– Иринка-а-а! Эй, Ирин-а-а! Эй!

Никакого ответа. Вот ведь обидчивая душа!

Ирина Сенькины крики прекрасно слышала, но не отвечала – просто сидела в орешнике, плакала. Прав ведь дружок-то ее, кругом прав – продали ее «свои» работорговцу татарину, за невеликие деньги продали, за чужие долги. Теперь вот и чести девичьей лишена, и имущества… да имущества и не было, и пес-то с ним, а вот честь – другое дело. Кто ее, порченую, да к тому ж – бесприданницу – замуж возьмет? Разве только Сенька – вон как глазищами пялится, один раз даже обнял, поцеловать пытался… Ну, это он пока в разум не вошел… а как войдет, так и помыслит – а на что ему такая? Ох, Господи, ох, святая Катерина, заступница – и что делати-то теперь? У немца-лекаря в служанках так всю жизнь и ходить? А ведь хочется и суженого, и детушек, семью… Не будет ничего! Не будет! Прав Арсений – продали ее свои, продали и предали. Ни приданого теперь, ни семьи, ни чести. Ни-че-го! Так стоило ли тут, у лекаря, и задерживаться? Может, сразу… нет, не в омут головой – грех то, а – в обитель! В церковь зайти, узнать, где тут поблизости монастырь женский… Вон она, церковь-то, красивая, из светлых сосновых бревен сложенная, с золоченым крестом, паперть отсюда – как на ладони.

Утерев слезы, Ирина поднялась – посмотреть… и вдруг услыхала за спиною шаги. Обернулась, думала – Сенька, да поскользнулась неловко…

…прямо в объятия незнакомца упала.

– Ты что падаешь-то, дщерь!

Длинный такой парняга, жилистый, руки мускулистые, ухватами, бороденка, вислые усы, взгляд внимательный, нехороший… Не так уж тут и темно было – узнала парня Иринка, а узнав, не сдержалась, ахнула:

– Тать!

И по враз сузившимся глазам молодого разбойника поняла, что и он ее узнал. Узнал, и живой опускать, конечно же, не собирался! Кистенек из-за пазухи вытащил, хмыкнул… А ударил вполсилы, лишь так – оглушил. Пока оглушил… А что – девка красивая, молодая, чего б не позабавиться, зачем удовольствия себя лишать? Справить дело, а уж потом и придушить… или кистеньком… или нож засапожный – под сердце.

Уложил злодей оглоушенную деву в траву, разорвал платье, наклонился, погладил упругую грудь, рванул одежонку дальше… порты рассупонил…

Тут вдруг налетел на него кто-то, накинулся, словно клевучий петух, заколотил кулачонками… Опонас рукою махнул, нападавшего отбросил, повернулся – отрок! Ухмыльнулся нехорошо молодой тать, нож из-за голенища вытянул…

– А вот я сейчас людей позову! – живо сообразил Сенька.

Повернулся, побежал – не быстро, чтоб лиходей, не дай бог, не отстал, не потерялся. От Иринки его увести – вот главная-то задача!

– Эй, эй, люди-и-и!

Нагонял парня тать, нагонял, ножом острым размахивал. Рассвирипел – эх, чучело глупое, шел бы себе мимо… ну раз не пошел – так получи, ужо!

– Люди-и-и-и!

Кричи, кричи, все равно никто не услышит – место глухое, хоть и от церквей недалекое… а впереди-то круча…

Вот с кручи-то и скатился кубарем отрок… прямо под ноги великому князю. Тот как раз тренировку закончил, да, дружинников отпустив, решил пройти мимо торговой площади к хоромам князя Василия. Любил Егор так вот пройтись один, без сопровождения и охраны, заодно в церковь какую-нибудь заглянуть, отстоять вечернюю службу да послушать, что люди про власть говорят местную. Конечно, Михалыча – князя Василия – в городе уважали, и было за что, но…

Чу! Вожников едва не споткнулся об скатившегося с кручи отрока, в коем, присмотревшись, узнал Сеньку.

– Эй, парень! Ты что?

– Там…

Приподнявшись, отрок махнул рукою… да опоздал – из кустов внезапно выскочил здоровенный парняга с ножом в руке! Выскочил и, не говоря ни слова, бросился на Егора.

– Ай-ай-ай, – отпрыгнул в сторону князь. – Хотя б для приличия закурить попросил, что ли… Оп… Ой-ой, какой ты резвый… Ну, извини!

Бац!

Качнувшись влево, Вожников тут же проворно перенес тяжесть тела на правую ногу и с большим удовольствием ударил наглеца в печень!

– Вот вам хук справа, милостивый государь!

Опонас скрючился, выронив нож и беззвучно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– А вот вам – и прямой в переносицу! Извольте-пожалте!

Бац!

Словно воздушный шар, из которого вдруг в один миг выпустили воздух, молодой тать отлетел навзничь и, теряя сознание, тяжело завалился в траву.

– Нок… раз, два, три, четыре… – пустился в отсчет князь.

Сверзившийся с кручи отрок тем временем поднялся на ноги:

– Ой, княже, княже! Там…

– Не мешай, Сенька… шесть, семь, восемь… десять… Полный нокдаун! – подмигнув мальчишке, Вожников весело засмеялся, кивая на валяющегося в траве татя. – Поди, бедолага и не ведал, что тут вот у них, в Кашине, обычно кандидаты в мастера спорта по боксу прогуливаются. Вот в таких вот укромных местах. Эй! Да что ты ревешь-то, парень?

– Там… там Иринка… она…

– Иринка там? А ну-ка, беги на паперть за воинами. Мыслю – дружинники еще не далеко ушли. Вот тебе… – сняв с руки золотой браслет, украшенный средней величины изумрудами, смарагдами и прочей хренью – гламурный подарочек любимой супруги, княгини Еленки, ко дню ангела – Вожников протянул его парню:

– Покажешь дружинникам. И всех их – сюда. Скажи – я приказал, князь великий!

Иринка лежала в людской, на широкой, застланной лоскутным одеялом, лавке, изодранное платье ее сменили на другое, новое, и солнечный, проникавший сквозь широкое, с поднятым переплетом, окно, лучик высвечивал огоньком красную вышивку по всему вороту, такую же, как и на рукавах, и на подоле. Под платьем едва заметно вздымалась грудь, и столь же незаметно сквозь приоткрытые губы вырывалось дыханье. Светлые, вырвавшиеся из-под перевязывающей голову тряпицы, волосы золотом разметались по подушке… чуть шевельнулись ресницы…

Сидевший рядом с лавкой, на небольшом сундуке, Сенька осторожно погладил спящую девушку по руке, вздохнул, прислушался к дыханию… да не услышал – свое собственное сердце билось так громко, что заглушало все остальные звуки, кроме разве что деловитого жужжания невзначай залетевшего в людскую шмеля.

– Вот ведь гад! – выругался на шмеля отрок. – А ну, улетай! Улетай, кому говорю, живо. Вот – так-то лучше.

Глянув на девушку – не разбудил ли? – Сенька все ж решил посмотреть повнимательней, склонился, заглянул в глаза… и вдруг поцеловал спящую в губы! Да сразу же испуганно и отпрянул, даже оглянулся зачем-то… А ничего не случилось, Иринка как спала, так и спала себе, разве что ресницы чуть дрогнули… да отрок того не заметил! Набравшись смелости, поцеловал еще раз – на этот раз уже дольше… а потом…

Потом Ирина вдруг резко распахнула очи – жемчужно-серые, насмешливые…

– Ой! – только и вымолвил Сенька.

Смутился, покраснел до корней волос.

А девушка вдруг улыбнулась! Взяла парня за руку:

– Нравится со мной целоваться, Арсений?

Прямо так и спросила, да еще по-взрослому назвала – не какой-нибудь там Сенька – Арсений!

Отрок не знал, что и ответить, слюну переглотнул:

– Н-нравится… Ты очень, очень красивая, Иринка!

– Ишь ты, красивая… А замуж меня возьмешь?

– Замуж?! Ах… да-да, конечно! Правда, если ты…

– Что – я?

– Если ты согласишься…

– Хм… – девушка потянулась, прищурилась. – Ну, что застыл-то? Целуй еще! Я-то ведь спала… вот и не ведаю, мне-то самой понравится или нет?

Сенька поспешно склонился, обнял девчонку за плечи…

Кто-то зашагал по крыльцу. Не совсем вовремя… Нет! Похоже, не сюда…

– Ой! – Ирина вдруг встрепенулась, приподнялась.

– Тихо, тихо, милая. Лежи!

– Какое там лежи! Тот тать, в кустах, там… я ведь его раньше видала, узнала. Тот это, что из тех лиходеев, что… Ох, Сенька! Надобно срочно доложить все князю!

Отоспавшись, Вожников с утра провел тренировку, проверил своих людей, а ближе к обеду уже играл с кашинским князем Василием в карты, в подкидного дурака. Играли с азартом, весело, и покуда по маленькой – две деньги за проигрыш. Князь Василий Михайлович – или попросту, Михалыч – все обликом своим и повадками напоминал вовсе не средневекового феодала, а председателя колхоза из какого-нибудь давнего советского фильма. Дородный, с пушистыми усами, стриженный в кружок, кашинский князь не любил бросать слов на ветер, болтать почем зря. Человеком он слыл порядочным, честным, и в сельском хозяйстве, в отличие от многих своих коллег, разбирался отменно – знал, что, где и когда сеять, почитывал Агриколу, а всех, путавших яровой клин с озимыми и не ведавших, чем нетель отличается от стельной коровы, считал людьми пустяшными и недостойными доброй беседы. Для Егора же князь-председатель все же делал исключение – все ж тот был его непосредственным начальством, сюзереном, да и вообще слыл человеком дельным, не в трехполье, так в деньгах да прочем хозяйстве разбирался дюже, и спросить со всех умел – не забалуешь!

– А вот я те – вальта! – прищурившись, шваркнул картой Егор.

Кашинский волостель хмыкнул:

– Вальта? А мы его – царевной, царевной! Опа!

– А вот тебе, Михалыч, еще валет!

– А тузом его в дышло!

– Вот те туз! Что смотришь? Козыря, я чаю, кончились? Ага… вот те два шестака – на погоны!

– Куда-куда? Ай, ладно…

Князь махнул рукой и, бросив карты на стол, расхохотался, затряс плечами. Замечательный человек, славный, ему б еще вместо кафтана атласного – серый габардиновый пиджак со звездой героя соцтруда на лацкане, да вместо коня – «козелок» с тентом. Ну, и агронома с парторгом в придачу. Нет! Парторг – все ж таки это лишнее, а вот хороший бухгалтер…

– О чем задумался, гостюшко?

– Счетовода доброго тебе, Василь Михалыч, пришлю вскоре. Не откажешься?

– Не откажусь, – князь-председатель потер большие крестьянские ладони. – Что я, совсем дурень, что ли? Добрый счетовод – в хозяйстве не помеха.

– Да много кто не помеха, – улыбнулся Вожников. – Ну, зоотехники у тебя свои есть, трактористы, за неимением МТС, без надобности, а вот врач или фельдшер… этот бы пригодился точно!

– Кто-кто пригодился бы? – переспросил кашинский князь. – Ты, княже великий, извиняй, я на ухо-то туговат, могу не расслышать.

– Я про лекаря говорю, – пояснив, Егор потянулся к стоявшей на столе кружице с ядреным квасом. – Не помешал бы тебе и лекарь, да…

В этот момент в дверь вежливо постучали.

Василий Михайлович повернул голову:

– Кто там еще?

– Какие-то отроцы к великому князю пришли, – заглянув, поклонился тиун. – Парень да девка. Грят, с докладом важным.

– С важным, так зови, пущай входят, – улыбнулся Вожников. – Догадываюсь я, что там за отроцы… послушаем, что скажут. Кстати, вот те, Михалыч, в недалеком будущем – и фельдшер!

Брошенный в узилище для буянов Опонас рассказал все: у любившего во всем основательность кашинского князя и палачи оказались такие же – делали свое дело неторопливо, со вкусом… Впрочем, младой тать и пары минут не выдержал, поплыл уже на третьем ударе.

– Вот это я понимаю – борьба с бытовым хулиганством! – искренне восхитился присутствующий при экзекуции Егор. – А то начнут – адвокаты, защитники, да дело небольшой тяжести, и человек лиходей хороший – трудовой коллектив на поруки возьмет. Разведут сопли! А надо бы вот так – батогом! Потому как быдло, бычье, только батога и боится.

Многого Опонас на себя не брал, но о шайке Коростыня поведал с удовольствием, не забыв в красках рассказать и о его гибели.

– Так что, отравил, что ли? – удивился князь.

– Мыслю в перстне у его под камнем яд был. Так делают.

– Ишь ты, в перстне, – Вожников недоверчиво прищурился и свистнул. – Прямо Медичи какие-то, тираны… Приметы того сивого изложить можешь?

– Запросто! Сивый такой, харя надменная, губу нижнюю этак выпячивает, будто бы всех вокруг презирает… Тот еще гад!

– Ну, насчет гадов мы пока не будем…

Составленный во всех подробностях словесный портрет подозрительного «сивого гада» глашатаи-бирючи вскорости зачитали во всех людных местах – на перевозах, на рынках, на папертях – правда вот успеха это покуда не принесло: сивый как в воду канул.

– Да и черт с ним, – махнул рукой великий князь. – Ежели твои люди, Михалыч, его словят, не сочти за труд – в Новгород гада в клетке отправь.

Кашинский удельный владыка важно кивнул:

– Сделаем. Доброго тебе пути, княже! К дому-то дорожка, я чаю, быстро идет.

– И тебе не хворать, друже! А счетовода я не забуду, пришлю.

Затрубили трубы, взвился на княжеском судне синий, со Святой Софией, стяг, провожаемые всеми горожанами, отчалили струги. Домой, домой – в Господин Великий Новгород, к Волхову седому, к друзьям-приятелям, к семьям.

Верхом на белом коне – за неимением тентового «козлика» – махал рукой кашинский председатель-князь, утирала рукавом слезы его дородная супруга, салютовали копьями да саблями дружинники в сверкающих на солнце шлемах, а под конец ударили с холма пушки.

– Вот и простились, – взяв Иринку за руку, облизал потрескавшиеся губы Арсений. – Хороший человек великий князь, правда?

– Правда, – согласно кивнув, девушка вдруг улыбнулась. – Ну, пошли на торг, чадо! Не забыл, нам еще глины белой купить.

– Кто чадо – я?

– Ты, ты…

– А…

– А целоваться – потом. Подрасти сперва!

Звуки холостых пушечных выстрелов разнеслись до всей городской округе: до Сретенского да Клобукова монастырей, до деревень ближних, до нижней – товарного извозу – пристани, от которой вот-вот отправлялся груженный под самые борта торговый насад с пассажирами – шестеркой дюжих молчаливых парней да высоким мужчиной с красивым надменным лицом и недобрым взглядом. Парни слушались мужчину беспрекословно, впрочем, пощипав сивый ус, он все же счел нужным кое-что пояснить:

– Здесь и без нас все доделают. Нынче все наши дела – в Новгороде. Эх, опередить бы княжеский караван… ну да тут уж как Бог даст и Святая Дева.

Поднял было руку – перекрестится – да почему-то раздумал, повернулся и, опираясь на фальшборт, долго смотрел на медленно проплывавший мимо заросший густым хвойным лесом берег. Смотрел и о чем-то думал.

Глава 4

Княгиня

Лето 1418 г. Земли Господина Великого Новгорода

С раннего утра еще вовсю сверкало только что показавшееся из-за городских стен солнышко, а вот ласточки летали низко, к дождю, да и нежно-голубое небо на глазах заволакивали облака.

Одноглазый Карп, хозяин корчмы на Витковом переулке, что на Славенском конце, близ длинных улиц Ильиной, Трубы, Нутной, выйдя из корчмы, посмотрел в небо. Затем опустил глаза на ласточек… желтое, вытянутое лицо его, с выбитым в давней кабацкой драке глазом, скривилось вдруг в довольной улыбке:

– Эх бы дождик! Глядь, больше бы народу на корчму пожаловало.

С утра, конечно, сюда мало кто заглядывал, разве что совсем уж конченые пропойцы – пианицы-питухи, один из которых до сих пор валялся в крапиве у покосившихся и свесившихся на бок ворот. А что их делать, ворота-то? Все равно сорвут, такой уж народец тут ошивался, заведение-то не шибко высокого пошиба, вечером так и вообще незнакомым лучше не заходить – запросто пришибить могут. Да и не только вечером.

– Э-эй! Ты цо там, паря, помер, цтоль? – подойдя ближе, Одноглазый Карп несильно пнул тело ногою.

Пианица заворочался, заворчал.

– Живой, – покивал корчемщик. – Напилси да спит, ишь ты.

– Убрать его, господине? – тут же подскочил дюжий служка – кабацкая теребень. – Ужо живо на улицу выкинем.

– Я те выкину! – Карп погрозил слуге кулаком и сплюнул. – Выспится – обратно к нам же в корчму придет, похмелиться. Что пропить – найдет, аль отработает. А пока пущай спит – не орет ведь, никому не мешает. Да до обеда, чай, и не появится-то никто… Пущай!

– Как скажешь, хозяин.

Где-то невдалеке, за оградою, со стороны Славны, вдруг послышался быстро приближающийся стук копыт – грохотали по мощенной деревянными плашками улицы, издалека было слыхать.

Кабатчик насторожился – конные-то люди, может, и дружинники – не за ним ли? Может, посадники да тысяцкий разузнали что про лихие Карпа дела? Или донес кто-нибудь? Послав к воротам слугу, одноглазый уже бросился было к амбару – прятаться – да не успел, услышал за воротами насмешливый, с хрипотцою, голос:

– А что, парень, хозяин-то твой, Карп, где? Спит, что ли?

Кабатчик ушам своим не поверил, прислушался – неужели сам? Неужто приехал… самолично… Ну, настали времена-а-а!

– Здесь я, господине, – подбежав к забору, одноглазый оттолкнул слугу, лично распахнув ворота.

Поклонился, спросил осторожненько, помня – у этого человека имен может быть много:

– Не знаю, как вас и звать-величать?

– Тимофеем зови, – спешился гость.

Видный, высокий, с красивым надменным лицом, обрамленным белесой бородкой и аккуратно подстриженными усами, Тимофей заявился в корчму не один – в сопровождении полудюжины молчаливых молодцов с хмурыми лицами висельников. Верно, надежные люди… да и сам… Опасен! Опасен! Тут можно очень хорошо заработать… либо совсем пропасть.

– Проходите, гостюшки дорогие, в корчму! Сейчас еду спроворим, бражицу… А коней ваших служки к коновязи привяжут, ага.

Бросив поводья коня, Тимофей (так уж он приказал себя величать, хоть и был таким же Тимофеем, как Одноглазый Карп – веселой девицею) обернулся:

– Наших в городе еще не всех повязали? Ондрей жив?

– Жив Ондрей, – с готовностью покивал кабатчик. – Здесь, недалеко, и живет, у вдовицы одной, на Нутной.

– Гонца пошли, – по-хозяйски распорядился гость. – Быстро!

– Спроворим… – Карп ненадолго замешкался и уточнил: – Еще кого звать?

Тимофей отмахнулся:

– Пока одного Ондрея хватит, а там поглядим.

– А что говорить, коли спросит – мол, кто зовет? Так и сказать – Тимофей?

– Пусть скажут – тот зовет, кто деньгу платит, – склоняясь под низкой балкою, усмехнулся визитер.

Главный заводила новгородского бунта Ондрей – сутулый, с белым красивым лицом и нехорошими цыганистыми глазами – ждать себя долго не заставил, явился вскорости – да и не долго тут было идти, с Нутной-то, тем более не по грязище – по мостовой. Прибежал скоренько, постолами по плашкам дубовым прогрохотал, в корчму войдя, поклонился:

– Здравы, гостюшки, будьте!

– И тебе того ж, – Тимофей, кивнув на накрытый стол, хохотнул. – Садись вон, на лавку. Ишь ты – Ондрей. Хорошее имечко – тебе идет.

– Вам, господин, свое – тоже.

– Ладно, – посмеявшись, белесый махнул рукой. – Некогда в похвалах рассыпаться. Гляжу – утихло тут все у вас.

– Сам Симеон-владыко всех уговаривал, – Ондрей виновато понурился. – Крестным ходом шли.

– Видать, серебришка ты пожалел, Ондрюша, – нехорошо прищурился Тимофей. – Что, я мало прислал?

Бунтовщик неожиданно вскинулся:

– Да так и есть! Мало!

– Мало, так будет больше, – спокойно покивал гость. – Будут деньги, и оружие тоже будет, быть может – уже вот-вот.

– Дак времечко-то упущено! – Ондрей, похоже, разошелся уже не на шутку – приехал, мол, черт, наезжает… а денег не дает! – Раньше надо было, раньше…

– Что, так-так все по норам и сидят. Людей верных нет? Всех похватали?

– Да не всех. Из наших – никого почти что. И Епифан, и верный Фриц, и еще кое-кто – их только свистни!

– Ну вот! – пригладив бородку, хрипло расхохотался Тимофей. – А ты причитаешь.

– Я причитаю, что денег нет!

– Говорят тебе – будут! Все будет. А пока вот, возьми…

Сунув руку в кошель, белесый бросил на стол несколько аппетитно блеснувших кружочков:

– Что смотришь? Это дукаты, золото. Пока – на первое время. Людей своих верных поддержи.

– Вот это – другое дело! – мятежник ловко сгреб золотые в ладонь. – Теперь приказывай, господин. Что делать надобно?

Тимофей хищно осклабился:

– Первым делом – с княгиней вопрос решить. Пока князь не вернулся. Она ведь за городом сейчас, с детьми вместе?

– Там. В монастыре Михайловском.

– Ну вот! А мы здесь сидим… Ладно, к обеду людям своим верным обскажешь… А пока – о золоте слушай…

Небо уже совсем заволокли низкие серые тучи, скрылось ласковое солнышко, закапал дождь, все сильнее и сильнее. Спавший в крапиве питух пробудился, уселся, помотал забубенной башкой осоловело.

Поднял к небу пропитое лицо, жадно ловя ртом тяжелые дождевые капли. Услыхав доносящийся их оконца корчмы разговор, подкрался поближе, прислушался… хмыкнул.

В Михайловской обители, что за городом, за болотами, за лесами, сидела в мирской горнице великая княгиня Елена. Матушка игуменья только что приходила, утешала, молилась за княгинюшку, за мужа ее, великого князя, за детушек малых. Елена тоже вместе с ней помолилась, теперь вот сидела, грустила… о судьбе своей думала. Правда, грустила недолго, натура не такая была, действий требовала! Чуть посидев, заходила княгиня по горнице, нервно руки с кольцами драгоценными потирая. Гонец, верный Феофан-стольник, вчера еще был в Новгород послан – разузнать в точности, что там да как? Может, подавили мятеж-то? Да ведь и великий князь с войском вот-вот вернуться должен. Эх, кабы не дети малые – никуда б Еленка не поехала, ни в какую обитель не подалась бы! Сама б бунтовщиков прищучила, утопила б в крови мужиков сиволапых – мало не показалось бы! Ничего… чай, не первый бунт, не последний – справится князь… или посадники, да владыко Симеон, да тысяцкие уже справились. Тогда и возвратиться можно – любимого мужа встречать, а по возвращению – правеж учинить великий! Чтоб кровушкой умылись тати, мятежники чертовы!

Эх, скорей бы! Скорей. И что там Феофан медлит? Чай, не утонул ли в болоте – с него ведь станется, не воин, да. Ах, кабы не дети!

Не нравилось княгине в монастыре – кабы жизнь сложилась не так, сама б была инокиней. Как Софья… Софья Витовтовна, бывшая князя московского Василья жена… змея подколодная, чтоб ей ни дна, ни покрышки!

О-ох…

Потянувшись, Елена подошла к дверям, отворила, заглянув в гостевую опочивальню, верную Акулину-портниху, с ней в монастырь увязавшуюся, спросила шепотом:

– Как детушки?

– Спят, солнце наше. Вчера наигралися, утомились.

– Ну пусть спят, сколь хотят, что тут еще делать-то?

В последние дня три почти непроглядно шли дожди, и низкое, затянутое сизыми тучами небо навевало такую тоску, что хоть вой волком. Надоело здесь молодой княгинюшке хуже горькой редьки: хотелось уже хоть какой-то определенности, в Новгород хотелось, а еще хотелось – жаркой мужской ласки. Ах, скорей бы супруг любимый вернулся! Уж тогда-то живо все наладится, уж тогда…

Елена вдруг улыбнулась, заиграли на щеках ямочки: а все ж не так и плохо сложилось-то, грех на жизнь жаловаться – из презренной полоняницы в великие княгини прыгнуть! И все – во многом – благодаря ей самой! Кто из Егора – пусть даже и родовитого – вначале заозерского властелина сделал, а потом – и государя всея Руси? Не она, не Елена бы, где бы был сейчас князь Егор? Навряд ли и в Заозерье даже, скорее всего – в Хлынове, набрал бы ватагу ушкуйников да разбойничал бы по Волге-реке, татарские города жег. Атаман был бы знатный, да… Но – никак не князь! Не повстречайся ему Елена – так бы и вышло все.

Загордилась от таких мыслей княгинюшка, плечики расправила, глазками васильковыми заблестела. Вышла во двор – свистнула залихватски, воинов своих созывая:

– А ну-ка, построились! Хватит уже животы наедати!

Дружинники, нрав крутой хозяйки своей зная, живенько во двор повылезали, загремели доспехами, выстроились в шеренгу, молодец к молодцу! Княгиня залюбовалась невольно, да потом хмыкнула – жаль, маловато их. Большую часть войска великий князь с собой в московские земли забрал, часть в Новгороде осталась, и лишь малая – в бега с княгинюшкой подалась. Ну и правильно, что подалась! Семью-то княжескую защищать ведь кому-то надо!

А вообще-то, ждать у моря погоды нечего. Не-че-го!!! Княгиня усмехнулась. Никогда она ничего не ждала, все сама брала, сама добивалась… даже иногда – и ласк любовных у мужа! Нечего и теперь в обители этой сиднем сидеть, Феофана дожидаться. Может, он и правда в болоте утоп – жди тогда до морковкина заговенья.

– Вот что, парни, – Елена покусала губу и решительно махнула рукою. – Собирайтесь-ка в поход – обратно. Посейчас и выходим.

Дружинники – а было-то их всего пара дюжин, зато какие! – весело отсалютовали копьями, саблями и мечами – им тоже здесь, честно говоря, надоело, тем более монашки какие-то несговорчивые попались, косные, нерадостные – ну, разве ж так можно?

Так что хорошо все, славно – в поход так в поход! Инда удальцам мечом помахати…

Затрубила труба, заржали кони, взвилось над дружиною синее знамя… И вот в этот-то, столь красивый и торжественный момент, серой мышкой прошмыгнула от ворот монашка. К великой княгинюшке подбежав, поклонилась низко:

– Там люди оружные у стен. Говорят, что гонцы. Весть от супруга твово, князя великого Георгия, привезли, послание.

– Послание, говоришь? А ну-ка, глянем…

Махнув рукой, Елена позвала за собою десятника да побежала к воротам. На заборол поднявшись, выглянула…

У хлипкого мосточка через протекавший близ монастыря ручей гарцевали на добрых конях всадники числом человек в сто или чуть поболе. Двое из них, спешившись, слонялись у самых ворот, видимо, дожидаясь ответа. Один – краснощекий, мордастый – княгинюшке сразу же не понравился, второй выглядел посимпатичнее – высокий, со светлыми, словно лен, волосами и такой же бородкой.

Ишь… стоят, с ноги на ногу переминаются. Давно бы в ворота загрохотали! Иль князь Егор, что ли, их к вежливости приучил? Ла-адно…

– Чего надобно? – вытянув шею, громко спросила Елена. Да сама же, ничтоже сумняшеся, и ответила – а нечего тут разговоры разговаривать!

– Ежели послание от князя привезли, так – вы двое – заходите. Остальные пусть там, за мостом, ждут.

Монашки проворно отворили ворота, не особенно-то и серьезные, а к слову сказать и вообще – хлипкие. Ежели у какого супостата пушки сыщутся – все, несдобровать обители. Правда, сюда еще добраться надо – а кругом болота, ручьи, урочища непроходимые, проезжих дорог, почитай, что и нету, разве только зимой или не в каждое лето – в сушь. А сейчас вот дождило.

Мокли у моста всадники, лишь двое – мордастый и белокурый – были милостиво допущены в мирскую залу, обычно использовавшуюся в качестве трапезной для паломниц.

А нынче там сидела княгиня – гордая, в золотой короне, в кресле высоком, бархатом синим обшитом… правда, бархат-то молью побит малость, да уж что в обители нашлось. Сидела, поджав со всей суровостью губы, честь свою блюла, хотя очень хотелось тут же письмишко у посланцев из рук вырвать, прочесть… Ан нет! Не все так просто – этикет блюсти надобно.

– Милостивая государыня, кланяюсь вам от имени… и по поручению… и от лица всех…

– Рада вас видеть, любезнейшие господа, и поначалу разрешите узнать – как доехали, как дорога, все ли подобру в Новгороде Великом, и на Москве, и в низовских землях…

– Кланяемся вам, великая княгиня, от всего сердца, и рады высказать чрезвычайное во всем почтение…

– …и вручить письмо.

Ну, наконец-то!

Елена стрельнула глазом на десятника – тот послание и передал: свиток, печатью желтой, княжеской, запечатанный. Все честь по чести. Все, как и должно было быть.

– Посидите пока, яства отведайте, – махнула рукой княгиня. – Вас в людскую проводят.

Посланцы глубоко поклонились, ушли…

Ну, вот теперь!

В нетерпении сорвав печать, государыня развернула свиток, поднесла ближе к свечкам, вчиталась…

«Милостивая государыня наша и супруга Елена Михайловна. Муж твой, Богом хранимый княже великий Георгий челом бьет…»

Та-ак… княгиня тут же напряглась, почувствовав всю исходившую от послания лжу! Сразу же, с первой строчки. Ну, никогда Егор так не писал! Начинал всегда просто – «Милая Леночка, здравствуй» либо вообще – «Ленка, привет». Да и она, княгиня, так же подписывалась – «Люблю. Жду. Лена» Так уж меж ними было заведено – Лена, Леночка, милая… А тут что? Милостивая государыня? Ага-а-а…

Ловушка! Враги! Княгинюшка сообразила это сразу. И тут же стала думать – что делать? Как быть дальше? Отсидеться в обители вряд ли удастся – воротца хлипкие, стены – одно название, от зверей только, не от воинов. Да и дружинников – всего-то две дюжины человек, монашек и считать не надо. А врагов – сотня! Кто знает, может, и пушки у них имеются, особо-то княгиня на забороле не присматривалась. Нет, отсидеться не удастся – не тот монастырь! А вот уйти… по болотам-то долго не находишь, тем более – с малыми-то детьми. Значит – река! Волхов тут недалеко протекает, туда и надо, там и… Но вначале дочитать – чего там вражины злоковарные вообще хотят-то? Ага… Чтоб «княгиня великая со чады» с ними, злодеями то бишь, поехала бы… в Ладогу! Ага, поедет… Ну нет, скорей – поплывет.

Так Еленка все хмырям бессовестным и объяснила: мол, детушки захворали, на лошадях уж никак не можно, иное дело – на лодье… Мол, на перевозе и наняли бы да и поплыли себе… как раз бы и в Ладогу, по воде-то еще удобнее, нежели посуху. Пороги вот разве что… ну так пороги – волоком, чай, людишек хватит.

– Ну, по реке так по реке, – покривившись, согласился белокурый – звали его Тимофей, а как краснощекого звали, княгинюшка не интересовалась – он ей вообще не нравился. Тимофей хоть с виду приятный – хоть и злодей да шпынь, а тот… Тьфу ты, на харю толстую век не смотреть бы!

Уговорившись отправиться завтра поутру, гости с поклонами удалились. Елена проводила их взглядом, после чего живо позвала десятника, обсказала все и велела быть ко всему готовым.

– Всегда готов! – браво рапортовал воин. – Посейчас робятам своим скажу.

– Постой, – княгинюшка хмыкнула вдруг. – А откуда ты это присловье – «Всегда готов» – знаешь?

– Так слышал, как великий князь говорит тако! – улыбнулся десятник. – А что?

– Ничего, ничего, иди. Предупреди поскорей воинов, а что вам потом делать, я скажу после. Пока же только одно – ничем, ни взглядом, ни видом своим татям ничего не показывать! Пусть думают, что не знаем, что беспечны, веселы.

Воины «воровской» сотни ночь напролет жгли костры, сушились от дождя, грелись, выставив надежную стражу на всех тропинках. Для главного же – Тимофея – разбили шатер чуть в стороне, подальше от шума людского да пота конского. Там же разложили и костерок, а от дождя натянули сверху рогожку.

– Ох, господине, – усевшись на только что срубленную осиновую сушину, покачал головой краснощекий. – Дозволь спросить?

– Ну, спрашивай, Епифане, – усевшись рядом, Тимофей дернул шеей. – Только покороче, ага.

Епифан поворошил палкой потрескивающие в костре дрова и тихо поинтересовался:

– А почему мы, господине, княгиню сразу-то не схватили? Вломились бы в монастырь, да…

– Экий ты хват, как я погляжу! – хрипло засмеялся главарь. – Вломились! Нас в обитель не звали, а нахрапом бы вряд ли все гладко прошло – с кем ломиться-то? Да, людей у нас больше, но что это за люди? Воинов и трех дюжин не наберется, остальные все, как у вас говорят, шильники да шпыни. Одно дело кистеньком за углом помахивать и совсем другое – на стены – даже на такие хлипкие – под стрелами лезть. Тать, убивец – не воин, так что мне, Епифане, поверь – все к лучшему делается. Ты, кстати, кого-нибудь лодки нанять послал?

– Послал, господине. К завтрему, я чаю, будут лодки.

Разогнав дождевые тучи, разливался, плыл над городом колокольный звон. Басовитой струной гудели колокола Святой Софии, чуть ниже тоном вторили им колокольни Неревского конца, не отставали и на Людином, а с того берега нетерпеливо откликались с каменного храма Иоанна на Опорках, с белой церкви Бориса и Глеба, с изысканно одиноко красивой, камерной – Федора Стратилата, с других – по всей Торговой стороне, где колокола – ничуть не хуже, чем на Софийской!

Под колокольный звон с головного струга сошел на пристань сам великий князь – в алом плаще, в золоченой миланской кирасе, при палаше, в серебристом, с развевающимися перьями, шлеме.

– Князь, князь вернулся! – перешептывался, ликовал народ.

– Слава те, Господи!

– Теперь уж у нас все будет мирно!

– Ужо приструнит бояр, а то совсем распоясались, кровопивцы…

– Чернь, чернь накажет… Хватит уже чужие хоромы жечь!

– Князь, князь великий вернулся! Слава те, Господи, слава. Святая София!

Сойдя на берег, к детинцу, князь обнялся, облобызался со встречающими его «лучшими» и сановитыми людьми – архиепископом Симеоном, с тысяцким, с посадниками – Федором Тимофеевичем, Семеном Васильевичем, Алексеем Игнатьевичем да прочими.

Радовались посадники:

– А у нас тут, княже, разор едва не стал! Мужики худые поднялись, чернь гнилозубая.

– Да не токмо одни мужики, хуже дело – Торговая сторона на Софийскую встала, едва утихомирили всех.

– Да и посейчас еще кое-где пылает…

– Да, – покачал головою Егор. – Знал бы – раньше вернулся. Эх, когда еще мечтал световой телеграф поставить! Ладно, займусь… Жена моя где, что-то не вижу?

– Супруге твоей, дражайшей княгинюшке, в монастыре покуда сидеть прошено. Покуда ты не придешь.

Вожников усмехнулся:

– Ну, вот, пришел. Сейчас чуть отдохну, да за супругой своей, за чадами, самолично отправлюсь. Обитель-то не так далеко, полагаю.

– Да уж не шибко далече.

– Ну, вот и славно. А уж потом – как семью привезу – за пир, делами же завтра займемся. Уж не думайте, учиним сыск!

– На то, государь, и надеемся, на то и уповаем. Сирых нас рассуди, разберись во всем, накажи, кого надо!

– Разберусь, разберусь, не сомневайтесь, – ухмыльнулся в усы князь. – Это ж моя работа вообще-то!

К обители Егор с дружиной подъехал лишь к вечеру: покуда собрались, покуда проводника надежного нашли… да потом три часа по болотам плутали, не такой уж и надежный оказался проводник, насилу к монастырю вышли.

– Уехала, ехала, вчера еще, – обсказала все настоятельница. – И со чады, и с домочадцы. Как от тебя, великий государь, письмо получила – так и снялася. Ты ж сам людей за нею прислал.

– Людей?! Письмо?! Да что ты такое несешь-то?!

До знаменитых волховских порогов – до волока – оставалось не так и много, наверное, полдня пути, а то и того меньше. Княгиня хорошо знала это, впрочем, виду не показывала. А, дабы отвлечь внимание врагов, как бы невзначай поинтересовалась, почему, мол, в Ладогу идем, а не в Волхов? Ответ последовал незамедлительно: в Новгороде-то мятеж, а в Ладоге – спокойно, там и подождать можно, покуда утихомирит князь великий бунтовщиков. В монастыре-то опасно – слишком уж от мятежников близко, вот венценосный супруг и беспокоится, воинов, вон, послал.

Ну, что-то типа этого Еленка и ждала, головой кивнула – да на корму, к детям. Там, в каюте – каморке кормщика они и расположились, а воины вокруг – чужие, из своих – только трое во главе с десятником. Остальные в других лодейках да челноках, коих не так уж и много наняли. Все, что были – пару насадов купеческих конфисковали, да с перевоза лодки, даже рыбацкими челнами не побрезговали. Во-он, видно дружинников своих – плывут рядом, в челне, гребут, сердечные, стараются от ладей не отстать – а те паруса подняли, ветерок-то поднялся попутный.

Широка река Волхов, от одного берега до другого, почитай, полтысячи локтей, а то и того более, не каждый пловец переплыть осмелится. Течение вроде б и незаметно, а как налетит ветер – так ходуном ходят волнищи, коль повернешься бортом – так запросто перевернут ладейку.

Берега вокруг тянулись пустынные, лесом хвойным поросшие, деревни попадались лишь изредка, да и те едва видны были – широка река, а суда шли почти что посередине. Пороги впереди, пороги, волок… Единственная княгини надежда! Понимала Елена – после волоков-то до Ладоги малость останется – плыви себе, да плыви, а в Ладоге уж точно ничего хорошего ее не ждет, недаром шпыни так туда стремятся. Значит, надо до Ладоги все успеть… На порогах? Вряд ли и выйдет – там-то шпыни внимание свое утроят, не позволят добыче на волоке ускользнуть, воинами окружат… Значит, раньше освободиться надо – а как? Думай, Елена, думай, ты ж умная, недаром из простого ватажника князя великого сделала! Да что там князя – императора!

Наняв три челна – не побрезговал и рыбацкими, уж какие были – князь Егор с частью воинов пустился в погоню по реке, остальная же дружина пробиралась берегом – не шибко-то обжитым, бездорожным, болотистым. Одно было хорошо – уже знали наверняка, что гнусные тати, обманом захватив в полон княгиню да детушек ее, Мишу с Аннушкой пустились в путь к Ладоге – о том поведали рыбаки да оставшиеся без ладьи купцы.

– Нагоним, – подгоняя гребцов, покусывал усы Вожников. – Не у порогов, так в Ладоге. Некуда им от нас деться!

Говоря так, князь подбадривал себя: деться-то из Ладоги как раз было куда, особенно ежели покачивался у пристани какой-нибудь морской кораблик. Вышел в Нево-озеро, потом, по Неве-реке, в Балтику, а там – все дороги открыты. Эх, была бы связь – связался бы сейчас с крепостью Орешек, что в истоке Невы, перекрыли б «шильникам» поганым дорожку. Господи… и когда еще собирался светотелеграф устроить? Все, как положено – с зеркалами, по ночам – с факелами горящими. Собирался, да все как-то руки не доходили, к тому же, в полном соответствии с местной погодой, большую часть времени светотелеграф бы просто простаивал… ну, хоть такая связь была бы.

А так… А так пришлось послать в крепость гонцов. Успеют ли?

Князь посмотрел на взмокшие спины орудовавших веслами воинов:

– Скорее, робятушки, скорее! Догоним – каждого собольей шубой пожалую!

Солнце уже клонилось к вечеру, пряталось, золотилось за вершинами елей, росших по крутым берегам. Река стала уже, течение резко усилилось, тут и там крутились уже буруны, и суденышки заметно покачивало, а один челнок так и вообще чуть не перевернуло.

– Там, слева, протока прокопана, господине, – пояснил главарю татей кормщик. – В обход порогов, как раз для лодей. Пройдем дотемна. А уж потом заночуем.

– Нет уж, – обернувшись, жестко бросил белесый – красномордый Епифан подобострастно зал его «господин Тимофей». – До самой Ладоги без остановки пойдем.

– Ночью?!

– А что такого? Течение там бурное?

– Нет…

– Тогда в чем дело?

Кормщик покачал головой:

– Мелей много. Можем не заметить, застрять.

– А внимательнее смотреть надо! – тряхнув головою, усмехнулся главарь. – Осторожно пойдем, приглядываясь. Тем более и ночи-то сейчас, слава Святой Деве, светлые. Да ты не бойся, мужик, – награжу щедро.

Разбойник шевельнул пальцами, засиявшими на солнце золотыми перстнями. Особенно сильно блистал самый крупный – с красивым голубым камнем.

Когда повернули к берегу, княгиню с детьми заперли в кормовой каморке… К тому времени знатная пленница изучила свое узилище весьма хорошо и теперь прекрасно знала, что делать. Для чего и прихватила незаметненько валявшуюся на дне ладьи уключину, которой и расшатывала сейчас подгнившие кормовые доски, шепотом наставляя внимательно слушавшего сына, семилетнего отрока Мишеньку:

– Протока та неширока, чай. Я первая вылезу – ты мне Аннушку и подашь, а потом и сам осторожно, брызги не подымая, выберешься. Плавать-то как – не забыл?

– Да что ты, матушка! – сверкнул синими глазенками отрок. – Я и под водой могу, и… Каталонцы наши меня плавать учили, помнишь? Алеша Зубов, Рванов Гостинец да Рыбин Иван. Хорошие парни – зря батюшка их на родину отпустил.

– Зубов, Рыбин, Рванов… – осторожно вытаскивая досочку, повторила княгинюшка. – Беззубый, Рыбина и Рвань – так их там, у себя в Манресе, звали. Потому и отпустил их князь, что хорошие люди, верные. За королем Леона присмотр постоянный нужен!

Мишенька вдруг округлил глаза:

– Ой, матушка! Вона, уже и водицу видати. Посейчас и вылезаем?

– Нет, – Елена склонилась над проделанною дырою. – Чуть позже. Но уже надо готовыми быть… Рубаху сымай, порты… и я платье скину… Аннушку подержи, да не разбуди, смотри. Эх, только бы не заплакала, не закричала…

– Крепко спит-то!

– Макового отвару дала. У кормщика было.

Снаружи вдруг резко стемнело, да и течение стало заметно спокойнее – судя по всему, ладейка вошла, наконец, в протоку. Княгинюшка, обняв сына, погладила его по голове:

– Ну… пошла я! Как скажу – Аннушку мне подаешь.

Ловкая, гибкая, словно пантера, молодая женщина юркнула в щель, проскользнула, мягко войдя в воду… Да, встав на ноги – глубины-то оказалось – по шею, вытянула руки:

– Давай!

Приняв спящую Аннушку, бочком прошла к берегу, положив дочку на траву, выбралась… оглянулась, подхватив вынырнувшего Мишу.

– А мы теперь куда, маменька?

Елена улыбнулась – давно уж она все продумала:

– Деревню на холмах видишь?

– Угу. Так мы туда пойдем? Ой, славно, а то есть уже хочется…

– Не совсем туда, чадо, – укрывшись в зарослях ивы, княгиня осторожно раздвинула ветки, всматриваясь в кисельную полутьму белой июльской ночи.

Суденышки неспешно пробирались протокою – точнее, прокопою – одно за другим, головная ладья похитителей уже удалилась шагов на полтораста, и, похоже, тати еще не заметили пропажу. Впрочем, скоро заметят – времени до того оставалось немного.

– Я чаю, там, у деревни, и пристань есть. Там и возьмем лодку.

– Украдем, да, маменька?

– А хоть бы и так! Спасаться-то нам надо, чадушко.

Невдалеке от порогов Егора вдруг что-то словно ударило в голову, да так сильно, что князь пошатнулся, едва не полетев за борт, в глазах вспыхнула какая-то зелень, а потом и вовсе вдруг потемнело кругом, словно бы внезапно сделалась вдруг ночь – не летняя, осенняя, темная, с черной водой реки, отражавшимися в ней желтыми холодными звездами… и чем-то большим, сияющим волшебным светом, видимым из самого дальнего далека!

Князь вскинул голову: плотина! Залитая электрическим светом плотина, строения в стиле двадцатых – двадцатого века – годов… Волховская ГЭС, творение знаменитого инженера Графтио, один из первенцев советского плана ГОЭЛРО…

– Княже! Княже! Что с тобой, княже?!

Вожников тряхнул головой, улыбнулся воинам – все по-прежнему, река, раннее летнее утро, светлое, с белесым небом… и ревущие впереди пороги.

– Приготовить стрелы, ручницы заряж-жай! – живо распорядился князь. – Сворачиваем к протоке. Как прикажу – стреляйте без раздумий в первый же встреченный челн!

Лодки быстро поплыли протоку, на берегу которой воины князя заметили бестолково бегающих парней, отроков…

Вожников мазнул рукой, и один их воинов тут же перемахнул на берег, спросил, «цокая» по-новгородски:

– Поцто егозите, робяты?

– Ишшем!

– И цто же вы ишшете?

– Целнок наш увели по ночи ишшо.

– Челнок? – насторожился князь. – И кто ж его увел? Что, какие-то лихие люди были?

– Лихие, не лихие, а были, – трое отроков лет по двенадцати, подошли к протоке, к челнам, да, увидев богато одетых людей, ратников, поклонились. – Цузые, не по-нашему говорили, один кормщик – из наших, Глотов Степан. На лодье, на целнах больших плыли, наш не должны бы украсть…

– Ясно, – покусав губу, Вожников приказал воинам грести живее.

Кто бы мог украсть челнок – у Егора сомнений не имелось. Конечно же – пленники, княгиня… не зря ведь видение было, не зря! Хорошо свою супружницу зная, князь ни секунды не сомневался в ее способности к любой авантюре… увидела первую же возможность бежать, тут же ею и воспользовалась, и чад, конечно же, с собой прихватила. Вот только куда сии беглецы подались? Конечно, ежели сказать, не рассуждая – так назад, к Новгороду. Однако, ежели чуть подумать, так и станет ясно – что не туда. Ну, где там княгинюшке против течения выгрести? Даже если и Феофан с нею бежал – все равно тяжковато. Значит, вниз по течению, поплыли, а там – к берегу, да ветра в поле ищи.

– Вниз идем. Быстрее, парни! Быстрее!

Спустившись по течению версты на полторы-две, княжьи ратники вдруг увидели жмущиеся к левому берегу суда – челны и небольшую купеческую ладейку – насад. Они!

– Тати, – тихо промолвил князь. – А ну, давай туда… Живее. Луки, ручница готовьте…

Они даже не вступали в разговоры – князь отдал приказ стрелять сразу же, как только челны подошли к «шильникам» ближе…

Рявкнув, ручница разнесла в щепки корму головной ладьи, следом полетели меткие стрелы…

Услыхав выстрелы, вздрогнул пробиравшийся росшей на склоне холма березовой рощицей белокурый тать Тимофей. Вздрогнул, сплюнул досадливо, обернулся:

– Кажется, мы немного задержались с поисками, Епифан. Я бы даже сказал – опоздали.

– Думаешь, господине, погоня? – краснорожий схватился за саблю. – Да мы их… враз!

– Разбойные морды против отборной гвардии императора Русии? – сверкнув глазами, презрительно ухмыльнулся главарь. – Не смеши мою епанчу! К тому же мы не знаем, сколько их.

– Но… наши люди ведут бой!

– Пусть ведут. Это хорошо! Мы же с тобой, Епифане, возвращаемся в Новгород. Не вышло с княгинею – не беда, и, может быть, вовсе не худо – по крайней мере, император не будет нам мстить лично. Да и вообще – успокоиться. А нам то на руку! Так что, в Новгород, мой забубенный друг Епифане! В Новгород! Идем.

Разбойники скрылись в роще и через некоторое время уже вышли на широкий Московский тракт, где вскоре прибились к вологодским купцам, неспешно продвигающимся длинным обозом к новгородскому торгу.

Князь Егор выскочил на берег первым. В сверкающей на солнце кольчуге, с непокрытою головой, с обнаженной саблей в правой руке и острым кинжалом – в левой. Из зарослей навстречу сразу ринулись двое, одного князь успокоил саблей, а вот с другим – высоким и тощим ратником в длинной, чуть ниже колен, байдане, сплетенной из круглых расплющенных колец, пришлось повозиться. Тощий-то оказался умелым воином, ловко отразив первый удар, отпрыгнул в сторону, выставляя вперед тяжелую татарскую саблю. Вожников снова атаковал, клинки скрестились, послышался лязг – то ли железа, то ли крепко, с нешуточной ненавистью сжатых зубов. Вот вражина отпрыгнул, и тут же, изогнувшись, ударил, целя сопернику в шею. Князь чуть отпрянул, подставил под острие вражеского клинка зерцало, тем временем перевернув в левой руке кинжал – чтоб было удобней метать… И вот выбрал момент, отвлек внимание тощего выпадом… метнул…

Тяжелое лезвие угодило в правый глаз супостата, и что там дальше было Вожников не видел, не ждал – отпихнув падающее тело ногой, побежал вперед к рощице, соображая, что не зря же «шпыни» высадились на берег именно здесь, значит, что-то такое увидели, что-то их подтолкнуло…

В рощице завязалась сеча. Слава богу, не так уж и много оказалось врагов, но тем не менее… Вокруг слышались ругательства и предсмертные крики, скрежет и звон клинков, стоны и хрипы, вся музыка скоротечного рукопашного боя. Перестали свистеть стрелы, и ручницы прекратили палить – сложно было целиться в роще, да и вообще – потеряв человек семь, враги как-то быстро отошли, растворились в лесах… особенно их и не искали – не было в достатке людей… Да пес с ними, с супостатами, пущай уходят, лишь бы…

– Его-ор! – едва затихший шум битвы вдруг сменил пронзительный крик. – Его-ор! Князь мой… любый…

Вожников, закусив губу, швырнул в траву окровавленную саблю, заключил в объятия подбежавшую жену, поцеловал крепко, глядя в васильково-синие глаза, гладя золотистые волосы, словно напоенные ласковым летним солнцем:

– Милая моя, люба… Ну, как ты тут без меня? А дети? Чады-то наши где?

– В овражке укрыты, – всхлипнув от радости, Елена махнула рукой. – Ждут. Идем же…

Непонятно было, кто кого брал, кто на кого нападал первым – муж на жену или жена на мужа. Верно, оба старались, оба неистовствовали, только нынче полем боя была постель – широкое княжеское ложе в опочивальне, в бывших купеческих хоромах богатых купцов Амосовых, что давно уже перебрались в Холмогоры по каким-то своим делам. Амосовские-то палаты первым подворьем княжеской четы и были, туда и перебрались знатные погорельцы со чадами своими и домочадцами, в ожидании, покуда на Прусской улице не отстроят усадебку.

– Ах, милый… – голая Елена, встав над грудью лежащего на спине супруга, хищно сверкнула глазищами. – Знаешь, хочется тебя укусить почему-то!

– Кусай! – погладив жену по бедрам, Егор рассмеялся. – Хоть всю руку скушай!

– А и скушаю! А чего ж?

Княгнюшка, в который раз уже за ночь, набросилась на мужа, словно прыгнувшая на добычу рысь, притянула к себе, прижалась всем своим молодым женским телом, истосковавшимся по мужской ласке. Горячие бедра красавицы пришпорили Егора, словно застоявшегося без дела коня, коим княгиня распоряжалась столь умело и властно… Впрочем, и сам великий князь бревном не лежал – действовал, словно охотник, словно настороженный капкан, в который вдруг угодила добыча. Оп! И уже Еленка оказалась под ним, вытянулась, закатывая глаза, застонала, и волосы разметались сусальным золотом, а руки – казавшиеся такими нежными, тонкими, руки – прижали Вожникова со страшной непостижимой силой, которую, верно, уж никак нельзя было бы ожидать от сей синеглазой красы с тонким станом и грациозными повадками лани. А вот, поди ж ты! Любовная игра нынче больше напоминала схватку, а ласки – захваты и приемы какой-то борьбы, где каждый хотел добиться победы любой ценой.

Вот Егор чуть прикусил зубами набухшую от любовного сока грудь, чувствуя, как напряглась, как застонала супруга, как изогнулось, забилось под сильными ладонями разгоряченное нешуточной страстью женское тело, казавшееся таким податливым… ан нет! Наслаждаясь, княгиня умело брала свое!

Оба стонали, закатывали глаза, наслаждаясь друг другом, предаваясь бурной и жаркой страсти… лишь к утру сменившейся нежными ласками, ничуть не менее возбуждающими… ничуть…

– Милая моя, милая…

Князь поцеловал жену в шею, провел ладонью по спине, чувствуя под шелковистою кожей твердые косточки позвоночника, ребра…

– Ты – моя добыча!

– Нет. Это ты – моя.

Еленка повернулась, уперлась твердыми розовато-коричневыми сосками в широкую грудь Егора, и – на этот раз осторожно-нежно – накрыла губы мужа своими… чувствуя жаркие ладони спиной, бедрами, лоном… прижалась, выгнулась, прикрыла пушистыми ресницами васильковые очи… застонала…

Утром оба забылись во сне, не чувствуя ни веселого тепла заглянувшего в окно солнца, ни духоты, ни дыма чадящей догорающей свечки…

Слуги, все понимая, остерегались будить, ходили на цыпочках, и лишь ближе к обеду в дверь опочивальни несмело постучал сбежавший от татей Феофан-стольник:

– Симеон-владыко к вам, государе.

Вожников приподнял голову:

– Симе-о-он…

Очень хотелось послать визитера к ляду… однако нельзя – все ж архиепископ, да и друг… правда, дружился клирик больше с Еленкой…

Пряча усмешку, князь тихонько зажал спящей супружнице ноздри…

– Тьфу ты! – фыркнув, тут же проснулась та. – Ну, что пристал-то? Поспать-то дай, а?

– Хватит дрыхнуть, Леночка! – князь громко расхохотался. – Дружбан твой припожаловал – встречай.

– Что еще за дружбан? – зевнув, потянулась Еленка.

– А, так у тебя их несколько?!

– Да ну тебя…

Княгиня сбросила одеяло, уселась на ложе – нагая, красивая, сонная, с рассыпавшимися по плечам золотом волосами.

– Давай, давай, одевайся, – пощекотал жену Вожников. – Говорю же, архиепископ пришел. Симеон-владыко пожаловал. Неудобно духовное лицо ждать заставлять.

– Неудобно на потолке спать – одеяло падает, – проворно натянув платье, буркнула княгиня. – Ну-ко, застежку помоги застегнуть…

– Красивая какая, – поднялся, наконец, и Егор.

Еленка хмыкнула:

– Еще бы! Миланских ювелиров работа, сто флоринов – как с куста!

– Да я не про застежку… Я про тебя. Говоришь, сто флоринов стоишь? Хм… я бы, может, и больше дал!

– Ну, хватит уже насмехаться, – отмахнулась княгинюшка. – Пояс лучше подай… ага…

– Долго ты собираешься, милая.

– На себя посмотри!

– Так я уж готов!

– Ага, готов… Так, босиком ко владыке и выйдешь?

Вышли князь с княгинею, как положено, приняли высокого гостя в трапезной, заодно и сами кваском хмельным угостились. Ну, а дальше пошел разговор. Государь с государыней поблагодарили архиепископа за то, что тот с посадниками унял мятежников, не дал разгореться бунту.

Владыко довольно пригладил бороду:

– Да уж, пришлось крестным ходом пройтись. Еле уняли буянов… Вот я и думаю – надолго ли?

– Что значит – надолго? – нахмурясь, переспросил Егор. – Думаешь, угли еще тлеют?

– Так не все затушить успели, государь. Без тебя следствие да суд вести – как? Мы ж софийские, со Славны скажут – рука руку моет. А ты у нас – сам по себе, великий государь, князь. Для тебя все равны – тебе и вера.

– Оно так, – Вожников согласно кивнул и пристально вгляделся в темные – себе на уме – очи архиепископа. – Чую, ты еще что-то сказать хочешь?

– Да, княже! – не дрогнув, выдержал взгляд Симеон. – Есть у меня подозрение, что к углям тем тлеющим кто-то дровишки подбрасывает. Кому бы и надо-то?

– А что, врагов у нас мало?! – недобро прищурясь, вступила в беседу княгиня. – Витовт, Ягайло Польский, обиженные сыновья Тохтамышевы – все никак не простят, что мы бабу на ордынский престол посадили. Да и Василий, московский князь тоже, я чаю, силу прежнюю восстановить хочет… думаю, супружница его, змея подколодная Софья, подзуживает, в обители Вознесенской инокиней сидючи. А как же, обитель-то в Кремле! Там и Василий рядом, уж куда как удобно. Ох, зря я ее тогда не…

Елена оборвала фразу, не архиепископа постеснялась, больше – мужа. Он ведь тогда отговорил от убийства… мол, в монастырь сослати и все… Да этакую-то змеищу давно надобно бы раздавити! Княгинюшка и собиралась послать в Вознесенский монастырь своих надежных людей, да как-то и не собралась – то одно отвлекало, то другое, а пуще того – мужу не хотела подставиться. Тот-то бы сразу понял – кто убивцев прислал.

– Та-ак! – подумав, князь пристукнул ладонью по столу. – Про больших врагов пока не будем особо думать, посмотрим вещи конкретные, новгородские. Откуда про «дровишки» сведения, владыко? Тысяцкий сведения собрал? Посадники?

– У них тоже есть, явятся – доложат, – Симеон махнул рукой и перекрестился на иконостас в красном углу, своего, новгородского письма, в серебряных окладах, иконы. – Одначе и без того все ясно, достаточно уличанские веча послушать! Баламутят, баламутят там народец, на бунт подзуживают – мол, суд степенной – не правый, им княжий нужон. Да и стригольники главы подняли. Чую – деньгу хорошую отрабатывают, чую!

– Разберемся, – веско промолвил Егор. – Получат вечники уличанские и княжий суд, и следствие. Сегодня же и начнем, с Богом!

Как выяснилось уже к вечеру, начальник городского ополчения – тысяцкий Федот Онисимович, да один из самых авторитетных посадников – Федор Тимофеевич, уже велели схватить да пытать «уличанских баламутов» с Торговой стороны, правда, пока ничего толком не вызнали, наверное – плохо пытали.

– Ничего толком не говорят, гады, – вечером, за беседой, признавался рыжий Федот Онисимович. – Мол, токмо суда справедливого жаждут.

Князь повел плечом:

– Так, может, и вправду – жаждут? Истинные-то злодеи открыто – себе на погибель – по улицам орать не будут. С чего, говорите, все началось-то?

– С некоего шпыня посадского, именем Степанко, – дородный посадник Федор Тимофеевич потряс бородой.

– И с – боярина Данилы Божина, что с Козьмодемьянской, – тут же дополнил тысяцкий. – Сперва промеж ними кутерьма случилась, уж и не понять, кто там первый начал… Степанку, чтоб не убег, я велел в оковы, в подвал посадить на детинце, а боярин Божин – он, когда скажешь, явится со всем усердием.

– Хорошо, – покивал Егор. – завтра же и позову… Да, и Степанку ко мне приведите.

На том и расстались, посадник с тысяцким – бояре, истинные аристократы из «ста золотых поясов» – кланялись искренне – в Новгороде великого князя любили – и за справедливость, а во многом за то, что в чисто городские дела не лез, во всем полагаясь на местные, новгородские, власти. И лишь в исключительных случаях, вот как сейчас, брал бразды в свои руки.

– Ну, что скажешь, милая? – после ухода гостей князь искоса посмотрел на супругу. – Что-то в тихости сегодня сидела, небось, что удумала?

– А что тут думать-то? – хмыкнула Еленка. – К Софье дорожка ведет, к Витовту!

– Ну, это в общем. А что скажешь по уличанским делам?

Княгиня прикрыла очи:

– По уличанским делам – тут еще розыск вести надо.

– Умница! – восхитился князь. – Я вот думаю, не выпустить ли завтра Степанку? А то как-то несправедливо получается, вроде – равные в споре стороны, а один – в узилище, другой же – у себя на усадьбе. Ведь так?

– Нет, милый. Не так! – Елена сверкнула глазами, даже приподнялась в кресле – вот уж спорщица-то была, не корми хлебом!

И любила – очень любила, – когда князь с ней советовался, ничтоже сумняшеся полагая, что все успехи Егора достигнуты благодаря ей. Она ведь главная-то советчица. Вот и сейчас…

– Не так ты мыслишь, венценосный супруг мой! – жемчужно-розовые губы княгинюшки изогнулись в столь холодной улыбке, что Егор невольно поежился, подумал вдруг – верно, именно с такой улыбкой инквизиторы отправляли на костер Джордано Бруно.

– Божин – человек благородный, боярин, а Степанко – простолюдин, – между тем продолжала Елена. – Это, как ты говоришь – факт, каким бы эти оба сами по себе ни были. Для благородного мужа главное – честь, для простолюдина – злато да серебро, похвальба благородна – жизнь за святую Софью отдати, простолюдин же санями новыми, да платьем, да хоромами хвалится. Если простолюдины – пусть и купчины богатые, и житьи небедные люди – к власти придут – все, конец Новгороду! Продадут, ради брюха своего продадут все! Ибо никакой чести у простолюдина нет, есть только алчность, бесчестие. Утробу свою тешат, о городе не думают – мысли сии только благородным под силу. Потому – правильно Степанку схватили, не схватили бы – убежал, затаился. А Божин – слово боярское дал… тем более усадьба у него, да добра много.

– Вот-вот, – в задумчивости покивал Егор. – Усадьба, добро. Вот именно! А что касаемо многих новгородских бояр…

Княгиня тут же перебила:

– Многих новгородских бояр я бы мужами благородными не назвала. Скурвились, злато вместо Господа да Святой Софии ставят.

– А ты у нас бессребреница, как я погляжу? – разозлился на шибко «умные» речи князь. – А ну-ка ежели бы с тобой в нищете жили?

– Могли бы и в нищете, – спокойно возразила Елена. – Только ведь, окромя Божьего соизволенья, еще и каждый – своего счастья-несчастья кузнец. Ну-ка бы мы с тобой не шевелились? Где б были тогда? Что, скажешь, не права я?

– Да права, права, – Егор пошел на попятную, надоело уже спорить с женой, тем более та вещи-то говорила правильные. Для той эпохи правильные, ну, так у каждой эпохи – и психология своя.

Совершенно верно Леночка про бояр да простолюдинов сказала. Все так, к власти-то не народ рвется, а те, кто от имени народа править хотят – люди себе на уме, алчные да бесчестные… санями новыми да шапками друг перед дружкой – такими же простолюдинами-плебеями – хвалятся… Чертей подобных и пытать не жаль, а, если заворуются, так и казнить лютой смертью – а иного и не поймут, благородства, чести в крови нету. Совершенно правильно не пускают бояре на вече «мужиков-шильников», нечего алчным хитрованам во власти делать!

«Ах, – Егор неожиданно улыбнулся. – Все ж повезломне женой – умная!»

Глава 5

Следствие

Лето 1418 г. Господин Великий Новгород

Боярин Данила Божин, как и положено истинно благородному человеку, а не какому-нибудь там никому не надобному шпыню да шильнику, явился на княжий двор верхом на гнедом коне, в парчовом, отороченном куньим мехом кафтане и в сопровождении, говоря по-новгородски – «сонмища» – слуг, средь которых был и верный Авраамка, недавно жалованный хозяином почти новой – одна только прожженная дырка и есть – шапкою, да старыми постолами, кои сметливый отрок самолично подновил лыком, веревками да обрывками кожаных ремешков. Теперь ходил – гордился обновками, да перед каждым хвастался – господские, мол, подарки! Да и что с него возьмешь-то – простолюдин, понятия о чести нету.

Иное дело, боярин Данила! Вот уж издалека – по коню, да по кафтану, да по слугам – видать, человек не простой, и, уж конечно, о благополучии родного Новгорода пуще своей жизни неустанно пекущийся. Поначалу боярин пришелся Егору по душе – по возрасту – ровесник, ростом, правда, не высок, зато ладно скроен – кафтан парчовый, как влитой сидит – лицо приятное, усы, борода, шевелюра – каштановые. На все вопросы Божин отвечал лихо, без особых раздумий: да, мол, напали шильники, швырнули с моста – было дело, а за что швырнули – понятно, шильники-то с Торговой стороны издавна ненавидят благородных людей самой лютой ненавистью, а причина той ненависти – зависть! Ведь есть у благородных-то людей не токмо серебро, да и злато, да слуги верные, но еще и землицы в пятинах изрядно, от той землицы оброки велики – вот и завидуют.

– Так-так, – выслушав, покачал головой князь. – Значит, из зависти напали?

– Точно так, господине великий! Из зависти. Да еще Степанко, шпынь безродный, в вече хочет пролезть, так, гад, и рвется. Его дружки, тати, меня и того, в Волхов.

– Ага, – Вожников встрепенулся. – Тут, значится, еще и политической борьбой пахнет. А Степанко то этот кто?

– Да злыдень гнусный, гад ядовитейший, шильник!

– А поконкретнее?

– Да чей-то приказчик, али уже в купцы, гости торговые, выбился, – презрительно скривился Божин. – Больно надо мне всю эту чернь знати.

Егор немного подумал, постучал пальцами по обтянутом ворсистым темно-голубым сукном столу и спросил:

– А Степанко тот, когда ты его схватил, что говаривал?

– Да то и говаривал… Ага! – боярин вдруг хлопнул себя по лбу. – Мол, мой слуга, Илмар Чухонец, будто бы по моему наущению какого-то щитника убил! Нет, ну надо же такое выдумать, княже! Будто мне до щитника какого-то черноухого дело есть. Тьфу!

Больше ничего толкового Данила Божин не сказал, как князь ни бился, а из свидетелей вспомнил только своего слугу Авраамку да парней-лодочников, что с помощью все того же Авраамки выловили его из реки.

– Ты служке-то своему скажи, пущай дотемна здесь, во дворе, пождет, – на всякий случай, прощаясь, приказал боярину князь. – Может, понадобиться, так и вызову.

– Ох, великий государь, – уходя, боярин вежливо поклонился. – Мыслю я – дело тут ясное, как и в старые времена бывало. Худые мужики с Торга на Софийскую сторону, на мужей больших, славных, поднялися из зависти. Татей бы этих укоротить – вот и вся недолга.

Примерно то же самое поведал князю и пресловутый приказчик – точнее, уже средней руки купец, гость торговый Степанко, Коляды Темного сын, освобожденный из рук боярина Божина специальным постановлением общегородского веча, сильно, к слову сказать, отличавшееся от того дурацкого образа, что навяз в зубах обывателей после советских фильмов-сказок типа «Александр Невский» и прочих, где славное новгородское вече буйной фантазией режиссеров было представлено этакой бурлящей и гомонящей толпой, решавшее все свои дела исключительно криком да воплями и больше частью состоявшей из странноватого вида личностей, обликом похожих на восставших крестьян, недовольных земельной реформой императора Александра Второго. Меньшая же часть веча, если верить вышеупомянутым фильмам, представляла собой персонажей не менее колоритных – алчных проходимцев-бояр и даже разъяренных простоволосых баб, потрясающих вилами и что-то кому-то вопящих! Ну, до женского равноправия было еще о-очень далеко, и никаких баб, тем более – вопящих и простоволосых – на вече не допускали, да и само оно сильно отличалось от обывательской сказки. Располагавшийся на Ярославовом дворище, около Никольского собора, новгородский парламент – или городской совет – занимал не очень-то и большую площадь, размерами чуть больше квадратного километра, и включавшую в себя трибуну для посадников – «степень» и скамьи для всех прочих парламентариев. Случалось, конечно, на вече и вопили… но не стояли, а сидели, и не многолюдной толпою, а всего-то небольшим собранием человек в сто.

– Бояре, княже, давно хотят нас, житьих людей, извести под корень! – поклоняясь, поведал Степанко. – Все по злобе своей ненасытной!

И вот такой версии он и придерживался, ничего конкретного не говоря. Хоть не строил из себя честного и благородного человека, спасибо и на том.

Князь его, подумав, отпустил, с возложеньем обязанности явиться по первому зову, после чего потянулся, повернулся лицом к скромно притулившему в уголке секретарю – старшему дьяку Федору, да, не сдержавшись, витиевато, почти по-местному, выругался:

– Вот ведь блин-клин-притолока! Что боярин, что простолюдин – дураки оба! Одного поля ягоды: амбиций много, а мозгов – курам на смех. У одного – из зависти все, у другого – из врожденного злодейства. Ну? Ты-то хоть что скажешь, Федя?

Дьяк поднялся на ноги:

– Думаю, княже, надо еще свидетелей-видоков поискать. Ведь есть они, не может такого быть, чтоб боярина с моста кидали – а никто не видел! Мыслю, наоборот – толпились у моста, друга дружку отталкивая…

– Верно, верно! На мобильники все снимали.

Князь рассмеялся, потом махнул рукой, пояснил:

– Это я про своих шильников, землячков… Нисколько здешних не умнее, а, пожалуй, и глупее даже, потому как на гаджеты всякие полагаться привыкли, не на свои мозги.

– Какие-какие, государе, гады?

– Ах, Федя, не вникай… иди, покуда, покушай, да вели, чтоб мне квасу сюда принесли. Посижу еще немного, подумаю…

– Там во дворе еще свидетель ждет, – поклонившись, обернулся с порога дьяк. – Служка боярина Божина, Авраамко. Сказать, чтоб пришел?

Вожников скривился и смачно зевнул:

– А и скажи! Двух дурней я уже сегодня слушал… и третий уж ничем не помешает.

Авраамка – худенький и щуплый, похожий на растрепанного воробья, подросток с серыми большим глазами из-под светлой, выгоревшей на солнце челки – бросился в ноги уже от дверей, едва лоб не расшиб, как он потом пояснил – из уважения.

– Ну-ну, ладно кланяться, – милостиво бросил Егор. – Хватит, сказал! Садись вон на лавку да живенько мне про мост обскажи.

– Нет, государь, – усевшись на лавку, отрок помотал головой. – Думается мне, тут не с моста начинать надобно, а с убийства на Щитной.

Услыхав сие, Вожников едва не подавился квасом:

– Так-та-ак… И почему тебе, чадо, именно так думается? Ну, говори, говори, не обижу. И другим закажу обижать.

– Благодарствую, великий государь, – ободренный служка сполз со скамьи, поклонился, а уже опосля того продолжал довольно таки бойко: – Потому, государе, со Щитной, что с того места вся смута и началася! Там поначалу щитника одного убили, сказали, что по наущенью боярина мово, Данилы Петровича, то слуга его доверенный, Илмар Чухонец, проделал. Мол, Данила Петрович хотел на уличанское вече, на Щитной, своего человечка продавить, поставить, а щитник этот – против был, вот и пришлось его того…

– Та-ак, – снова протянул князь. – И что дальше?

– А дальше шильники какие-то собрали толпу на Торгу, Степанку позвали, да на беду, в то время туда же боярин мой ехал. Его и имали, да с мосту – мол, вон он, убивец!

Егор прищурился:

– А, может, так оно все и было – послал-таки боярин Данила Божин своего чухонца. Могло быть? А? Ну-ка, по-честному говори, мне, князю великому, врать не вздумай!

– Не вели казнить, великий государь! – мальчишка вновь повалился в ноги, правда, быстренько, по приказу князя, поднялся, носом шмыгнул: – Могло и тако. Да больно уж складно все. И рыжий Илмар Чухонец примерно в это же время пропал – пошел куда-то, да и сгинул, и боярина мово подловили – будто знали, и Степанку вовремя привели, словно б специально, сноровку, стравить хотели…

– А вот тут ты, парень, прав! – вдруг вскинулся Вожников. – Именно в том и дело – стравить! Уголья раздуть, подбросить… Вот что, ты у боярина Божина как? В рядовичах, в закупах?

– В челяди дворовой, великий государь.

– В челяди, говоришь?! – Егор гневно сверкнул очами. – А я когда еще рабство запретил?! Что же, боярину Даниле Божину мой указ – не указ?!

– Боярин, господине, обещался перевести всех на ряд, то правда, – Авраамка низко опустил голову, будто и сам был в чем-то таком виноват. – Обещал, да, видать, не дошли пока руки…

– Я вот им покажу – не дошли, – пригладив растрепавшиеся волосы, с досадой ругнулся князь. – Сейчас, правда, не время, ну да ничего, не забуду. А забуду, так секретарь, Федор, напомнит… ты, кстати, сейчас к нему и пойдешь, отыщешь в людской, скажешь, что я от боярина Божина тебя забираю, пущай составит на то грамоту, ряд. Его, Федора, с этих пор слушаться и будешь, а сегодня – вернешься к боярину своему… Об Илмаре Чухонце все вызнай в подробностях, особливо – с кем дружбу водил или какие еще шуры-муры. Пусть даже он и пропал, что весьма подозрительно, однако завтра к вечеру я должен точно знать, где этот чертов Чухонец был в момент убийства щитника, с кем и когда.

Рыжий Илмар Чухонец, оказывается, ходил к стригольникам, к какому-то Никите Злослову, что призывал не верить священникам, да и вообще – церкви, обвиняя клириков Софийского дома в алчности, мздоимстве, отходе от первых истинно христианских принципов и прочих недобрых вещах. Сие Авраамка узнал у себя, на усадьбе боярина Божина, когда затеял разговор с одной рябой девкой прислугою. У девки, звали ее Онфисою, что-то такое с Чухонцем было, не любовь, а что-то вроде, причем, как было, так и прошло, но Онфиса с тех пор к рыжему благоволила и, когда могла, подкармливала. Вот к ней-то, облеченный княжьем доверием, и подкатил отрок, вроде бы как с кучей навозной помочь управиться, хоть божинский тиун Олексий – старик дотошный, вредный – ничего такого Авраамке не поручал. Но и проследить не мог – отправился по боярскому порученью к «заморским» купцам, заказывать новые «поганые» трубы, старые-то самой княгинюшке в карты проиграл, и, как честный человек, третьего дня проигрыш отдал – на особых, длинных, телегах увезли трубы-то. Хорошие трубы, ордынские, из особой глины да обожжены добро. Там же, в Орде, в Сарае-городе, Божин и собрался заказывать новые трубы, тиуна вот послал, Олексия.

А двор-то остался пока без пригляду: кот из дому – мыши в пляс! Самому то боярину, да семейству его, до того, что там слуги на усадьбе делают, особого дела не было, на то тиун есть – пущай и приглядывает, работу свою исполняет. Олексий и приглядывал, да со всей строгостью, никому спуску не давал: разве при нем бы парни-закупы, что крышу крыли, этак ленились бы? Ишь, сидят, ржут, как кони боярские, все квас пьют – а дело стоит… да и нет этим оглоедам до дела никакого дела!

– От то ты верно молвил, Авраамко, – утерев со лба пот грязной, испачканной в навозе рукою, Онфиса неприязненно покосилась на парней. – Нет до дела никакого дела. А кому есть-то? Олексию-тиуну, да Илмару…

– Чегой-то давненько не видать Чухонца… – вроде бы невзначай промолвил отрок, навалившись на вилы.

– Больше, больше бери! – пробурчала девка. – Экий ты, Авраам, малахольный… А что ты про Илмара выспрашиваешь? Вы ж не дружки.

Подросток повел плечом:

– Он меня на встречу одну обещал отвести. Поглядеть, что да как, людей умных послушати…

– Тсс!!! – ойкнув, Онфиса едва не перетянула парня вилами по спине. – Ты, чадо, болтай меньше! Знаю я, куда тебя Илмар пристроить хотел, кого показать, знаю… Вот и жди, пока объявится.

– Так где же он есть-то?

– Мыслю – по хозяйскому слову послан, – зашептала девица. – Он, Илмар-то, не нам чета, господин его всяко привечает. Вот и послал… грят, туда и послал…

– К самому Никите?

– Тсс!!! Тихо, говорю тебе, не то ка-ак сейчас шваркну вилами!

Авраамка понизил голос до шепота:

– Вот бы Никиту того послушать, Онфиска! Чухонца бы, верно, у него повстречал… хоть спросил бы, когда заявится?

Онфиса задумалась и какое-то время молча кидала навоз, покусывая толстые губы. Авраам сильно подозревал, что она, как и рыжий Илмар Чухонец, стригольница… да не подозревал – знал даже, как-то невзначай разговор ее с Чухонцем подслушал…

Многие, многие черные люди в Новгороде – и не только – к новой вере стремились, проповедников по окраинам слушали, таились, да знали – власти-то их не особо тронут, иное дело – софийские чернецы. Как бы ни пыжился, ни злился архиепископ, а все знали – у самого князя великого в немецких землях есть друг – профессор Ян Гус, тамошний стригольник. «Стригольничьей» веру ту еще сто лет назад звать начали, как объявился во Пскове некий проповедник, стригольник Карп. Людей подстригал, заодно наставлял на путь истинный…

– Ведаю, давно ты к нашим просишься, – управившись, наконец, с кучей, благосклонно кивнула Онфиса. – Да и Илмара надо бы сыскать. Сказати, что спрашивали тут его… какой-то мужик спрашивал… То Чухонцу тихонько надо сказать, чтоб другие не слышали.

– Да я обскажу! – отрок дернулся. – Я ж не глупый!

– От то и плохо, что шибко умный! Ладно, покуда тиуна нет, сбегай… тут недалече, на Холопьей, одна корчма есть, Кузьма Урюпин хозяин. Там спросишь Илмара, скажешь, что от меня… быстрей только, до прихода Олексия управься!

– Ой, управлюсь! – обрадовался Авраамка. – Тут и идти-то всего ничего, рядом. Тотчас же побегу!

– Беги, беги. Только рот на замке держи, чадо.

В корчме на Холопьей улице, что заканчивалась, чуть-чуть не доходя до крепостной стены, тянувшейся вдоль Волхова, рыжего Чухонца не оказалось, однако Онфису там знали хорошо, и Авраамкины расспросы восприняли… не то чтобы благосклонно, но особенно не таились, и где Илмара искать, подсказали – на Витковом или у Федоровского ручья.

– Ого! – изумился отрок. – Это ж на той стороне, на Торговой!

– А что, у тя ног, что ли, нет, паря?

Ноги-то у Авраамки были, и весьма быстрые… да вот тиун должен был вскоре вернуться. Да и пес с ним, с тиуном, коли заданье княжеское поскорее исполнить надо! Чай, ежели что, заступится князь, не даст пропасть.

– А Витков переулок – на Славне?

– По Ильиной от Торга пойдешь, там вскорости – по правую руку. Корчму Одноглазого Карпа спросишь… Карпу можешь от нас поклон передати.

– Передам… А на ручье Федоровском?

– Апраксий-кузнец. Мастерскую спросишь.

Пока Авраамко носился по всему городу по корчмам, сам великий князь, переодевшись в простое платье, вскочил на коня, да поехал на Плотницкий конец, на Щитную. Нельзя сказать, что послать ему было некого, просто хотелось самому все разузнать, лично, да и по городу проехаться, полюбоваться – почему бы и нет-то? Господин Великий Новгород Вожникову нравился, и не потому, что красив. Москва тоже красива, да вот, в отличие от Москвы, окромя красоты хором да храмов, чувствовался в Новгороде некий свободный дух, дух вольных мастеров, купцов, артельных… всех тех, кто мало от кого зависел… разве что от самого Господина Великого Новгорода.

Проехав по широкому мосту через Волхов – именно отсюда скинули в реку незадачливого боярина Божина, – Егор спешился и взял коня под уздцы – слишком уж людно бы он торговой площади: азартно торговались, продавали, покупали, обманывали, по кошелям шарили…

Ученный жизнью, князь схватил одного такого ухаря за руку, прикрикнул строго:

– Не повождляй!

Воренок оказался совсем мелким, лет, наверно, двенадцати, безмозглым еще шкетом. Заныл, размазывая по всему лицу сопли:

– Пусти-и-и, дяденько. Не виноват я – бес попутал и кушать хотца!

– Ишь, кушать ему хотца… ага…

Благостно щелкнув воренка по лбу, Вожников наподдал ему ногой, чтоб впредь неповадно было, да пошел себе дальше, по пути прикупив сушеных тыквенных семечек… Вспомнились вдруг Барселонское графство, Матаро, Манреса… Черная Святая дева с горы Монтсеррат… и жуткий кровавый маньяк – большой любитель таких вот тыквенных семечек. Господи, ну и времена ж были! Вроде совсем еще недавно – и пары лет не прошло – а вот уже и почти забылось все, затерялось за каждодневными неотложными делами.

Перекрестившись на высокую каменную церковь Бориса и Глеба, Егор свернул на Ивановскую улицу, застроенную усадьбами богатых купцов, пузатыми торговыми складами и рвущимися к небу церквями, одна другой краше. По-купечески осанистая – Иоанна на Опоках, главный храм торговых гостей, товарищества «ивановского ста» храм, дальше, почти сразу, по улице – подтянутая и строгая церковь Святого Георгия, за ней виднелись серебристые купола церкви Успения и храма Параскевы Пятницы, а уж за ними сияли в голубом небе золоченые кресты величественного Никольского собора.

Сев на коня, князь поехал по мощенной дубовыми плашкам Пробойной, что тянулась через весь Славенский конец, «пробивая», нанизывая на себя, улицы – Лубяницу, Буяна, Рогатицу, Иворову, Славкову. За мостом через Федоровский ручей Пробойная переходила в Большую Московскую дорогу, пересекавшую под прямым углом улицы Федорова, Никитина, Молоткова, а – следом за нею – и Щитную.

Усадьбы покойного мастера Федота, Онцифера Лютого сына, показал первый же пробегавший мимо мальчишка – махнул тонкой, в цыпках, рукою:

– А вона, за теми липами как раз и она.

Гостя – Вожников представился княжьим дьяком – впустили сразу, распахнули настежь ворота. Хорошая усадьба – добротный, на пол-локтя выше прилегающей улицы, двор. Специально так делали, заметали на усадьбу с улицы землю да песок, мостили, чтоб все стекало со двора на улицу, а не наоборот. По весне было очень удобно – никогда не стояли во дворах лужи, а вот на улицах, особливо которые не мощены… Бывало, и коровы топли!

Без особого результата переговорив со вдовой да сыновьями, «дьяк» велел привести в горницу подмастерий и слуг, всех до одного, включая самого последнего привратника, коли такой имелся.

Привратник на усадьбе покойного щитника имелся, он же – и сторож, он же – и прислуга за все: молчаливый юнец с вытянутым белесым лицом и бесцветными пустыми глазами. Сказать по правде, он сразу же показался Егору полным идиотом или, уж по крайней мере, олигофреном в стадии легкой дебильности, из которых обычно состоит аудитория почитателей телевизионных ток-шоу и прочих «великих праздничных зрелищ», типа торжественного концерта к очередному юбилею какой-нибудь госслужбы.

Вожников подобный тип людей хорошо знал, потому и с привратником повел себя правильно – поначалу наехал, а потом чуть приотпустил, улыбнулся:

– Так-так и ничего не видал, а? Никто чужой в тот день на усадебку не заглядывал, с хозяином твоим, Федотом, царствие ему небесное, не говорил?

– Да вроде нет, господине. Вот и Антипе Федотыч и Иване Федотыч никого не видели.

– Так они в мастерской были. А ты вспомни получше – может, все ж таки кто-то и заглядывал, хоть и ненадолго? Рыжий такой?

– Не. Рыжего точно не было.

– А какой был?

Вожников подспудно искал чужака, бесследно исчезнувшего Илмара Чухонца, доверенного слугу боярина Данилы Божина… но почему-то не находил. Но ведь, если он убил, так кто-то его должен был видеть, если не на усадьбе, так поблизости… ведь свидетели же утверждали, будто видели выбегающего с Федотова двора дюжего рыжего парня с окровавленным ножом! Они и признали – Илмар Чухонец-то был! Правда, лично князю допросить тех свидетелей – ключевых! – увы, не удалось, хоть имена их проведенным до того розыском уже были известны. Олекса со Славны, приказчик – третьего дня отправился с торговым караваном в Ригу, непутевый Никифор с Рогатицы от лютого безденежья подался к ушкуйникам в Хлынов, а Илья с Лубяной, известный по всему Славенскому концу пьяница, от пьянства и помер, не так давно. Напился, упал в лужу, да и захлебнулся вусмерть! Бывает… Только нынче уж как-то странно – все один к одному, никого не допросить по новой.

И еще мелькнул один тип по имени Ондрей, он-то вроде как про убийство щитника и возвестил, на видоков ссылаясь. А потом все и завертелося!

Приметы того Ондрея имелись, правда сам он, как водится – пропал, что и понятно – вполне мог опасаться за свою жизнь, как лицо, непосредственно подстрекавшее людей к мятежу.

А ну-ка…

Егор вытащил из кошеля свиток:

– А вот такой, случаем, не заглядывал: худой, сутулый, лицо белое, волосы да борода курчавые, светлые, глаза темные… Да, прыщи еще! Двойственный такой тип, с одной стороны – басен, с другой – прыщавый… Непонятный такой.

– Вот точно, господине, что непонятный! – вдруг осенило слугу.

Произнесенный князем эпитет словно бы включил что-то в его мозгу, нажал какую-то важную кнопку – непонятный, ага! «Есть такая буква!»

– Дак, правда и есть, – привратник закивал, обрадованно щурясь, вот ведь – услужил-таки столь важному господину – дьяку! Знал бы он, кем вообще говорит…

– Непонятный, тако! Ликом басен, да прыщи, борода светлая… С хозяином недолго беседовали, я так, краем уха слыхал – ворота чинил, прибивал досочки, вот посейчас сразу-то и не вспомнил, покуда ты, господине, про непонятное не сказал. Он и говорил непонятно!

– Как это непонятно? – удивился Вожников. – Не по-русски, что ли?

– По-русски, да не по-нашему. «Зачэм», «почэму», «исчо» – вот эдак!

А парень-то вовсе не такой дурак, каким с первого взгляда кажется, – усмехнулся про себя Егор. С Ондреем этим обязательно разобраться нужно! Найти… если выйдет.

– Хозяин еще с ним расспорился, – тем временем припомнил слуга. – Враз чужака опознал – а тот еще и говорит, будто с пятины Деревской, да лжа то! Вот Федот Онциферович ему так и сказал, да пригрозил разобраться. Хозяин вообще чужих не любит… не любил…

– Пригрозил, говоришь? Так-так…

В корчме Одноглазого Карпа, что на Витковом переулке, Авраамка ничего вызнать не смог. Сам корчмарь, Карп, вертлявый, с засаленными рукавами, лишь отмахивался – мол, какие тут еще стригольники? А когда отрок передал поклон от Онфисы, так и совсем едва не получил от трактирщика в глаз! Едва уклонился, да со всей поспешностью вылетел стрелою на улицу.

– Иди, иди отседова, черт худой! – кривя желтое лицо, плевался вослед Одноглазый. – Ишшо раз придешь – без ног останесси!

Подобное отношение Авраама не то чтоб сильно обидело, но насторожило – с чего бы это корчмарь так разоряется? Просто спросил… Может, переживает по поводу своей связи с еретиками-стригольниками? Так не особо-то их и гоняли при князе… правда, и не жаловали, архиепископ Симеон на княгинюшку влиял сильно, а уж та от мужа не отставала. Вот и не появился пока средь новгородской ереси мудрый и всеми признаваемый вождь, типа уважаемого пражского профессора Яна Гуса. Никита Злослов – это так… говорили, что он вообще плотник… Плотник и профессор – сравнить! Хотя… Иисус Христос тоже ведь одно время плотничал.

Отрок и спросил бы про Чухонца – не видали ли, мол, загулял, но, видя такое отношение, счел за лучшее как можно скорее ретироваться, тем более что хозяин корчмы, верно, скрывал какую-то, связанную со стригольниками, тайну… Иначе с чего же стал так разоряться, едва только услышав про еретиков? Да и корчма – неприветливая, покосившаяся, с разбросанным по всему двору навозом, и низенькой, всегда распахнутой и похожей на зубастую пасть какого-то чудовища, дверью, казалось, дышала злобой и ненавистью, пристально поглядывая на Авраамку подслеповатыми щелями окон. Слуги тоже – вполне соответствовали заведению, шныряли, словно тени, боязливо косясь на своего одноглазого хозяина. Что ж… может быть, на Федоровском ручью, у кузнеца Апраксия повезет больше, хоть что-то удастся узнать…

Вожников, встретившись с парнишкой на деревянном мосту через ручей, конечно же, вряд ли б его признал, ежели б тот с поспешностью не поклонился, да не заморгал удивленно. Как же – сам князь великий, и вдруг один, без охраны…

– Ты еще ниц пади, – придержал лошадь Егор. – Как раз под копыта.

– Великий княже, я…

– Цыц! – князь поспешно осмотрелся и с прищуром взглянул на отрока. – Откуда ты меня знаешь?

– Та я это… я вчерась послан… ну, рыжего Илмара Чухонца искати…

– А! – наконец, вспомнил Егор. – Ты этот… Абрамко.

– Авраамко, вели…

– Молчи, сказал! Говори просто – господине. Усек?

– Усек, господине, – поклонившись, отрок вскинул голову. – В корчме Одноглазого Карпа, на Витковом, вообще говорить отказались. Мыслю, скрывают что-то.

– С чего так думаешь?

– Слишком уж боятся, что со стригольниками их свяжут.

– Та-а. А ну-ка, отойдем… Нечего тут, на мосту.

Поворотив коня, Вожников съехал с моста к ручью, где – у смородиновых кусточков и спешился, с удовольствием кинув в рот горсть уже налившихся черных ягод. Пожевал, улыбнулся, обернулся к почтительно дожидавшемуся подростку:

– Ну, давай, Авраам, докладывай дальше.

– А дальше и нечего, господине, – парень виновато развел руками. – Не успел ишшо. Иду вот, на ручей, к кузнецу Апраксию… тамо спрошу.

– А там должны что-то знать?

– Могут.

– Сам поеду, – тут же принял решение князь. – Все равно уж почти пришли. А ты за мной пойдешь, как слуга… сбегай пока, найди кузницу.

Авраамка умчался, сверкая пятками, да сразу же и вернулся, показывая рукой на группу приткнувшихся на низком берегу ручья строений:

– Во она, господин, Апраксия-кузнеца усадьба, за теми вербами.

– Что сей Апраксий за кузнец, спросил? – быстро поинтересовался Вожников.

– Подковы бьет, да так, по мелочи.

Егор засмеялся:

– Вижу, что по мелочи – усадебка-то у него, мягко говоря, невелика. А подковы – это хорошо, это славно. Вот что! Пока я с кузнецом говорю, у ворот да у кузни пошарься, с молотобойцами поболтай, со слугами…

Хоть и невеликая был усадьба у кузнеца Апраксия, да аккуратная, ладная – и забор ладный, и ворота не накосяк, и двор выметен чисто. Окромя жавшейся к ручью, под навесом, кузни, имелись две небольшие избенки на подклетях – одна: с резным крыльцом да с наличниками, как видно, хозяйская, другая, попроще, для подмастерий. Еще был амбар, баня и коновязь с яслями для лошадиного корма.

Ворота открыли сразу, едва только завидели возможного клиента – вихрастый русоволосый вихрастый парень с манерами ушлого работника автосервиса тут же и спросил:

– Не изволите ль чего, господине? Все ль подобру, поздорову?

– Да, в общем-то, в порядке, – расслабленно улыбнулся Егор. – Разве что ручник барахлит, тросик… Тьфу ты! Прихрамывает, говорю, как-то странно коняга.

– Глянем-посмотрим, – парень потер руки. – Давайте поводья, господине…

– Хотелось бы на всякий случай перековать кое-что… А то дорожка предстоит дальняя.

– Перекуем… – привязав коня, вихрастый сноровисто осмотрел подковы. – Левую переднюю – обязательно надо, да и заднюю правую хорошо б… Много ездите?

– Да бывает.

– Почаще в кузницы заглядывайте, господине. А то эдак, в пути-то, и все подковы можете потерять… Немножко пождите, сейчас я хозяину скажу. В кузницу сами пойдете?

– Сам.

– Ну, сейчас… скоро.

Апраксий-кузнец оказался человеком вполне интеллигентным – худощавым, с седоватой бородкой, вовсе не бугаем с перекатывающимися под кожею мускулами и кожаным фартуком на голое тело. Фартук, конечно, присутствовал, только – поверх серой посконной рубахи с аккуратными заплаточками на месте прожженных искрами дыр. Видать, жена у кузнеца хозяйка добрая… или дочки – вона, мал мала меньше на крыльцо высыпали, уставились на Авраамку глазищами, смеялись.

Дело свое кузнец, впрочем, знал туго – подковы поменял на раз и запросил недорого, пригласив «заезжать иногда», так сказать – для профилактики.

– Спасибо, – искренне поблагодарил князь.

Через дорогу, на той стороне ручья, что ближе к окольным крепостным стенам, ударил колокол.

Егор прислушался, поглаживая коня по холке:

– В церкви Федора Стратилата бьют. Красивая.

– Церковь-то красивая, – скривился Апраксий. – А вот поп – мздоимец. Дьячок – пьяница, о звонаре вообще помолчу – Господа гневить не буду.

– А что со звонарем-то не так? – Вожников нарочно поддержал тему.

Кузнец махнул рукой:

– Да обормотина…

– Понятно! – охотно покивал Егор. – А вот, если б миряне сами выбирали себе священников – такого непотребства бы не было! Как вот у немцев, в Чехии.

– А вы что же, господин, там бывали? – вытерев руки о фартук, неподдельно ахнул Апраксий.

Князь рассмеялся:

– Бывал ли я там? Да я с самим профессором, доктором Яном Гусом лично знаком, и добрые беседы с ним имел частенько.

– С самим Гусом?! – не поверил кузнец. – Да быть такого не может!

– Удивлены? – Вожников пригладил волосы и небрежно поправил пояс – иноземной, немецкой, работы. – А зря удивляетесь. Помнится, последний раз мы с профессором Гусом дискутировали о пользе и вреде богослужения на чешском языке… и о множестве обитаемых миров тоже речь шла. Ну и о том, что нечего церкви владеть землями, стяжательством заниматься! Прежние-то епископы нищенствовали, а эти, нынешние? «Ролексы» золотые носят, на «Мазератти» да прочих «Феррари» рассекают бесстыдно! И это я уже не говорю о гомосексуальных скандалах!

– О чем, мил человек?

– А, не вникайте, – Вожников небрежно махнул рукой, чувствуя, что задел собеседника за живое, подсадил, так сказать, на крючок. – Всем ведь ясно, что епископы-то наши – богатства, власти земной алкают!

– Верно, верно говорите, господине! – признав своего, Апраксий радостно заулыбался. – Может, вы и Никиту Злослова знаете?

– Встречались, было дело, – охотно покивал Егор. – Однако так, шапочно – лично-то хорошо не знакомы.

Кузнец благостно прищурил глаза:

– Ах, до чего ж с умным человеком поговорить приятно! Вы, господине… вы знаете что… а не откажете ли ко мне в избу зайти – испили б кваску, с жары-то…

– Кваску, говорите? А что ж, можно и кваску. Не худо!

– Ну, тогда милости прошу. Во-он то крылечко. А я посейчас догоню, руки вымою только.

Примерно через полчаса Вожников уже знал о новгородских стригольниках если и не все, то многое, особенно непосредственно касавшееся их внутренних взаимоотношений, весьма далеких от христианского терпения и миролюбия. Собственно, именно по этому вопросу – терпение и миролюбие – и разгорались страсти: часть еретиков во главе с Никитой Злословом представляла собою, говоря политическим языком, умеренное крыло, другие же, обычно собиравшиеся в корчме Одноглазого Карпа – экстремистское. И это экстремистское крыло – местных таборитов – кто-то явно подкармливал, кузнец не знал кто, но…

– Серебришка-то них много, – отпив квасу, Апраксий с осуждением покачал головой. – Сам-то Карп не особо своею корчмой и заботится, между нами говоря – и вообще никак, а живет не хуже других, недавно, вон, мельницу по-на Заборовье купил, а мельница та немало стоит.

– Может, какой доброхот боярин пожаловал?

– Таких богачей и у нас нету, а уж у Карповых – и подавно! У них все больше голь перекатная, шпыни ненадобные да шильники, что орут по корчмам – мол, отнять все да поделити!

– Деньги, говоришь, есть, а бояр нету, – постав кружку на стол, задумчиво протянул князь. – А что у них там за народ-то?

– Я ж и сказал – шпыни!

– А нет средь них такого – не особенно молод, но и не стар, лицо приятное, белое, сутулится…

– Хм… – кузнец почмокал губами. – Да много таких, господине.

– Прыщи у него еще на лице.

– С прыщами да рябых – тоже хватает.

– Да! – вдруг вспомнил князь. – Говорит он не по-новгородски – «исчо», «зачэм»…

Апраксий неожиданно хлопнул себя ладонями по коленям и расхохотался:

– Ба! Вспомнил такого. Был, был, как раз у Карпа я его и видал как-то. Лицом бел, прыщатый… и говорит не по-нашему. Ондреем звати! Два разка я его всего-то и видел, когда в корчму к шпыням приходил, Никиту Злослова послушать.

– А кто он, этот Ондрей? Откуда?

– Того, мил человече, не ведаю. Сказал же – два раза всего и видал.

К тому времени, как Вожников покинул избу гостеприимного кузнеца, Авраамка уже успел поболтать с девчонками и с молотобойцем – да все без толку, ничего нового для порученного ему дела не вызнав.

– Зато я кое-что вызнал, – влезая в седло, усмехнулся князь. – Значит, говоришь, в корчме Одноглазого Карпа приняли тебя нелюбезно?

– Не то слово, господине! Хорошо, вовремя ушел, а то б так наподдали!

Переехав по мосту на Пробойную, Егор на некоторое время замолк, думал, искоса посматривая на идущего рядом с конем подростка. Думал не так уж долго, но и не сказать, чтоб мало – проехал церковь Святого Климента, поворот на Лубяницу, еще один поворот – на Ивановскую улицу, к Торгу, и лишь у Немецкого двора Вожников придержал лошадь, жестом подозвав отрока:

– На Торговую площадь иди… Поспрошай там, как все было, перед тем как боярина твоего с моста скинули. Степанко там народ подзуживал… а может, кто и еще? Его-то мы спросим, но и ты поспрошай, выясни.

– Слушаю, господине.

Поклонившись, Аврамка побежал обратно, свернув у высокой каменной церкви Святого Георгия к Торгу. Вожников еще немного подумал, повернул на Ильину – к Виткову переулку, к корчме Одноглазого Карпа… Да не доехал! Подумалось вдруг – а зачем их, гадов, раньше времени настораживать? Этот подозрительный Ондрей, что возле стригольников трется, вероятно весьма непростой тип, да и сам Карп – не подарок. С утра малец к ним забегал, с обеда вот – еще кто-то, и все с расспросами. Не слишком ли много любопытных за один день? Тут и дурак насторожится, а Одноглазый, насколько знал уже князь, далеко не дурень – мельницу прикупил, ишь ты. Интересно, на себя записал или на кого другого?

Это хорошо, что у Карпа – мельница, за нее-то его и прищучить, как время придет… или не ждать? Сразу наехать да спросить про Ондрея? Расскажет? Может, и расскажет, да только как проверить – правду иль нет? Мало еще информации, мало – а, значит, рано трогать корчму. Подождать – что там по поводу начала мятежа выяснится: сегодня Авраамка выясняет, завтра еще людишек послать, да – и спросить тысяцкого: какие-то следственные действия уж его-то люди должны были провести – пущай доложат в подробностях! Странно, что еще до сих пор не доложили.

Вернувшись к себе в бывшие амосовские хоромы, Егор собрался было с порога послать человечка к Федору Онисимовичу, тысяцкому, да опоздал – сам тысяцкий в покоях князя великого дожидался.

– А! Федор Онисимович! – войдя в людскую, князь лично пригласил гостя в горницу. – Прошу, прошу, заходи. Что поведаешь?

– Да ничего доброго, княже, – поклонившись, вздохнул тысяцкий. – Ты просил бунтовщика Степанку привести.

– Ах, да, да, просил, – сбросив плащ, Вожников уселся в кресло. – Так где он?

– Уже, господине, верно, в аду!

– Как в аду? – не понял Егор. – Он что, умер, что ли?

– Убили, великий князь, – Федор Онисимович тяжко вздохнул, от чего дородный живот заколыхался волнами, словно стоячая в омутке вода от брошенного камня. – Виноват, не доглядел, да и…

– А как убили? – не дослушав, перебил князь. – В камере… в узилище придушил кто? Или ножом зарезал?

– Стрелой, государь.

– Стре-елой?! Эко!

Вожников удивленно моргнул, удивляясь царящим в узилище порядкам, точнее говоря – бардаку. Ладно, нож или там, кистень, но лук со стрелами в камеру пронести! Хорошо, не пушку!

– Слышь, Федор Онисимович, у тебя там людей то вообще, обыскивают?

– Обыскивают, – тысяцкий набычился и нервно пригладил бороду. – С улицы достали, через оконце.

– С улицы? Это ж какой же был стрелок!

– Посредь бела дня отвлекли стражу, к оконцу подобрались, в темнице Степанку кликнули, он и подошел… вот и словил стрелу-то!

– И – наповал?

– Из самострела, великий государь, били. Считай, почти что в упор, – тысяцкий вновь вздохнул и качнул головою. – Дознанье провели сразу же, как узнали. Стрелка, конечно, уж давно след простыл, а стражников виноватых я велел кнутом драть да в башню бросить. До твоего, княже, распоряжения. За тем и пришел.

Егор побарабанил пальцами по столу:

– Да-а… дела у вас. Государственная тюрьма – и такое! Что сами-то стражи видели, на что отвлеклись?

Визитер неожиданно сконфузился:

– Да из-за баб все, княже!

– Из-за ба-аб? – поднял левую бровь Вожников. – Из-за каких баб-то?

– Да две козы драные. Темница-то – в башне каменной у Вознесенских проезжих ворот, над которыми тоже башня, да дорога ведет из детинца чрез земляной город, через вал – на Людин конец. Да ты сам, княже, знаешь…

– Да, знаю, знаю, – Егор нетерпеливо махнул рукой. – Ты, Федор Онисимович, не про башни, ты про баб говори!

– Так я ж и говорю, – покивав, продолжал тысяцкий. – Там, рядом, Покрова церковь, да и Святая Софья – народу всегда много, доброхоты мнози узников подкармливают, через оконце пироги, яблоки передают, да яства всякие, како и всегда, иначе б перемерли все в темнице-то с голодухи.

– Черт! – снова перебил князь. – Вот ведь, блин… Надо бы централизованно кормить, узников-то, хотя бы самых важных. Баланду им варить, что ли, на доброхотов не надеяться, иные-то доброхоты со стрелами, вишь. Ай, Федор Онисимович, извини – что там про баб-то?

– Про баб. Две потаскухи подрались бесстыдно, шильницы! Как раз возле церкви Покрова и подрались, вот и засмотрелась стража – с башни-то все хорошо видать.

– Так что, воины-то твои драк или баб не видали? – Егор покусал губы. – Почто так отвлеклись-то? Чаю, скучно было на посту стоять?

– Дак, кто ж знал, княже, что Степанку – стрелой. Видать, выжидали, да…

– А, может, не выжидали? Может, подстроили все с этой дракой, бабами? Их, кстати, не схватили? Ну, хотя бы приметы-то должны быть, коли стражи так внимательно смотрели… куда не надо!

– Да есть приметы, – тысяцкий пригладил бороду. – Только, княже, такие, что ко многим подходят. Бабищи младые, красивые – дрались, любо-дорого глянуть.

– Как это – любо-дорого?

– Так стражи говорят… ух, шпынищи!

– Вот что, Федор Онисимович. Давай-ка этих стражей – ко мне.

Поднявшись с лавки, тысяцкий поклонился, да перекрестившись на сияющий серебром окладов иконостас в красном углу, направился к двери.

– Постой-ко, Онисимыч, – вдруг вспомнил князь. – У тебя за Славенским концом кто приглядывает? В смысле – не за стражей, а за шпынями всякими.

– За Славенским? За шпынями… Да Рыков Михайло, человече служилый, дьяк. Не боярин, из житьих людей, одначе дело свое дюже ведает.

– Что ж раньше-то про него молчал? Рыкова этого – тоже пришли.

Первым – сразу после полудня, князь едва успел оттрапезничать – явился с докладом Авраамка. Весь такой гордый, с глазами сияющими:

– С Торга люди – квасник Илья, Почугай-сбитенщик да Евдоким-пирожник, да мнози – видали со Степанкою рядом некоего человечка неведомого – лицом бел, сутулый. С прыщами!

– Оп-па! – Вожников потер руки. – Случайно не Ондреем человечка того звать?

– Того не ведаю, – виновато потупился отрок. – Не знают они, как того прыщатого шпыня зовут, однако, как бунт был – видали частенько. Подзуживал!

– Слыхал, Федор? – Егор обернулся к старшему дьяку, скромненько скрипевшего гусиным пером у себя в углу. – Надо бы этого шпыня – в розыск. Приметы расписать подробно! И про говор – «исчо», «зачэм» – не забыть. Займися, Федя!

Дьяк поднялся на ноги и приложил руку к сердцу:

– Так я, княже великий – уже. Все расписал, глянешь?

Князь отмахнулся:

– Да ладно, уж тебе-то верю. В типографию отнеси, да распорядись.

– Сделаю, великий государь.

Отпустив Авраама домой – отрок еще считался «божинским», – Вожников хотел было пару часов вздремнуть… или не вздремнуть, а просто понежиться с любимой женою, уже и кафтан расстегнул – да вошел Феофан-стольник с вестью – стражники нерадивые прибыли.

– Ну, прибыли, так давай их сюда по одному, – распорядился Егор. – Сколько их там всего?

– Всего, государь, двое.

Первый страж – нечесаный, с козлиною бороденкой мужик лет тридцати, весь какой-то скукожившийся и смурной, с порога показался князю не глупым, но вот как только открыл рот…

– Дык это… оны дви… гадины…. ух… Он-на другой – по уху – хабах, хабах! А мы глядели…

– С чего драка началась, не видали?

– Да не, княже. Не.

Примет стражник тоже не помнил, бубнил только, что «вельми красны корвищи», да что «одежонку рвали», однако ни цвета волос, ни сложения, ни даже конкретного возраста «корвищ» толком не разглядел, не запомнил, а то, что запомнил, на что обратил внимание, объяснял с большим трудом, примерно как учащийся восьмого класса коррекционной школы пытался бы своими словами пересказать самый простой текст – «ну, это самое, короче, как бы».

Едва взглянув на второго стража, Вожников тяжко вздохнул и скривился – здоровущий, с покатыми плечами борца и детским наивным лицом, парняга на мыслителя на походил вовсе, а походил на телезрителя-пивохлеба – аудиторию всякого рода криминальных новостей, боев без правил и прочего мордобития.

Ну, раз уж позвал, так не прогонять же – все же придется выслушать… насколько это выйдет, насколько сей парнище вообще способен к разумной и членораздельной речи.

– Ты, значит, тоже баб этих толком не запомнил?

– Кое-что, господине, запомнил, – поклонился страж. – Одна – рыжая была, лет, может, тридцати иль чуть помене, другая – светленькая, помоложе. Ростом… на голову пониже меня, обе. Рыжая – в теле, а светленькая – тоща.

– Одна-ако! – Егор удивленно покачал головою. – Что еще про них скажешь?

– Да кой-что сказати могу, государе, – шмыгнув носом, заверил здоровяк, широкое лицо которого теперь уж не казалось князю ни детским, ни наивным. – В темнице-то, чай, помыслил… мысли-то выложить?

– Выкладывай, выкладывай, господин… Теодор Адорно! – засмеялся Вожников. – «Новые левые», франкфуртская школа… изучал когда-то. Хотя, вижу, вам ближе экзистенциализм… месье Сартр? Ну-ну, что глазами пилькаешь? Говори же! Все говори, что считаешь нужным, и особенно то, что таковым не считаешь.

Приободренный таким образом стражник приосанился, даже, кажется, стал выше ростом, и дальше говорил все так же здраво, с рассуждениями, чем очень понравился Егору – прямо не часовой, а философ!

– Как все началось, я, господине, не видел, да и напарник мой, Окулин, тоже. Просто вдруг – повернулся на паперть посмотреть, – а там они уже дерутся. Ну, эти две бабы. Я теперь-то смекаю, драться они не просто так начали, а чтоб нас отвлечь.

– Это с чего ж мысли такие? – насторожился князь.

Незадачливый караульщик пригладил волосы:

– Время уж больно удобное выбрали – в Покровской церкви как раз служба началась, обедня, народ с паперти схлынул. Если б они допрежь того драку учинили – так люди-то разняли бы вмиг. Да и заметили бы поболе… А так – паперть пуста, все в церкви, одни мы с Окулином на башне – службу несем.

– Так-та-ак… – потер руки Вожников. – Ну, продолжай, продолжай, чего замолк-то? Чувствую, у тебя еще какие-то мысли имеются!

Здоровяк поклонился:

– Да уж, княже, есть. Далее, как драка пошла, особливо не вопили – а должны бы, бабы-то когда подерутся – так обязательно с соплями, да с криком. А эти – тишком. И – одежку как-то на себе разорвали быстро, а одежка то справна, не сказать, чтоб рванина. А светленькая рукой махнула – у нее и платье до пояса разорвалось, засверкали груди… потом и у рыжей – тут же! Мы с Окулином давай им кулаками махать – мол, разойдитеся…

– Но сильно-то шибко, думаю, не махали, – усмехнулся Егор. – Еще бы – такой-то стриптиз! Чего раньше времени прогонять-то… так?

– Да уж, не прогоняли, – потупился страж. – Бес попутал, интересно стало посмотреть на корвищ.

– И долго смотрели?

– Да не долго… То-то и оно, что недолго. И они, корвищи, как-то вдруг сразу – оп! – одежку натянули, да – в церковь. Вроде как помирилися. А уж как они с церкви вышли – там народу то было много. Еще и в Святой Софии тоже обедня кончилась – вот этакая-то толпища и повалила.

– Понятно, – Егор задумчиво глянул в окно, на плывущие по голубому небу облака, на росшие невдалеке от частокола липы. – С толпою они из детинца и вышли. Через мост, через земляной город… Естественно, никто из стражников их из толпы не выделил, не запомнил. Думаю, с толпой же и стрелок выскользнул… а до той поры он должен был где-то скрываться… или наоборот, не скрываться, а на виду быть – но так, чтоб ни у кого никаких подозрений не вызвать. Так-ак… и кто бы? Плотники, землекопы и все такие прочие мимо башни во время обедни не шастали?

– Плотников не видал, господине, – уверенно отозвался воин. – Землекопы тоже не проходили… Были ратники.

– Ратники?

– Ну, караульщики с башен. Они – да как все мы – частенько туда-сюда ходят.

– Понятно! Снова никто внимания не обратил, – Вожников подошел к окну. – А самострел он, верно, под плащ спрятал… Хотя, впрочем – зачем? Мог и просто на плечо закинуть – идет себе воин оружный, что в том такого? Так. Ратники те, что проходили – в кольчугах были?

– Как положено, господине. В кольчугах, в байданах, при шеломах все.

– Шлем потом можно снять, в котомочку спрятать, да и арбалет тоже… А поверх кольчужки – чтоб на выходе не мелькать особо – плащ. День тогда какой был, жаркий?

– Да не особо, великий государь.

Приведший опростоволосившихся часовых сотник – молодцеватый мужик в бахтерце и круглой немецкой шапке с пером – от имени тысяцкого справился у великого государя – что дальше? Казнить ли «смердячих гадов», либо выгнать из Великого Новгорода, чтобы духу их не было?

– Каких, каких гадов? – переспросив, Егор тут же расхохотался. – Ах, ты про часовых… Не, казнить не надобно. Плетей для порядку всыпать, так, без усердия, да и пускай себе службу тащат. Так Федору Онисимовичу и передай.

– Слушаюсь, великий государь.

– Да! – вдруг вспомнил князь. – Того, толстоморденького – ежели дальше без залетов будет да случай представится – в десятники! Силушка у него есть, ум – тоже. Чего в простых постовых прозябать?

Сегодня выдался просто какой-то день встреч… кои великий князь сам же себе и устроил – велев позвать то одного, то другого. Вот к вечеру уже и томился в приемной, в людской, молчаливый, в темном, с витыми шнурами, кафтане, мужик лет сорока, с черной, уже тронутой сединою, бородкой, столь же седыми висками и умным взглядом.

– Житий человек Михайло Рыков, судебный пристав, дьяк, – доложил Феофан. – Говорит, тысяцкий, господине Федор Онисимович, его прислаху.

– А, тысяцкий прислал, – вспомнил Егор. – Ну, давай его сюда… Заходи, заходи, Рыков. Значит – Славенский конец – твой участок? Ну, типа ты за ним присматриваешь, всяким шпыням дерзить не даешь?

– Язм, государе, – спокойно поклонился седобородый. – Чего изволите знать?

– О том, кто народец подзуживал, расскажи, – князь поднял глаза. – Не о Степанке, увы, ныне покойном, нет. Другой меня интересует – белолицый, сутулый, с прыщами, что возле Степанки того отирался, да «исчо-зачэм» говорил. Знаешь такого?

Рыков склонил голову:

– Немножко знаю. Ондрей – тако его называли.

– Ну-ну-ну-ну!

– Только мыслю – вовсе не так его имя, а как – то покуда не ведаю. Поздно спохватился – исчез сей шпынь из глаз.

– Как это исчез? – Вожников вскинулся было, но тут же махнул рукой. – Ты продолжай, продолжай, Рыков.

– Бабу его, у которой сей тать жил, мы взяли, Ириху, вдовицу с Нутной. Пытали – да не вызнали. Христом-Богом клянется, будто не ведает, куда Ондрей тот исчез.

– Пытали, говоришь? – Егор поморщился.

– Так, слегка, – пожал плечами Рыков. – Прутом постегали маленько – но напугали, да. И все одно – не ведает.

Князь покусал губу, глядя, как тянутся за окном длинные вечерние тени:

– Ты-то сам как полагаешь – правду вдова говорит или врет?

– Мыслю, не врет, – убежденно отозвался служилый. – Не особо-то перед ней Ондрей открывался, даже имени настоящего не сказал. Да и жил у нее недавно, с апреля-грязевца. Одноглазый Карп, с корчмы, что поблизости, на Витковом, ей того жильца присоветовал. Вдовица-то – стригольница, а у Карпа стригольники собираются иногда.

– Так-та-ак! – Егор даже подскочил в кресле. – Значит, говоришь, Одноглазый Карп! Так взять его, да спросить хорошенько! Что тянешь-то? Или… он тебе того… кое-что докладывает?

– Докладывает, – честно признался Рыков. – Правда, подозреваю, не все. Но о стригольниках я с его слов много чего ведаю. Да и окромя Карпа, у меня при корчме еще один человечек есть, правда, пианица, да толков. Седня как раз явился с утра, за серебришком.

– Ну-ну? – князь потер руки. – И о чем доложил?

– Да, как обычно. Кто приезжал, кто приходил… Ондрей тоже один раз появлялся, как раз тогда, когда некие гости пожаловали.

– Что за гости?

Егор еле сдерживался, обстоятельная манера дьяка вести беседу уже начинала его раздражать, хотелось узнать все быстрее, тотчас же.

– Обычные гости, – скупо пояснил служилый. – Купец да слуги, какие в любую корчму заглядывают по пять раз на дню. Я и этих-то запомнил, потому как Ондрей, на подозрении давно бывший, с ними встречался. Купец – высок, волосы – словно лен, белесые, слова цедит надменно, да и вообще, чем-то похож на благородного мужа. Зовут Тимофей, слуга его, из наших, местных шпыней, красномордый Епифанко.

– А перстень? Человек твой не заметил ли, были ли у сего купца перстень? Золотой, с синим камнем.

– Про перстень человек мой ничего не говорил, да и купца-то видел мельком… А разговор подслушал!

– Вот это славно! – Вожников радостно хлопнул в ладоши. – И о чем же был разговор?

– Да ни о чем, – тут же разочаровал его дьяк. – Все больше шептались, пианица мой только и расслышал, что про круторогих коров говорили да про быков. Видать – скотом торгуют. Да, еще поминали какую-то святую.

– Коровы, быки… Ребус, однако! – хохотнул князь. – Ничего, разгадаем, и шильника Ондрея возьмем. Одноглазый Карп там при всех делах, ты так не думаешь?

– Не думаю – знаю.

– Так пришла уж пора сего Карпа и взять! Стригольники покуда – пустое, а вот другими его знакомцами – займемся! Тотчас же пошлю воинов – нечего больше ждать. Уж поговорим с Одноглазым, послушаем, что расскажет… Федор! Федя! Где ты там? Распорядись, чтоб седлали коней… Нет, сам не поеду – больно уж велика честь. Чай, воины-то и без меня справятся, да и Рыков с ними будет.

Глава 6

Святая, корова и бык

Лето 1418 г. Господин Великий Новгород – Ладога

Воины вернулись со Славенского конца еще затемно. Отправленный с ними же пристав Михаил Рыков лично и доложил, хмуро теребя бороду, о том, что в корчме на Витковом переулке, увы, никого из живых не оказалось, лишь один мертвец – сам хозяин, Одноглазый Карп, тело которого обнаружили невдалеке от выгребной ямы.

– Зарезали? – нетерпеливо переспросил князь.

Рыков покачал головой:

– Нет, взяли стрелою из самострела. Невдалеке липы растут – вот с них. Стрелок опытный.

– Тот же, что и в детинце?

– Где? Ах да… может, и он.

– А питухи, слуги? – вскинул глаза Вожников. – Они-то что говорят?

– То и говорят, что никого такого во дворе не видели. Ни с луком, ни с самострелом никто и рядом не ошивался.

– Профессионал… – Егор неприязненно посмотрел на дьяка, словно бы тот был непосредственно виноват в провале.

В провале, в провале, чего уж – кто-то рубил концы и весьма быстро, на пару – а то и больше – шагов опережая дознание. Федот со Щитной, Степанко, теперь вот – сам Одноглазый Карп, явно причастный ко всем этим убийствам, теперь уж это было ясно. Слишком многое злосчастный кабатчик знал. Иначе зачем его убирать, тем более – так поспешно?

Три трупа. И еще – загадочно пропавший Илмар Чухонец, доверенный человек боярина Данилы Божина, он же, скорее всего – четвертый труп, пока еще не найденный.

Теперь вряд ли кто из «шильников» сунется в корчму на Витковом. Жаль! Где их нынче искать-то? Ясно, что интересные дела в корчме происходили, жаль, агенту Рыкова не удалось толком подслушать тот разговор – про каких-то быков, коров, святую… Одноглазого, несомненно, убил кто-то из тех его собеседников – скорее всего, Ондрей, или тот загадочный белокурый купец… воин. Тот самый, что много уже навредил и в Кашинском уделе? Что распространял чуму? Очень может быть, может… но тогда… тогда дела-то становятся совсем кислыми! Тогда, как говорили в древнем советском фильме «Путевка в жизнь» – жигана искать надо. А кто у нас такой жиган? Права Ленка – претендентов много. И тот же Витовт, и обиженный князь московский Василий, и Тохтамышевы сыновья… Эх, знать бы наверняка, тогда б можно было составить эффективную программу ответных – и в чем-то превентивных – действий, не бороться же сразу против всех… а так, наверное, поступить и придется, коли следствие ничего не даст.

– Трупы неопознанные по вымолам поглядите, – тихо промолвил князь. – Может, и всплывет где-нибудь рыжий чухонец. В буквальном смысле слова – всплывет.

На окраине Плотницкого конца, у самых городских стен, почти напротив глухой «шестистенной» башни, притулилась небольшая усадьба, окруженная серым покосившимся забором и остатками когда-то идущего мимо стен рва. Старый – с зеленовато-коричневой вонючей водою – колодец, покосившийся амбар, сарай с банькою, приземистая, словно бы вросшая в землю, изба с подслеповатыми волоковыми окнами и давно требующим починки крыльцом. Южной своей стороною усадебка примыкала к сильно разросшемуся – почти на полквартала – саду, больше напоминавшему густой и непроходимый лес: кроме орешника, смородины, малины и порядком одичавших яблонь, здесь густо росли осины, ивы и вербы, кое-где перемежающимся зарослями чертополоха и репейника.

Князь с княгинею давно уже собирались устроить здесь самый настоящий сад – место для приятных прогулок, но пока все как-то не доходили руки, да и деньги больше требовались для другого – прокладка общегородской канализации, ремонт стен и башен, чистка того же Федоровского ручья средств требовали немалых. Вот и шумел пока вместо сада лес – истинная чаща – прибежище всякого рода татей, шпыней и прочего криминального люда.

Впрочем, обитателей усадебки, похоже, подобное соседство ничуть не волновало, более того – вполне устаивало, если судить по выходящему прямо в сад-лес лазу. В этот-то лаз и свернул, пройдя по тайным тропкам, высокий мужчина с красивым надменным лицом и белой, словно выцветший на солнце лен, шевелюрой. В потертой однорядке добротного фламандского сукна, в кожаной шапке, отороченной желтой шелковой лентою, в сапогах, сей молодец, вероятно, представлял бы собой неплохую добычу для обитающей в саду швали, если бы не внушительных размеров кинжал за поясом, а пуще того – не страх, который белокурый господин, несомненно, внушал всем местным «шильникам».

Впрочем, как выяснилось, далеко не всем!

Едва только путник протиснулся в ведущий на двор лаз, как грозно вскинувшийся было кобель – черный, с белой подпалиной, злобный, как сам дьявол – вдруг, боязливо заскулив, проворно бросился под крыльцо, спрятался. Опасался доброго удара ногою?

Между тем ведущая в избу дверь приоткрылась… а затем и вовсе распахнулась настежь, и выбежавшая на крыльцо светлоокая и светловолосая молодая дева бросилась пред белокурым молодцом на колени, обняла за чресла:

– Ох, господин! Наконец-то ты пришел. Я так рада! Входи же, входи. Хочешь гороховой похлебки?

– Гороховой похлебки? – войдя, гость со смехом уселся на широкую лавку, позволяя снять с себя сапоги. В золотом перстне тускло сверкнул синий камень. – Честно сказать, я бы предпочел добрый говяжий суп, но… похлебка так похлебка, наливай, Анна, нынче я чертовски голоден.

– Кушай, мой господин, – забегала, засуетилась Анна.

Рукава серого сермяжного платья ее были закатаны выше локтей, открывая худые, с голубыми жилками, руки, на левой виднелся дешевый браслетик крученого желто-коричневого стекла, на левой, с тыльной стороны ладони, зияло сразу два клейма – одним клеймили воров в славном городе Любеке, другим метил своих рабынь один московский боярин, ныне уже покойный…

– Кушай, кушай… Хлеб отрезай, я недавно пекла – свежий. А вот квас… Извини, нет вина, ты же не оставил ни денежки.

Девушка смотрела на проворно орудовавшего большой деревянной ложкой гостя со смешанным чувством обожания, любви и страха, несомненно, таившегося в больших светло-серых глазах, сверкавших из-под пушистых ресниц, словно лесные озера посреди чащи. Далеко не писаная красавица – слишком уж тоща да скуласта – Анна имела в себе некий шарм, некую хрупкость и вместе с тем непокорность, тщательно затаенную, но иногда прорывавшуюся наружу в сжатых кулаках и стальном блеске глаз. Покорная, да, но особо-то не задень – словно рассерженная кошка, живо выпустит когти. Впрочем, сему белобрысому – Тимофею – прощалось все.

– Разденься! – насытившись, гость откинулся к стене и, сузив глаза, стал смотреть на вовсе не стеснявшуюся деву.

Та живо сбросила платье, оставшись нагою, распустила соломенные волосы по узким плечам и какое-то время стояла так, худая, с просвечивающими под бледной кожей ребрами и маленькой – прыщиками – грудью, угловатая, но вместе с тем грациозная, ловкая, словно молодая пантера. На худенькой спине ее белели застарелые, оставшиеся на всю жизнь, шрамы, видно было, что эту девчонку били, и бил далеко не любитель – профессиональный палач, честно, без спешки и злобы, выполнил по приговору суда свое не такое уж и простое дело. Вот и остались следы. На вечную память.

– Подойди… – распорядился Тимофей.

Анна поспешно подошла ближе, в широко раскрытых глазах ее на миг мелькнула надежда – вдруг поцелует? Ну, хотя бы раз! Не такая уж она и страшная… есть ведь и хуже… ну и что, что худа и груди почти нету, зато лицо белое, чистое, не какое-нибудь там рябое, даже ни одной оспинки на щеках нет… как у некоторых…

Холодные пальцы потрогали грудь… спустились ниже…

– Ляг… Ноги выше… так, да…

Он взял ее походя, без всяких чувств и без всякой ласки, как воин берет добычу в отданном на поток городе… просто исполнял свое дело, молча, без лишних эмоций, даже без улыбки на тонких губах. И без стона.

А вот Анна не удержалась, застонала, когда время пришло… жаль только, что все быстро закончилось. Толком и почувствовать-то ничего не успела. Знать, не до нее Тимофею. Верно, близехонько какая-нибудь беда.

– Что-то случилось?

– Не твое дело. Вон! – гость властно указал пальцем на дверь, и Анна не посмела ослушаться – посмела бы!!! – лишь обернулась на пороге, взглянув на блеснувший в золотом, внезапно прорвавшемся сквозь волоковое оконце лучике перстень с большим синим камнем.

Ничего не сказала, вышла поспешно, как и было приказано, и лишь на крыльце живо натянула одежку.

Анна… Он сегодня назвал ее Анной! По имени! Раньше звал просто «девкою» либо вообще никак. А нынче вишь – Анна… Так бы и дальше, ага.

– Обслужила?

В заросшую лопухами калитку вошла рыжеволосая женщина в рубахе из пестряди и красной, широкими складками, юбке. Пухленькая и миловидная, на первый взгляд, она выглядела куда привлекательней своей более юной напарницы-подруги… и то прекрасно знала.

«Ну и пусть себе знает, – неприязненно подумала Анна. – Зато господин выбрал меня, а не ее… хотя и ее, суку, тоже использовал…»

– Что ты там ворчишь-то, небось, ругаешься? – рыжая уперла руки в бока и засмеялась, вроде б и весело, но с неким затаенным презрением к своей худой и некрасивой – как она считала – подруге… точнее сказать – напарнице.

– Да что мне на тебя ругаться, Глафирушка? – Анна опустила глаза, дабы не выдать вспыхнувшей в них злости.

Знала, знала, зачем рыдая так рано с торга пришла – к Тимофею… Сейчас в избу войдет, корвища, начнет улыбаться, ластиться… Кошка драная! Хоть бы уж Ондрей поскорее пришел. Да ведь и должен бы уже, что-то задерживался… хотя…

Прислушавшись, светлоокая предостерегающе подняла палец.

– Кажись, идет кто-то по тайной тропе.

– Идет? – махнув юбкою, обернулась на крыльце Глафира. – Вот именно, что кажись! Я так ничего такого не слышу – ни шагов, ни свиста…

Тотчас же после ее слов в кустах, за лазом, в кустах вдруг послышался свист – негромкий, даже с ленцою, словно бы так, от нечего делать свистели.

– Ондрей!

Разом промолвили обе девы, свист-то был условный, на манер псалма.

Анна поспешно свистнула в ответ – мол, все в порядке, никого чужого на дворе нету, можно заходить свободно.

Ондрей и вошел – протиснулся через лаз, худощавый, белолицый, красивый… и вовсе почти без прыщей!

– Здорово, девки!

– И ты здрав будь, – улыбнулась светлоокая. – Гляжу, помогло мое снадобье? Прыщи-то почти совсем сошли.

– Сошли, – без особой благодарности буркнул гость. – Токмо снадобье твое уж больно вонючее. Тимофей в избе?

– Там. Но… пусть хоть поспит немножко.

– Я пойду.

Отпихнув дернувшуюся было наперерез – зачем? – девчонку, Ондрей распахнул дверь и, войдя в дом, бухнул на лавку котомку.

– Что у тебя там гремит-то? – послышался надменный голос. – Арбалет с собою таскаешь?

«Нерусь, нерусь! – с неожиданной нежностью подумала Анна. – Русский бы сказал – самострел…» Она и сама – нерусь, хоть родилась под Москвой, в деревне боярина Хватова. Совсем еще девчонкой опозорил ее боярин, потом продал смоленским купцам, а те – в немецкие земли, служанкой, за тридцать гульденов, хоть и стоили молодые рабыни почти пятьдесят золотых, а только цену такую никто не давал за тощую большеглазую девку. В убыток себе торганули купцы… ну, хоть натешились вдоволь.

От потех тех понесла Анна, правда, вскоре случился выкидыш – у почтенного любекского купца герра Иоганна Шульца было принято бить слуг нещадно. И кулаками, и плетьми. А по воскресеньям – палками. Не со зла, а так, для порядка.

Думала, не выживет тогда Анна, ну да ничего, оклемалась, словно кошка, да ненависть затаила ко всему миру – не молилась уже больше, забыла Господа, а, когда темной октябрьской ночью заявились к купцу трое дюжих парней с хмурыми лицами, да принялись пытать насчет денежек – живенько и показала незваным гостям место, где прятал хозяин заветный сундучок. Герр Шульц дернулся было… пришлось порешить всех, и светлоокая молодая служанка в том разбойникам ночным не помогала, но присутствовала… до сих пор очи от детской крови горят – трое детей у любекского купца было. С парнями этими невольница и ушла, а старшим у них Тимофей был… впрочем, тогда его Михаэлем звали, но то имя запрещено было упоминать, когда сюда, на русские земли, явилися… явилися неспроста – правда, Анна многого не знала, Тимофей ни во что ее не посвящал, как служанку использовал, да иногда – как наложницу… Но догадывалась светлоокая дева о многом, все ж дурой-то не была… в отличие от рыжей Глафиры.

– Я тебя сколько предупреждал, Ондрей?! Арбалет надо выкинуть! Бросить в Волхов.

– Да зачем бросать? Добрая вещь-то.

– А схватят?

– Да мало ли в городе самострелов? Ну… коли так хочешь – лады, выкину.

– Вот и славно! Ты, кстати, в Ладоге постоялый двор Ивана Кольцо знаешь?

– Слыхал…

– И это славненько! Теперь еще одно. Дверь прикрой-ка…

Ондрей послушно затворил дверь, уселся напротив старшого на лавку, вопросительно вскинул глаза – мол, что-то тайное сказать-приказать хочешь?

– С Карпом мы вовремя, – тихо промолвил Тимофей. – И со Степанкой.

– Девки тогда помогли добре! – прыщавый осклабился. – Ка-ак заголились – караульщики едва с башни не упали.

– Вот-вот, – покивав, главарь посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Теперь вот и их время пришло… ты знаешь, о ком я.

– Что? – напрягся Ондрей. – Ты… баб, что ли, хочешь… того… А кто нам помогать будет?

Тимофей покачал головой:

– Теперь они не помощники – обуза. Усадебку эту не сегодня-завтра найдут, служилые работать умеют. Тем более, видели их обеих… те же стражники в детинце. Думаю, неплохо разглядели… и к Карпу обе девки захаживали… Так что выхода у нас нету, не с собой же их тащить?

– А мы что, уходим?

– Уходим, – главарь задумчиво потеребил белую, как лен, бородку. – С девами я давно решил, теперь другое важнее – что нанять до Ладоги? Телеги или лодки?

– Лучше телеги, – прищурился прыщавый тать. – Пусть дорога и хуже, зато, ежели что – можно хоть что-то в лесу спрятать. А лодкам с реки деваться некуда!

– Тоже верно… Надеюсь, Епифан там всех встретит.

– Епифане – парняга надежный, да и людищи его. Тем более обещано-то им немало!

– В том и соблазн. Так! – Тимофей поднялся на ноги и заглянул в подслеповатое, затянутое бычьим пузырем, оконце. – Давай, Ондрей… обеих. Да в колодец! Мало ли кто без нас на усадьбу заглянет… так чтоб не сразу шум подняли.

Прыщавый недовольно нахмурился:

– Опять я. И сразу двоих. А ну-ка – заверещат, затрепыхаются?

– Хорошо, – подумав, согласился главарь. – Тогда бери одну, да уведи в лес. Там и… А я здесь – другую.

– Понял! – Ондрей обрадованно закивал. – Вдвоем-то завсегда ловчее.

Выйдя на двор, он оперся взглядом в нагнувшуюся к кадке Глафиру – бабенку справную, пухленькую, с такой грудью, что… Не то что тощая кошка Анька!

Осторожно подобравшись, тать хлопнул деву по ягодицам, обнял, зашарил по груди руками:

– Ах, Глафирушка… пойдем-ка… пойдем, чего покажу…

– И чего ж?

Корвища кочевряжилась, манерничала, прекрасно понимая, куда и зачем ее зовут… А почему бы и нет? Славно ведь, славно! Первой в лаз и пролезла, а следом за ней – и прыщавый Ондрей.

Выйдя из баньки – там еще оставалась со вчерашнего дня водица, хватило смыть пот – Анна проводила обоих насмешливым взглядом и скривилась – уходите? Ясно, зачем… Да и славно! Подольше б не приходили, ага.

Удачное время для разговора – пока никого лишних нету, давно уж хотела Анна поговорить по душам с Тимофеем, да все никак не могла улучить подходящий момент, все время или что-то или кто-то мешал.

Волнуясь, девчонка поднялась на крыльцо, до крови искусав губы… И нос к носу столкнулась с предметом своей страсти!

– Ты чего это? – поигрывая ножом, отпрянул Тимофей. – Почто рвешься-то?

– Я… я только сказать хотела…

– Так говори, только скорей. К колодцу вон, пошли, там тень…

Никакой особенной тени у колодца и вовсе не было, не могла ее дать старая засохшая ветла с облетевшими от жары и безводья листьями, однако ни до ветлы, ни до тени, не было Анне сейчас никакого дела, ни до чего дела не было. И ни до кого… кроме одного человека – вот этого!

– Ну, – с кривоватой улыбкой главарь шайки уселся на колодезный сруб. – Глянь-ко, воды там много?

– Да не особо…

Тать уже примерился ударить ножом, сзади под ребро, в сердце… Вот только девчонка вдруг резко повернулась, на колени упала…

– Господин… Тимофей… Я чувствую – расстаться нам скоро…

– Гм…

– И хочу, чтоб ты знал: нет на белом свете ничего такого, на что б я не пошла ради тебя! Прикажи, что хочешь, и я исполню… Да ты, верно, и знаешь. Помнишь герра Шульце, купца, его малых детушек. Я их убила, потому что ты так сказал… и всегда беспрекословно выполняла твои приказы, и буду выполнять, а когда надоем – просто скажи мне – уйди… а лучше – убей себя! И я убью себя… хоть вот этим ножом, потому что жить без тебя буду не в силах.

С неожиданным проворством и ловкостью Анна вдруг выхватила из руки Тимофея нож и, приставив острое лезвие к своему животу, сверкнула глазами:

– Прикажи! И увидишь…

Голос Анны дрожал, напоенный нешуточной страстью, а клинок ножа уже прорвал рубаху, так, что поверх светлой ткани выступила кровь…

– Ах, Михаэль…

– Постой… – отобрав у девчонки нож, глухо пробормотал тать. – Мы… мы с тобой расстанемся – ты права. Так надо. Меня не ищи – я сам тебя найду, когда будет надо. Если же тебя вдруг схватят и начнут пытать…

– Я не выдам тебя, Михаэль! Неужели ты сомневаешься?

– Нет… – Тимофей отвел глаза в сторону. – Кстати, не знала ли ты в Любеке судовую контору Якоба Штермеера? Хотя нет, не о том я… Ты… ты… вот что – полезай в колодец и притворись мертвой. Не спрашивай, почему.

– Михаэль, мне достаточно твоего слова!

Миг – и девчонка с кошачьей грацией скользнула в колодец… плеснула вода. Задумалась вдруг с грустной улыбкой… Якоб Штермеер – знакомое имя. И полюбовница его молодая – знакома… муж ее палачом в Любеке был… Был – вот именно!

Выбравшийся из лаза Ондрей потянулся, вытер окровавленный нож о валявшуюся на завалинке тряпицу и, заглянув в колодец, довольно хмыкнул:

– Эко, сверзилась! Ноги кверху. Ловко ты ее. А собака где? А-а-а, слышу, слышу – воет.

– У тебя как? – поморщившись, деловито осведомился главарь.

Прыщавый тать сунул ножик за голенище:

– Все путем, господине! Потешился с Глафиркой… последний раз.

Лежит теперь, бедолага, хворосточком присыпана… Как живая!

Вечером на бывшей амосовской усадьбе играли в карты. Сначала в подкидного дурака бились, потом затеяли в «тысячу» – князь с княгинюшкой да старший дьяк Федор – гостей к этому времени на усадьбе не было, если не считать приволокшегося с очередным докладом Авраамки, так это не гость, а человече служилый, ныне судебному приставу Михайле Рыкову – помощник и конкурент.

Все следственные действия и розыск в Новгороде вели суды – посадника, тысяцкого, архиепископа, и – верховный – княжий, Рыков на тысяцкого работал, Авраамка же – на самого великого князя, непосредственно подчиняясь старшему дьяку Федору. Вот и старался парень не за страх, а за совесть – под княжьей-то рукой карьера прямая открыта, тем более, под патронажем столь умного, знающего и много чего повидавшего дьяка! При всем при этом Федор еще был довольно молод – вот-вот четверть века справит. Такие уж времена – люди взрослели раньше, жили быстрее и быстро умирали. Особенно женщины, даже и благородного звания – после непрерывной череды родов, к сорока годам старились, сгорали, словно восковые свечки.

– Соседи бабы той, с кем Ондрей-шильник на Нутной улице жил, сказывали, дескать, видали, как тать сей часто малину-ягоду приносил, да смороду, да кислицы-яблоки, – почтительно стоя у порога, отрабатывал свое новое звание бывший боярский челядин. – Вот я и смекаю, откуда?

– Ха, сказанул! – махнув картами, Егор засмеялся. – Малинников мало в городе? Да, может, он все на торге купил – запросто. Бабе своей подарок.

Дьяк резко вскинул голову:

– Дозволь молвить, княже!

– Ну, молви.

– Не та баба эта Ириха, чтоб ей подарки покупать, никакая не зазноба, а так… Да и страшная, как потасканная ворона. Так, Авраамко?

– Так, так, – с готовностью подтвердил отрок. – Лицом желтая, высохшая, как рыба, да и старая, говорят – за тридцать уже.

– Марьяж!!! – княгинюшка хлопнула картами по столу и звонко расхохоталась. – Что? Съели?!

– Ну, чадо, – тасуя колоду, поежился Вожников. – С тобой играть – так голым быть. Трубы, что недавно на двор привезли, – тоже в карты?

– В карты, – Еленка небрежно махнула рукою. – С Божиным Данилко игрывали. Кстати, – княгинюшка живо повернулась к Авраамке. – Там он еще не все трубы привез! Пойдешь завтра отпускную грамоту брать, напомни.

Подросток поклонился:

– Напомню, великая госпожа.

– А про яблоки с ягодами он правильно заметил, – кивнув на отрока, продолжала княгиня. – Ежели во множестве таскал, так ясно, откуда – из саду дикого, что на Плотницком, за Московской дорогой. Там и яблони, и смородина-малина, и орешник. Не сад – лес чистый!

– А ты-то откуда знаешь? – удивился Егор. – Неужто заглядывала?

Еленка расхохоталась, волосами золотыми тряхнув:

– Да я тут, покуда ты по дальним землям мотался, со скуки облазила все! Интересно ведь. Не одна, конечно, со свитою.

– Ну, ты у меня прямо туристка! Ориентирование можешь бегать или там КТМ.

– Что, что, милый?

– Контрольно-туристский маршрут, – охотно пояснил Вожников. – Вот, помнится, в юности еще, бегу как-то через болотину… Ого! – глянув в карты, князь расстроенно наморщил лоб. – Одна-ако! Хорошо, корона императорская есть – ежели что, брильянты выковыряю… Федя, ты что так смотришь? Тоже марьяжей нету?

Дьяк поморгал:

– Государь! Мыслю, тот сад-лес проверить надоть. И самим, и Рыков пущай людищам своим велит.

– Так-то не его участок, – заметил Егор. – Его – Славенский конец, а лес этот на Плотницком.

Федор наклонил голову:

– Все равно – Михайло Рыков от тысяцкого на всей Торговой стороне – главный.

– Ну, главный так главный, – покладисто согласился князь. – Поможет. Грамоту с утра отпишу… Авраамко! Отнесешь… Да и сам там, с рыковскими, останешься, вечерком доложишь.

Вот именно так, вечерком. И грамотку отнеси… и забери у Божина… Черт! Если что доставало Вожникова в этом средневековом мире, так это отсутствие связи! В конце концов, того, что нет автомобилей, самолетов и прочего, еще пережить можно, а вот связь… Тем более для столь огромной империи! Хотя, если взять российскую почту, так письмо из того же Новгорода в Москву две недели идет, а здесь, с нарочными – быстрее! И, ежели человек из пятнадцатого века вдруг да перенесется в Россию двадцать первого, так немногому и удивится. Куда меньше, чем, скажем, подросток из пятидесятых, коему всякие гаджеты надоедят довольно быстро, а удивление вызовет совсем иное – где, спросит, пассажирский маршрут «Земля – Луна», где базы на Марсе, где экспедиции на спутники Юпитера или кольца Сатурна, где ядерные космические корабли, где – хотя бы! – массовые электромобили? У вас что, до сих пор двигатель внутреннего сгорания? А как же термоядерный синтез? И где, позвольте спросить, подводные города?

И что потомок ответит? А надует тупо щеки, да заявит, жвачку жуя: а у нас… а у нас зато «танки», вот! И всякие другие игры – много-многомного! Виртуальная реальность, понимать надо.

Какая-какая реальность?

Виртуальная. Вот у тебя сколько друзей? Небось, не больше десятка… ну – два. А у меня – триста пятьдесят френдов «ВКонтакте», и еще в «Одноклассниках», и… Не, вижусь я не со всеми… На улице не подойду… А зачем? В какие еще походы? Фу! Вот авку новую поставить, смайликов накидать, зафрендить кого-нибудь… или затроллить, опять же… Это же круто! В игрушке какой-нибудь до пятого уровня дойти… Какие-какие базы? На Венере? Межзвездные корабли на фотонной тяге? Да вы че, офонарели совсем? Что значит – все у нас игрушечное. У вас, можно подумать…

– Эй, эй, супруг мой! Ты что там, уснул?

– А? – отвлекаясь от мыслей своих, Егор вздрогнул. – Что такое?

– Ходи, говорю! Твоя заява!

– А-а-а… так я – пас.

– И – я. Федя, твое слово! Ты, что, тоже спишь?

– Задумался, государыня, извини, – старший дьяк повернул голову. – Княже! Помнится, ты про какие-то корабли говорил…

– На фотонной тяге… Ой… Про корабли?

– Ну, что надо бы верфь новую в устье Невы-реки ставить, – подсказала Елена. – Морские суда строить – всякие там каравеллы, нефы, когги. Я уж знаю, кто вложиться может – Симеон-владыко – раз! Божин Данила – два. Онциферовичи – три, Мишиничи – четыре, Есифовичи… нет, те уже в Ладогу вложились, пристань там новую ладят.

– Пристань, это хорошо, – бросая карты, покивал князь. – Неплохо и в обход порогов канал расширить – а то не всякое судно пройдет, мелко да узковато.

– Если углубить, когги пройдут почти любые, – со знанием дела пояснил Федор, когда-то бывший в славном ганзейском городе Любеке приказчиком (а по сути – шпионом). – Окромя трехмачтовых, конечно. Каракки, каравеллы – тоже протиснутся, ежели небольшие, а вот нефы – те вряд ли пройдут, больно уж реи у них длинные, таким судам и по Волхову-то идти – морока! Да и коггу – не всякому. Вот, помню, был у меня в Любеке знакомый купец, герр Иоганн Шульц, хозяин «Дойной коровы», так назывался его трехмачтовый когг, выстроенный на ростокской верфи, так как-то раз…

– Стоп!!! – округлив глаза, Вожников подпрыгнул в кресле и что есть силы хряснул кулаком по столу. – Как, как, ты говоришь, когг назывался? «Дойная корова»?

– Именно так, государь.

– А… а… – вскочив на ноги, великий князь нервно прошелся по горнице. – А не слыхал ли ты, друже Федор, о других ганзейских судах, чтоб назывались бы «Бык» или «Святая»?

– «Святых»-то во множестве, – пожал плечами дьяк. – «Святая Катерина», «Святая Анна», «Свята Бригитта», «Святая…» да полно! Я навскидку пару дюжин припомню. А вот бык… быков в Любеке знаю двух – одномачтовый «Круторогий бык», хозяин – Ганс Штернер, и есть еще «Золотой бык», тот двухмачтовый, широкий, осанистый, хозяин… хозяина, извини, княже, не припомню.

– Эти суда пороги обойти смогут?

– «Дойная корова» и «Золотой бык» – вряд ли. По крайней мере, на месте шкипера я б не рисковал, остался бы в Ладоге, а груз бы перевалил на насады или возы. Не так уж и дорого!

– Значит, в Ладоге… – тихо промолвил Егор. – Эх, была б нормальная связь! А так… придется гонцов посылать, воинов…

– О, дражайший супруг мой, – подсчитав выигрыш, Елена с хитрецой взглянула на князя. – Боярин Василий Есифович, помнится, давно нас в Ладогу звал. Я, еще когда от татей бежала, про него вспомнила… да потом, тебя встретив, забыла. Хочешь, так можно и съездить – не столь и далече. Малую дружину возьмем, шатры, от забот развеемся… детушек с кормилицей да няньками оставим. И боярину приятно будет, а он из «ста золотых поясов», человеце в городе не последний. Коли звал, так почто ж отказом обижать?

Выслушав супругу, Вожников задумчиво покусал губу:

– Шатры, говоришь? Ну, что ж, съездим. Даже ежели и нету судов, так зря не прокатимся – Василий Есифович в гости звал! Тянуть нечего, завтра с утра и отправимся на лодейках, с Богом!

Как славно было! Проделав долгий путь, вечером воины во главе с князем высадились на пологом бережку, разбили походные шатры под белесым, уже начинавшим синеть небом. Вспыхнули оранжевыми звездочками костры, кто-то смеялся, слушая чей-то рассказ, а кто-то затянул песню. Еще слышно было, как где-то невдалеке азартно спорили, как гудели надоедливые комары за шатром… а вокруг одуряюще пахло смолой и рвались ввысь стройные сосны.

– Милая… – протянув руку, Егор осторожно погладил жену по спине.

Утомившаяся от дороги и бурных любовных ласк – за тем и ехала! – княгинюшка уже уснула, дрыхла без задних ног, даже про карты забыла – а вечером ведь собирались играть, да какое там! Похлебав налимьей ушицы, завалились ненадолго в шатер… казалось, что ненадолго, а вышло… Сначала целовались взахлеб, словно дорвавшиеся друг до друга подростки, потом как-то очень быстро дело дошло до ласк, и вот уже и одежку скинули, схлестнулись, сплелись в страстных объятиях, да так, что раздавшиеся стоны, вероятно, смутили выставленную среди сосен ночную стражу, если сии достойные воины вообще были способны хоть от чего-то краснеть.

Спала теперь милая Леночка, утомилась. Князь снова погладил жену по спине чувственно и нежно, вновь холодея от тепла шелковистой кожи, от рассыпавшихся по лопаткам волос, от ямочек чуть пониже спины… Сколько уже они вместе? Лет десять? Да, так… чуть поменьше, если уж совсем точно – девять. Орда, плен, побег, ватага… нынче даже и не верится, что все это было. Прошло все, кануло в Лету, точно так же, как и прежняя жизнь Егора – с пилорамами, с лесовозами, с заботами разными… нынче казавшимися такими мелкими, ничтожными… По сравнению с империей-то что там пилорама? Да-а… Гладя спящую супругу, Вожников вдруг поймал себя на мысли, что с каждым годом ему все меньше и меньше хочется вернуться домой, назад, в свою эпоху. Дом-то давно уже здесь! И любимая жена, дети, друзья… Да даже если б и появилась возможность вернуться – воспользовался бы? Ну, наверное, если только – туда-сюда-обратно. А если там, в будущем, навсегда остаться, то тогда нет, не надо! Как это он там будет – без своих любимых, без друзей… без забот о государстве! Нет!

Князь вздрогнул: показалось вдруг, где-то за лесом вдруг затарахтел трактор… Нет! Дятел все же. А если даже и с женой и детьми – туда… обратно? И что, приживутся они там? Ну, разве что если всю оставшуюся жизнь прожить в лесу, у пилорамы – без всяких достижений цивилизации…

Осторожно, чтоб не разбудить супругу, Вожников выбрался из шатра, спустился к подернутой прозрачным ночным туманом реке, присел к горевшему костерку ночной стражи, поболтал с дежурным десятником – любил иногда вот так, запросто, не чинясь, знал, людям это нравится. С неожиданным удовольствием похлебал предложенной ушицы, на этот раз – с форелью, попил теплого сбитня… да так и просидел почти до самого рассвета, глядя на вынырнувшую из тумана одинокую купеческую ладейку-насад.

– Ранние пташки, – ухмыльнулся десятник. – Небось тоже в Ладогу плывут. За товаром.

С ладейки давно заметили костры, да к берегу не пристали, наоборот, прошли поодаль.

– Ночует кто-то, – повернув голову, промолвил седобородый мужик-кормщик. – Сны досматривает. Одни мы – с ранья.

– Ничего, ничего, – посмеялся сидевший на кормовой скамье Тимофей, ныне обрядившийся в одежку простого приказчика – крашенные яичной скорлупою порты, поршни с онучами, кургузый кафтан поверх пестрядной рубахи. Лишь пояс остался прежним, воинским, да и нож… – Кто рано встает, тому Бог подает. Так говорят, кажется. Так ты сказал, сведешь нас с обозниками?

– Сказал – сведу, – подогнав гребцов, важно заверил кормщик. – Можете весь обоз нанять, а можете – по отдельной запряженной телеге. Сразу за обоз – дешевле выйдет.

– Но у нас в Ладоге свои люди. Нам не нужны обозники!

– Ну, тогда телегами. Эвон, ладеек-то сколько!

Кормщик кивнул на дальний берег с приземистыми остовами судов в колеблющемся молочно-белом тумане.

– Люди, видать, воинские.

– С чего ты взял? – насторожился собеседник.

– На лодейках щиты да башни видишь?

– Так ведь туман.

– А ты присмотрись, господине.

Тимофей сузил от напряжения глаза, насторожился, облизав тонкие губы:

– И впрямь!

– Воинские лодейки-то, – выправляя путь, корабельщик шевельнул кормовым веслом. – Видать, какой-то знатный человек в Ладогу или куда дале собрался. Боярин или сам князь!

– Князь? Да ну!

– А что? Лодейки-то справные, издалека видно.

– А нельзя ли так, чтоб они нас не обогнали? – забеспокоился тать. – Я доплачу, и хорошо доплачу, лично тебе – гульден, а гребцам – по дюжине грошей кельнских, хороших грошей, «тяжелых».

– Альбусов, что ли? – заинтересовался кормщик. – А гульден какой? «Легкий», по двадцать шиллингов?

Михаэль-Тимофей усмехнулся: уж в чем, в чем, а в иностранных деньгах в Новгороде даже дети разбирались, хоть иному московиту или, там, кашинцу показалось бы, что и конь ногу сломит во всех этих марках, шиллингах, грошах, альбусах, геллерах и прочем.

– Хороший гульден, «тяжелый», рейнский, – согнав с лица ухмылку, поспешил успокоить тать. – Двадцать один шиллинг!

– Ну, ежели «тяжелый»… Эй, парни! – корабельщик прикрикнул на гребцов. – А ну, навалися!

От крика его проснулся дремавший на носу Ондрей, вздрогнув, обернулся… глянул на дальний берег, наклонился, омыл сонное лицо водицей, да пробрался на корму, к старшому, глянул настороженно:

– Что за шум-то? Случилось что?

– Да нет, – Тимофей пожал плечами. – Но случиться может. В Ладоге надо как можно быстрей все спроворить. Ох, успеем ли телеги нанять? Уж на крайний случай – сойдут и лодки.

– А сами-то корабли по реке подняться не смогут?

– Пороги не обойдут. Видал те корабли в Любеке. Велики больно! Хотя… «Святая Бригитта», думаю, может и пройти… – скосив глаза на напарника, Тимофей резко оборвал фразу. – Ладно. Доберемся – решим. Скорей бы!

Ладога встретила княжеские суда благостным колокольным звоном Никольского монастыря, светло-серым камнем мощных крепостных стен, каменными деревянными храмами, зеленью садов на раскинувшемся вокруг кремля посаде, да скопищем судов у пристани, настоящих морских судов – осанистые трехмачтовые когги, пузатые нефы, изящные, с высокими надстройками, каракки – все покачивались на седой волховской волне; Ладога – единственная гавань для остановки крупных кораблей, не проходивших в Новгород из-за порогов и узкого да и неглубокого «обвода».

Рыть новый? Ну, это уже Беломоро-Балтийский канал, а ГУЛАГа нету. И все ж нужно было что-то делать, и князь Егор вновь ломал над этим вопросом голову, хоть, наверное, и не стоило ломать, просто оставить все, как есть – пусть и Ладога чем-то богатеет, бывшая столица Руси, а ныне верный пригород Великого Новгорода.

Дмитрий Федорович, ладожский посадник, углядел княжьи ладьи еще издали, да и с Никольского монастыря послали вестника – на головном судне, окромя синего, с золотом, стяга новгородской Святой Софии, полоскался на ветру и княжеский, точнее – императорский, вымпел – желтый, с черным двуглавым орлом.

– Господи, – поспешно подъехав к пристани, дородный посадник спешился, бросив поводья коня кому-то из стражи. Перекрестился на воздвигнутую в честь давней победы над шведами по-новгородски лаконичную каменную церковь Святого Георгия Победоносца:

– Неужто сам князь великий явится? И принесет же нелегкая…

При сих неосторожных словах Дмитрий Федорович покосился на старшего дьяка Онуфрия и на всякий случай нацепил на лицо улыбку:

– Радость! Радость-то какая! Сам князь.

Дьяк – вислоносый, длинный, с черной – лопатою – бородой, глядя на повернувшие к пристани ладьи, поправил скуфейку:

– Василий Есифович, боярин, грил как-то, что князя к себе погостить звал. Вот, видать, и дождалси.

– Василий Есифович? Князя? – посадник наморщил лоб. – Ах да, да, помнится, он как-то хвастал, а я-то, дурень, думал – приврал боярин! Ан, выходит, что ж, не приврал? За ним-то послали?

– Да вон он, едет уже.

Онуфрий махнул рукой в сторону пятиглавого собора Святого Климента, из-за которого как раз и показались несущиеся во весь опор всадники во главе с лихо сидевшим в седле молодцем в темно-голубом бархатном камзоле – вамсе, – какие обычно носили рыцари, и высоких – выше колен – сапогах желтой кожи.

– Разойдись, разойдись! – орали на скаку всадники.

Толпившийся у церкви народ торопливо освобождал дорогу.

– Здорово, Димитрий Федорович! Как живешь-можешь? Говорят, сам князь к нам?

Спешившись, боярин вежливо приподнял над головою украшенный павлиньим пером берет. Молодой, едва разменявший третий десяток, Василий Есифович выглядел, как какой-нибудь паладин с тех дивных цветных картинок, что продавали коробейники по всем городам и весям. Картинки эти печатали сначала в Аугсбурге и прочих немецких городах, а в последнее время – и в Новгороде, и во Пскове, да вот и тут, в Ладоге, Василий Есифович намеревался завести типографию, за тем уж и выписал мастеров. Картинки эти сам великий князь называл смешно и непонятно – «комиксы», зело их любил и, рассматривая, от души смеялся. И это – сам князь! Что уж говорить обо всех прочих.

– А ведь точно – князь! – боярин приставил к глазу новомодную штуку, что увеличивала, приближала виды. Называлась та штука подзорной трубою и была заказана боярином во фряжском граде Милане за сотню тамошних золотых монет – флоринов. Примерно столько же стоили две молодые рабыни.

Василий Есифович рабынями, как и рабами, не интересовался, и свою дворовую челядь давно уже перевел в рядовичи и даже платил по договору – ряду – жалованье по три гульдена в год, при этом всем говорил, что владеть людьми – гнусный позор, образованному человеку невместный.

Такие утверждения и сам великий князь всецело поддерживал, чего никак нельзя было сказать о родне боярина Василия, всяких там дядьях да старших братьях – род Есифовичей в Новгороде не последний, богатый, могущественный род, не хуже каких-нибудь Медичей! Вот и достали родственнички Василия, от них он в Ладогу и уехал, с молодой женою и чадами, о чем нисколечко не жалел. А чего жалеть-то, коли две дюжины торговых судов имеется, да еще флотилия речных ладей – ушкуев, на которых нанятые ватажники промышляли в Двинской земле всякого зверя? Еще вот осталось пристань расширить, да с гостей ганзейских за стоянку стричь пфенниги-гроши, ну и типографию завести – цветные картинки печатать. На картинки, кстати, уже и заказы имелись, один – от настоятеля Никольского монастыря отца Филофея – «О богоносных агнцах», и другой – от матушки-игуменьи с Успенья, инокини Параскевы, назывался он просто – «О падших да заблудших девах», и, судя по названию, прибыль должен был принести монастырю немаленькую – матушка Параскева денежки считать умела не хуже любого бухгалтера.

– Князь, князь! – увидев ступившего на сходни высокого, с красивым лицом, человека в алом распашном плаще с золотым, блестевшим на солнце шитьем, собравшаяся на пристани толпа заволновалась, загудела.

Важные люди – оба боярина, да подбежавшие местные купцы – тоже подались вперед, узнали:

– Точно – князь! Господи!

– А это кто там рядом – княгиня?

– Ай, красотою лепа!

– Тоща, тоща больно!

– Зато ликом – бела, красива! А волосы-то, волосы – чистое золото.

– Одета, одета как… ухх!!!

В изумрудно-зеленом, с парчовыми и шелковыми вставками, платье, княгиня Елена и впрямь выглядела весьма эффектно, да и еще и держалась столь царственно-важно, что тут и никаких сомнений не возникало – вот она, великая государыня!

Широко улыбаясь, князь подошел к боярам:

– Дмитрий Федорович, будь здрав! О, Василий Есифович, и ты здесь! В гости ведь звал?

– Звал, великий государь! – боярин даже покраснел от волнения. – Прошу на мою усадьбу… И тебя, Дмитрий Федорович, прошу. Пир сегодня закатим на славу!

Не переставая улыбаться, Егор скосил глаза на пристань:

– Это что там за кораблики? Ганзейские?

– Они, – покивал головою посадник. – Ежели велишь, торговые росписи с собой прихвачу, княже.

– Велю, – отрывисто бросил князь. – И росписи и… пусть люди твои поплотнее за кораблями посмотрят… Именами – «Дойная корова», «Золотой бык»… и какая-то святая… есть тут святые?

Дмитрий Федорович улыбнулся:

– А как же, князь великий, есть! Целых три. Одна из Любека, две из Риги.

– Из Любека какая?

– «Святая Бригитта».

– Вот за нею и присмотрите.

Судовые росписи посадник прихватить с собой не забыл, сразу князю и передал, как только приехал да уселся за накрытый стол. Собственно, и ехать то было всего ничего – недавно выстроенные боярином Василием Есифовичем хоромы располагались совсем рядом с Варяжской улицей, почти ровно посередине которой и раскинулась усадьба посадника.

– Так-так, – Вожников, в перерывах меж вином да закускою и вчитался – не любил откладывать дела в долгий ящик. – Все три судна – одного хозяина… Якоб Штермеер.

– Не, князь, Штермеер не хозяин, – боярин поднял вверх указательный палец, блеснувший массивным золотым перстнем с изумрудом.

– Ну, как не хозяин? А росписи судовые что – лжа?

– Просто у этого Якоба в Любеке – контора по фрахту. Любой может судно заказать – перевезти товары, – со знанием дела пояснил Василий. – Я с такими штуками сталкивался уже, когда печатные станки из Бремена вывозил.

Вожников задумчиво щелкнул ногтем по высокому бокалу цветного муранского стекла. Бокал отозвался приятственным уху звоном. Проворно подбежавший служка (не какая-нибудь там челядь – рядович, типа как в РФ – бюджетник), тут же налил вина.

– Истинных хозяев мы тут, господине, не сыщем, – подтвердил посадник. – Разве кормчих допросить, так и они могут заказчиков-то не знати.

– Особенно если через третьих лиц, – боярин поднял бокал. – За вашу обворожительную супругу, дорогой князь!

Ах, как красиво сказал, собака! Сразу видно – боярин в университетах учен, не лаптем щи хлебает.

– Вижу, вы, Василий, учились, – по-немецки поинтересовался Егор. – Где, если не секрет? Гейдельберг? Оксфорд? Сорбонна?

– Нет, что вы, князь, чуть ближе – Падуя, Тревизо, Вена.

– В Падуе – сильная кафедра права, – закусив вино квашеною капустою, неожиданно промолвил посадник. – Всегда была. Тревизо – так себе, а вот Вена… Там как-то всему понемножку учат.

Сказать честно, Вожников был приятно поражен – вот так Дмитрий Федорович! А с виду-то валенок валенком, этакий древневизантийского уклада господарь, марочное вино квашеной капустой закусывает, бородищу гребнем чешет… А вот ни при чем к уму бородища! И капуста с вином – ни при чем.

– Судя по росписи, груз у всех трех одинаковый – медь в крицах, бочки с вином, сукно, – допив вино, продолжил Егор.

– Так и есть, – посадник покивал головой. – На месте осмотр произвели мои люди – все совпало.

– А не могли, ваши, Дмитрий Федорович, люди… того?

– Могли. За всех не поручуся. Вы бы, государь, сказали только, что на суденышках тех искати?

– Полагаю – оружие, – подумав, заявил князь. – Небольшие пушки, ручницы, арбалеты. А еще – деньги. Золото-серебро. Возможно – в слитках.

Проверку назначили на завтрашнее утро, а до того верные посадниковы люди должны были смотреть неустанно, дабы ничего с кораблей не вывезли, да не выбросили бы в реку. Один из таких людей, именем Ефимко, с вечера сидел с отроками на бережку с удочкой, рыбку потихоньку полавливал да за ганзейскими судами присматривал, а как совсем завечерело да разошлись отроки по домам – разложил костерок, глядя, как причаливает к берегу большой насад знатного ладожского перевозчика Онисима Узвара. Сам Онисим – вон он, за рулевым весом – сам и хозяин, сам же – и кормчий, да еще какой умелый, таких по всей Ладоге поискать!

Уж конечно, к ганзейским судам насад не подошел, к меньшому вымолу ткнулся; тут же и сходни сбросили, Ефимко сразу от костра ганзейцев отвлекся – интересно стало, кто на этот раз из Новгорода приплыл-припожаловал?

Солнце только что скрылось за дальними холмами, в теплом летнем воздухе повисли белесые сумерки, где-то совсем рядом, на плесе, играла рыба, и в спокойной воде реки отражались подсвеченные золотистыми лучами облака.

Не так то уж и светло уже было, но еще и не темно, и всех сошедших с насада людей Ефимко определил сразу, не столь уж много их и было: местный мелкий торговец Никодим Варяг с тремя приказчиками-слугами, сапожник Михайло Весянин, еще двое зажиточных своеземцев, ездивших в Новгород по каким-то своим делам, скорее всего – по земельным тяжбам, четверо не местных – молодые парни, судя по всему – артель плотников или каменщиков и с ним – запоздало – еще один отрок, помоложе, поуже в плечах. Этому-то еще, верно, рановато в артельщики – впрочем, на все Божья воля.

Потянувшись, Ефимко подкинул в костер плавника, насадил на срубленный здесь же, с кусточков, прутик, уже вычищенную и посоленную рыбину, выгреб на край кострища угли, примостил жаркое… и вскорости совсем слюной изошел от запаха! Даже про ганзейские корабли забыл – а куда они денутся-то?

Дождался-таки, снял с угольков рыбину, рот пошире раскрыл… как вдруг!

– Дозволь у костра посидеть, дядько!

Голосок был тонкий, измученный, Ефим живо обернулся – позади стоял незнакомый парень – светловолосый, узкоплечий, тощенький, в не по размеру просторной, будто с огородного пугала, неподпоясанной рубахе. В желтом свете костра лицо отрока показалось соглядатаю приятным, чистеньким, разве что чуть скуластым, зато глаза были большими и, кажется, серыми. Никакой угрозы от парнишки не исходило, да и смотрел он так жалостно, что Ефимко, уже собравшийся было прогнать навязчивого чужака, милостиво махнул рукой и даже отломил кусочек рыбинки:

– Да садись, что уж с тобой делать? Малость поснедай.

Благодарно кивнув, подросток с жадностью впился в рыбу зубами. Стрельнув глазом в сторону освещенных круглой луною судов и убедившись, что никакой подозрительной возни там не наблюдалось, Ефим покачал головой – давно, видать, не ел отроче, исхудал, вон руки-то тонкие, девичьи…

– Благодарствую, дяденько, – поев, поблагодарил парень. – Не знаешь, где тут постоялый двор Ивана Кольца?

Ишь как назвал – дяденько! Уважительно! За все свои двадцать семь лет никто так к Ефиму не обращался, никто особо не уважал, да и не за что – почитай, всю жизнь в бобылях. Хорошо хоть службишка у посадника пристатилась, так что теперь уж не бобыль – рядович.

– Кольцов двор? Знаю. Днем покажу, а ночь, коль комаров не боишься, и тут, у костра, поспать можешь. Звать-то тебя как?

– Ан… Анемподист.

– Заковыристое имечко!

– Так греческого святого звали.

– Понятно. А из каких же ты, Анемподист, мест?

– С Новгорода. А здесь родичей ищу… дальних. Бог даст, найду.

– А говор-то у тебя не новгородский! Московский, скорей или литовский…

– Много ты, дядько, в говорах понимаешь!

Ох, как сверкнул глазами отрок! Дернулся, губы тонкие скривил презрительно… к постолам своим потянулся… так к сапогам обычно тянутся в кабацкой драке – вытащить из-за голенища засапожный нож.

Это вместо того, чтоб сидеть тихонечко, благостно… А что если его посаднику сдать?! Парень-то, любыми святыми клянись – беглый!

Эта простая мысль, кстати, пришла Ефиму в голову уже давно, а вот сейчас оформилась в решение… Ежели б не дерзкий взгляд, так соглядатай. Конечно, спеленал бы отрока сонным… но раз уж так пошло… Не очень-то он и силен, лишь бы не сбежал только!

А вот прямо сейчас и схватить, связать кушачишком…

– Глянько, парниша, что это там, на реке?

– Где?

Оп!!!

Кинулся Ефимко, улучил момент… однако дальше случилось странное! Отрок оказался куда ловчей и сильнее, чем можно было предполагать, да словно и ждал нападения – вывернулся, словно налим, и, непонятным образом захватив нападавшего за лодыжку, опрокинул навзничь, да так быстро, что незадачливый соглядатай и глазом моргнуть не успел! Так вот и лежал в траве, хлопал глазами, с испугом глядя на приставленный прямо к шее нож!

Вот так Анемподист! Шпынь! Тать лесной. Шильник.

– Дернешься – убью, – негромко промолвил отрок, и было в больших серых глазах его что-то такое, отчего Ефим как-то сразу поверил в угрозу.

– Повернись… Кушак где… ага вот…

Вот и руки связаны! Не у беглого – у самого Ефимки! Ловко управился тать… тать, тать – по всему видать.

– Теперь – говори, – усевшись поверенному на грудь, отрок поиграл ножичком. – Только то, что спрошу – толково и быстро. Тогда живым оставлю, святой Бригиттой клянусь!

– Ах ты…

Лезвие уткнулось под глазницу, до крови, больно! Белое отроческое лицо искривилось ненавистью.

– Тебе глаз вырезать?

– Не-ет… не-ет… не надо-о-о… Пощади!

И в обычной-то жизни не шибким храбрецом был Ефимко, а уж сейчас…

– Говорить будешь?

– Буду, буду… все скажу!

– Не ори! Не то…

– Молчу, молчу, Анемподистушка… Ты б меня ножичком-то не тыкал… мы ж с тобой друзья! Я ж тебя рыбкой…

Отрок сверкнул глазом:

– На дворе Ивана Кольцо постояльцы новые есть ли?

– Да кто их знает? Верно, и есть… ой-ой, убери ножик-то, убери… ну, почем мне знати?

– Добро. Тогда скажи, что ты здесь делаешь? Только не говори, что ловишь рыбку… так – по одной, две – только детищи малые ловят, но не взрослые степенные мужи.

Ефим скривился – хитер… ох, хитер, шпынь. Попробуй обмани такого… Да и нужно ли обманывать – тать, хоть и млад, да с ножичком управляется ловко, сразу видно – душегуб, зарежет – и глазом не моргнет.

– Ну? – Анемподист – или кто там он был – дернулся, пригрозил: – Лжу скажешь – убью. За кем следишь, говори живо!

– За ганзейцами. Ну, за лодьями ихними, – живенько раскололся соглядатай. – Сам господине посадник послаху, так что…

– Лишнего не болтай! Суда откуда?

– Я же и говорю – ганзейские.

– От-ку-да?!

– Из Любека.

– Та-ак… И как долго посадник приказал за ними наблюдать? День, два? Неделю?

Острое лезвие ткнулось в шею.

– До утра!!! До утра токмо!

– Не ори… – отрок ослабил нажим. – Да утра значит. В соглядатаях ты здесь не один?

– Не один, знамо.

– Двор Ивана Кольцо где?

– От Варяжской улицы – повертка к Воскресенской церкви… Большая такая, каменна…

– Я спрашиваю – как отсюда идти?

– Дак мимо воротной башни, потом вдоль рва, там и Воскресенская церква – заметна, а уж постоялый двор – рядом, чай, не заплутаешь.

– Надеюсь, все верно сказал?

– Христом-Богом клянуся!

– Ну, благодарствую, дядько…

Оп!!!

Вытерев о траву окровавленное лезвие, молодой тать сунул нож за оплетку постолов, под онучу, и не глядя на мертвое тело, деловито зашагал в город, к посаду. Шел, таясь, но быстро, ловко – воротную башню обошел со стороны высокой церкви Святого Климента, затем свернул к крепости, прошел вдоль рва, сворачивая к высокой, словно бы светившейся в свете полной луны, церкви. Невдалеке от церкви виднелся длинный забор с воротами, а за ним – длинная гостевая изба и амбары – постоялый двор.

Подойдя к воротам, молодой душегуб несильно стукнул по доскам. Во дворе тотчас же, загремев цепью, залаял пес, а через некоторое время послышался заспанный мальчишеский голос – мол, кого принесло?

– Переночевать у вас можно ли? – вежливо попросился тать. – Я б и на сеновале, мне б и то за счастие. Денежку б тебе в руцы дал.

– Денежку? – торопливо загремел засов, левая створка ворот отворилась, и высунувшийся парнишка лет двенадцати, с растрепанной головою, босой, махнул рукой:

– Заходь. А вправду денежка у тя есть ли?

– Держи!

Юный привратник с готовностью подставил ладонь и тотчас же кинул серебряную чешуйку за щеку, махнул рукой:

– Жа мшой иджы.

– Чего-чего?

Парнишка вытащил изо рта денежку:

– За мной, говорю, иди, чадо.

– Сам ты чадо! Коли поести принесешь – еще пуло получишь.

– Пуло?! Так это я враз… А не омманешь?

– А первый-то раз я тебя обманул?

– Ну-у… вона, тут, в риге, снопы… Сидай! А я живо.

Привратник вернулся быстро – с крынкой молока, краюшкой ржаного хлеба, изрядным шматком сала да пучком зеленого – только что с грядки лука.

– Ого! – зашуршав соломой, обрадовался ночной гость. – Да тут пир целый!

– А то! Пуло где?

– Вот твое пуло… Еще серебришку хочешь?

Паренек затряс головой:

– Конечно, хочу! Спрашиваешь!

– Тогда поведай-ка мне о постояльцах, тех, кто за последние деньдва-три появился.

– Да таких всего-то двое и ести! Один – худой, сутулый, ликом бел, да прыщи сведены…

– А второй? Второй!

– Второй, видать, из господ… их приказчиков. Волосы белые, как лен, усы да борода такие же. На пальцах перстни, один большой, красивый такой, золотой, с синим камушком.

– А… не знаешь, кораблями ганзейскими они интересовались?

– Почитай, цельный день на пристанях околачивались, я за рыбой бегал – видал. И еще телеги собирались нанять.

– Ну, вот тебе денежка!

Упала монетка в ладонь. Парнишка довольно засопел, улыбнулся:

– Еще чего сказать не надобно ль?

– Мне не надобно, – усмехнулся соломенный постоялец. – А вот другим… Прямо сейчас, тайком, чтоб никто не видел, разбудишь того, что с перстнем. Поклон передашь от приказчика Якоба из Любека… запомнишь?

– Якоб из Любека, – отроче повел плечом. – Что тут запоминать-то?

– Еще скажешь, что Якоб велел тебе передать, мол, корабли ганзейские до утра только достояти. Соглядатаи кругом. Скажешь так, а дальше пускай сами думают… Говоришь, про телеги спрашивали?

– Да, нанять хотели. Так идти?

– Ах да… Вот тебе, на!

– Благодарствую… А чего ж ты сам-то не… ой, понял, понял… не хочешь, чтоб видели.

– Молодец! Сообразительный.

– А то!

– Все, как надо сладишь – завтра еще деньгу. Я тебя сам найду, понял?

– Понял, ага!

– Ну, беги уже. С Богом!

Анемподист ушел в ночь, едва только служка скрылся в избе. Тенью неслышною проскользнув мимо вскинувшего было пса, юркнул в ворота… огляделся вокруг, да зашагал за город, за посад – к лесу.

Глава 7

Час от часу не легче

Лето 1418 г. Ладога – Новгород

– Уходят, княже, уходят!

Князь с дружиною еще не успел выехать со двора усадьбы гостеприимного боярина Василия Есифовича, как вывернувший из-за угла всадник с хрипом взвил коня на дыбы:

– Уходят!

– Кто уходит? – не понял спросонья Егор. – Куда?

– Ладьи, государь! Корабли ганзейские! Посадник наш, господин Дмитрий Федорович срочно велел сказати.

– Понятно, – обернувшись к боярину, Вожников махнул рукой. – Что ж, поспешим. Далеко не уйдут – я чаю, наши-то лодьи побыстрее будут.

День едва зачинался, стояло раннее утро, с росной высокой травой и белесо-голубым, едва тронутым длинными перистыми облаками небом.

В пятиглавом соборе Святого Климента басовито ударил колокол, тут же подхваченный буйным боем с церкви Святого Георгия Победоносца и нежно-малиновым звоном храма Воскресенья Господня. Откликнулись и монастыри – их тоже было слышно – и ближний, Никольский, и считавшийся дальним Успенский.

Нежаркое еще утреннее солнышко уже наполовину показалось за холмами, зажгло светом угрюмые вершины елей и сосен, швырнуло в серую волховскую воду пригоршню сусального золота.

Пользуясь слабым попутным ветром, все три ганзейских корабля уже отошли довольно далеко, паруса «Дойной коровы» белели уже у самой излучины, дальше, впереди, сверкнул стеклами кормовых окон «Золотой бык», а ушедшую далеко вперед одномачтовую «Святую Бригитту» уже почти не было видно из-за деревьев – лишь самую верхушку мачты с марсовой площадкой-гнездом.

По приказу князя лодьи ходко взяли в весла, рванули, ведомые молодецкою силой дружинников, словно торпедные катера – аж вода вскипела!

– Давайте, давайте, парни! – стоя на носу головного насада, подбадривал гребцов князь. – Постоим за Новгород и Святую Софью!

Не прошло и получаса, как на «Дойной корове» уже можно было разглядеть столпившихся на корме людишек. Уж конечно ганзейцы давно заметили погоню, однако понимали, что здесь, на реке – от быстрых гребных судов не уйти, не такой уж и сильный был ветер, тем более – на излучинах он начинал дуть совсем с другой стороны, так что требовалась смена галса – а простора для маневров нету, Волхов Седой, хоть и широка река, да не море.

– Скоро догоним, князь, – перебрался на нос боярин Василий.

В стальных наколенниках, поножах и миланском – черненом с узорами – панцире, он сильно напоминал крестоносца или какого-нибудь паладина из «рыцарских комиксов», с легкой руки великого князя печатавшихся по всей Европе и продававшихся по пять флоринов за выпуск.

Вожников своим видом от нового приятеля отличался несильно, разве что был без наколенников, да и панцирь – полегче (упади-ка в тяжелом в воду!) – обычная, обтянутая синим бархатом бригантина с золотыми французскими лилиями – подарок короля Карла. Бригантину эту Карл прислал недавно, вместе с изящно выкованным сверкающим шлемом с длинным назатыльником и золоченою полумаской – саладом, мечом в богатых, усыпанных самоцветами ножнах и колодой игральных карт, искусно расписанных придворным художником – итальянцем из славного города Турина. Карты, конечно, больше для княгинюшки предназначались, Егор их сразу ей и отдал – Еленка была счастлива.

– И зачем они вверх по реке пошли? – покусывая усы, недоумевал Василий Есифович. – Ежели б вниз, к Нево-озеру, так, может, и ушли бы. А так… Ведь рано или поздно мы их нагоним, зачем лезть в капкан?

Князь дернул плечом:

– Не знаю, боярин. Не знаю.

«Дойная корова» и «Золотой бык» между тем замедлили ход, а затем и вовсе произвели какие-то странные маневры, встав к преследователям бортами. Если бы дело происходило в веке семнадцатом, так Вожников, конечно, предположил бы возможный артиллерийский залп…

И такой залп последовал! Изрыгая пламя, подобно сказочным драконам, с ганзейских палуб дружно ахнули тюфяки-пушки! Ядра, правда, из-за дальности расстояния и несовершенства орудий, особого вреда не причинили, так, просвистели над головами, да на паре ладеек разнесли в щепы носы.

Однако совместно с канонадой последовал и арбалетный залп – а это уже было куда серьезнее, река не море, особенных волн нет, прицелиться можно куда как метко.

– Ну и ну, – нервно покачал головою Егор. – У них тут и арбалеты, и пушки… Просто какие-то пиратские рейдеры, а не торговые суда. А посадник-то говорил – крицы. Понятно – люди его так доложили. Это с каких же пьяных глаз можно медную крицу с пушкою перепутать? Разве что – с серебром завешенных.

Вражеские суда окутал густой пороховой дым – бело-зеленоватый, остро пахнущий серой, слабый ветер медленно сносил его к берегу, и так же медленно, словно на брошенной в проявитель фотобумаге, появлялись контуры кораблей. Сначала показались верхушки мачт, потом надстройки…

Дружинники между тем не теряли времени даром – пользуясь дымом, по приказу князя бросились на абордаж!

С ганзейских палуб уже послышались крики, донесся и сабельный звон… Вожников улыбнулся – когда-то и он вот так же, с сабелькой, да на чужие суда! Эх, ватага, ватага, верные друзья… Нынче-то Егор не особенно лез в схватку, понимал – сие не полководца дело… лишь иногда, конечно, мог подбодрить, рвануть…

Однако сейчас что-то его в бой не тянуло, в отличие от переминавшегося с ноги на ногу боярина… что-то казалось неправильным… Да все было неправильно, все! Бегство вверх по реке, этот дурацкий залп – что они, не понимают, чем все закончится? Хорошо все понимают. Тогда почему столь глупо себя ведут? А если – не глупо? То есть, это ежели смотреть со стороны великого князя – глупо, а если – с их стороны? Зачем-то все это им надо… обстрел, абордаж…

Господи! Тут же два судна! А третье где?

– Время они тянут, – недобро прищурился князь. – Василий!

– Да, государь! – боярин с готовностью выпятил грудь.

– Остаешься за старшего, сейчас пошлю гонцов к воеводе и сотникам. Пущай тебя слушают, а ты особо не торопись. Главное, не выпусти с судов лодки.

– Понял, княже, – радостно вытянулся Василий Есифович. – Дозволь спросить: а ты?

– А моя погоня еще не закончена… Думаю – это основное сейчас дело. Кормчий! Мы сможем обойти вражин, скажем, вдоль берега?

– Не все лодьи, государь. Осадка!

– А какие пройдут?

– Онтипа-кормщика, потом, Ферапонта, Олексия…

– Так, – князь на секунду задумался. – Вестовые. Сигнальщики – живо сюда.

Вызывая нужные ладьи – легкие, с малой осадкой – взвились на мачте разноцветные вымпелы… Часть бывших при князе судов тут же бросилась на замену к плотно обложившим ганзейцев ладейкам. Враги уже не стреляли – было не до того, с их палуб лилась громкая музыка абордажного боя: кто-то хрипел, кто-то орал, кто-то ругался, звенели сабли и палаши, а вот гнусаво запела труба – из Ладоги подходила помощь, флотилия посадника на тяжелых насадах с пушками. Теперь уж исход боя ни у кого не вызывал сомнений.

– Быстрее, быстрее! – нетерпеливо подгонял князь.

Юркие ладейки ходко продвигались вдоль левого берега, а сразу за излучиной вывернули на середину реки. Ратники гребли, себя не жалея, мерно опускались в синие воды Волхова тяжелые весла, форштевни боевых новгородских ладей-ушкуев с пеной рассекали волны.

– Впереди корабль, княже! – выкрикнул с мачты марсовый. – Ганзейский!

Вожников вскинул к глазу подзорную трубу, сразу же узнав угловатые очертания когга, мачту с прямым парусом, квадратную корму с мощным навесным рулем. Не каракка, не каравелла и даже не неф, кораблик сугубо утилитарный, без особых красивостей.

– Ходко идет, гад, – посетовал кормчий. – Велишь поставить паруса, господине?

– Нет, – отмахнулся Егор. – Скоро излучина – там и нагоним.

Так и вышло. Неуклюже совершив поворот, когг резко затормозился – парус его пару раз хлопнул и бессильно повис, едва ловя ветер.

– А ну, поднажмем, парни! – передав подзорную тубу оруженосцу, князь радостно потер руки. – Пушки – готовь!

Артиллерия на княжьих стругах стояла особая, усовершенствованной новгородской работы – на тысячу саженей палила запросто!

Вздернулся, взлетел на мачту коричневый вымпел, что означало – «Готовиться к огненному бою!» – его быстро сменил красный – «Пли!»

Бухнули пушки, просвистевшие над водой ядра большей частью пролетели мимо, однако парочка с грохотом угодили в корму, а следующим выстрелом напрочь снесло мачту!

Бросаемые вперед мощными гребками дружинников, ладьи вынырнули из облаков плотного порохового дыма – высокая кормовая надстройка когга оказалась уже совсем рядом, перед глазами.

Невдалеке испуганно прижался к берегу юркий рыбачий челнок. Махавший веслами сивобородый мужик в сермяжной, с заплатками, рубахе, оглянулся на сидевшего впереди, на носу миловидного юношу – светлоглазого, светловолосого, с тронутым золотистым загаром слегка скуластым лицом. Просторная рубаха была явно великовата отроку, пришлось почти до локтей закатать рукава, обнажив тонкие, с голубыми прожилками, руки, по-девичьи маленькие, изящные. Левое запястье было замотано тряпицей… видать, парень поранился где-то. Рядом, на носу, лежала котомка с пожитками, не особо большая, однако – рыбак заметил! – тяжелая.

– Ну, что, отроче? Испужалси?

– Да так, – парень пожал плечами, не отрывая напряженного взгляда от разворачивающегося на реке действа. – Бывало и хуже.

– Да ну, – не поверив, засмеялся рыбак. – Где ты такое видел-то? Эвон палят-то! Как бы и нас не зацепили.

– Не зацепят, – юноша покривил тонкие губы и неожиданно приказал не терпящим возражений тоном: – А ну-ка, давай к кораблю! Вон там, за дымом, обойдем сзади.

– К кораблю-у-у?! – замахал руками мужик. – Да что ты, что ты! Мы так не договаривались, окстись, тамо же…

– Вот, держи, – вытащив из котомки золотую монету, парень швырнул ее лодочнику. – Не сомневайся – настоящий рейнский гудьден.

– Счас попробую.

– Пробуй, пробуй, зуб только не сломай. Скорее только давай, пока дым не рассеялся.

– Да гребу уже, гребу!

Спрятав золотой за щеку, рыбак проворно заработал веслами, так, что челнок понесся по мелководью быстрокрылой птицей. В этот момент с обреченного когга дали еще один залп, слишком уж торопливый, никому не причинивший вреда, так что непонятно было, зачем и стреляли?

– Поворачивай, поворачивай, человече!

На миг обернувшись, юноша снова вгляделся в дым и вдруг резко поднял руку:

– Стой! Суши весла.

Вот этой просьбе-приказу лодочник повиновался с куда большей охотою, не особо-то хотелось рыбачку лезть в самое пекло даже за рейнский «тяжелый» гульден, уж лучше тут вот постоять, на мели… еще лучше – чуть сдать к берегу, да забиться в густой камыш.

– В камыши давай! – странный пассажир словно подслушал мысли рыбака. – Живее.

– Это ничо! – разворачивая лодку, обрадованно закивал рыбачок. – Это мы сладим.

О борта челна зашуршал камыш, а позади вырвалась из порохового дыма еще одна лодка – разъездная шлюпка с когга, что обычно тащили за кормой на прочной веревке. В шлюпке, умело орудуя веслами, сидели двое – худой, с курчавой бородкой, парень и белобрысый мужчина с красивым надменным лицом.

Юноша с рыбачьей лодки, чуть приподнявшись и раздвинув камыши, даже услышал слова:

– Греби, греби, мил человеце! Во-он туда, в камышины.

– Понял, господине… гребу. Эх, славно ты придумал с дымом!

Бросив шлюпку в камышах, двое беглецов выбрались на крутой берег и скрылись в лесной чаще.

– Давай к челну, – быстро распорядился отрок.

Сивобородый лодочник уже ничему не удивлялся, слава богу, хоть под стрелы да ядра не подставились, а уж тут-то… Да еще гульдены грели душу, один-то парняга заплатил сразу, еще в Ладоге, а другой вот – сейчас…

– Все! – выпрыгнув из челна, юноша кинул лодочнику серебряху. – Будь здоров, не кашляй.

– И ты будь здрав.

Проводив беспокойного пассажира взглядом, рыбак хмыкнул в кулак и довольно покачал головой. Ну, слава святому Клименту, теперь можно и домой, восвояси. С этаким-то уловом! Чуть обождать, пока вся эта катавасия не закончится, и…

Мощный удар секиры едва не сломал князю саблю! Пришлось все ж подставить клинок, уж больно неожиданно спрыгнул с кормовой надстройки вражина – дюжий молодец с круглым красным лицом и смешным – картошкою – носом. Спрыгнул, да с ходу – секирой – куда уж тут было деваться? Хорошо, сталь дамасская не подвела – ордынский подарок. Сама великая ханша Айгиль прислала – смешливая молодая девчонка с горящими шоколадными глазами – год назад сию сабельку в подарок прислала. Хорошая сабля – с удобной, щедро украшенной затейливой золотой вязью, рукоятью и тяжелым, с небольшим изгибом, клинком.

Ишь ты, выдержала… Ну что ж!

Собственно говоря, бой-то уже закончился, многие ганзейцы сдались, а кто не сдался – тот валялся на палубе с проломленным черепом и проткнутой грудью, либо вообще шел сейчас ко дну. И откуда только взялся этот бродяга с секирой? И как, гад, наседал! Такую-то энергию да в мирных б целях!

Снова сверкнула секира, в маленьких глазках нападавшего горела лютая ненависть и какая-то обреченная злоба, словно у загнанного охотниками волка, вполне понимающего, что – все, край, не уйти!

Но этот-то сиволапый черт мог бы и сдаться! Вполне… Ан нет… Ввухх!!! Вожников едва успел присесть, пропуская со свистом пронесшуюся над головою секиру, рубанул в ответ саблей… эх, жаль, что вражина в бахтерце – доспехе из железных, наложенных друг на другу полос, скрепленных промеж собою кольцами…

Да ты уймешься ли?!

Красномордый действовал боевым топором на диво умело и быстро, не давая князю перевести дух – вот опять замахнулся… тяжелая, на длинной ручке, секира позволяла действовать издали, не подпуская противника на длину клинка.

Ввух!!!

А этот черт – опытный боец! Егор и заметить не успел, как оказался прижатым к фальшборту, похоже, мордастый того и добивался – убить, да прыгнуть в воду, уйти… гм-гм… в бахтерце-то?

Снова сверкнуло лезвие… Вожников снова подставил клинок… и тот с нехорошим хрустом переломился, однако удар все же сдержал, правда, ненадолго – громко захохотав, враг снова занес свое беспощадное оружие, на этот раз – в последний раз, не оставляя противнику никакого шанса…

Князь живо швырнул в гада сломанный клинок, красномордый на долю секунды замешкался…

Вожникову этого вполне хватило, для того, чтоб подскочить ближе и – технично, без спешки, но уверенно и быстро – провести мощный апперкот в челюсть. А затем – тут же – добавить и прямой в переносицу…

Никак не ожидавший подобного детинушка поплыл, замотал головой словно оглоушенный бук, тяжело оседая на палубу. С глухим стуком ударилась о доски выпавшая из рук секира… С начала боя прошло… ну, где-то минуты полторы, от силы – две…

– Вот так-то лучше будет! – потерев руки, промолвил князь, оглядываясь на подбегавших к нему воинов. – А вовремя вы, парни, что и сказать… Ну, как тут?

– Все сдались, великий государь. Выстроились у правого борта и со страхом ждут твоего слова!

– Что ж, – Егор с улыбкой кивнул. – Пойдем, поговорим, коли ждут. Может, что толковое скажут.

Толкового ганзейцы сказали мало, даже шкипер. Относительно груза – пушки, порох и увесистые слитки серебра!!! – капитан «Святой Бригитты» поведал лишь то, о чем и без того догадывался Вожников: когг, как и два других судна – «Дойную корову» и «Золотого быка» – зафрахтовала компания герра Якоба Штермеера, и кто хозяин груза, об этом нужно было спрашивать у него, что касается получателя, то от него имелись на борту приказчики, числом двое, правда, с началом боя они поспешно покинули судно, видать, сильно перетрусили – этакая-то пальба, абордаж – кому ж понравится-то?

В ходе же более вдумчивого допроса начальствующий состав когга валил все на некоего герра Вальбрехта Штромма, капитана «Золотого быка». Он, мол, может, что-то и знает, а мы, бедолаги, не ведаем.

Зато словесные портреты приказчиков составились вполне толково, Егор даже вздрогнул – до чего же один из них напоминал того, что организовывал распространение чумы в подмосковных княжествах: белесые волосы, небольшая бородка с усами, надменен, говорит слишком уж четко, то ли не русский, то ли долго жил за пределами Русии. Вот только перстня с синим камнем никто из команды припомнить не мог, но ведь перстень-то можно и спрятать. Хотя… мало ли белобрысых? Тот, не тот – что зря гадать-то?

Князь, конечно, выслал на всякий случай погоню, но особенно не надеялся – кто знает, куда подались «приказчики» – может, в Ладогу, может, в Новгород, а может – и на Москву или вообще в Хлынов куда-нибудь! Ищи теперь ветра в поле.

Вернувшись в Ладогу, живенько добросили капитана Вальбрехта Штромма, принимавшего самое непосредственное участие в сече, но, слава Господу, не убитого, а лишь раненного, да и то легко – в руку.

– Эх, хорошо я ему башку саблей не снес! – покусывал губы боярин Василий Есифович. – А ведь мог бы! Больно уж остервенело бился, гадюка такая.

Пленных препроводили в ладожскую крепость. Немцы косились вокруг завистливо и даже с некоторым страхом – хороши башни и стены ничуть не хуже: сложенные из светло-серого камня, мощные, около пяти саженей высотой и в ширину – больше сажени. На стенах стража неусыпная, котлы для смолы, огромные арбалеты, тюфяки-пушки – попробуй, вражина, возьми, ужо, зубищи-то обломаешь!

Герра Вальбрехта Штромма, капитана «Золотого быка», великий князь допрашивал лично, используя в качестве устрашения здоровенного бугая-палача в картинно-красной рубахе и весь антураж пыточной, расположенной в подвале одной из угловых башен.

– Этот вот – ноги зажимать, – несмотря на нелюдимый вид – низкий покатый лоб с большим залысинами и черная, почти до самых глаз, веником, бородища, – палач оказался вполне разговорчивым и пояснения давал не просто охотно, а даже и с каким-то хвастовством, смешанным с любовью, – видать, был настоящий мастер, и к профессии своей относился с надлежащим уважением, как и положено профессионалу.

– Эти щипчики – ногти рвать, а эти вот, малые – тянуть жилы. Тут вот захваты есть, чтоб удобно. А вот это… – горделиво улыбаясь, палач взял в руки нечто, напоминающее усыпанный гвоздями жезл. – Засовывать… гм… не знаю, как и сказать, княже.

– Ничего, ничего, я понял, – Вожников с самой любезной улыбкой перевел все пояснения на немецкий, после чего мило поинтересовался, с чего именно «любезнейший господин капитан» хотел бы начать экзекуцию – с этого жезла или со щипчиков для ногтей и жил?

– А, может быть, уважаемому господину больше нравятся плети? Я полагаю, они здесь тоже найдутся… – Егор оглянулся на палача. – А, милейший?

– Знамо дело, найдутся, великий государь! – покраснев от удовольствия, важно покивал кат. – Да неча и искати – вона, всегда наготове, висят. А вот и дыба!

– Я смотрю, тут у тебя все в полном порядке, – умилился князь. – Прямо как в аптеке или как у этого… у ухогорлоноса, да! Как-то одному моему приятелю долбили носовую перегородку – впечатлений, скажу я вам, масса, и отнюдь не самых добрых. Ну, что, господин лор! Можете начинать.

Почтительно поклонившись, палач пригладил бороду и, глянув на пленника с милой и приветливой улыбкой практикующей в пионерских лагерях медсестры, тихонько щелкнул пальцами. В ответ вдруг как из ларца явились два дюжих молодца, живенько поволокших герра Штромма на дыбу.

– Постойте!!! – взмолился немец. – Вы же даже еще ничего не спросили!

– Когда ведете разговор с лицом королевских кровей, надо добавлять – ваше величество, а еще лучше – ваше величество господин император! – любезно сообщил Вожников. – Что же касается вопросов, то зачем же я их буду выдумывать, задавать? Разве это императорское дело? А? Я вас спрашиваю, герр Штромм, извольте отвечать императору!

– Я все расскажу, все, ваше величество! Только вы, герр император, прикажите этим… О, смею ли я просить?

Капитан, до этого выглядевший молодцом, явно сломался – квадратный, нордический подбородок его с небольшой, придающей всему лицу некий налет мужества, ямочкой, вдруг стал дряблым, а все лицо, потемнев, словно бы поплыло киселем, что и неудивительно – от всего происходящего заиграли бы нервы и у более храброго человека… даже у самого великого князя!

– Это все Якоб Штермеер, конторщик из Любека, ваше величество госпо…

– Ладно, ладно, – махнув рукой палачу с помощниками – чтоб покуда охолонули, – император милостиво улыбнулся. – Скорости ради и удобства беседы для разрешаю вам, любезнейший мой господин Штромм, на сей раз обходиться без титулов. Говорите запросто, мы ж с вами почти что друзья. Так что там о Штермеере? Только имейте в виду, о фрахтовой конторе мне и без вас известно.

– Я, ваше величество, скажу то, что вам неизвестно, – истово заверил ганзеец. – Якоб Штермеер никакой не Штермеер, и вообще, он не немец, а литвин!

– Литви-ин? – Егор настороженно вскинул брови. – Иди-ка! И что, можно подумать, он связан с Витовтом? С самим литовским князем?

– Именно так, ваше императорское величество, я и думаю! Связан.

– Откуда знаешь?

– И лично я, и приказчики мои за ним следили, – быстро пояснил господин Штромм. – Всегда полезно знать о своем контрагенте несколько больше, нежели он сам рассказывает и что знают все.

Вожников одобрительно покивал:

– Что ж, ничего не скажешь, логично. Ну и?..

– Настоящее его имя Довмонтий Скрабов, ваше ве…

– Ишь ты – Скрабов, – не удержавшись, рассмеялся князь. – Ну и фамилия! Примерно как у русских мафиози в американских боевиках. Ты продолжай, продолжай, дружище Вальбрехт!

Весьма ободренный подобного рода обращением, герр Штромм залился соловьем, поведав и о Штермеере-Скрабове, и о его – замеченных в собственной команде – людях-соглядатаях, коих князь допросил уже вечером, после того, как с любезной помощью ладожского палача побеседовал со шкипером «Дойной коровы» герром Шульцем и раненым – точнее, нокаутированным – красномордым «шильником», назвавшимся Епифаном. Последний, кстати, поведал куда больше других… по крайней мере, князю так почему-то казалось.

Таким образом, к концу дня картина вырисовалась следующая: обретающийся в славном городе Любеке Скрабов – доверенный человечек великого литовского князя Витовта, дотошно исполнявший все его поручения – через свою контору нанял три ганзейских судна для перевозки в Новгород оружия и денег, предназначавшихся неким «добрым бюргерам», коих никто не знал, окромя сбежавших при абордаже приказчиков, кои, скорее всего, этими самыми «бюргерами» и являлись… или их представляли. Красномордый Епифан, уважительно поглядывая на княжеский кулак, их подробненько описал и пояснил, что это именно они его в Новгороде и наняли.

– Главного Тимохой кличут, второго… как второго – не ведаю.

Куда должны были пойти деньги и оружие, для великого князя никакой тайны не представляло – конечно же, новгородским шпыням-шильникам, дабы с новою силой раздуть тлеющие угли мятежа! И Витовт тут при делах, и гадать нечего, смута на Руси литовскому князю – прямая выгода! Сильный, беспринципный и жестокий государь, конечно, вынужден был подчиниться силе, поскольку, кроме всех вышеперечисленных качеств, обладал еще и недюжинным умом, хитростью и коварством. На словах подчиняясь императору и великому князю Егору-Георгию Заозерскому, Витовт с каждым годом все сильнее саботировал его указы, настраивал против Русии своих кунигасов-бояр, копил силы. И вот решил нанести удар – не сам напасть, упаси боже, тут исход, пожалуй, был бы вполне предсказуем – иное дело, вот так, тихой сапою, устроить мятеж. Да, может быть, и чума – его рук дело! А что? Почему бы и нет?

Правда, это все – только в том случае, если ганзейцы не врут. Надо срочно перепроверить, активизировать в Любеке агентуру, пусть пошарашат, вызнают. Федора и послать, старшего дьяка – он там когда-то всю слежку налаживал, ему и карты в руки, уж всяко сумеет до этого Штермеера-Скрабова добраться.

Да! И «приказчиков» хорошо бы сыскать, Тимоху этого со слугой, но это уж как повезет, как кости лягут. А вообще, очень хорошо, что удалось перехватить столь важный для притихших мятежников груз! Теперь уж не будет у шпыней в достатке ни оружия, ни денег. Однако с течением времени может прийти следующий караван – у Витовта средств хватит. Значит, по Витовту и надобно бить, нанести превентивный удар. И сделать сие – проще пареной репы! Мало у литовского князя врагов? Да те же ливонские рыцари с удовольствием поквитаются за Грюнвальд, а еще есть Ягайло, король Польши, кстати, брат – то ли двоюродный, то ли сводный – Витовта. Еще можно богатые прибалтийские города натравить – Ригу, Ревель. Дерпт… и псковичей – да-да, псковичей – обязательно. Только так все обставить, чтоб большой войны не было, а были бы мелкие приграничные стычки – но весьма многочисленные, болезненные, опасные! В перспективе же – и вообще заменить Витовта каким-нибудь послушным человечком, может быть, даже каким-нибудь немецким принцем – Гогенцоллерном или Бранденбургом – в германских-то землях принцев хоть отбавляй…

А с другой стороны – немецкий принц на литовском троне это уж слишком! Перебор, да, народ не поймет, не воспримет. Иное дело, ежели кого из своих, русских удельных князей, посадить, можно даже и какого-нибудь балбеса, только с добрыми советниками-боярами. А что? Выгорит! Все крупные феодалы – магнаты – в Литве – русские, мелкие – шляхта – по большей части – тоже. Неплохая идея… но – на будущее. Покуда надобно власть и положение Витовта ослабить – а то слишком уж зазнаваться стал, псинище! Совсем оборзел, императорской властной руки не чувствует. Ничего! Скоро почувствует. Значит, так… Тайное посольство к магистру Ливонского ордена, тайное посольство к епископу рижскому, к епископу дерптскому, к королю польскому… и к римскому папе Мартину, бывшему кардиналу Одонне Колонна, обязанному лично Егору тиарой. Тоже пусть какую-нибудь пакость придумает… типа – Витовт-то мол, князь не настоящий, негоже добрым католикам этого язычника свирепого на шее своей держати! А, буде, за дальностью расстояний – где Новгород, и где Рим! – забыл папа Мартин все свои обязательства, так живенько ему об этом напомнить и, ежели что, прикормленного дешевыми кредитами общества аугсбургских банков «Фуггер и князь» неаполитанского короля натравить! Пущай потом папа в замке Святого Ангела – бывшем мавзолее императора Адриана – отсиживается в страхе да тоске.

Ах, Витовт, Витовт… Напакостить решил? Ла-адно. Посмотрим, кто кому больше напакостит.

Старший пристав тысяцкого новгородского суда по всей Торговой стороне Михайло Рыков лично сам прочесывать заросший, словно лес, сад на окраине Плотницкого конца не поехал, лишь отправил своих людей, тщательно перед этим проинструктировав. Все ценные указания сводились к одному – глянуть, что там, в саду этом, творится, есть ли какие убежища, игорные дома, усадьбы – там и поискать, и поспрошать о шильниках с приметами известными, да о девках – одна светлая, чуть скуластая, тощая, вторая – постарше – рыжая, в теле. О рыжей-то, кстати, уже более-менее известно было – что зовут Глафирой, что корвища да беглая холопка. Вторую – светлую, тощую – с нею частенько видели, да толком не знали.

– Там их усадебка, – вел стражников некий «гулящий Савелий», пристава Рыкова человек. – Вона, по краю леса, за ветлами.

Савелий человече дюже высокий – ходячая верста – ноги длинные, шаги быстрые, увязавшийся с отрядом Авраамко едва за ним поспевал, а, впрочем, и не он один – и многие стражи роптали: погодь мол, друже, маленько, дай чуток отдохнуть.

– Усадебки глянем, там и отдохнете, – ухмылялся щербатым ртом проводник. – Шагу-то прибавьте, не то и до ночи не успеем.

Усадебки – мелкие, забор да кривая избенка, редко – амбар – тянулись по кромке орешника одна за другою, где-то явно жили – топили печки, что-то готовили, копошились на огородах, а кое-где все казалось заброшенным – неуютным, заросшим сорной травой.

Пока в одну избенку заглянули, с хозяевами поговорили, пока в другую – и все по дождю; день сегодня уж такой выдался дождливый, пасмурный, промозглый. Хоть и лето еще, а ветер-то с Волхова дул холодный, выстужливый, Авраамка в суконном, накинутом поверх рубахи армячке аж продрог, бедолага.

Правда, свезло – про девок узнали быстро, да туда, куда показали, и двинули – на угол, к болотистой, с коричневыми лужами, улице Запольской. Там усадьба стояла, неприметная, с покосившимся забором и, похоже, пустая.

Испросив разрешения, Авраамка через забор перемахнул, глянул да махнул рукой:

– Нет никого.

– Нет-то нет, – зайдя в избу, Савелий внимательно зашарил глазами. – Да недавно были. Вон и корочка черствая, вон и кочерыжка, и горох в горшке.

Тут, как назло, дождь припустил с новою силой, и все, кто во дворе был, в избенку забились, да на небо угрюмо поглядывали – а там-то повсюду сизые тучи, никакого просвета не видно.

– Здесь и переждем, – решил за всех проводник. – Вон у них – корки морошковые да брусница с сушеной малиной – печь запалим, вскипятим варево, а то у все кишки выстудило. Огниво у кого есть? Ага… А ты, малой, возьми вон котел да метнись-ко к колодцу.

– Такой день, что можно и с неба водицы набрати, – хохотнул кто-то из стражей. – Ни конца этому дождищу, ни края.

Взяв котелок, Авраамко побежал к бревенчатому – в углу двора – срубу-колодцу, водицы набрал… едва прибежал, тут же послали за хворостом.

– Вона там, за заборчиком, погляди.

Пришлось бежать, а что делать-то? Не ослушаешься же старших. Выскочил отроче с усадьбы через узкий лазок, под деревьями – чистый лес кругом, тут и дождило не так! – прошелся… И внезапно увидел черного, с белыми подпалинами, пса. Пес не лаял, а эдак умоляюще смотрел и скулил, словно бы звал куда-то, отрок за ним и пошел, да, наткнувшись на изрядную кучу хвороста, кинулся, потянул ветку…

Глянь! А под кучей-то рука показалась! Бледная, холодная, женская…

Бросился Авраамко назад, а пес – за ним, и все по-прежнему скулил, не лаял.

– Эй, эй! Там, в хворосте, рука мертвая.

– Рука, говоришь?

Тут и Савелий из избы вышел, и стражи один за другим в лаз протиснулись. Так и нашли рыжую Глафиру. Под кучей хвороста. Мертвую.

Савелий наклонился, распахнул на трупе одежку:

– Быстро зарезали, справно. Настоящий убивец бил!

Вернувшись в Новгород, великий князь выслушал доклад Рыкова вполуха – ему сейчас не было особенного дела до всякой мелочи, голова болела о крупном – о Витовте. Призвав на тайный совет архиепископа Симеона, тысяцкого и посадников, Егор поделился со всеми своей тревогой, заодно предложил и план, одобренный всеми единогласно. Уже назавтра отправили посольства в Ригу, Дерпт, Ревель, к рыцарям и в Польшу, к Ягайле, а также – к римскому папе.

Старший дьяк Федор, воспользовавшись попутными судами новгородского «заморского гостя» Михайлы Острожца – давнего знакомца Егора, – отправился в Любек, кое-что уточнить да разузнать побольше.

Вожников мог бы быть доволен собой, если б не родная супруга: та все время пилила, дескать, не сам по себе Витовт воду мутит, а совместно с дочкой своею, скромной инокиней, а в недавнем прошлом – великой московской княжною, женой князя Василия Дмитриевича. Князь Василий, как докладывали соглядатаи, сидел себе на Москве смирно, особо не буйствуя, слушал по вечерам странниц да лечил свои больные суставы какой-то жутко пахнувшей мазью. То же касалось и инокини Марфы, в миру Софьи Витовтовны.

Однако Еленка в кротость ее не верила.

– Яко волк лесной траву ести не будети, тако же и Софья, змеища! На все готова, ради того, чтоб нам отомстить, и чтоб назад все вернуть – отдала бы многое.

– Ну, из монастыря-то, чай, в мирскую жизнь путь заказан, – спокойно напомнил князь. – Уж как бы ни хотела Софья, а не вернуться уже. Напрасные хлопоты! Да ее, буде сан монашеский сбросить захочет, даже сам родной батюшка не поймет.

– Сан-то она не сбросит, – княгинюшка покусала губы. – И в мир не вернется, так. Однако ж отомстить может. Мыслю так – спит и месть свою нам с тобой видит! Ох, надо было ее тогда… не в обитель Божию, а так… понадежней.

Пряча усмешку, Егор обнял жену за плечи, поцеловал с нежностью в шею:

– Ах, милая! Какими-то ты негуманными категориями мыслишь – сплошные средние века… Хотя, тут и есть средние века, что уж и говорить-то! Слушай… а давно мы что-то пиры не устраивали! Даже на радостях встречи… все не до того было как-то.

– Пир – это б и славно! – обрадовалась, встрепенулась княгиня. – Только не на московский, а на наш, новгородско-немецкий манер – чтоб с танцами, чтоб и женщинам можно было за одним столом с боярами посидеть, песен попеть, поплясати.

Вожников с удивлением приподнял левую бровь:

– Ну ты сказанула, Лена! Чтоб и женщин… Хотя, с другой стороны – посадника Алексия Игнатьевич жена, Мария Федоровна, насколько знаю, петь очень любит, думаю, что придет, мужа не побоится… И тысяцкого супруга, и…

– Да они ж все в возрасте уже! – резво – пожалуй, слишком резво, чем следовало бы православной правительнице – возразила Еленка. – Надо кого помоложе позвать, из боярских дочерей даже…

– Ой, не пустят бояре дочерей, ты же знаешь!

– Это смотря кто. Вон, у Онциферовичей в роду такие огонь-девки, их только позвать. И у Мишиничей. А у тысяцкого вообще жена молодая. Да пусть попробуют не пустить! И ты со своей стороны, как просвещенный деспот, обязан…

– Погоди, погоди, – нахмурился князь. – Ты почто обзываешься-то? Иль я тебя чем обидел?

Княгинюшка непонимающе захлопала ресницами, повела плечом:

– А я что? Я ничего. Что я такого сказала-то?

– А деспотом меня кто обозвал, не ты? Хорошо не сатрапом!

– Сатрап – это в гиштории древней, у всяких там парфян да персиян, а деспот – к православию ближе: правитель и правительница, по-гречески – деспот и деспина.

– А, – улыбнулся Егор. – Ты в этом смысле…

– Вот что, надо иностранцев пригласить! – вдруг встрепенулась Еленка. – Да чтоб с женами и дочерьми, тогда и у нас повод есть – перед Европою лицом в грязь не ударить.

– Иностранцев? – князь почесал за ухом. – А не много ли им чести будет? На подворьях-то, чай, народ все незнатный. Разве что олдермена готского двора пригласить, Магнуса Олензее, так он пьяница запойный…

– И ничего, что пьяница! Вот супруга-то за ним и последит, не даст напиться, – рассмеявшись, государыня расправила плечики и потянулась. – И вовсе герр Магнус не пьяница, просто человек он такой, веселый. Вино да, любит, но пуще того – молодых да красивых девок.

– Во-во… а мы боярских дочерей позовем! То-то конфуз.

В этот момент в дверь, постучавшись и почтительно посопев, заглянул мажордом Феофан. Поклонился – больше Еленке, чем князю, так и все бояре кланялись, наверное, инстинктивно чувствуя в Егоре Вожникове человека не совсем понятного, чужого, Елена ж Михайловна была для них в доску своей, к тому же в глазах многих – хитрой, коварной, жестокой. Грозной, уважительно говоря.

– Вестник к вам, государи, от нижегородского князя Ивана Борисовича!

– А, – радостно покивал князь. – Дружок старый, Иван Тугой Лук, говоришь, вестника прислал? Верно, от себя и от братца своего, Данилы. Верно, на охоту хочет позвать. А что, Елена Михайловна, съедим? Давненько я в Нижнем не бывал, поохотимся, опять же – пир, а заодно и глянем, что там к чему.

Егор на секунду замолк, Феофан же, моргнув, осторожно осведомился, когда приглашать вестника?

– Да сейчас и зови, – махнул рукой Вожников. – Чего тянуть-то?

Еленка тотчас же согласно кивнула, задумчиво устремив васильково-синие очи к потолочным балкам – прикидывала по поводу Нижнего, охоты и всего такого прочего.

Явившийся вестник – боярский сын Федосей Мухин, высокий, но узковатый в плечах, парень с пшеничной бородкой и ясными светло-серыми глазами – поправил накинутую поверх синего, с серебряным шитьем, кафтана, отороченную куньим мехом епанчу и, вытащив из-за пояса послание, с поклоном протянул его князю:

– Вам, великий государь, лично в руцы передать велено.

– Угу.

Кивнув, Егор обрезал печати поданным супругою ножичком – интересно, она сей клинок всегда с собой таскала, что ли? – и, развернув свиток, негромко прочитал вслух:

– Императору и великому князю Иван Борисович Тугой Лук из Нижнего Новгорода челом бьет и просит пожаловати… Ну, вот! – Вожников вскинул глаза. – Говорил же – в гости зовет.

Елена покусала губу:

– Ты, милый, чти дальше. А вестника пока отпусти… пущай в людской кваску с дороги выпьет да поснедает малость.

– Да, да, – согласился князь. – Ты иди, боярин.

Вестник, поклоняясь, вышел, затворив за собою тяжелые створки дверей, и Егор продолжил чтение, кое-что пропуская, но выделяя голосом главное. А ведь было что выделять!

– Юрка Звенигородский, песий сын, полки у наших окраин собирает, грит всем, мол, от чумы ушел, а язм-то мыслю – напасть похощет в самом скором времени… Слыхала? – глянув на жену, князь всплеснул руками. – Опять этот Звенигородский Юрик быкует, тля! И пяти лет не прошло, как он Нижний захватывал, да дали тогда по рукам, помнишь?

– Помню, – охотно покивала Елена. – Сама тогда войско и отправляла. Ты где-то в отъезде был.

Вытянув ноги, Вожников с некоторой нервозностью побарабанил пальцами по подлокотнику кресла:

– Полки, вишь, собрал… Ну, Юрий Дмитриевич, что ж тебе не уняться-то никак?

Сын Дмитрия Донского, младший брат московского князя Василия Юрий Звенигородский и Галицкий, откровенно говоря, представлял собой большую проблему для единства с таким трудом собранной Егором и Еленкой Русии. Умный, амбициозный, решительный, к тому ж – меценат и вообще человек не особенно злобный, Юрий Дмитриевич прекрасно осознавал все свои права на Московский престол… как и на некоторые другие. Исходя из древнего лествичного права, он, как следующий по старшинству брат, вполне законно мог наследовать Василию. Он, а не сын Василия – тоже Василий, Василий Второй, в реальной истории – Василий Темный, пройдоха, честно сказать, тот еще. Опять же, в реальной истории все это вызвало настоящую гражданскую войну, в узких кругах историков известную как «феодальная война второй четверти пятнадцатого века», в ходе которой Юрий Дмитриевич и его подросшие сыновья – Василий Косой и Дмитрий Шемяка боролись с Василием Васильевичем за московский… уже почти что российский… трон. Ко всему этому кровавому переделу приложила руку и Софья Витовтовна – как же без нее-то? – облыжно обвинив соперников в краже драгоценного пояса. С этого-то инцидента и началась заварушка… Началась бы… коли б все шло, как шло.

А ныне, сейчас, московский князь Василий по сути-то не у дел, только своим княжеством и правит, сидит себе тихонько – супруга-то Софья – в монахинях, так и некому подзуживать… Хотя, верно, все ж интригует инокиня Марфа, обитель-то – в кремле, рядом.

И вот вам Юрий Дмитриевич, энергичный и деятельный. А вот его полки – у границ Нижегородского княжества, которое князь давно считал своим. Что дальше? Междоусобная война? К тому все и идет, похоже. Надо ехать, самому ехать, с посольством, с дружиной малой – разрулить, покуда не пролилась кровушка. С великим князем бодаться у Юрия – силы не те. Одно дело, болтать, мол, государь-то – худородный, из какого-то там захолустного Заозерья, а жена его так и вообще – в татарском плену была, а что там с пленницами делали, всем хорошо известно… Одно дело – болтать, шептаться, и совсем другое – пойти на открытый конфликт, где Юрий – совершенно без шансов… если один. А если союзники? Тот же Витовт… Не-ет, Витовт сразу не будет встревать, слишком уж осторожен, а вот деньгами помочь может, ну и обещаниями – как же без этого?

– Верно, спелся с Витовтом наш звенигородский черт, – Елена словно подслушала мысли мужа. – Иначе с чего б осмелел так, полки вывел? Дать бы ему по рогам, чтоб на чужой каравай рот не разевал. Видать, с братцем своим, Василием, снюхался, с Софьей – а с Витовтом уж через нее… Ух, гадина ядовитейшая!

Синие глаза княгини вспыхнули ненавистью. Елена явно жалела, что когда-то не лишила Софью Витовтовну жизни, а ведь могла бы! Нынче бы легче было, да. А сейчас уж поздно, уж те, кому надобно, сговорились.

– Поеду, – решительно заявил князь. – Завтра же в путь и отправлюсь.

– Я с тобой!

– Нет! Здесь останешься… мятеж тлеет, забыла? Ежели что – дави со всей строгостью.

– Ох, супруг мой, – поднявшись, Еленка уселась к мужу на колени, обняла, прижалась. – Что-то боюсь я за тебя.

– Зря, – князь поцеловал жену в губы… да едва оторвался. – Ты ж знаешь, я опасность чую.

Княгинюшка с усмешкой взъерошила венценосному супругу волосы:

– Это я чую, милый. А ты меня слушай, я ж худому не научу.

– Да уж конечно!

Егор поспешно согнал с лица усмешку – шуток на подобные темы супружница не любила, искренне полагая, что все успехи мужа достигнуты благодаря ей. Князь ее в этом не разубеждал – к чему?

– Ах ты, моя милая…

Погладив жену по волосам, Вожников снова поцеловал ее в губы, на этот раз долго, так что почувствовал, как между ним и Еленкою словно бы проскочила искра. Князь живенько расстегнул пуговицы на сарафане супруги, потрогал под тонкой рубашкою грудь… Княгиня сверкнула глазищами, окатив мужа васильковою синевою с головы до ног, в этой-то синеве – тягучей, не отпускающей, сладкой – Егор и тонул, погружаясь в пучину внезапно нахлынувшей страсти.

Упал на пол сарафан… На миг соскочив с колен Вожникова, Еленка сама сбросила сапоги, стянула рубаху… и столь же проворно освободила от одежки супруга, уселась вновь на колени, уткнулась горячей упругой грудью, закусила губу… и, закатив глаза, застонала, чувствуя на спине сильные мужские руки…

Подлые убийцы и тати, Тимофей с Ондреем пробирались по правому берегу Волхова к Ладоге. Шли рыбацкими тропами, но больше – чащобой, болотами, по лесистым холмам, переваливая по урочищам с сопки на сопку. Таились.

– Мы что, обратно идем? В Ладогу? – когда путники остановились ненадолго перевести дух, спросил, наконец, Ондрей.

Надменный спутник его неожиданно расхохотался:

– В Ладогу нам не надо, друг мой. Нам нужно в Любек, и как можно скорей. Думаю, успеем.

– В Любек?! – молодой тать непонимающе хлопнул глазами. – Зачем?

– Затем, что задание свое мы провалили, – холодно пояснил Тимофей. – Корабли потеряны. Оружие, серебро мы не привезли. К чему пробираться в Новгород с пустыми руками? Чтоб нас там схватили? Старший дьяк Федор да пристав судебный Рыков работать умеют, небось, отыскали уже все наши лежки…

– Но мы же всех…

– Я хотел сказать – могли отыскать. Всегда надо исходить из худшего, друг мой.

Назидательно помахав пальцем, украшенным золотым, с крупным синим камнем, перстнем, главарь ухмыльнулся. Убивать напарника он пока не хотел – столь ловкий и способный к душегубствам человек мог еще сильно пригодиться, к тому же вместе веселей, да и безопасней. Что же до того, чтобы посвятить его в свои планы – так почему бы и нет? Не то чтобы это было так уж и нужно, просто… наверное, Тимофею-Михаэлю, несмотря на внешнюю надменную невозмутимость, все же хотелось выговориться, оправдаться за поражение, да и просто – сохранить лицо. А самое главное – чтоб напарник ему по-прежнему верил, верил в его способности, ум и силу.

Тимофей покусал губу… что ж…

– Тот… великий человек, кто дал нам деньги, оружие, кто послал корабли – очень могущественный и почти всесильный. Его люди достанут нас почти везде, кроме разве что какой-нибудь гнусной дыры, в которой я вовсе не намерен отсиживаться всю свою жизнь. А поэтому…

Главарь вдруг замолк – показалось, будто невдалеке, на пригорке, хрустнула сухая ветка… словно бы под чьей-то ногою.

– Да нет там никого, господине, – нетерпеливо махнул рукой напарник. – Просто ветер. Вряд ли нас будут искать в Ладоге, скорее уж в Новгороде или даже в Русе… Так что поэтому?

– Поэтому нам нужно превратить свое поражение в победу, – веско пояснил Тимофей. – Оружие и деньги мы вывезли вовремя, кому надо раздали… а то, что все было немного иначе, наш сюзерен откуда может узнать?

– Хэ! Задачка нехитрая! Да тут же…

– Правильно – со слов корабельщиков, точнее – с их доклада герру Якобу Штермееру. А если его не будет, так и докладывать им будет некому… поверь, друг мой, они и не станут никого искать. Люди императора их, скорее всего, отпустят… я имею в виду простых моряков, не капитанов. А до этого у нас еще есть время.

– Время, чтобы добраться до Любека и убить, – откровенно продолжил Ондрей, искоса глядя на старшого.

Тот довольно кивнул:

– Именно. Ты схватываешь все на лету, друг мой.

– А золото, серебро? Ну, на дорогу.

Тимофей улыбнулся:

– Кое-что есть. А кончится – есть мелкие торговцы, всякие там мастеровые и прочие. У них, по мере надобности, и возьмем, чего раньше времени думать – дело-то пустяковое, да и…

Не закончив фразу, он вдруг снова прислушался… и вытащил из-за голенища нож:

– За нами идет кто-то.

– Конечно, идет, – глухо хохотнул Ондрей. – Только не думаю, чтоб за нами. Мы ж на рыбацкой тропе, вон и кострище! Да мало ли кто может быть в лесу летом?

– Да, пожалуй, – главарь согласно кивнул и сквозь заросли ив посмотрел на широкую ленту реки, до боли в глазах блестевшую отраженным солнцем. – Тогда не стоит их убивать – к чему привлекать внимание? Идем, друг мой, идем! Торговые суда молодого боярина Василия вот-вот отправятся в Ригу. А оттуда легко добраться до Любека. Вперед!

На пиру у великого князя, как водится, присутствовал весь новгородский бомонд, вся элита, как велено, с женами и дочерьми. Посадники, тысяцкий, архиепископ, олдермены готского и немецкого домов, и даже несколько художников, недавно явившихся по приглашению владыки Симеона подновлять иконы в храме Святой Софии. На их приглашении настояла великая княгиня Елена Михайловна, возжелавшая увековечить свой образ на манер западноевропейских принцесс – картиною или хотя бы небольшим медальоном, а лучше – и тем, и другим.

Художники – молодые патлатые парни, коих Вожников звал про себя волосатыми хиппи, поначалу держались скованно, краснели, словно юные боярышни под зорким приглядом матушек, и лишь когда малость выпили, да когда великая княгиня сама подсела к ним – тогда разошлись, заулыбались, и вообще, стали держать себя вполне светски… чего никак нельзя было сказать о некоторых посадниках и их супругах. Закондовели черти старые, чего уж! Впрочем, им тут, похоже, вполне даже нравилось – сидели себе тесным кружком, по-старому, квасили, болтали, чокались время от времени с князем… а их жены да дочки – за соседним столом, рядом. Кстати, не скучали, особенно когда приглашенные музыканты грянули плясовую, а великий государь тут же дал отмашку в лучших традициях советского кинематографа:

– Танцуют все!

Весело было… Правда, не дрались – побаивались князя, знали, у того удар хорошо поставлен, прилетит так прилетит, мало не покажется! И правильно боялись – пьяных драк за столом Вожников не любил и порядок наводил самолично, дабы не обидеть разошедшихся сановитых выпивох: ведь одно дело, когда тебя слуги за шкирку выкинут, хотя бы и по приказу, и совсем другое, когда сам великий государь руцей приложится. То и за честь!

– Эх-ма, эх-ма! – наяривали музыканты.

Гуслями да рожками выли, ухали басовыми толстострунными гудками, стучали в бубны, барабанили в дискоритмах Золотой Орды, коим князь Егор в свое время научил тамошнюю кафешантанную певичку Ай-Лили, с тех пор заматеревшую не хуже российских эстрадных див. Правда, у Ай-Лили, в отличие от последних, хоть талант был и голос…

Посадники Алексей Игнатьевич да Иван Богданович, а с ним старые бояре Мишиничи, хватанув винища, пустились вприсядку с молодыми боярышнями, ногами махали так, что Егор знаменитую песню про зайцев вспомнил и все, что потом воспоследовало. Витрины, правда, не били – за неимением чего-то подобного, но бокалы цветного муранского стекла… и местного стекла тоже – летели на пол регулярно.

Улучив момент, княгинюшка подсела к художникам, да сразу же и начала запросто, как у супруга любимого научилась:

– А что, парни, портрет нарисовать не слабо ль?

Похожие, словно близнецы-братья «волосатые хиппи» переглянулись:

– Чей портрет, великая государыня?

– Да мой, чей же еще-то? – фыркнула Елена. – А потом – и великого князя можно. Но сначала – мой. Так сможете?

– Да, княгиня великая, запросто! Мы в Милане учились и в Падуе. Не сомневайтесь даже, изобразим в лучшем виде.

– Лучше не надо, – княгиня скромно потупила очи. – Рисуйте, как есть – красивую. Оплата по готовности, ну и небольшой задаток – на кисти, краски и прочее. Знаю, во Флоренции по флорину в день платят, я же вам дам вдвое, каждому, только срок работы – месяц. Коли согласны, завтра приходите, по паре дюжин золотых получите.

Художники обрадованно переглянулись, но тут же сникли:

– А как же Святая Софья? Мы ж на нее подрядились?

– Подождет Святая Софья! – поднявшись на ноги, повела бровью Елена Михайловна. – С владыкой Симеоном – договорюсь.

Как только их высокородная собеседница отошла, парни чокнулись с такой силой, что едва не разбили бокалы:

– Белиссимо!

– Микеле в Милане помнишь? – выпив, шепнул один другому.

– Это пьяницу-то?

– Не, пьяница – это Никола, а Микеле – приказчик в банке.

– Ну?

– Так он как-то хвастался, будто по шестьдесят флоринов в год зарабатывает. А у нас-то за месяц столько выйдет! Вот повезло-то, братец, – теперь только работай. Ты – большой портрет, а я – медальоны.

Музыканты заиграли потише, разухарившиеся гостюшки вновь уселись за столы да продолжили славить хлебосольных хозяев – государей.

– Князю великому…

– Княгинюшке Елена Михайловне…

– Слава! Слава! Слава!

Егор поставил на стол большой кубок, закусил пряником – больше есть не хотелось вовсе, насытился, придется завтра жирок сбросить – побегать или кому-нибудь из дружинников организовать хорошую тренировочку.

Рядом, за спиной, кто-то покашлял. Вожников повернул голову и с неудовольствием глянул на поклонившегося Феофана, мажордома-тиуна:

– Ну что там еще? Опоздал кто, да теперь страшится войти?

– К тебе вьюнош один, господине. Говорит, по срочному делу, из самой Орды! А еще сказал, что, мол, князь великий знает его хорошо.

– Знаю? Из Орды… Гм… Он где сейчас?

– В людской ждет. Прогнати, сказать, чтоб завтра приходил?

– Ладно… Раз уж знакомый, так гляну быстренько.

Князь поднялся с лавки и, бросив жене: «Милая, я сейчас» – быстро пошел к дверям.

Дожидавшийся в людской молодой человек лет двадцати, в короткой желто-красной бархатной куртке, в европейских штанах-чулках шоссах, стройный, с копною русых волос, при виде князя поспешно снял берет с длинным пером и, поклонившись, сверкнул черными, как ночь, глазами:

– Княже!!!

– Азат! – князь Егор сразу признал своего ордынского друга-врага, несостоявшегося убийцу. – Ты что так нарядился?

– Я здесь в тайности, великий государь, – покусал губу молодой татарин. – И я нынче не я, а уста великой царицы Айгиль-ханум.

– Та-ак! Уста, говоришь? Ну, так не стой, рассказывай… да сперва сядь, испей вот кваску.

Нехорошее предчувствие охватило вдруг Вожникова, вот уж поистине – беда не приходит одна, точнее – одна плохая весть влечет за собой другую.

– Плохи дела, князь Георгий! – тихо промолвил Азат. – Подлые царевичи, сыновья покойного Тохтамыша, вновь подняли мятеж, их войска осадили столицу. Мало того – с севера идут ватаги разбойников хлыновцев. Мы не справимся без твоей помощи, великий князь! И время – дорого.

– Черт! – Егор, не сдержав эмоций, выругался. – Вот вести так вести. То один, то другие… Да что они, сговорились, что ли? Впрочем, очень может быть, что и сговорились. Господи… Час от часу не легче!

Глава 8

Трубы трубили поход

Лето – осень 1418 г. Русия – Любек

Князь Егор недолго думал, как быть. Собирать, сколь возможно быстро, войска, призывать под стяги верных вассалов, да идти выручать Айгиль, дабы не допустить возрождения у своих южных границ старой, разбойничьей и работорговой Орды – а именно такая она и будет в случае прихода к власти кого-нибудь из сыновей Тохтамыша, давних союзников Витовта. И без особой разницы, кто там будет – Кадыр-берды, Джабар-берды, Кепек… или даже – ежели жив еще – неуловимый Джелал-ад-Дин, самый яростный противник великого князя. Кстати, и давнего знакомца – царевича Яндыза нельзя сбрасывать со счетов, сей авантюрист и бродяга долго подвизался при дворе московского князя Василия, вполне может получить от него тайную поддержку… как и от Витовта. Впрочем, от Витовта – все они могут.

В поход, в поход! Немедленно! Пусть бьют боевые барабаны, призывно пусть трубы трубят! Тем более через Нижегородское княжество как раз по пути – заодно и разобраться там с претензиями Юрия Звенигородского к тамошним князьям. Лучше бы замирить, конечно, не хватало еще в собственных землях смуты. Черт! Хлыновцы еще, и эту вольницу усмирить надобно… хотя легче направить в нужное русло – пограбить, по старинному обычаю, богатые ордынские города, те, что отпали от великой ханши Айгиль и подались под алчные длани узурпаторов.

Потянувшись, князь поднялся из-за стола и подошел к развешанным по стенам горницы доспехам, выбирая, какой лучше выбрать? Черненый, миланской работы, панцирь? Или нюрнбергский полный доспех? Или эту вот бригантину с золотыми лилиями французского короля Карла? Нет, для Орды, да для русских земель надо что-нибудь породнее; не выпячивать свой имидж ливонского курфюрста и императора Священной Римской империи, а всячески подчеркнуть образ русского великого князя, не чужого и для Орды. Мало ли на Руси ордынцев? Да как хан Узбек объявил государственной религией ислам, так полным-полно народ отъехало, из самых знатных татарских родов. Все – на Русь, правда, и в Литву тоже – но куда меньше.

Вот! То, что доктор прописал! Вожников с улыбкой погладил ладонью кольчатый, с позолоченными стальными пластинами, колонтарь, над которым, отливая матовым блеском, висел боевой шелом ордынского – восточного – типа, вытянутый, с украшенными узорочьем нащечниками и наносником-стрелою. По краю шлема шла какая-то надпись затейливой арабской вязью, верно, призывала благословенье Аллаха.

– А что ты салад не наденешь? – тихою сапой подобралась сзади жена.

Да так неслышно подошла, князь не повел и ухом, лишь повернувшись, взял княгиню за руку:

– А-а-а, вот и солнце мое! Салад, говоришь?

Елена повела плечом:

– Ну да! Карла французского подарок.

– Это с колонтарем-то его надеть советуешь? – хохотнул князь.

– Да что я, дура? – княгинюшка возмущенно фыркнула и махнула рукою. – Я думала, ты панцирь миланский оденешь… Но раз колонтарь – тогда шелом или мисюрка. И – сабля, не палаш.

– Ты думаешь?

– Сабля к шелому ордынскому куда больше подходит.

– Ну, как скажешь, милая.

В темно-голубом, с шелковыми серебристыми вставками и глубоким вырезом, бархатном платье, сшитом по последней бургундской моде, со стягивающим солнечно-золотистые волосы, усыпанным самоцветами обручем, великая княгиня смотрелась настолько загадочно и заманчиво, что Егор обнял жену за шею и, крепко поцеловав в губы, восхищенно потряс головой:

– Ты у меня, как пиковая дама!

– Вот уж неправда! – забавно наморщив лоб, возразила Елена. – В гаданьях я всегда червонной дамой была.

Князь покладисто согласился:

– Ну, червонная так червонная, спорить не буду. Ты что пришла-то? Спросить хотела чего?

– Просто так заявилась, тебя проведать – нельзя?

– Да можно, милая…

Покусав губы, княгинюшка вдруг прижалась к мужу щекой и тихонько молвила:

– Может, думаю, посоветуешься ты со мной, как обычно делал. Дело-то непростое, я ж вижу.

Егор погладил супругу по волосам и вздохнул:

– Непростое – да.

– Так что ж совета не спросишь, любый? – В синих глазах княгини вспыхнули золотистые искорки. – Или тебя когда подводила, плохое советовала?

Елена говорила тихо, но весьма уверенно, еще бы – если б не ее советы, так где бы был сейчас князь Егор? И вообще – кем бы?

– Позже хотел поговорить с тобой, милая, – ничтоже сумняшеся, соврал князь. – Вот выберу доспехи и…

– Так выбрал уже! – княгинюшка звонко расхохоталась, показав крепкие белые зубки. – Колонтарь, сабля, шелом. Выбрал, а теперь – спроси. Что в этом походе самое трудное? Небось, Витовта интриги?

– Да черт с ним, с Витовтом, – с досадою отмахнулся Вожников. – Мне б своих князей примирить.

– Звенигородского Юрку да нижегородского Ивана Тугой Лук?

Егор хмыкнул: что ни говори, а родная супружница была очень неплохо осведомлена обо всех местных фигурах, даже, пожалуй, куда лучше, нежели сам князь. Ну, так ведь местная! С детства в этом соку варилась, сплетни да слухи слушала.

– Я бы, конечно, Юрию какие-нибудь другие земли пожаловал вместо Нижнего, – задумчиво произнес князь. – Да вот возьмет ли? По характеру-то он горд, неуступчив.

– Уверен в себе зело, – Елена недобро прищурилась. – Думает, все хорошо у него…

– Да ведь так и есть… или?..

– Вот именно – или, – княгиня как-то покровительственно взглянула на мужа и кивнула на лавку. – Присядем, поговорим? В ногах-то правды нету.

– Поговорим, – усевшись рядом с супругой, Вожников задвинул свинцовую оконную раму – день сегодня выдался непогожий – дождливый, слякотный – как бы не продуло любимую женушку. Времена на дворе сермяжные – антибиотиков нет, любая простуда смертельно опасна! А уж если там воспаление легких или бронхит – прямая дорога в могилу, без вариантов, не помогут ни доктора, ни ведьмы.

– У Юрки Звенигородского сыновья есть, – примостившись поудобнее, все так же негромко продолжала княгиня. – Отроцы, но уже не малые. Старший – Василий, лет осьмнадцати, а младшему, Дмитрию, пятнадцать, но заводила – он, младший. Себе на уме братцы, нраву буйного, батюшку своего не особенно чтут, что хотят, то и воротят. Вообще, – Елена осуждающе покачала головой. – Такая уж молодежь нынешняя! Наглая, буйная, неуважительная – старших ни во что не ставят.

– Ой-ой-ой! – засмеялся Егор. – Ты что разворчалась-то, иль сама уже старушка?

Еленка отмахнулась:

– Да ну тебя! Слушай, что говорю, лучше.

– Так я слушаю, слушаю.

– Ну, вот, – княгиня шмыгнула носом. – Ты, любый, покуда идешь с войском к Нижнему, не поспешай зело. Часть войска отправь, а сам с малой дружиною по пути в Галич заедь – Василия да Дмитрия Юрьевичей проведай. Ты ведь для них, ежели на немецкий лад – сюзерен, а они – твои вассалы. И дети Юрия, и сам Юрий. Он сыновей-то в поход покуда не взял, в Галиче – за боярами для пригляду – оставил.

– Откуда знаешь? – вскинул брови Егор.

– Сорока на хвосте принесла!

Еленка весело расхохоталась, как делали все тогдашние люди, старательно смеявшиеся над любым пустяком – не так уж и много было радостей в жизни, так почему ж и над пустяками не посмеяться, если смешно? Поначалу эта привычка несколько раздражала Вожникова, но вот сейчас ничего, смирился, даже и сам иногда хохотал по любому поводу.

– Вестника я расспросила, – отсмеявшись, пояснила княгинюшка. – Того, из Нижнего, что письмо привез.

Егор повел плечом:

– Так и я с ним беседовал! Что же он мне-то ничего не…

– А ты про сыновей Юркиных спрашивал?

– Нет.

– Так то-то же! – Елена наставительно покачала большим пальцем у самого носа супруга. – С батюшкой своим Дмитрий да Василий все время ругаются, цапаются – эх, молодежь нынешняя! – однако возраст у них такой, что кого-то для подражания требует. Ну, чтоб было на кого равняться, с кого пример брать, кого похвала – за счастье!

– Понятно, – потер руки князь. – Как мой тренер.

– Кто-кто?

– Говорю, тебя надо подростковым психологом работать. Или уж сразу – психиатром.

Пододвинувшись ближе к жене, Вожников обнял ее за плечи, поцеловал в шею, а затем и ниже – в глубокий вырез бургундского платья, почти что в грудь…

Еленка неожиданно отстранилась – видать, не все еще высказала, не всему научила.

– Еще что-то присоветовать хочешь? – улыбнулся Егор.

Княгиня кивнула:

– Хочу.

– Так говори же!

– Я о Витовте все, – покусав губы, княгинюшка опустила голову, исподлобья посматривая на мужа – вновь подняла прежнюю свою тему. – И о Софье… инокине Марфе. Через нее, через нее, подколодную гадину, Витовт свои козни плетет, сильная от Софьи опасность исходит, я чувствую, знаю… Убить, государь мой! Раздавить змеюку! Давно, давно пора бы…

– Нет! – сказал, как отрезал, князь. – Как это нехорошо, что ли… Мы ее и так – с трона в обитель согнали. Да и Витовт смерти дочери не простит, пуще прежнего обозлится…

– Так он и без того…

– Я сказал – нет!

– Ну, сказал и сказал, – с неожиданной покладистостью согласилась Еленка. – Ты князь – твое дело. Но глазами-то так на меня не сверкай, любый! Лучше иди сюда… ближе…

Чувствуя на плечах и шее властные руки жены, Вожников ткнулся лицом в вырез платья, снова поцеловал супругу в шею, обнял, чувствуя под бархатом зовущую теплоту, обнажил плечи… и грудь… целовал, целовал, целовал, чувствуя, как млеет княгиня…

– Родная моя…

– Милый…

Освободив супруг от платья, сбросил одежку и сам уселся на лавке… Еленка тут же пристроилась на коленях, прижалась, уперлась твердеющей грудью, обхватила ногами, бедрами, обняла – страстно, едва не царапая кожу, прищурилась хищно, словно терзающий жертву волк… Небесной синью сверкнули глаза, рассыпались по плечам волосы, и вот уже послышался едва слышный стон… а затем и стоны, все громче, громче, громче…

Извиваясь, исходя потом, наслаждалась княгинюшка, закатывая к небу васильковые очи, Егор уже и не делал почти ничего – словно обезумев, супруга нападала сама, терзала страстью, и от этого было так хорошо, так… да лучше и нет ничего в целом свете!

Ничего лучше, роднее очей этих синих, нежных перламутрово-розовых уст, теплой шелковистости кожи, водопада медовых волос…

– Ах, милая моя…

– Любый…

Князь отправился с войском в этот же день, ближе к обеду. Шли по большому Московском тракту, намереваясь, повернув через Бежецкий верх, выйти к Угличу, а оттуда уж, через Ярославские и Владимирские земли – в Галич.

Рядом с князем гарцевал на вороном жеребце статный русоволосый молодец в сверкающей на солнце кольчуге и зеленой татарской шапочке – ордынец Азат, посланник великой ханши Айгиль и давний знакомец великого князя.

Еленка махала вслед мужу платком, потом, возвратившись домой, всплакнула, детушек приголубила… Да, позвав няньку с дядькою, прошла в светлицу, живенько подозвав Феофана:

– Ну, что, человеце мой явился ли?

– Явился, великая госпожа, – поклонился тиун. – Как указала – во дворе, за амбарами, ждет, на глазах не мельтешит.

Княгиня прищурилась, сверкнула очами:

– Давай его сюда тайным ходом. Да смотри, чтоб никто!

– Слушаюсь, государыня.

Вызванный великой княгинюшкой человек – неприметный малый, весь какой-то рыхлый, с одутловатым лицом и светлыми, ничего не выражающими глазами – испросив разрешения войти, поклонился:

– Здрава буди, великая.

– Ты, что ли, Осип по прозвищу Чистобой?

– Язм, государыня, – визитер приложил руку к сердцу.

Не особо приметный по внешности, он и одежку носил соответствующую – темненькую однорядку, рубаху серенькую, шапчонку, постолы – так, что по виду и не скажешь, кто – рядович, тиун, приказчик или из мастеров, иль вообще – беглый. Сильного впечатления на княгинюшку Осип не произвел, однако… знающие люди кого попало рекомендовать не будут. Особенно – великой княгине Елене Михайловне, крутой нрав которой все прекрасно знали.

А потому государыня долго не разговаривала:

– Знаешь, зачем зван?

– Догадываюсь, – Чистобой спрятал улыбку. – Только покуда не ведаю – кого и где?

– Москва, обитель Воскресенская, инокиня Марфа, – в телеграфном стиле отчеканила женщина. – Запомнил?

– Да, великая.

– Тогда вот тебе… подойди…

Открыв стоявший на лавке небольшой сундучок, княгиня вытащила оттуда заранее приготовленный мешочек:

– Здесь двадцать гульденов и серебро. Все сладишь – получишь еще три раза по столько же.

С достоинством взяв мешочек, Осип молча поклонился.

– Ну, все, иди… – княгиня махнула рукой. – Да, чтоб не перепутал – инокиня Марфа в миру – Софья Витовтовна… Что глаза выпучил? Да-да, та самая… Иди. Делай.

Выпроводив визитера, Еленка уселась на лавку, да так и сидела, в задумчивости теребя серебряные пуговицы на платье, словно бы кого-то ждала. Так ведь и ждала, правда, недолго – не успел от Осипа Чистобоя и след простыть, как в дверь осторожно постучали.

Княгиня вскинула голову:

– Трофиме, ты?

– Язм, государыня, холоп твой верный.

В отворившуюся со слабым скрипом дверь просунулось загорелое, с черной бородою, лицо, вполне приятное и добродушное с виду… правда, вот глаза – темные, с каким-то желтоватым отливом, жестокие – все впечатление портили напрочь. Впрочем, Трофим обычно умел прятать взгляд… вот как сейчас – негоже перед государыней очами сверкать предерзко!

– Ну, заходи уже, чего заглядываешь? – махнула рукой княгинюшка. – Видел его?

Трофим кивнул:

– Запомнил.

– На Москве при обители Вознесенской поджидать будешь. Как шум подымется – уберешь.

– Слажу, государыня. Слажу!

Перекрестившись на висевшую в углу икону, Трофим низко поклонился и вышел.

– Ну, вот, – довольно потерла ладони Еленка. – Дай Бог, все и сделается. А то некоторые тут начинают – нет, нет, не надо! Чистоплюев из себя строят… Что бы без меня и делали-то?!

– А вот мы тако!

Крепенький парнишка с широким лицом и буйными вихрами, отбив клинок, сам перешел в атаку, от души хватанув соперника по шлему, так, что по всей поляне покатился звон:

– Вот те, брате!

– Ах ты, Митька, та-ак?

Рассвирепев, обиженный замахал мечом, словно ветряная мельница крыльями, обрушив на вихрастого целый каскад ударов… увы, только все больше попадал по круглому небольшому щиту, «ордынскому», как его здесь называли.

– Ну, ну! – подзадоривал Митька. – Как ты там, Вася, не устал? Отдохнути не хочешь ли?

– Я вот те отдохну!

– Ну помаши еще, помаши, чего уж!

– Знаешь что, Митрий, – Василий внезапно опустил меч. – Коли клинки по-настоящему вострые были, давно б от твоего щитка одни кружева остались!

– А вот и не остались бы!

– Да что б ты понимал, брате!

– Да понимаю! Поболе тебя!

Бросив меч, щиты и шлемы, парни встали друг против друга, словно боевые петухи, что по воскресеньям да праздникам бьются промеж собой на базарах, теша не особенно отягощенный мозгами люд.

– Кто на петуха похож? Я?! Ах, ты так, Васька! Ну, держись.

Сжав кулаки, вихрастый двинул братцу в скулу, да промазал, задев по носу, отчего у Василия тут же пошла кровь…

Митрий озадаченно опустил руку… все ж не хотел вот так вот, до крови, родного брата… тем более старшего-то.

– В тень его оттащи, пусть полежит малость! – неожиданно прозвучал голос с краю поляны, где, усевшись на поваленный бурей ствол старой липы, давно уже с интересом следил за обоими статный молодой мужик с красивым лицом и властным взглядом.

– Слугу за водицей холодной пошли, – хмыкнув, посоветовал незнакомец. – Ты, Василий Юрьич, полежи пока малость, охолонь. А у тебя, Димитрий, удар вовсе неплох, да!

От неожиданной похвалы вихрастый довольно просиял, но тут же выпятил грудь:

– А ты кто вообще-то таков, мил человеце? И откуда про нас знаешь? Вижу, одет ты красно.

Вот уж точно – красно, прямо скажем, богато выглядел нынче великий государь Егор Вожников, для-ради встречи с буйными княжичами облачившийся в красного шелка верховой кафтан – чюгу, – отороченный по подолу и рукавам соболиным мехом. Кафтан был перехвачен кожаным, с золотыми бляхами, поясом с привешенной к нему саблей в усыпанных самоцветами зеленых сафьяновых ножнах, и это не считая юфтевых ярко-красных сапог с золочеными шпорами, всяких там браслетов, цепочек, перстней – всего примерно на тысячу гульденов, уж никак не меньше, примерно столько же зарабатывал за год хороший мастер-ювелир где-нибудь во Флоренции или в Новгороде. Гламурный прикид сей великому князю не очень нравился – блестит все, сверкает, шуршит шелком – не мужик, а прости, господи, гетера какая-то, если не сказать хуже! Впрочем, на подростков же нужно было произвести впечатление, а встречали в те времена именно по одежке, в этом смысле старинная пословица отнюдь не лгала.

– Шел тут мимо, гляжу – дерутся, – проигнорировав подавляющее большинство вопросов, ухмыльнулся Егор. – Дай-ка, думаю, посмотрю – сам когда-то в молодости боем кулачным баловался.

– Ну, посмотрел? – Дмитрий пригладил вихры и нахально хмыкнул. – И что скажешь?

– Так сказал ведь уже, – пожал плечами князь. – Удар твой хорош, да плохо, что мимо.

– Чего уж плохо-то? – приподнялся лежащий в теньке Василий. – Иль ты, мил человек, хочешь, чтоб Митька мне совсем челюсть снес?

– Совсем-то не снесет.

Вожников с усмешкою отмахнулся и, хитро прищурив глаза, предложил:

– Хотите, покажу вам удары? Научу, как бить. Пригодится – не всегда кинжал или сабельку выхватить успеешь.

– А и покажи, мил человеце! – азартно воскликнул Дмитрий. – А чего ж?

Егор с готовностью поднялся на ноги:

– Ну, становись тогда уж! Кулак тряпицею обмотай… Сейчас продемонстрирую… а потом – спарринг-партнер нужен… К примеру… – Вожников обернулся на почтительно толпившихся у малиновых зарослей слуг. – Вот тот здоровый парень.

– Антипко! – вихрастый повелительно махнул рукой. – А ну, живо сюда.

– А я пока полежу, – Василий, привстав, завистливо сглотнул слюну. – Погляжу… а потом, может, и сам присоединюся.

– Нет уж, – резко возразил Егор. – С тобою – завтра. Покуда лежи смирно, смотри.

– Мне лежать? – вот и старший братец неожиданно проявил норов. – Да как ты… да я князь, да я…

– Сказано те, лежи, брате! – тряхнув вихрами, примирительно бросил Дмитрий. – Кулаками-то намахаться мы с тобой успеем всегда.

– И то верно, – Василий столь же быстро успокоился. – Полежу. Ванька! Эй, Ванька! А ну, принеси кваску… Вам дати?

– Не-а, – отозвался за всех младшой Юрьевич. – После.

Минут двадцать Вожников показывал юному княжичу удары, потом отрабатывал спарринг, потом…

А потом утомились оба – и сам Дмитрий, и его партнер – верный оруженосец Антипко.

– Ну, молодцы! – хлебнув кваску, искренне похвалил Егор. – И резкость есть, и выносливость… С полгодика тренировок – классными боксерами будете!

– Ты, я вижу, мил человече, боярин знатный, – не в меру любопытный Василий опять подал голос. – Или вообще – князь.

Вожников прищурился:

– С чего сие взял?

– Да с платья твово, – охотно пояснил старший братец – повыше, потоньше, но куда дотошнее младшего. – Чюга аксамитовая – не меньше трех сотен золотых, сапоги – полсотни, с самоцветами сабелька…

– Здорово! – Егор хлопнул княжича по плечу. – А ты, я вижу, парень неглупый.

– Да и я не дурак, – обиженно засопел Дмитрий. – Не токмо биться могу на кулачках да на сабельках. Давно приметил – слуги наши к тебе со всем благоволением… не к каждому так. Меня, кстати, Дмитрием кличут…

– А меня – Василий!

– Очень приятно, – великий государь улыбнулся. – Меня можете звать Егором… или Георгием, как кому нравится. Только называть попрошу – на «вы».

– Почему на «вы»? – переглянулись братья.

– Потому что я не только великий князь, но еще и ливонский курфюрст, да и вообще – император!

– Да ладно! – совсем на манер тинейджеров хором воскликнули братцы. – И откуда же тогда ты… вы тут взялися?

– Проездом, – хмыкнул Егор. – Заглянул в детинец, смотрю – никто из князей не встречает. Тиун ваш, старик, сказал, где искать.

И все равно, подростки до конца не верили, поверили только ближе к вечеру, когда, вернувшись в местный кремль, в палаты свои белокаменные, увидели богато разодетую и до зубов вооруженную дружину! А какие были у дружинников кони! Не кони – птицы, орды! Оба княжича завистливо облизывались, примерно как современные подростки на какую-нибудь «Феррари». Пришлось пару жеребцов подарить.

– Ой, великий князь! Неужто взаправду подарите?

– Сказал же – подарю! Вот прямо сейчас.

– А… каких именно?

– Каких сами выберете! – поднявшись с золоченого – полагавшегося по статусу – кресла, Егор по-отечески обнял обоих парней за плечи. – А ну, пошли, пошли, не стесняйтесь!

Во время пира сели и в карты, Вожников живо научил княжичей подкидному дураку, преферансу и «тысяче», оба братца в этом смысле оказались учениками талантливыми, все схватывали на лету, и младший ни в чем не уступал старшему.

Все неделя, отведенная Вожниковым на обаяние княжичей, пролетела быстро, и не впустую! Каждое утро начиналось с тренировки, затем все трое шли кататься на лодке или лошадях, вечерами пировали, играли в карты, к коим быстро пристрастили и княгиню-матушку, беседовали обо всем. Малолеткам было лестно – как же, сам великий князь с ним разговоры ведет, слушает внимательно, как родной отец, князь Юрий Дмитриевич, не отмахивается, недорослями безмозглыми не обзывает.

О разном говаривали, и о странах иных, и о Новгороде, о Москве, об Орде и обычаях ордынских, и девках, конечно же – тут уж княжичи, в отличие от выдумавших особую средневековую мораль советских историков, особо не стеснялись, хвастались напропалую, правда, речь шла о гулящих девках, знамо дело, не о княжнах, не о боярышнях.

Зашел как-то разговор и о вещах куда более серьезных – о земельных владениях, о наследстве. Дмитрий Юрьевич хвастал, что батюшка вроде бы как обещал ему в удел Звенигород, а Василию – Углич.

– Конечно, с вашего, великого князя, согласия, – поспешно добавил Василий.

– Да уж спорить не буду, – заверил Егор. – Может, и сам вам удел подкину.

– Вот-вот, хорошо бы! – пригладив непослушный вихор, Дмитрий перекрестился и затряс головою. – А мы уж не подведем!

Дядьку своего, московского князя Василия, племяннички откровенно презирали, как и кузена, тоже Васю, будущего Темного.

– Не князь, а какая-то рыбина! Скользкий, себе на уме, – горячился Дмитрий. – Да и Васька малый таков же. По уму – батюшка наш, князь Юрий, Москву бы должен наследовать, коли Василий милостию Божьею помре.

– Вот-вот, – Вожников поднял кубок повыше. – Москву, а не Нижний! И почто только батюшку вашего туда понесло? Может, подбивал кто? Подзуживал?

– Ага, его подобьешь, как же!

Юрий Дмитриевич, звенигородский и галицкий князь, в тяжелом чешуйчатом панцире, с непокрытою головою, опираясь на меч, стоял на высоком холме над Унжей-рекою, с удовлетворением осматривая собственный флот – мощные ладьи-насады, полные воинов, готовых умереть за своего господина. По крайней мере, хотелось в это верить – что готовы… Конечно, ежели б был супостат, вот татары бы или еще кто, как вот не так-то и давно, к примеру, Едигей. Нижегородские же князья, честно говоря, супостат слабый, да и не они нападали первыми. Конечно, князь потратил немало денег для того, чтоб раскрасить образы врагов – Ивана и Данилы Борисовичей – самыми черными красками: и злодеи-то они, и Едигею вроде как помогали, когда он русские земли громил, и постоянно людишек воинских посылают, нападают, гадят исподтишка, хотят все галицкие земли под себя подмять, вот-вот нападут – и тогда горе, горе! Вот за родную-то землицу и надобно нынче постоять, от злодеев оборонити.

Все словеса эти действовали уж на совсем зеленую молодежь, ратники постарше, поциничнее, предпочитали не патриотические призывы и словеса, а вещь куда более конкретную и приятную – деньги. Как человек умный и тоже не лишенный цинизма, Юрий Дмитриевич прекрасно понимал это, и деньги были обещаны сполна – добыча! Нижний Новгород на раздрай – на три дня, это сколько всего заграбастать можно! Тем более войско-то у нижегородских князей куда слабее!

Отражаясь в шеломах воинских, сияло над Унжей-рекой золотистое солнце, реяли на ветру разноцветные стяги, покачивались у причалов готовые вот-вот отчалить ладьи, на берегу, щетинясь длинными копьями, нетерпеливо гарцевали всадники кованой рати, латной тяжелой конницы, ничуть не уступавшей каким-нибудь ливонцам или иным рыцарям. Тут же, рядом, алела щитами пехота – закупы, рядовичи, холопы… большей же частью – просто бродники – желающие пограбить сброд, всякого рода тати, шпыни – отбросы. Этих-то было не жаль, и Юрий Дмитриевич намеревался пустить их на штурм городских стен первыми.

В войске имелись и пушки, и осадные башни, пороки-тараны и все такое прочее, к чему были приставлены хитроумные немецкие мастера-инженеры, услуги которых стоили очень даже немало. Да и вообще, содержание всей этой оравы ратников требовало таких денег, что военный поход за добычей был просто необходимостью! Да и вообще – легкая победоносная войнушка… типа как у поганых немцев – турниры. Кровушку разбодяжить, размяться, клинками помахать – показать себя, ратники же все – герои! А как это в мирное время покажешь? Нужна, нужна войнушечка – мать родная – уж без нее никак.

Никак – да. Но вот только голову-то сложить никому неохота. Добро б еще за родную землицу, а так… Не вышло бы, как в той пословице – пошли постричь, да вернулись стрижеными. Князь-то князем, да чем ближе к Нижнему, тем больше сомневались многие – а так ли уж беззубо тамошнее войско? Сомневались, но шли. Вернуться назад уж никак нельзя было – не родную же землю грабить? А пришлось бы – что кушать-то?

– Ну, и где вражины? – Юрий Дмитриевич обернулся к стоявшему чуть позади воеводе кованой рати. – Ты сказал – день-два.

– Так и есть, княже, – тут же закивал воевода, Кузьма Иваныч, роскошная, с рыжиной, борода его развевалась на ветру, словно боевое знамя, и столь же воинственно блестела на солнце обширная лысина.

Кузьма Иваныч тоже снял шлем, жарко, но самое-то главное – сам князь без шлема, вот если б князь шлем надел, тогда б и воевода, а ежели б господин берет немецкий надумал надети – так и воевода так же бы явился, в берете. Всяк должен знать свое место и господину во всем подражать, иначе никакого порядка не будет, а будет один хаос.

Внизу, выходя их леса к реке, вилась наезженная дорога. Ордынский шлях, обычно многолюдный, но ныне, по понятным причинам, пустынный. Впрочем, не совсем – из лесу вдруг выскочил всадник – на вороном жеребце, в легкой кольчужице, без шлема.

– Сотник наш скачет – всмотревшись, радостно сообщил воевода. – Евдоха-младой из разведной сотни. Посейчас и доложит – где там враги.

Юрий Дмитриевич пощипал бороду:

– Вовремя он… Ну, пущай докладывает, послушаем.

Взлетев на холм, молодой ратник спешился и, подбежав ближе к начальству, низехонько поклонился, аккуратно придерживая болтавшуюся у пояса саблю:

– Войско вражье идет, великий князь! На пустоши станом стало, рвы роют – токмо бы нас остановити!

– Рвы? – озаботился Юрий. – Хитро, ничего не скажешь. Знать, здесь хотят бой дать, к городу не пустить. А что на реке?

Сотник бодро тряхнул головой:

– На реке тоже все плохо! Ладей – сонмище, нижегородцы, похоже, и торговые ладьи с собой прихватили. Все с пушками!

– Это плохо, – Юрий Дмитриевич покривил губы тонкие губы и решительно махнул рукой. – Кузьма Иваныч, вели трубить поход! Рать судовая пусть вниз по реке идет, но не быстро, и покуда в бой не вступает… покуда мы пеших не разобьем! Нам же, и пешим, и конным, наоборот, поспешать надобно, покуда вражины рвы не выкопали, не укрепились.

– Слушаюсь, государь!

Поклонившись, воевода поспешно побежал к дожидавшимся поодаль сигнальщикам и вестовым – живенько распорядился, кулаком погрозил, замахал руками.

Затрубили на холме боевые трубы, барабаны загрохотали, взвились на длинных копьях разноцветные флажки-прапора, бросились к отрядам вестовые.

Юрий Дмитриевич вскочил в седло, нахлобучил на голову поданный оруженосцем шелом с золотым образом Божьей Матери, перекрестился да дернул повод – вперед, вперед, вперед!

А вперед уже вырвалась легкая конная сотня – лучники на быстрых конях. До подхода кованой рати забросать врага стрелами, так, чтоб головы никто поднять не смог, не то что там рвы какие-то рыть!

Задрожала земля, оборвались, слетели с растущих вдоль дороги берез первые желтые листья – за легкой сотней двинулась тяжелая конница, опытнейшие, надежные воины – дети боярские да служилые люди. Псы войны, войною живущие, – профессионалы.

Мерно покачивались копья, злые доспешные кони тяжело копытили землю, катилась всесокрушающая стальная лава! Лица закованных в латы всадников прикрывали страшные маски с прорезями для глаз, так, что казалось, эти грозные воины вовсе не люди, а демоны, явившиеся прямо из ада!

Князь Юрий Дмитриевич со всей своей свитою ехал во главе латного войска. Позади, глотая поднятую копытами пыль, уныло шагала пехота. Вот впереди, за деревьями, что-то блеснуло… Шлемы и латы врагов! Вот они, нижегородцы, не так-то их и много, и все больше пеших, нежели конных.

Всмотревшись, звенигородский князь невольно улыбнулся: ишь ты, и в самом деле роют! Рогатины вкапывают, колья… Ан, не успели, ага! Поздно уже, парни, поздно!

Обернувшись к сигнальщику, Юрий махнул рукой – тотчас же запел рог, воины пришпорили коней – быстрее!

Разведка и боевая сторожа работали и у врагов, и надо признать, неплохо: копать-то нижегородцы копали, но и войско успели выстроить – блестя на солнце умбонами, алели стеною щиты, щетинились копья, а слева и справа от плотной линии тяжелой латной пехоты угрожающе гарцевала конница. Хорошо, по пути не перехватили – не успели, да и холмы…

– Ударим с разбега! – напомнил воеводе князь.

Да не надо было напоминать, действовали, как уговаривались, – выскочив с дороги на широкое поле, всадники Юрия Дмитриевича с ходу выстроились «свиньей» – самый подходящий для тяжелой кавалерии строй – для прорыва вражеских построений.

Князь улыбнулся в усы: ну, теперь пойдет сеча, теперь уж говорить некогда…

Снова запел рог. Упали на упоры тяжелые копья, нетерпеливо перебирая копытами, заржали кони. Вот сейчас… вот-вот… Миг – и полетит неудержимо спущенная стрела! Ударит, разнесет врагов в кровавые клочья!

Враги тоже готовились, тоже ждали…

И вдруг!..

Звенигородский князь поначалу даже не понял, откуда они взялись, да и вообще – кто это? Просто выскочили на поле меж двумя ратями всадники – впереди всего трое, а за ним, чуть позади, еще несколько с какой-то поклажей!

Первые выглядели, надо сказать нарядно, даже издали были хорошо заметны и сверкающие на солнце доспехи, и дорогие плащи, да и кони – чудо, а не кони! И сам Юрий Дмитриевич не отказался б от таких жеребцов.

Неведомые всадники остановились прямо посередине, один из них поднес к губам рог, затрубил… потом снял шлем и поскакал прямо на кованую рать… второй же бросился к врагам, нижегородцам.

Третий же просто ждал, спокойно и нагло, никого не боясь и ничего не опасаясь. Рядом с ним спешившиеся люди что-то поспешно разворачивали, ставили… Господи! Шатер! Точно – шатер. Вот так чудо! А вот еще чудеснее – взвилось над шатром большое желтое знамя с гордым имперским орлом – черным, двуглавым…

Однако кое-что еще удивило звенигородского князя куда больше – в бесстрашном всаднике, что мчался прямо на рать, Юрий Дмитриевич, присмотревшись, узнал своего младшего сына Дмитрия!

Сперва подумал, что показалось, протер глаза… Ан нет! Дмитрий!

– Отец! Государь! Наш сюзерен, великий князь и император Георгий, приглашает тебя отобедать с ним в его походном шатре!

Так вот зачем шатер! И тот всадник… великий князь! Император… Ну да, ну да – знамя-то с орлом – его, императорское!

– Что ж, – усмехнулся Юрий. – Приглашают – поеду. Всем ждать!

Расстеленная в парчовом шатре кошма уже ломилась от яств, а слуги все шныряли, доставали что-то из мешков, бегали.

Император встретил Юрия Дмитриевича, как брата – обнял, лично усадил на кошму… И точно так же встретил нижегородского князя Ивана Борисовича по прозвищу Тугой Лук. Тоже обнял, усадил…

Юрий вздрогнул, увидев у шатра и старшего своего сына, Василия. Что бы это все значило? Хотя… что бы ни значило, а честь-то оказана великая! Тем более принародно! Все ведь видят… и сыновей, конечно же, узнали.

Великий князь лично налил каждому гостю кубок, пришлось чокнуться, выпить. Нет, можно было и вспылить, да послать все к чертям собачьим… вспыльчивый да гордый дурак так бы и поступил, да вот только никто из князей дураком не был, каждый выгоду свою в любой ситуации мгновенно просчитывал – иначе б долго не прокняжили. Вот и сейчас…

– Все ваши земельные споры разберем потом, – выпив, улыбнулся великий князь. – Сейчас же мне от вас нужно войско. Рать! Чем больше, тем лучше. Я вижу, – Егор с усмешкой обернулся на застывших в удивленном ожидании ратников, – их у вас есть. И это славно! Лучше даже сказать – вовремя. Я как раз собрался повоевать Орду!

– Орду?!!

Вот когда пришла пора настоящему потрясению! Оба князя-врага едва не подавились закусками. Орду воевать – да как такое быть может? Нет, давно хотелось, конечно, но…

– Не совсем понимаете? Поясню, – дождавшись, когда проворно подбежавшие слуги наполнили опустевшие кубки, продолжал Вожников. – В Орде – как вы, может, давно уже догадываетесь, снова замятня, смута. Против нашей царевны Айгиль шпыни Тохтамышевы за деньги литовские бросились, и сил у них много. И городов от нашей ханши великой уже откололось порядочно – билярские да булгарские мурзы мятежников в алчности своей поддержали… Эй, эй, князья! Вы осознали? Булгар, Биляр…

– Булгар… – Юрий Дмитриевич очумело сглотнул слюну. – Это же… это же…

– Вот и прикиньте цену вопроса! – засмеялся Егор. – Все мятежные города – наши будут.

– Представляю, – надув толстые щеки, тихо промолвил Иван Тугой Лук. – Сколько там всего!

– Боюсь, что даже не представляете, – император пригладил волосы. – Но вам хватит обоим. Да! Теперь – насчет земель. Тебе, Иване Борисович – Мещера!

– Мещера!!! – радостно воскликнул нижегородский князь, его же соперник и недавний враг обиженно раздул ноздри.

– А тебе, славный князь Юрий – мари и черемисы, – поспешно успокоил Егор. – Владейте. Но сначала дело – однако, повоевать надо!

– Повоюем! – радостно переглянулись князья. – Тем более и войска уже собраны.

– Вот и славно, – император с улыбкой понял кубок. – Завтра план составим, и – трубите трубы поход! Ну – за нашу победу!

– За победу, великий государь!

Примирившиеся – пусть, может, и только на время – князья (особенно Юрий Дмитриевич) и не скрывали радости: открывшаяся возможность вполне легально пограбить богатые ордынские города вполне устраивала обоих. Еще бы! И войско занято, и добыча… Биляр, Булгар, Бельжамен – это даже не Нижний Новгород, как сказал император, – это намного, намного круче!

Славный город Любек, раскинувшийся на холмах вдоль полноводной реки Траве, просыпаясь, сиял церковными шпилями в свете восходящего солнца. Крытые красной черепицей крыши бюргерских домов казались объятыми пламенем, ясные утренние лучи пронизали витражи собора, охватили веселым светло-желтым светом кроны росших неподалеку лип. Басовито ударил церковный колокол, ему вслед гулким эхом откликнулись колокольни церкви Святой Марии, церкви Святого Якоба, Святой Катерины, больничной церкви Святого Духа и всех прочих больших и малых храмов. Помолившись, одетый попроще народ – мелкие торговцы с рынка, подмастерья, ученики – наводнили узкие улицы гомонящей толпой, толкаясь и падая. Особенно спешили мастеровые – недавним постановлением городского сената и собрания цеховых старшин штрафы за опоздание на работу (приход в мастерскую после третьего звонка утреннего колокола) были подняты до пяти серебряных пфеннигов, не такая уж и плохая сумма для небогатого люда, фунт говядины или хорошего коровьего масла стоил всего один пфенниг, а крупная, только что пойманная рыбина, которую, при известной сноровке, можно было есть три дня, а остатки даже еще и засолить – два с половиной. Так что пять серебряных монеток – не шутки, вот и поспешали мастеровые, толкались.

– Да потише ты можешь, сволочь! – едва не упав с ног, выругался Ондрей. – Чуть ведь не свалил, зараза.

Его высокомерный спутник проигнорировал эти слова напрочь, лишь поправил на белесой шевелюре берет, тоже едва не сбитый, да, ускорив шаг, свернул в совсем уж узкий проулок, темный, с нависающими над головой этажами узких угрюмых домов и дурно пахнущей мостовою. Ондрей едва поспешал за напарником, все поглядывал под ноги, норовя не угодить в выплеснутое из окон дерьмо, слава богу, Тимофей через десяток шагов повернул снова, выйдя на небольшую площадь, а уж от нее, по широкой и светлой улице, направился в сторону видневшейся невдалеке церкви с окруженной строительными лесами недостроенной башней.

– Так и не отремонтировали, черти, – неожиданно усмехнулся главарь. – Лет сорок уже стараются, с того момента, как колокольня прямо в больничный двор рухнула. Вот так потеха была – представляю!

– А что за церковь-то?

– Святого Якоба.

Старшой опять усмехнулся, правда, не язвительно, как всегда, а грустновато, видать, вспомнил что-то приятное из своей прошлой жизни, а жил он когда-то здесь, в Любеке, Ондрей понял это с самых первых шагов, искренне удивляясь, как вообще можно было ориентироваться в этом хитросплетении кривых и узеньких улиц.

– Это хорошо, что здесь стройка… – остановивших у мощных стен церкви, негромко протянул Тимофей. – Это хорошо.

Крутя головою, Ондрей осторожно погладил ладонью снова начавшие появляться прыщи, поглазел на идущих мимо храма смешливых девчонок с корзинами и в забавных войлочных шапках – как видно, служанок, потом хотел было спросить у патрона, почему затянувшийся ремонт – это хорошо? Да раздумал – патрон пояснял, когда хотел, а когда не хотел, и слова из него клещами не вытянешь, лишь отмахивается, да кривит надменно губы.

Впрочем, на этот раз главарь оказался весьма снисходителен, а, может, просто надо уже было кое-кто пояснить.

– Зайдем-ка, друг мой, в корчму. Выпьем по кружке пива.

Вот это предложение прыщавого убивца очень даже устроило, надоело уже по улицам шастать, идти, неведомо куда, словно нищий, никому не надобный шпынь. Корчма. Пиво – это другое дело! Совсем!

Хозяин небольшой забегаловки, неизвестно по какой причине именовавшейся «Старая тыква» и имевшей соответствующую вывеску, – толстый, но весьма проворный мужик с бритым лицом и крючковатым носом – обслужил ранних посетителей самолично, притащил в больших деревянных кружках пивко да квашеную капусточку со свиной рулькой, поставив все на стол, извинился за вчерашний хлеб:

– Свежие булочки, господа мои, доставят с минуты на минуту! Колокол и четверть не успеет отбить.

О чем говорил трактирщик, прыщавый убивец не понимал, а патрон переводить не считал нужным, молча выдул на раз огромную кружку, капустой с рулькой заел, а уж потом и продолжил:

– Времени у нас мало, а потому слушай внимательно, мой новгородский друг. Слушай и запоминай, на улице я ничего показывать не буду.

Ондрей молча кивнул и, поставив на стол еще не допитую до конца кружку, выразил полную готовность к вниманию.

– Контора нашего приятеля, герра Якоба Штермеера, находится как раз напротив церкви, – понизил голос главарь. – Сразу за ней – маленький дворик со складом, двор тоже виден, и герр Якоб туда частенько выходит. Дальше ты, я надеюсь, понял?

– Понял, – потянувшись к рульке, шильник прищурил глаза. – С башни и будем стрелять. Самострел?

– Арбалет купим в мастерской одного человека, мастера Клауса Ван… впрочем, как его зовут, тебе совершенно незачем знать. У него есть на продажу… всегда было.

– А если сейчас нет? – осмелился возразить тать.

Тимофей повел плечом:

– Если нет, тогда и будем думать. Все! Доедай и пошли. Нам еще нужно договориться со шкипером – вернемся в Ригу.

– В Ригу?!

– Или Ревель, все равно – после твоего меткого выстрела в Любеке станет оставаться опасно. Ну? Допил?

– Угу! – Ондрей поспешно опрокинул кружку.

Расплатившись за пиво и рульки, приезжие лиходеи покинули корчму и направились вдоль длинной, усаженной липами улицы.

Провожавший их кабатчик задержался в дверях и, чуточку выждав, обернулся, подозвав служку:

– Эй, Фриц! Я тебе говорю, Фридрих!

– Да, господин? – из глубины корчмы послышался тоненький голосок.

– Бросай, говорю, тряпку, орясина, да живо сюда!

– Ага!

Подбежав к хозяину, Фриц – смешной лопоухий мальчишка с копною соломенно-желтых волос и удивленными голубыми глазами – поклонился… И трактирщик тут же схватил его за ухо, притянул к себе:

– Вон тех двоих видишь? Что только что у нас были.

– Каких? Ой, ой! Вижу, вижу, мой господин.

– Беги живо за ними, проследи. Куда пойдут, да с кем встретятся. Потом доложишь в подробностях.

– А… как же корчма, господин? Тут еще работы…

– Управимся без тебя как-нибудь… А ну, пшел! Живо!

Прочтя про себя молитву, старший дьяк Федор одернул камзол и, глянув на синее небо, поспешно сошел по сходням «Святой Софии» – крупного трехмачтового когга, принадлежащего почтенному новгородскому негоцианту Михаилу Острожцу, «заморскому» гостю, старосте гильдии самых богатых купцов при церкви Иоанна на Опорках – «ивановского ста» и давнему другу великого князя Егора.

Острожец предложил помощь, и дьяк с удовольствием воспользовался его судном, но дальше, здесь, в Любеке, предпочитал действовать сам. Он любил этот город, и когда-то, по поручению князя, провел в нем пару лет, что несколько осложняло дело. Хоть и прошло уже с тех пор больше трех лет, но что это за срок? Оставались знакомые, старые связи и, хуже того, некоторые, имеющие особый статус, люди из тайной городской стражи, что в свое время присматривали за Федором… Не помешали бы сейчас!

Впрочем, мало кто из старых знакомцев признал бы сейчас в этом статном, уверенном себе человеке со светлой бородкой того тщедушного юношу, что четыре года назад так любил любоваться изящной громадой городского собора, шпилями и аркадами ратуши, Голштинским воротами с забавными башенками, чем-то напоминавшими юноше далекую родину.

– Йоханнес Гульд, негоциант из Нарвы, – представился старший дьяк на таможне.

Под этим именем его и записали, а цель поездки «достопочтенный герр Гульд» указал расплывчато, как «расширение торговых связей» – перегруженным любекским таможенникам было вполне достаточно и этого.

Здесь же, на таможне, Федор узнал и адрес фрахтовой конторы господина Якоба Штермеера…

– Больничный переулок, герр Гульд, – охотно подсказал стоявший у таможни стражник. – Как раз возле церкви Святого Якоба, так что не ошибетесь.

Отблагодарив стража серебряным пфеннигом – «о, вы так добры, любезнейший господин, дай вам Бог удачи!» – дьяк быстро зашагал к ратушной площади, стараясь не отвлекаться на знакомые виды.

– Господин!

Черт! Неужели все-таки узнали?

– Купите чеснок, господин! Дешево. А с укропом так и вообще отдам за пфенниг!

Нет, не узнали. Всего-то – навязчивый зеленщик с тележкою. Новый. Молодой совсем, лет пятнадцати. А до парня, в прежние времена, был такой веселый тип… Генрих… Генрих Майер, вот.

– Спасибо, мне не нужен чеснок… А что герр Майер? Он раньше здесь торговал.

– Торговал! – улыбнулся юноша. – А теперь у него дом и лавка.

– Быстро!

– Так он еще и кредит взял. Теперь отдает потихоньку.

Понятно – кредит.

Быстро миновав ратушу – даже не задержавшись, чтоб полюбоваться аркадами – «герр Гульд» дошел до площади перед церковью Святого Якоба, послушал разговоры, смешавшись с толпой мелких торговцев и покупателей, и даже заглянул во фрахтовую контору, поинтересовался, сколько будет стоить нанять добрый когг до Стокгольма и обратно.

– А это, смотря как будут обстоять дела с обратным грузом, – оторвавшись от груды пергаментных и бумажных грамот, поднял глаза приказчик – чахоточного вида юноша в коричневом камзоле с нарукавниками.

Этакий деловой стиль – ничего лишнего, никаких кружев и украшений, однако ткань добротная, вовсе недешевая, да и в ухе у приказчика – изящная золотая сережка. Видать, доходы позволяли… ну да, грамотный конторский зарабатывал в год как минимум тридцать-сорок гульденов, это не считая комиссионных от каждой сделки. Этак лет за семь-десять можно скопить и на приличный дом! Или кредит взять…

– Эй-эй, уважаемый господин, вы меня слушаете?

– Да-да, конечно.

– Если обратный груз из Стокгольма ваш – одно дело, а если его должны будем подобрать мы, тогда совсем другое. Но лучше с хозяином перетолковать, он будет с обеда.

– К нему, верно, много людей. Многие спрашивают.

– Сегодня не так уж и много, любезнейший господин! – неожиданно расхохотался приказчик. – Вы первый. Можете подождать.

– Нет-нет, я, пожалуй, все ж таки загляну попозже – дела.

По здравому размышлению трогать Якоба Штермеера пока было рановато, для начала хотелось бы просто основательно к нему присмотреться, а потом… потом все же отыскать старых знакомцев… определенного сорта людей, готовых за небольшую плату на всё… или почти на всё.

Для начала же нужно было встретиться со служилым человеком из Новгорода, который в свое время заменил здесь, в Любеке, Федора. Но встретиться осторожно, так, чтобы ничем не выдать себя, ибо за новгородским посланником, все всяких сомнений, следили. Не могли не следить.

Вежливо простившись с приказчиком, герр Йоханнес Гульд вышел на улицу и остановился у церкви Святого Якова, задрав голову вверх и защищая глаза от солнца ладонью. Высокая была колокольня, кстати, ее уже почти достроили, возвели новую взамен упавшей, и, наверное, осталась лишь какая-то отделка, да вот что-то не заладилось, судя по отсутствию рабочих на строительных лесах.

– Нравится?

Федор вздрогнул и, опустив голову, увидел рядом с собой только что подошедшего человека лет сорока – высокого, чуть сутулого, с морщинистым, но добрым лицом и сияющими серыми глазами. Незнакомец был одет в длинный темно-синий кафтан по старой бюргерской моде, длинные сальные волосы ниспадали на воротник из-под высокой, с узкими полями, шляпы, когда-то весьма недешевой, но ныне, как и кафтан, уже заметно потрепанной. Видать, сей славный муж знал когда-то куда лучшие времена…

– Представьте только, если подняться наверх, какой чудесный вид откроется! – сутулый словно бы прочел мысли старшего дьяка.

Впрочем, в этот самый момент сделать это, наверное, не составляло особого труда, достаточно было просто внимательно присмотреться.

– А вы вообще кто, любезнейший? – поинтересовался Федор.

– Меня зовут Карл Гофман. Я – здешний сторож.

– Ах, сторож, – молодой человек с облегчением улыбнулся. – Так это у вас можно спросить – чего ж работа-то не идет? Ни одного человека на лесах нету!

– Так зажрались работнички-то! – с негодованием пояснил господин Гофман. – Им и так по двенадцать пфеннигов платили – для строителей самая высшая ставка! А им все мало. Потребовали пятнадцать, а до того взяли да со стройки ушли.

– А других-то нанять нельзя?

– В том-то и дело, что не получается, парни-то эти из строительного братства! А они своих поддерживают, чужих не пускают. Ничего, малость поголодают, да на уступки пойдут… или господин бургомистр им все же прибавит. Что-нибудь да будет, ага. А до тех пор… – тут сторож как-то уж очень хитро прищурился и неожиданно для Федора предложил: – Не хотите наверх подняться? Возьму недорого…

– Сколько?

– Полдюжины серебрях. Но хороших, кельнских, – твердо заявил герр Гофман.

Федор поначалу возмутился:

– Однако!

Дорого же, нет, право слово, дорого… но потом передумал. В конце концов, где еще увидишь подобную красоту? Кстати, и за конторским двором можно последить.

– Однако согласен.

– Тогда милости прошу, мой дорогой друг! Только гроши вперед – таково уж мое правило.

– Пожалте, любезнейший, получите.

Герр Якоб Штермеер, благообразный господин, типичный бюргер с вытянутым некрасивым лицом и заметным даже под складками длинного кафтана брюшком, явился в контору с опозданием, чего обычно с ним не случалось, но к чему нынче имелись веские основания. Просто по пути из торговой гавани, куда уважаемый герр Штермеер частенько наведывался по своим делам, невдалеке от церкви Святого Якоба его вдруг остановил некий вполне упитанный господин, в коем внимательный взгляд, вероятно, признал бы хозяина корчмы под странным названием «Старая тыква».

Не то чтобы кабатчик прятался, но и привлекать внимание прохожих, по видимому, тоже отнюдь не входило в его планы. Владельца фрахтовой конторы он поджидал заранее, и, еще издали завидев знакомую фигуру, не бросился с воплями наперерез, а просто пристроился позади, нагнал:

– Уважаемый герр, не вы перчаточку обронили?

– Где?

Якоб Штермеер обернулся, темные глаза его сузились, в уголках рта пролегла жесткая складка:

– В «Тыкве», – тихо прошептал бюргер. – Жди.

Быстро кивнув, трактирщик поспешил в свое заведение… куда через некоторое время заглянул и конторщик, уселся за пустующий столик в дальнем углу, заказав кружку пива и раков.

Хозяин корчмы лично обслужил посетителя… шепнул пару слов…

Герр Штермеер вздрогнул:

– Михаэль? Ты его и вправду видел?

– Как вас, уважаемый господин. Узнал сразу, а он меня – нет, не вспомнил. А потом я послал Фрица, слугу – проследить, и…

Дальше кабатчик заговорил быстро и шепотом, посетитель слушал внимательно, кивал… потом бросил на стол золотой:

– Заслужил. Значит, говоришь – башня?

– Да, господин. Та самая, недостроенная…

– А сторожа-то я знаю… Хорошо!

Отрывисто кивнув, герр Штермеер вышел из корчмы и быстро направился в контору.

Церковный сторож Карл Гофман не соврал: вид с недостроенной колокольни церкви Святого Якоба открывался чудесный, так что Федор, поднявшись, невольно залюбовался Голштинскими воротами, шпилями многочисленных храмов и черепичными крышами, ярусами спускавшимися к реке и городским стенам.

Сторож оказался парнем ушлым, деньги делал на всем – кроме «любезнейшего господина Майера» на башне шаталось еще человек пять зевак, судя по виду – матросов: четверо дюжих молодцов лет по двадцати пяти и один куда моложе, по всей видимости – юнга: тоненький, белобрысый, с приятным, чуть скуластым, лицом, одетый в широкий кургузый кафтан с несуразно длинными, закрывающими запястья рукавами. Присматриваясь к фрахтовой конторе, Федор его случайно толкнул, извинился. Парнишка отстраненно бросил что-то сквозь зубы и вдруг, оглянувшись назад, попятился, натянув на глаза берет, словно бы увидел старых знакомых, с кем никак не хотел бы встречаться.

– Вот сюда, господа мои, прошу вас, поднимайтесь, – неутомимый господин Гофман привел еще двух посетителей, похоже, что купцов, в узких штанах и одинаковых, складками, кафтанах доброго и отнюдь не дешевого немецкого сукна. Один – сутулый, с курчавой бородкой, второй – белобрысый, пожалуй, даже посветлее юнги, лицо красивое, правда, несколько надменно искривлены тонике губы, плюс ко всему узкая холеная бородка, усики. Скорее всего – шведы, немцы таких бород не носили, лица скоблили начисто.

Дьяк, верно, и не обратил бы на них никакого внимания – мало ли зевак? – да вот только тот, с курчавой бородкой, вдруг поскользнулся на ступеньке и, едва не упав, выругался:

– Черт бы пробрал!

Выругался по-русски!

Вот тогда Федор решил присмотреться к этим двоим повнимательней, даже отодвинулся в сторону, пропуская вновь прибывших к самым лесам, возведенным алчными строителями. Юнга тоже посторонился, чуть ли не вжался в стену, впрочем, никто не обращал на него никакого внимания.

– Ну, господа мои? – потирал руки сторож. – Как вам?

– Очень хорошо, – по-немецки отозвался белобрысый «швед». – А еще прийти можно?

– Отчего же нельзя? – Гофман довольно рассмеялся. – Когда только изволите. Но кроме как завтра.

– А что завтра такое?

– Его святейшество архиепископ ольденбургский завтра посетит сей храм! – просияв лицом, с гордостью пояснил сторож.

– Что же он, и на башню поднимется?

– На башню, конечно, вряд ли… Но велено никого не пускать.

– Все ж таки интересно было бы взглянуть на лазающего по строительным лесам архиепископа, – рассмеявшись, «швед» прикрыл рот рукой.

На безымянном пальце его блеснул золотом перстень с большим синим камнем.

Переночевав в недорогой, но приличной гостинице возле Голштинских ворот, посланец великого князя явился к церкви Святого Якоба к самой заутрене, только вместе со всеми в храм не пошел, скользнул к заколоченным досками лесам да, выждав момент, оторвал досочку… поддавшуюся неожиданно легко, словно она уже была кем-то оторвана, впрочем, скорее, просто прибили наспех.

Дьяк успел вовремя: едва он поднялся на колокольню, как снизу послышались чьи-то крадущиеся шаги. Поспешно спрятавшись в нишу, Федор затаил дыхание… вдруг показалось, что рядом, в соседней нише, что-то зашуршало… крысы? Очень может быть. А что с теми, кто внизу? Кто это – вчерашние «шведы», за которыми вчера так и не удалось толком проследить, вернее сказать – не было никакого смысла: поселившись на постоялом дворе близ пристани, шильники больше оттуда не вышли.

Шильник – именно так! Невероятно, но по приметам – все вроде сходится, тем более еще и перстень, колечко весьма приметное. Одно непонятно, что новгородским лиходеям делать здесь, в Любеке? Ага… Что делать? А если великий князь прав, и это в самом деле люди Витовта… тогда они прибыли как раз по адресу – к герру Штермееру… боярину Довмонтию Скрабову – резиденту могущественного и коварного литовского князя! Явились за указаниями, быть может – за деньгами.

Только вот, если это мятежники, поддерживаемые Витовтом, то они как-то странно себя ведут! Весьма, весьма странно – в контору не заходили (Федор вчера специально туда заглянул, спрашивал), нарезали какие-то круги вокруг да около. Зачем? И сторожа вчера не зря про башню расспрашивали… Неужели не придут? Так ведь, похоже, пришли уже. Если это, конечно, они… Что-то задерживаются…

Дьяк прислушался – шагов с лестницы больше не было слышно… зато отчетливо донеслись чьи-то приглушенные голоса!

Молодой человек тут же покинул свое убежище и осторожно, на цыпочках, спустился по лестнице на несколько ступенек…

Говорили там по-немецки…

– Да-да, вы можете мне доверять, господа! Герр Штермеер ждет вас как можно скорее.

– Не знаем мы никакого Штермеера и вообще…

– К тому же мой хозяин… господин Скрабов… велел передать, что Новгород – сейчас не главное, и что для вас, герр Михаэль, имеется новое здание… и деньги. Очень и очень большие деньги, милостивый господин!

– Задание… хм… что ж. Думаю, мы можем это обсудить.

– Тогда попрошу за мной, мои господа.

Отдавшись под гулкими сводами затухающим эхом, голоса и шаги стихли, и Федор поспешно бросился вниз… но не успел сделать и пары шагов! Кто-то нагнал его сзади, ударил камнем по голове…

И все. И мрак. И не стало больше никаких неотложных дел.

Отбросив окровавленный кирпич в сторону, белокурый юноша в смешном, с длинными рукавами, кафтанчике, выбрался наружу и, углядев идущих по улице «шильников» – а с ними какого-то молодого парня, – неспешно двинул следом.

Глава 9

Встречи и сечи

Осень 1418 г. Москва – Орда

«А муженек мой бывший тряпка еси, аще боле не пишу, инда напомнить осмелюсь о преданных людех, что ты, батюшка, мне прислать давно обещати».

Закончив строчку, Софья Витовтовна – ныне, скоро уж девять лет как скромная инокиня Марфа – поправила на голове строгий клобук и, перекрестившись на висевшую в уголке кельи икону Божьей Матери, задумчиво посмотрела в оконце.

Погожий сентябрьский денек сверкал ясным, еще почти летним солнышком, в лазурном высоком небе величаво проплывали сахарно-белые облака, похожие на волшебные замки, тепло было, жарило, словно в июле, да только вот в ветвях росших у Вознесенской обители старых берез уже пробивались золотистые осенние пряди.

Вот и снова осень… быстро, как и вся жизнь. Здесь, в монастыре год на год похож, а день на день – с утра до ночи молитвы, службы… Правда – келья просторная, иконы в окладах златых, каменьями драгоценными усыпанные, в окнах – стекло, не слюда какая-нибудь, и ложе мягкое имеется, и стол, и прибор для письма, и книги умные, даже молодая девка послушница – за прислугу.

Все есть, казалось бы, однако вот вла-асть… И не сказать, чтоб совсем ее нету – в обители-то ого-го! Сама Евфросинья-игуменья инокиню Марфу побаивалась, да все в монастыре по слову знатной черницы делалось… В монастыре, да… А ране-то – в княжестве, в государстве!!!

Ах, Василий, Василий, профукал власть ни за что – Московское-то государство ныне не то, что ранее. Обычное, в ряду многих, княжество, покорный вассал заозерских выскочек, Егорки… и Ленки… о-от кто гадина-то ядовитейшая! Едва ведь не пришибла тогда, хорошо, молодой князь Егор вступился…

А, может, лучше бы и пришибла? Чем тако, в неволе, жити?

Софья – за все пролетевшие стрелою годы так и не смогла к имени инокини Марфы привыкнуть – снова перекрестилась, да, отгоняя худые мысли, наскоро прочла молитву, а потом, подумав, еще одну – уже не торопясь, как подобает. Оттого и полегчало тут же, и мысли иные пришли, жизненные – не-ет, батюшку она не зря просила, вскорости следует людишек ждать… а потом их озадачить! Чем? О, то скромная черница знала!

Дочери великого князя литовского Витовта еще не исполнилось и пятидесяти лет: высокая, жилистая, худая, с желчным, вечно недовольным лицом, однако еще не совсем утратившим былую красу, Софья также сохранила и властный взгляд и кое-какие былые связи, в последнее время обновляющиеся, расцветавшие с новою силой, словно старые цветоносные кусты под присмотром опытного садовника… и таким садовником была скромная инокиня Марфа.

Позабыли про нее, позабыли… оставили без пригляду, – так то и к лучшему. И слава богу! Москва не сразу строилась… так и властушка возродится не сразу. Но возродится, дайте только срок! Не самой править – все ж из Христовых-то невест назад ходу нету, да и не поймет никто, коли попытается только сан с себя снять… Сожрут! Тут и батюшка не поможет. Да и не было еще ничего подобного… и не надо. Не самой править, а… Нет! Не так! Именно что самой! Править самой, а царствовать пусть будет кто угодно… да хоть бывший муженек, Василий. Но именно что царствовать, а не княжить – как сейчас. Разве то власть? Так, как на деревне, не особенно-то и больше. Ничего! Скоро все изменится… ежели отец мечту свою воплотит, да ему Бог! Уж тогда…

А покуда… не-ет, не терпеть, и не ждать – действовать, вражин своих лютых вспомнить, давно к тому времечко-то пришло, да вот раньше все как-то не с руки было – призор строгий, соглядатаи кругом – попробуй рыпнись! А сейчас-то надзор поослаб, тем более Софья и повода-то не давала за девять-то лет, тихо сидела, как мышка, гордость свою затая. И вот, похоже, пришло время.

Покусав тонкие сухие губы, монахиня обмакнула в яшмовую чернильницу перо:

«За сим еще раз тебе поклон, батюшка, твоя дочь, инокиня Марфа».

Письмо было писано по-русски – на нем в Великом княжестве Литовском все и говорили, и писали, и составляли все официальные грамоты-бумажки.

Взяв горевшую на столе свечку, бывшая княгиня запечатала свиток воском и, позвонив в серебряный колоколец, вызвала послушницу.

Та явилась тотчас же – простая, с миленьким личиком, девчонка, Глашка, сирота, к коей инокиня Марфа благоволила, защищая от всех неурядиц, за что юная послушница отвечала неподдельным благоговением и редкой преданностью.

– Вот, – вытянув холеную руку, инокиня протянула девушке свиток. – С оброчными мужиками передашь… ну, ты знаешь.

– Передам, матушка, – послушница поклонилась, с обожанием поглядывая на Софью карими восторженными глазами. – Не сомневайся, в тайности все исполню и быстро, чай не впервой.

Марфа согнала с губ презрительную ухмылку:

– Ну, ступай, чадушко. Ступай… Нет, стой! Что там, богомазы, иконостас обновлять не явились еще?

– Не, не слыхати.

– Как появятся, мне тотчас же скажи – больно охота на работу их посмотрети.

– Скажу, матушка Марфа, а как же!

С благословения матушки игуменьи Софья Витовтовна лично курировала неспешно длящийся ремонт местной Вознесенской церкви, писала, кому надобно, письма, привлекала средства, работников, и вот давно уже искала хороших художников-богомазов, о чем пол-Москвы знало. Правда, вот только что-то не попадались хорошие-то, все больше черт знает кто – какие-то оборванцы-фрязины, да еще один глухонемой швед. Сих напрочь подозрительных личностей к благому делу допускать не хотелось… Господи, да нашелся бы… ну, не Андрей Рублев, а кто-то вроде!

Судьба покуда хранила посланного неугомонной заозерской княгинюшкой убийцу – Осипа Чистобоя. Не привлекая ничьего внимания, он спокойно добрался до Москвы с попутным обозом, переночевал на постоялом дворе кривобокого Зосимы, что на Неглинной, а с утра отправился шататься по местным церквям да по торгу, где среди груды совершенно вздорных сплетен и слухов привычно отобрал сведения, хоть как-то касавшиеся женской Вознесенской обители. Художников ищут, ага… Богомазов! Так он, Осип-то, и есть богомаз. Самый лучший!

– Храм Покрова на Нерли знаете?

– Ну, – недоверчиво кивала монастырская ключница, матушка Степанида, вырвавшаяся с подводой на торг по каким-то хозяйственным надобностям.

– Так это ж я его расписал, – подбоченился Чистобой. – Не один, конечно… вместе с Ондрюшей Рублевым. А вот еще София Новгородская – так мне там Феофан Грек помогал. Слыхала, небось, матушка, про Феофана Грека?

Ключница прищурилась:

– Чтой-то ни кистей при те не видать, ни красок.

– Так на постоялом дворе все, не с собой же таскати.

– Лан-но! – подумав, матушка Степанида махнула рукою. – Не ты первый, не ты последний, мил человеце… Подходи завтра в мирскую, на Вознесения, к нам. Инокине Марфе глянешься – будешь расписывать, подновляти… Ой, работы там мно-ого.

– Много не мало! Приду.

Осип явился, как звали – сразу после заутрени уже стоял в воротах у мирской избы, весь из себя прикинутый: в юфтевых сапогах, в широкой, забрызганной красками поддеве, в лихо сдвинутой на левое ухо шапке. Ну, настоящий художник! Тем более при себе имел целый колчан кистей да изрядных размеров сундук с красками. Сундук, надрываясь, тащил на спине нанятый специально для этой цели мальчишка. Упарился, бедолага, но ничего, донес поклажу… за что и получил затертое медное пуло:

– На те, отроче.

– Эй, эй, дядько! – парнишка жалобно скривился. – Прибавил бы, сундук-то тяжел!

– Бог подаст, – входя в людскую, отмахнулся художник. – Ступай, отроче, с миром.

– А…

Ворота перед самым носом незадачливого парня захлопнулись, и скуповатый на деньгу богомаз, перекрестясь, поклонился стражам. Именно так – стражам – обитель-то, со времен водворения в нее инокини Марфы, охранялась, как не всякий кремль! Правда, сейчас уже стало похуже, не так, как было еще лет пять-шесть назад, уже и стражники сюда назначались старые, свое отслужившие, так, больше для виду. Однако кое-что – коли не ленились – проверить могли.

– Эт что у тя, паря? Стрелы, что ль?

– Да какие стрелы? Кисти, иконы писать.

– А похожи на стрелы… Эта вон палчина – вообще как копье!

– Да тонковата она для копья… Я ж…

– Знаем, что богомаз. Видим, что тонковата. Шутим, ага! В сундуке-то у тя чего? Краски… Так крышку-то отвори! Глянем… Ага… Порошки какие-то…

– Эти-то порошки – краски и есть. Их растворять надо, на яичном желтке размешивать.

– Иди ты – на яичном! Это сколько ж яиц надобно!

Помурыжили стражи вольного художника Осипа Чистобоя, чего уж, да все ж в людскую пустили, а оттуда и в церкву Вознесенскую провели. Хорошая церковь – каменная, высокая, а изнутри аж вся светится, и слева от алтаря – дощатые лесочки.

– С той стороны и начнешь, паря. А завтра с утра инокиня Марфа придет, глянет… Коли все хорошо – честь тебе и хвала, а коли плохо, так выгонит.

– Ага, ага… с утра, значит?

– Может и вечером заявиться, смотри – глаз у нее строгий.

Чистобой готовился к порученному делу быстро, но и без ненужной спешки и мельтешения: не спеша вытащил из кушака тетиву, согнул «палку», быстро приведя в боевое положение добрый клееный лук. Приготовил и стрелы – кисти, разложил все на лесах, и уже после этого принялся растирать краски – все же нужно было играть роль богомаза, вот Осип и играл, да вжился в роль без обмана, точно: красочки размешав, махнул кистью по облупившемуся нимбу какого-то святого, затем, вдруг вспомнив, протянул досочку к узкому оконцу, выпустил наружу веревку – радостно за окном птички пели, воробьишки чирикали… Послушал малость – и снова за краски, и опять заплясала в руках кисть, любо-дорого посмотреть… по крайней мере, самому Чистобою именно так и казалось. Увлекся, однако, головы не терял, все вниз, на двери посматривал – вдруг да появится инокиня Марфа? Вот для нее и стрела!

Посматривал, да просмотрел! Вовсе не оттуда бывшая княгиня явилась, совсем с другой стороны – слева от алтаря тоже вход имелся, да только лиходей-то его не ведал. А надо было бы!

Ближе к алтарю, у амвона, давно уже стояла Софья, да не одна, с послушницей верной Глашкой. На богомаза глядела, да щурилась – ишь, как малюет-то!

– Ох, преподобная матушка, не богомаз он! – вздохнув, неожиданно прошептала девчонка.

Инокиня недобро вскинула бровь – поясни, мол!

– Богомазы разве ж так кисти держат? Видала я прошлолетось Рублева с артелью. Кисть по-особому держат, как птицу – не задушить, не выпустить, а этот… Эва, схватил в кулачище – не-ет… не художник это, а незнамо кто!

– Не художник, говоришь… – монахиня призадумалась, высохшее, изборожденное морщинами лицо ее скривилось, словно от зубной боли. – А ну-ка, Глашка, беги живенько, кликни стражу…

– Угу!

Громче, чем надо бы, воскликнула девка, да, выбегая, дверью потайной хлопнула…

Осип тут же обернулся, да, увидев дернувшуюся в полутьме фигуру в монашеской рясе, живенько схватил лук, стрелу… Одну за другой пять штук успел выпустить, да ведь Софья-то тоже не дура, быстро сообразила, что к чему, да за алтарем спряталась – позабыв про сан, прыгнула, аки кошка, словно простоволосая бесстыдница-девка в реку нырнула…

А стрелы-то – одна за другой – в алтарь! Ткнулись, задрожали злобно… промедли инокиня хоть миг – словила бы стрелу сердцем… А так – упаслась, спасибо послушнице, Глашке!

Понабежали тотчас же стражники, загомонили – вон он, вон, хватайте! Трое зачали стрелы метать, четверо на леса полезли… только злодей-то их дожидаться не стал: расставив, словно канатоходец, руки, пробежал по дощечке к окну, протиснулся, да по веревочке – вниз, да так ловко – ушел бы, как бы не шальная стрела… Попали все ж, стражнички, угодили, да, подбежав, принялись спорить – чья стрела-то?

– Моя, моя, я ж последним бил!

– А я – первым!

– Да ты и с полста шагов в телегу не попадешь, а тута вся сотня!

– Я не попаду?! Не, вы слыхали?

Лишь десятник, подойдя, хмуро склонился над мертвым телом, перевернул… и непонятливо скривился:

– Кончай спорить, ироды. Стрела – из самострела пущена! А у кого из вас самострел?

Стражники смущенно переглянулись, и десятник, погрозив кулаком, быстро нашел им дело:

– А ну, обыскать здесь все! Сообщника с самострелом ищите, хватайте!

Ага… хватайте, как же! Было бы кого хватать.

Второй посланец молодой заозерской княгини, Трофим, первым делом выбросил арбалет в пруд, а уж потом выбрался их кусточков, да к церквям, да на площадь красную – так вот, средь богомольцев, и затерялся, ищи теперь!

С искаженным от пережитого страха лицом выбралась из-за алтаря инокиня Марфа. Рясу от пыли отряхнув, клобук нахлобучила, поплотней плат черный подвязала, губы сжала – вышла на улицу: неприступна, сурова, не скажешь, что ведь только что, аки чадушка непотребная, прыгала!

Завидев мертвого «богомаза», Софья едва сдержалась, чтобы не выругаться, потом, чуть подумав, рукой махнула да перекрестилась, молитву Господу вознеся. Даже поблагодарила стражников:

– Жаль, конечно, что живым не взяли… Ну да ладно, хоть так. Слава Богу – не убил, не успел. Вы с чего так быстро явились? Глашка проворно бегает?

– Не, матушка, – заулыбался десятник. – Глашку-то мы по пути встретили. К тебе как раз и шли, докладать о гостях новых.

– Что за гости? – инокиня вскинула голову.

– Двое каких-то… Велели передать – тот, кого просила, их и прислал.

– Тот, кого просила? – монахиня покусала губы… и вдруг просияла ликом. – А! Наконец-то явились. Что ж, надо сказать – вовремя! Где они сейчас?

– Во дворе, у трапезной, ждут.

– Пущай в гостевую идут. Живо!

Сквозь украшенное цветным витражом окно бил яркий солнечный лучик, окрашивая летавшие в воздухе пылинки в синий, красный и желтый цвета, яркие и праздничные. И так же, по-праздничному, бил на улице колокол, где-то совсем рядом бил, медный, с переливами, звон, вероятно, доносился с колокольни ближайшей церкви.

– Звонят… – моргнув, тихо промолвил Федор.

Он лежал на узенькой скромной койке, в ряду таких же подобных, тесно расставленных в гулкой, под сводчатым потолком, зале, украшенном статуями святых и большим позолоченным распятием.

Статуи… витражи… значит, католики… не свои, не православные… Где же он… Ох, как голова-то… – прямо раскалывается… Дьяк осторожно поднял руку: черт побери! Забинтована! Как же так-то? Как же он – здесь? И где это – «здесь»? Вспоминай, вспоминай, парень, слава богу, память, похоже, напрочь-то не отшибло. Итак… он в Любеке… был… на колокольне, следил за кем-то… за лиходеями, а потом… Потом провал! Что – с лесов, с колокольни, сорвался головой вниз? Не-ет, скорее, ударил кто-то… Ах, как башка-то болит, ноет!

Поскрипев от боли зубами, молодой человек прикрыл глаза, несколько успокоился, а потом, повернувшись, по-немецки спросил у соседа – желтого беззубого старика, изможденного какой-то страшной болезнью:

– Мы где?

– О! – ухмыльнулся тот. – Очнулся-таки. А то доктор уже думал – всё. В госпитале ты, парень. В госпитале Святого Духа!

– А-а-а, – Федор скривил губы в улыбке. – Так это в церкви Святого Якоба звонят?

– А вот и нет, майн герр! То в нашей, Святого Духа, церкви. А у Святого Якоба все колокольню починить не могут… лет сорок уже.

– А доктор… лекарь здесь кто?

– Герр Далла, итальянец из Вероны, – охотно пояснил старик. – Давно уже у нашей коммуны на службе. Завтра поутру с обходом явится.

Завтра…

Федор… нет – герр Йоханнес Гульд, почтеннейший негоциант из Нарвы – снова дотронулся до повязки… кажется, вроде уже куда меньше болело, а поначалу-то было и вовсе невмоготу.

– Нас тут бесплатно лечат? Или деньги потом?

– Кого как, – сосед отозвался уклончиво, потом помолчал немного и через некоторое время добавил: – Ежели у тебя деньги ест – так ты потом госпиталю сотворишь пожалование, понял, майн герр?

– Чего ж тут не понять? Пожалование. Сотворю, а как же! Интересно, а долго я уже здесь?

– Да с неделю.

– Сколько-сколько?

Молодой человек едва не подпрыгнул на койке, не обращая внимания на тупую боль. Это ж надо – неделю! Целую неделю он тут валяется, а за это время много чего могло произойти. Те подозрительные лиходеи, что подбирались к герру Якобу Штермееру, преуспевающему владельцу фрахтовой конторы, а заодно – и доверенному человеку литовского князя Витовта, скорее всего, уже покинули город, спокойно уладив все свои дела… А… какие у них здесь были дела? Убить Штермеера? Так, верно, и убили… А, может, и не убили – договорились. О чем?

Погруженный в думы, старший дьяк уселся на койке, рассуждая и планируя свои дальнейший действия. Ежели Штермеер – он же – литовский боярин Довмонтий Скрабов – убит, тогда можно спокойно плыть домой, в Новгород… а если не убит, тогда возвращаться рано! Тогда надо как угодно разговорить этого чертова литовца! С наскока может и не получиться разговорить – боярин Скрабов мужчина опытный, ушлый, к тому же, по всем сведениям, предан своему сюзерену и крепок духом. Такой и под пытками не сломится, да-а… Однако же что же делать-то?

Отражавшиеся на мраморном полу цветные лучики медленно двинулись к Федору – вот уже один – синий – подобрался к руке, другой – загорелся золотом на подушке, словно само солнышко улыбалось.

Что же делать? Как подобраться к боярину, через что надавить? Или… через кого? Так, насколько знал дьяк, семьи-то у Штермеера-Скрабова не было, погибла семья, от чумы вымерла, один Якоб-Довмонтий и остался.

– Пойду на солнышко! – сосед заскрипел койкой. – Посижу, погреюсь, на людей посмотрю.

– На людей? – скривился Федор. – И много их на больничном дворе-то?

Старик почесал за ухом и ухмыльнулся:

– Почему – на дворе? Там галерейка есть.

Галерейка…

Посмотрев на согбенную спину болезного, «герр Гульд» соскочил с койки…

– Эй, эй, уважаемый! Постойте-ка! Я с вами пойду… Подышу воздухом, погреюсь…

– Со мной? – старик обернулся и хитро прищурился. – Как хотите…

И правда, подышать свежим воздухом в здешних условиях было бы очень даже неплохо: по прикидкам Федора, в зале находилось около двух десятков больных, по большей части лежачих и надрывно кашляющих, некоторые даже метались в бреду, но были и с виду вполне здоровые люди: трое таких, не обращая ни на кого внимания, собравшись в дальнем углу, азартно резались к кости – монахи послушники почему-то замечаний им не делали, верно, остерегались.

Федор, как был – босой, в длинной и широкой полотняной рубахе – несколько замешкался на пороге: ну, не в таком же виде идти? А своя-то одежка где, интересно? И деньги…

– Брат Бруно, каштелян, одежкою ведает, – смачно высморкавшись, пояснил старик. – Вы, господин, не переживайте – ничто не пропадет, брат Бруно – человек честный.

– Хотелось бы верить.

– Видите, вон, на вешалке, плащики? Захватите два, а я пока узнаю насчет обеда.

Накинув на себя плащ из грубой ткани, Федор взял другой такой в руки и вышел на больничный двор, щурясь от бьющего в глаза солнца. Надо признать, двор поддерживался монахами в самом образцовом порядке – аккуратно подстриженные кусты, клумбы, у дальней стены – ровные – в линеечку – липы, как видно, специально высаженные лет двадцать назад. Наискось весь двор пересекала длинная тень недостроенной башни церкви Святого Якоба, откуда еще совсем недавно старший дьяк…

– А, вот вы где! – сосед по палате неожиданно вынырнул откуда-то из-за кустов. – Гороховая похлебка на обед. Без мяса, но густая – наедимся.

– Горох – это хорошо, – покладисто согласился Федор. – Вас как зовут, кстати?

– Флакк. Энгельберт Флакк, – старик церемонно поклонился и хмыкнул. – А можно и проще – дядюшка Эйша. А вас?

– Йоханнес Гульд из Нарвы.

– Из Нарвы?! – присвистнул герр Флакк. – Далековато же вы забрались. Небось, шкипер или купец?

– Приказчик.

Старик улыбнулся:

– Ясненько. А я так нигде, кроме родного города Любека, не был. Мельница у меня когда-то была, дом… да впал в долги, разорился – все пришлось продать, а супруга моя померла еще раньше. Теперь вот здесь, в госпитале, пригрели, спасибо братству Святого Духа… Вон она, галерейка, за липами – видите?

Кивнув, дьяк зашагал следом за дядюшкой Эйшей и по узенькой лестнице поднялся на тенистую галерею, с которой открывался весьма неплохой вид на паперть перед храмом Святого Якоба… и на фрахтовую контору, кстати, тоже.

– А это что за здание? – Федор указал пальцем прямо на контору. – Что-что вы говорите? А, фрахт… Это для меня интересно. Весьма, весьма-а. А кто там главный? Как-как? Якоб Штермеер? Нет, не слыхал… Очень удачлив в делах? Что вы говорите!.. Ах, тоже вдовец… жаль-жаль… однако судьба. И что, никаких привязанностей?

– Да как тебе сказать, Йоханнес…

Как и положено добрым приятелям, новые знакомцы уже перешли на ты: старому Флакку явно хотелось хоть с кем-то общаться, что-то рассказывать, показывать, говорить, говорить, говорить… А в лице герра Гульда он нашел себе весьма благодарного слушателя, уж что-что, а слушать Федор умел: не перебивая, глядя с доброй и понимающей улыбкой в глаза и время от времени вставляя вполне к месту утоняющие вопросы. Люди обожают, когда их вот так слушают! Искренне, с участием, вроде как принимая все их проблемы за свои.

– Так вот, насчет привязанностей того конторщика… Э, Йоханнес, я ведь тут частенько торчу, убираю – подметаю двор и вот эту галерею. Смотрю на людей – очень тут, смею сказать, удобно: так-то на улице не будешь на людей пялиться – могу и в лоб дать, и правильно, а здесь… здесь иное дело – не видно. А как интересно, господи! Иногда чего только ни увидишь! Так вот, о конторщике, о герре Штермеере… Ты ведь не зря про него расспрашиваешь, парень, видать, хочешь иметь кое-какие дела, на то ты и приказчик, да-а. А я тебе так скажу – есть, есть у конторщика Якоба одна зазноба!

– Да что ты?! – оживился Федор. – Зазноба?! И что она – молода, красива?

Дядюшка Эйша расхохотался:

– И молода, и обходительна… а по поводу красоты – личико приятное, но, на мой взгляд, тоща больно… хотя – кому какие нравятся. Правда – она из простолюдинок. Сирота, торгует укропом и всякой прочей зеленью, домишко у нее на окраине, у Гальштадских ворот. Маленький, неказистый, но еще крепкий, вполне можно жить да поживать. Сказать по правде, без господина Штермеера не было бы у нее никакого домика, даже и такого.

– Так это что – он ей купил?

– Помог, да…

Зазнобу герра Штермеера звали Агнесса, и домик был да, так себе, по фасаду размерами вряд ли больше полторы сажени, зато в два этажа и с покатой черепичной крышею. Маленький, зажатый с обеих сторон своими более рослыми и плечистыми собратьями, домишко зеленщицы, тем не менее, выглядел вполне опрятно, как и его хозяйка, на взгляд Федора – этакая краснощекая душечка с крепкими бедрами и налитой грудью, ничуть не тощая. Голубые, обрамленные густыми ресницами глазки блестели, из-под белого чепца игриво выбивались вьющиеся темно-каштановые пряди – ну, всем хороша фрау Агнесса… точнее говоря – фройляйн.

Старший дьяк любовался чужой зазнобою, неспешно потягивая пивко на террасе небольшой пивной, располагавшейся на углу, рядом, откуда прекрасно просматривалась небольшая площадь у самых ворот, с расставленными торговыми рядками – зеленщицу Агнессу «герр Гульду» охотно показал принесший пиво служка – разбитной малый с раскосыми хитрыми глазами и широким лицом. Показал, и даже языком прищелкнул да мечтательно молвил:

– Ах, Агнесса-вдова…

Значит, она вдова…

– А что, она второй-то раз замуж не вышла?

– Не вышла, – ухмыльнулся слуга. – Да кто возьмет вдову палача, да еще с двумя детьми?! Правда, похаживает к ней один… не без этого. Наставлять рога не советую – иные пробовали, вышло погано. Любовник-то у нашей Агнессы человек непростой…

– А говорили, как раз простой, – Федор удивленно приподнял левую бровь. – Простой конторщик.

– На простых конторщиков портовые парни не работают.

– Потовые парни?

– Знаете, из тех, кто всегда ходят с ножичками и, в случае чего, не боятся пускать их в ход. Короче, я вас предупредил, господин, – к этой даме не суньтесь!

Отблагодарив парня парой пфеннигов, почтеннейший нарвский негоциант герр Йоханнес Гульд покинул пивную и отправился к себе в покои, те самые, что еще до госпиталя снял в одной гостинице, здесь же, у Голштинских ворот. Слава Господу, брат каштелян из госпиталя Святого Духа, как о нем и говорили, оказался человеком на редкость честным – ни медяхи себе не присвоил, не взял… правда, от благодарности не отказался, и, верно, именно с этого не так уж мало имел. Как бы там ни было, а все деньги герра Гульда оказались в целости и сохранности – хоть в этом повезло… теперь бы вот так же повезло с зеленщицей, точнее сказать – с литовцем.

Кстати, о зеленщице знал и хозяин гостиницы, герр Штромм, сгорбленный меланхолик с потухшим взглядом и вечно унылым лицом. Из него, конечно, и слова было не вытянуть, однако кое-какие сведения дьяк все же раздобыл, правда, при этом больше говорил сам, сам же и отвечал, а господин Штромм лишь кивал, соглашаясь, или отрицательно мотал головой, словно старая лошадь, коей вместо овса задали вдруг соломы.

– Так у нее любовник, да?

Сдержанный кивок.

– И он ее содержит.

Снова кивок.

– И вы его прекрасно знаете?

Мотание.

– А фройляйн Агнесса торгует на рынке.

Кивок.

– Что же она лавку-то в доме не сделает? Денег нет?

– Деньги, думаю, есть, – к удивлению Федора, герр Штромм на этот раз разразился-таки словами, целой фразой, и не одной. – Просто она ищет каменщиков. Хороших, и чтоб много не брали.

Теперь настала очередь постояльца кивать:

– Ага, каменщиков! Понимаю. А…

– А старый ее дом, где они жили с прежним мужем, принадлежал не им, а городской коммуне. Вот после гибели мужа Агнессе и пришлось съехать. Жаль, жаль, добрый был палач, умелый, старательный.

Хозяин гостиницу непритворно вздохнул и, низко опустив голову, смежил веки, так, что герру Гульду составило немалых трудов разговорить его вновь. И все же разговорил! Нашел интересную для собеседника тему.

– Вы сказали – после гибели мужа. Так что же, палача-то убили, выходит?

– Выходит так. Девка одна, гулящая, из портовых шалав. Метнула нож из толпы прямо во время казни, – господин Штромм пожевал губами… ну, в точности, как лошадка сено. – Прям в сердце попала – умелая. Верно, отомстить хотела, с неделю до того наш славный палач ее добре кнутом попотчевал да заклеймил, как воровку. Вот прям на запястье клеймо поставил.

Потратив некую часть остававшихся у него средств на экипировку – короткая замшевая куртка, мастерок с киркою, круглая кожаная шапка, какие по всей Германии носили мастеровые, – ближе к вечеру Федор уже стучал в дверь дома вдовицы с самым беспечным видом.

– Хозяйка, эй, хозяйка, открывай!

– Чего тебе? – недружелюбно спросили из-за двери.

– Говорят, тебе каменщики нужны?

– Нужны… Ты, что ли, каменщик?

– Каменщик! И напарники имеются, и опыт.

– Надеюсь, не из тех, что ремонтируют башню церкви Святого Якоба? Ладно, заходи…

С язвительной усмешкой на губах Агнесса распахнула дверь, впуская нежданного гостя. Каштановые волосы, голубые глаза, крепенькая – все при всем. И впрямь милашка! Правда, она показалась дьяку чем-то расстроенной, и в уголках глаз все еще стояли слезы, впрочем, быстро улетучившиеся, как только разговор зашел о конкретном деле.

– Интересно, сколько вы запросите за работу?

– Тут надобно посчитать, – серьезно отозвался дьяк. – А вы что хотите?

– Хочу расширить окно и сделать прилавок, – увидев столь привлекательного молодого человека. вдовушка прямо на глазах подобрела. – Ну, как в других лавках…

– Хотите по римскому типу сделать? Или, может быть, как в Баварии, чуть поуже?

– Нет, нет – по римскому. Товару у меня много, узости ни к чему.

– Тогда придется расширять подоконник, моя госпожа.

– Делайте, что надо. А цена…

– Оплата – после работы, – поспешно успокоил Федор. – А сейчас лишь попрошу небольшой аванс – купить кирпичи, раствор и оплатить повозку.

– И-и… сколько?

– Двадцать пять гульденов – на кирпичи и раствор, и еще дюжину пфеннигов на повозку. И за работу столько же – двадцать пять. Тут ведь не на один день…

– Договорились!

Живо перебив «каменщика», хозяйка взбежала по узенькой лестнице на второй этаж, откуда тотчас же послышались детские крики, и вскоре спустилась обратно. Не одна, а в сопровождении двух мальчишек – таких же голубоглазых, как мать, – младшему было на вид лет пять, старшему – десять-двенадцать.

– У нашего знакомого, здесь, недалеко, есть хорошая телега с мулом, – отсчитав двадцать пять монет, пояснила вдова. – Йозеф, мой старший сын, пойдет с вами, покажет.

Первым делом хитрый дьяк купил Йозефу леденец из жженой патоки – здесь же, на рынке, как только отошли от дома.

– И брату! – облизав леденец языком, тут же попросил мальчишка.

Федор спрятал улыбку:

– Конечно, купим. Только – на обратном пути, а то растает. Согласен?

– Здорово!

– Ну, веди, показывай дорогу. С чего матушка твоя плачет? Небось, вы с братом и довели?

Йозеф, похоже, обиделся:

– Не, не мы, что вы! Просто мама одного знакомого встретила… из прошлой жизни – так она сказала.

– Это что ж за знакомый такой?

– Такой, что сохрани Святая Дева!

Паренек быстро перекрестился на видневшийся впереди высокий шпиль собора Святого Петра и, чуть помолчав, пояснил:

– Мать целый день плакала, как его увидала… потом хотела одного человека позвать, нашего друга, но тот почему-то не мог… вот обещал заглянуть сегодня.

– Сегодня? – озабоченно переспросил дьяк. – А ну-ка, поторопимся, друг мой!

Перетаскав кирпичи на первый этаж, «герр Гульд» малость перевел дух и тут же принялся изображать самую кипучую деятельность – отодвинув тяжелый комод, размечал стенку мелом…

Якоба Штермеера Федор узнал сразу и, как тот вошел, поспешно раскланялся, старательно пряча глаза. Впрочем, гость на его поклон даже не ответил – сразу же бросился к спустившейся навстречу вдове, взял за руку…

– Вы все еще плачете, милая Агнесс? Но я же вам сказал…

Вдовушка обиженно надула губки:

– Ничего вы мне толком не объяснили! Так все, второпях.

– Ну, так сейчас поясню. За тем и явился.

– Что ж тогда мы стоим? Проходите наверх… Дети! Эй, Йозеф, Ганс! Подите-ка, погуляйте. Что? Какой еще пфенниг?

– Ничего, ничего, – поднимаясь по лестнице, успокоил конторщик. – Я дам. Это кто у вас… – запнувшись о ступеньку, он неожиданно оглянулся на Федора.

– Каменщик, – улыбнулась вдова.

– Ах, наняли все-таки… И дорого запросил? Хо! Всего полста монет! Одна-ако… Он, видимо, из Риги… Будьте осторожны, милая, как бы городской сенат не…

Голоса стихли… послышался топот, потом с лестницы кувырком скатились Ганс с Йозефом и с радостными воплями исчезли за дверью.

Покусав губу, Федор попытался со всей осторожностью подняться по лестнице. Увы, не удалось – ступеньки скрипели так, словно по ним повели слона! А там, наверху, вне всяких сомнений, разворачивалась весьма интересная беседа, дьяк это чувствовал так же, как великий князь Георгий чувствовал опасность.

Говорили-то наверху громко, да вот беда, здесь, внизу, было не разобрать ни звука, один сплошной гул. Молодой человек уж и ухо к стене прикладывал, и выходил на улицу – может, удастся подслушать под окном. Тщетно! Напрасные хлопоты.

Федор непроизвольно выругался, и тут вдруг взгляд его упал на дымоход. Взобравшись на плоскую печку, дьяк прислушался… Нет, не разобрать ни черта! Если только… если только пробить дыру!

Недолго думая, герр Гульд схватил стоявшую в углу кирку, размахнулся… О, боже, какой грохот!

– А ваш каменщик, я смотрю, вовсе не лентяй! Работает, да еще как.

А вот теперь наконец-то стало очень хорошо слышно! Прижавшись к дымоходу, Федор напряженно прислушался.

– Милая Агнесса, как мне вас убедить, что я не вожу с Михаэлем никакой дружбы? Он просто приходил по делам…

– Я сначала заметила перстень… тот самый, с синим сапфиром… А уж потом проследила…

– Говорю же – приходил по делам… как и многие другие. И с чего вы взяли, что…

– Я видела его с той скуластой девкой! Два года назад, когда та… Ну, вы знаете…

В голосе молодой вдовы явственно чувствовалась обида.

– И что с того? – глухо возразил гость. – Мало кого с кем видели вместе.

– У них явно были какие-то общие дела, – Агнесса упрямо настаивала на своем. – А, может, быть, они даже любовники. И что с того, что та драная коза некрасивая и тощая?

– Пусть! – неожиданно разозлился конторщик. – Пусть у них были дела, пусть они даже любовники – нам-то с тобой какое дело?

– Этот Михаэль – страшный человек, и он сейчас – рядом с тобой, рядом с нами… рядом с моими детьми! А с ним – та девка. Я боюсь. Якоб!

Послышались приглушенные рыдания… потом звук поцелуев… успокаивающий шепот… слова…

– Нет, милая, заверяю тебя, Михаэля давно уже нет в Любеке! Он уехал. Уплыл в Ригу, и много дальше – в Русию и Орду! Он никогда не появится здесь больше, клянусь! Не веришь? Так я прихватил с собой вексель – смотри. Это – его подпись – Михаэль Горский, а вот печать – отпечаток его перстня, а это – сумма…

– Сто тысяч флоринов?! – вскрикнула Агнесса. – Сто тысяч?

– Сто тысяч, – Якоб Штермеер усмехнулся. – И ты видишь банк…

– Вижу… Москва и… Сарай. Где это?

– В Орде… В Татарии. Вексель гарантирован самим великим князем или… Впрочем, это тебе вовсе не обязательно знать. Ну что, теперь поверила, милая?

– Теперь – да… Ты меня прости, Якоб…

Снова рыдания. Утешения. Лобзанья…

– Ничего, ничего, милая, я тоже такой же недоверчивый. В наше время верить словам нельзя! Иное дело – бумаги. Да и то – не всякие, а ценные – векселя!

– Векселя… – шепотом повторил Федор. – Михаэль, перстень с синим сапфиром, банки в Москве и Орде. И еще – какая-то разбойная девка, клейменная местным палачом.

Девка…

Девки-то он как раз и не видал… Но кто-то ведь огрел его камнем на башне храма Святого Якоба! Может, она и… А, может, и не она. Знать бы… Впрочем, он и так здесь немало узнал! Теперь – скорее на родину, перехватить «шильников»… или просто за ними проследить. Но – отыскать в любом случае!

Старший дьяк больше в дом вдовы не возвращался, так и не заделав пробитую в дымоходе дыру. Уже на следующее утро он стоял на палубе корабля – крепкого двухмачтового когга, на всех парусах идущего в Ревель. От Ревеля – рукой подать и до Нарвы, а Нарва – это, считай, дома. Добраться бы поскорей, доложить бы!

Отправляясь в далекий поход, князь Егор позаботился и о связи, дополнив обычные ямские станции, распространившиеся еще после знаменитого похода Батыя, еще и скороходами и почтовыми голубями, так, чтоб сведения из конца в конец огромной страны передавались как можно быстрее.

Под золотым с черным двуглавым орлом императорским стягом плыли по Волге-реке грозные струги: с пушками, с гаковницами, ручницами, с решительным и непобедимым воинством, закованным в сталь. По суше, торговыми трактами, продвигалась пешая рать, точнее сказать – две рати: всадниками командовал удалой князь Юрий Звенигородский, всеми остальными – Иван «Тугой Лук» Борисович из Нижнего Новгорода. Оба – князья-конкуренты, едва замирившиеся волею верховного сюзерена враги, оба – друг за другом приглядывали, доносили. А как иначе? Еще в древности говорили – дивидо ет импере – разделяй и властвуй!

Сыновья Юрия, Дмитрий с Василием, пребывали при великом князе Егоре в адъютантах, по младости возраста княжичей – должность куда как почетная, даже батюшка их тем гордился, что уж о самих парнях говорить? На головном струге плыли, с императором из одного котелка кушали, да рядом на корме стояли… а чуть позади – молодой татарин Азат, коего молодой Дмитрий Юрьевич живенько научил пить вино, да Азат и не сопротивлялся особо, просто подставил кружку да сказал, что воинам в походе – можно. Вот и пили по вечерам, иногда – и с великим князем вместе, оттого сделались друзьями не разлей вода, правда, винопитием особо все ж не увлекались, некогда было – караульную службу несли исправно. Не сами, конечно, караулили – в начальниках… что и ума, и трезвой головы требовало.

Как поведал Азат, бывшие земли Великой Булгарии с городом Булгаром захватил средний сын давно покойного Тохтамыша – Кепек. Царевич сей – как и забубенный братец его, Саид-Ахмет – отличался буйным нравом и дуростью, граничившей с самым неприкрытым садизмом: то велит снять с пленных кожу живым, то – по примеру Тимура – сложить из отрубленных голов холм, а то и иную зверскую потеху выдумает – типа каждого пятого из сдавшихся в полон ослепить, остальных – закопать в землю живыми. Оттого боялись все Кепека, да не уважали, а родной братец Джелал-ад-Дин – самый главный мятежник и основными их силами командующий – вообще сплавил строптивого братца на север, в Булгар, еще не взяв Сарая, сплавил, справедливо опасаясь массового недовольства от буйной Кепековой орды. Пусть уж лучше на севере, подальше, бесчинствуют… с хлыновцами сабли скрестят.

«Ну, здравствуй, славный город Булгар!» – положив руку на саблю, промолвил про себя Егор.

С важным – императорским! – видом он стоял на носу струга, на увешанном алыми щитами помосте, рядом с большой бронзовой пушкой, около которой уже возились пушкари, готовые ударить по вражеской крепости по первому приказу великого князя.

Сложенные из белого камня стены древней булгарской столицы только что показались из-за излучины, возникли из пелены тающего на глазах утреннего тумана, словно проявились на фотобумаге – высокие, увенчанные зелеными крышами башни, Большой минарет, Малый минарет, мавзолеи…

Сейчас нужно будет брать этот город на штык, вернее – на саблю. Управиться судовой ратью или подождать до прихода сухопутных сил, коим уже направлены гонцы? Наверное, можно и не ждать – чего уж, коли уже пришли. Тем более никаких страшных предостерегающих видений у Вожникова нынче не было, а значит – все будет в порядке, значит, город будет взят!

Покусав губу, князь обернулся к воеводе и махнул рукой:

– Готовиться к штурму!

– Княже, – выхватив саблю из ножен, вдруг закричал Дмитрий. – Впереди лодьи! Прямо к нам плывут… Ух, как мы им сейчас врежем!

– Стоять! – Егор быстро охолонул юного своего адъютанта. – Сначала глянем – чего хотят? Ладей-то всего три… Для нашего флота – маловато!

– Так, может, они с порохом? Сейчас подплывут ближе да рванут! Дозволь, княже, проверить?

– Охолонись, – Вожников приложил к левому глазу окуляр подзорной трубы. – Охолонись, говорю, Митька! Там, похоже, и воинов нет… Толстяк какой-то, старики в белых чалмах… все разодеты богато… Ого! Кланяются!

– Ха! – радостно воскликнул Дмитрий. – Сдаются, вражины! Чай, испугались!

Махнув рукой. Егор поспешно пошел на корму:

– Плащ мне! Ковры расстелить… кресло!

Булгарских посланцев он уже принял со всей подобающей важностью – сидя в золоченом кресле, на брошенном на палубу ворсистом персидском ковре, в окружении, говоря иностранными словами – «самого блестящего рыцарства» – при полном боевом облачении: воевод, княжичей и всех прочих.

Тучный толстяк в роскошном – шелковом, в желтую и зеленую полоску – халате – оказался булгарским градоначальником Исмаилом-мирзой, причем был поставлен на это место волею великой ханши Айгиль, а вовсе не по велению мятежников.

– Так что, Кепек сюда и не приходил? – удивился князь.

– Почему не приходил? Приходил! – Исмаил-мирза с неожиданной веселостью развел руками. – Да только вот, как пришел, так и ушел. Выбили мы его! Надоел, шакал, всем хуже гюрзы ядовитейшей.

– Выбили, говорите? И много при том погибло?

– Много на нашу сторону перешло, – ухмыльнулся посланец. – Особенно после того, как Кепек приказал часть своих воинов казнить, а каждому пятому – дать плетей. За то, что напились сразу после того, как мы ворота открыли.

Вожников приподнял бровь:

– А, значит, все ж таки открыли.

– Пришлось, – снова развел руками городской голова. – Но потом мы их того… прогнали… А этот шакал Кепек едва утек с преданной сотней… да говорят, свои же ему голову и снесли!

– Да-а, – выслушав, Егор обернулся к княжичам. – Видите, други мои, не всегда правило «бей своих, чтоб чужие боялись» действует. Иногда и вовсе наоборот выходит! Так что, на будущее – с подвластными людьми будьте строги, но справедливы, палку не перегибайте.

– То так, так, – охотно закивал Исмаил-мирза.

Тучный, с толстым добродушным лицом, он походил на этакого старорусского помещика, хлебосольнейшего хозяина и человека добрейшей души, причем человека умного и знающего себе цену. А глупца бы Айгиль и не назначила на столь важный пост! Сама девушка умная, великая царица Золотой Орды дураков-лизоблюдов не переносила на дух, не раз говоря, что умного – пусть он мерзавец или даже враг – всегда можно переубедить, привлечь на свою сторону и заставить работать, как надо. А дурак – он и есть дурак, а упертые и неубеждаемые люди – опасны. В первую очередь – для себя, но и для порученного дела – тоже.

– Вы явились вовремя, великий государь! – Исмаил-мирза и не скрывал своей радости. – Кепека-то мы прогнали, но со дня на день мы ждем нападенья разбойников-хлыновцев.

– Ничего, – с усмешкой заверил Егор. – Уж с хлыновцами-то мы как-нибудь управимся, чай, все наши люди.

Вожников и сам когда-то разбойничал, и даже своя ватажка у него была, из коей нынче иных уж нет, а те далече… Их и осталось-то всего ничего – Никита Купи Веник, Федор… Как-то там Федя в Любеке?

Управился, разведал, что надо? Должен бы – паренек упрямый, умный… Должен!

Булгарский мирза пригласил князя и всех его сподвижников отобедать и отдохнуть, а уж потом плыть дальше. И еще, несколько смущенно, но твердо, попросил оставить небольшой русский отряд – для обороны от хлыновцев.

– Думаю, сотен пять нам хватит, великий государь.

– Пусть так… оставлю…

Вообще-то, за глаза хватило бы и двух сотен, да еще – кого-нибудь из авторитетных воевод, чтоб мог разговаривать с хлыновцами от имени великого князя. Хватило бы… ну, раз градоначальник говорит – пять, так тому и быть, народу, слава богу, в войске хватало, а северные земли прикрыть надо, вдруг да вместо Кепека кто объявится? Саид-Ахмет, Кадыр-берды или Сентяк… или тот же Джелал-ад-Дин, не добившись успехов в Сарае, захочет взять столицу измором, полностью перекрыв Волгу-Итиль с юга и севера.

На разостланном во дворце Исмаила-мирзы ковре сверкали золотом кубки и чаши, словно живые возлежали на серебряных блюдах жареные осетры, длиной с человеческий рост и даже больше! Эх, водилась тогда рыбка в Волге, не переловили еще. Кроме осетров еще была жареная баранина, плов, бешбармак, шербет и прочие яства, приготовленные настолько вкусно и настолько изысканно украшенные, что каждое хотелось попробовать.

А еще играла музыка – дутар, бубны, флейты – извивались в сладострастном танце молодые, с украшенными жемчугом пупками, девы.

– Вот это да! – толкая в бок старшего брата, кивал на танцовщиц молодой княжич Дмитрий. – Да хватит тебе, Вася, осетрину жрать! Гляди, девки какие! Ух… Я б вон ту… и вон ту… и вот эту…

Перехватив жадные взгляды, Вожников погрозил княжичам пальцем, да, потом, улучив момент, шепнул:

– Буде хозяин девками угостит – так те и ваши, а сами брать – ни-ни! Не повожделяйте!

Дмитрий осетриною подавился:

– А он угостит, княже? А?

– Думаю, угостит, – ухмыльнулся Егор. – Иначе с чего бы они тут пляшут?

– Вот-вот! – обрадованно закивал Дмитрий. – Я и говорю – чего они тут выкобениваются? Ясно, чего… корвищи!

Облизав серебряную двузубую вилку, Василий охотно поддержал братца:

– Корвищи, да! Да ведь и их бы…

– Сказал же, попробуете, – осадил князь. – Терпенье только имейте. Что, у себя в княжестве девок не видели?

– Таких голых, княже, не!

– Тьфу! Тоже мне, сексуальные агрессоры выискались… типа моего знакомца старого.

– Какого, княже, знакомца?

– А, не вникайте… Из той, прежней жизни. Был там такой Леха, вот такой чувак… но насчет баб… вот уж точно – агрессор!

Егор задумался, вспомнив вдруг прежнее свое житье – пилораму, лесовоз с «фишкой», прикольного «братана» Леху… Как поедет тот в город, так обязательно что-нибудь этакое вытворит, выкупай потом из участка! И, главное, вины своей потом ни за что не признает, все у него девки виноваты…

– Дак, а кто же еще, елы-палы? Ну, ты сам-то подумай, Егор! Если девка шортики по самое некуда надевает, аж, блин, задница торчит, да маечку выше пупа – значит, ясно чего хочет. Я и подваливаю – чего теряться-то? А они сразу – полиция-а-а! У, блин, заразы! Сами ж заманивают!

– Ты, верно, Леха, из Средней Азии!

– Чего-чего?

– Так же, как они, рассуждаешь.

Оторвавшись от внезапно нахлынувших воспоминаний, Вожников повернулся к сидевшему слева градоначальнику, хотел попросить танцовщиц для княжичей, да не успел, прерванный появлением собственного вестового – командира дозорной сотни.

– Большой флот на реке, великий государь! – гремя доспехами, сообщил вестник. – Хлыновцы.

– Ну и хлыновцы. И что? – с деланым безразличием Егор пожал плечами, снисходительно глядя на изменившиеся лица Измаила-мирзы и его приспешников, почтенных булгарских горожан. – Пущай их атаманы сюда явятся! Разберемся.

– Они никого не слушают, княже! – дернув шеей, доложил сотник. – Мало того, уже начали обстреливать наши ладьи и город.

– Обстреливать?! А ну-ка…

Быстро вскочив на ноги, князь вмиг протрезвел и, махнув рукой княжичам: «Живо за мной!» – выбежал из залы, чувствуя за своей спиной поспешные шаги вестового. Младшие Юрьевичи, к их чести сказать, тоже не отставали – позабыв про девок, бегом бежали за князем.

Дмитрий даже умудрился прыгнуть в быстроходную вестовую ладейку, составив свиту великого государя вместе с Азатом и воеводами.

– Быстрей! – крикнул Егор гребцам. – Живей! Шевелитесь!

И впрямь нужно было спешить – вниз по течению реки, щетинясь копьями, медленно спускалась громадная судовая рать под синими с черным жуком стягами хлыновской вольницы, этакой местной Тор-туги.

– Двести ушкуев, – деловито докладывал дозорный. – Это не считая насадов и лодок. Стреляют нечасто… Пушек, похоже, мало.

– Или пороха, – перебил младший Юрьевич. – А, может, просто берегут ядра.

Егор натянуто улыбнулся:

– Молодец, парень! Соображаешь.

Окрыленный похвалой государя, юный княжич распрямил плечи, гордо выпятил сияющую латными доспехами грудь, для его возраста весьма широкую, недаром Димитрия уже прозвали Шеемякой-Шемякой – шею, мол, намнет каждому, не смотри, что младой. Как тут же припомнил князь, согласно другой версии, сие прозвище произошло от татарского «чимэк» или «шемек» – украшение, кои – всякие там кольца, браслеты, серьги – младший Юрьевич очень даже любил. А кто не любил? Сам великий князь в кольцах да самоцветах хаживал – так было надо, по одежке встречали.

Вот и сейчас великий князь набросил поверх байданы алый шелковый плащ, шлем на его голове сиял позолотой, не хуже императорской короны. Позади, на поднятом вверх копье, гордо реяло орленое императорское знамя, за ним – чуть пониже – синий, с золотом, облик новгородской Святой Софии.

Сентябрь в здешних местах считался еще месяцем летним, еще не опадали листья, еще буйно зеленела степная трава, а в высоком, едва тронутом легкими облаками небе безмятежно сияло солнце. И не просто сияло – жарило.

Влекомая мерными взмахами весел ладья быстро приближалась к чужому флоту. Уже стали хорошо видны не только суда, но и сами хлыновцы-ушкуйники, вечно мятежные пираты волжских вод, наводившие страх на все ордынские пределы.

– Туда, – внимательно всмотревшись вперед, Вожников указал на крупный изукрашенный позолоченной резьбою струг, с увешанной щитами боевой носовою надстройкой-башней.

Похоже, это и был корабль головного атамана… прежнего звали Иван Кольцо, а с новым Вожников еще знаком не был, даже как звать, не ведал – в последнее время атаманы в славном пиратском граде Хлынове менялись, как власть в лихие времена гражданской где-нибудь на Кубани – красные, белые, зеленые, анархисты…

Углядев бесстрашную ладью, ушкуйники перестали стрелять, а с головного струга даже сбросили веревочную лестницу – что было весьма неплохим знаком. Значит, сей лишь формально признающий власть великого князя народец готов к диалогу, к сотрудничеству…

Живо вскарабкавшись по лестнице на борт пиратского судна, Вожников зашагал на корму, сопровождаемый вооруженными как ни попадя разбойниками и своей собственной свитой в лице юного княжича Дмитрия, молодого воеводы Овдея Викентьева и сотника дозорной стражи. Маловато, конечно, для совсем уж солидного представительства, но все ж лучше, чем вообще никого.

На корме великого князя уже дожидались почти все «воровские» атаманы, словно барышни в шелка, разодетые в живописные восточные ткани. Все они – и одежкой, и не менее живописными позами – чем-то напоминали Егору киношных пиратов карибских вод – такие же ухмылочки, усмешки, руки, небрежно положенные на эфесы сабель. Что этим людям князь, пусть даже их собственный сюзерен, пусть даже великий? Где государь, а где Хлынов? Ежели что, так для начала еще добраться нужно! А сил у речных пиратов… ну, пусть поменьше, чему князя, но ненамного, тем более – все закаленные в боях головорезы, каждый из которых в бою стоит троих.

– Я – великий князь Георгий, желаю говорить с вами, вольные хлыновские люди! – выставив вперед правую ногу, без предисловий бросил Вожников. – Кто из вас головной атаман?

Разбойники переглянулись.

– Ну я, – с ухмылкой выкрикнул молодой бугай.

Здоровущий, на голову выше Вожникова, он сделал несколько шагов вперед, невежливо оттолкнув плечом дернувшегося было наперерез Дмитрия, отчего бедолага-княжич, под общий смех отлетев в сторону, едва не ударился головой о фальшборт с висевшими на нем щитами.

Егор тут же перенес тяжесть тела на правую ногу… и быстро, легко, без замаха ударил нахала в челюсть! Ну, нарывался же, явно нарывался! Тем более князь не любил, когда обижали своих… в данном случае – юного княжича.

Очень техничный вышел апперкот – тренер бы похвалил непременно!

Молодой наглец даже не ойкнул, просто повалился взад себя, через борт, в реку… Вынырнул, очумело вращая глазами.

– Как князя встречаете, черти? – грозно сдвинул брови Егор. – Что, забыли, как кланяться?

Глава 10

Жар-птица для тайного стража

Осень 1418 г. Орда

Колокола старого Хутынского монастыря били устало, глухо; унылый нерадостный звон их вязкой патокой растекался в сером низком небе, исходившем мелкой снежно-дождевой взвесью, по-осеннему неприятной, промозглой, так, что читавший поминальную молитву седовласый батюшка невольно дергал плечами, словно стараясь сбросить пропитавшую рясу влагу.

Перед ним, у разверстой, только что вырытой могилы лежал открытый для прощания гроб, пред которым толпилась целая туча народу, князь же Егор стоял позади всех, тщетно пытаясь пробиться, глянуть – а кто же покойник? Но пробиться почему-то не удавалось, уж больно плотной казалась собравшаяся у гроба толпа, судя по одежке – бояре… Князь узнал Мишиничей, Онциферовичей, Есифовичей – все знатные новгородские роды, тысяцкие, посадники… Господи! А священник-то – сам архиепископ Симеон! Только вот вроде как плечами увял, почернел ликом – издали и не признаешь прежнего весельчака.

– Детей, детей пропустите, православные!

Услыхав крик, толпа расступилась, пропуская к могиле… няньку Акулину, несущую на руках двухлетнюю дочку Егора Аннушку… за ними, поникнув головой, медленно шел сын, княжич Михаил.

О, Святая София! Да что же здесь такое делается-то?!

– А ну-ка, пусти!!!

Закричав, великий князь разорвал толпу плечами, пробился… и, едва не упав в могильную яму, вздрогнул – в гробу лежала Елена! В белом саване и скрещенными на груди руками, перевязанными узорными лентами, с бледным, навеки застывшим, лицом. Красивая… как живая…

Снова ударил колокол, сгоняя усевшихся на голые ветви деревьев ворон. Птицы взлетели, недовольно каркая, замахав крылами.

– Господи-и-и-и!!!

Холодея сердцем, великий князь склонился над гробом, целуя покойницу в холодные, еще не затронутые смертным смрадом, губы и…

…и проснулся.

Закричав, вскочил с ложа, ошалело вращая глазами…

Чуть слышно скрипнула дверь:

– Звал, государь?

– А, Митя!

Узнав младшего Юрьевича, Вожников, наконец, пришел в себя, окинул взглядом узкую горницу… камору кормщика на корме головного струга.

– Как там, Митя, спокойно все?

– Спокойно, государь, – парень тряхнул кудрями. – Спят все. А дозоры я только что проверял – сторожат накрепко!

– Ну и славно, – утерев выступивший на лбу пот, улыбнулся князь. – Вот и ты спать ступай, коли все спокойно. Ступай, ступай! Теперь уж ближе к утру дозоры проверишь.

Кивнув, княжич молча поклонился и вышел. Так же поступил и Егор – выбрался на корму, уселся на чугунный ствол тяжелой осадной пушки, передернул плечом… Ну и сон! Надо же – и приснится ж такое! С чего?

Вроде бы все пока шло нормально – с хлыновцами, слава богу, уладилось. Никуда не делись, поклонились, поглядывая на великокняжеский флот – и ладей, и пушек там было куда поболе хлыновских, и это еще не говоря о пешей кованой рати, где тоже дальнобойных орудий хватало – а река, пусть даже и широкая, не море, простреливается насквозь.

Тот самый молодой наглец после хорошего удара великого князя зауважал, первым и поклонился, присягу на верность принес. Хороший парень оказался, веселый – звали его Онисим Бугай, за силушку так вот и прозвали. Десять стругов под Бугаем ходило, и народ – больше двух сотен человек, не так уж и много… но и не мало, с этакими-то молодцами вполне можно дел натворить! Что и говорить – один к одному головорезы, а старший над всеми ними – избранный на кругу головной атаман Хевроний Крест, из бывших монасей, расстрига, настоящий пиратский вожак – сильный, жестокий, хитрый. А на вид невзрачный – узкоплечий, сухой, правда, жилистый, и лицо самое обычное, слегка вытянутое, с пегой клочковатою бородой и кустистыми бровями, из-под которых пронзительно сверкали темные, словно болотная водица, глаза. Поговаривали, что за Крестом немало кровушки безвинной тянулось… ну, так на то она и разбойничья жизнь, чтоб кровь проливать и свою, и чужую. Не хочешь крови – не ходи в ватажники, дома на печи сиди да катай валенки.

Поднявшись на ноги, Егор всмотрелся в ночь и снова передернул плечом – ну, никак не выходил из головы недавний сон, и мертвая жена так и стояла перед глазами! Господи, Господи, Пресвятая Дева…

Так, может, это не простой сон, а вещий? Вожников задумался – обычно-то он только для самого себя опасность предвидел, а тут вдруг – для супруги любимой… Ну, а почему бы и нет? Колдовство – дело тонкое, и его приобретенные благодаря ведьминому зелью способности иногда пропадали (как давно заметил князь – от неумеренного потребления хмельного), правда, потом все же быстро восстанавливались. Вот и здесь – вдруг да приснившийся недобрый сон – вещий? Вдруг да супруге грозит какая-то страшная опасность, от которой не спасет и охрана… не сможет спасти… почему-то не сможет. Гроб, отец Симеон, плачущие дети – все так отчетливо, явно. И этот колокольный звон, мокрый, с дождем, снег, голые деревья…

Стоп! Когда такое может быть? В ноябре, в конце октября… а сейчас…

Так ведь есть еще время!

– Эй, кто тут есть?

– Я здесь, государе!

Подбежав, лихо отрапортовал дозорный сотник – плечистый, в кольчуге, при сабле, молодец с обрамленным небольшой бородкой лицом, вовсе не выглядевший заспанным. Ну, еще бы, как-никак – дежурный по роте!

– Вестового ко мне, живо. Какой побыстрей.

– Может, и голубей, княже? – осмелился посоветовать сотник.

Егор отрывисто кивнул:

– Да! И голубей тоже. Посмотрим, кто быстрей добежит-долетит.

– Сделаем!

– И поход труби как можно раньше! До рассвета еще… пока соберемся, пока отчалим. Долго нам рассиживать нечего, торопиться надо.

Действительно, нужно было поторапливаться – ибо вчера явился гонец из Сарая, от великой ханши Айгиль. Принес весть нехорошую – войска царевича Джелал-ад-Дина, явившись «в неимоверном числе», осадили ордынскую столицу, вот-вот возьмут, может, уже и взяли. Да, скорее всего – так. Хотя, по жизни оптимист, Вожников всегда надеялся на лучшее, но готовился к худшему – та же жизнь и научила. Вот и сейчас князь решил немедленно выступить к Сараю, отправил и пешую рать, оставив в Булгаре лишь пару отрядов, о чем слезно просил градоначальник Исмаил-мирза. Хлыновцы тоже пошли с княжеским флотом, и первым выступил Онисим Бугай, за ним еще несколько атаманов, не из самых крутых. Остальные что-то не торопились, и это сильно тревожило князя, настолько сильно, что он даже велел выставить вдоль реки конные разъезды, да зорко смотреть, чтоб ежели что, доложить немедля. Дня два пусть постоят, посмотрят, а потом… потом уже все равно поздно будет.

Ближе к утру и случилось. Прискакал по берегу вестник, тайное слово выкрикнув, доложил:

– Беда! Огонь у Булгара-града – великое пламя!

– Может, пожар? – почесав голову, задумчиво переспросил сотник. – Велик ли огонь-то?

Вестовой хмыкнул:

– А я его видал, что ли? Мне гонец передал, а ему – другой. Говорят – велико!

– Так что ж мне – будить государя?

– Можешь не будить, – вышел из каморки кормщика Вожников. – Давно уж бодрствую.

– Так, княже, тут…

– Слышал! – Егор зябко потер руки. – Значит, так. Буди воевод, живо… Азат?

Князь с удивлением посмотрел на вынырнувшего из темноты молодого татарского воина:

– Тебе что, тоже не спится?

– Просто услыхал голоса… – юноша поспешно пригладил ладонью растрепанные со сна волосы и поклонился: – Дозволишь ли молвить, великий государь?

– Говори, – махнул рукою Егор.

– Пламя… Я знаю, что может в Булгаре гореть. Догадываюсь – ворота, те, что к реке. Там, в башнях – порох, нападавшие подожгли – вот и рвануло, вот и пожар… Это хлыновцы, государь, больше некому!

– А, может, кто-то из царевичей, – задумчиво произнес князь. – Ладно! Сам разберусь. Полста стругов – со мной, остальные – на помощь Сараю. А. вот и воеводы… Слышали?

– Слышали, великий государь.

Воеводы поклонились в пояс.

– Ну, вот и славно. Эй, глашатаи, бирючи! Трубите сбор, живо!

Под пение труб пятьдесят стругов отвалили от берега и, поднимаясь вверх по реке, ходко заработали веслами. Все добрые корабли, с пушками, с воинскими людьми, с боевыми припасами. Шли быстро, хоть парусов и не поднимали – и ветер был не особо попутный, да князь приказал таиться – ежели в Булгаре заварушка, так ударить неожиданно, с ходу!

В развевающемся плаще и сверкающей на солнце байдане великий государь стоял на высоком, щедро украшенном позолоченной резьбою носу головного струга, меж двух небольших пушек – гаковниц, у которых уже суетились артиллеристы. Заряжали, готовились к выстрелу… как все, на всех стругах.

– За тем мысом – Булгар, княже! – браво доложил молодой воевода, стоявший сразу за Вожниковым.

Князь оглянулся:

– Добро. Всем готовиться к бою!

– Выслать вперед разведку, государь?

– Не надо. Сами на ходу разберемся… скоро уже.

– Скорей бы! – княжич Димитрий в нетерпении поигрывал вытащенной из ножен саблей. – Как там брате? Осилит, выстоит ли?

Родной брат его, молодой княжич Василий, был оставлен Егором в Булгаре в качестве верховного командующего, ну и так – для пригляда за хитрым Исмаилом-мирзой. Оставлен, конечно, не один – какой от подростка толк? – с советниками, с воеводами. Они и решали все, княжич же оставался за главного – так принято было, так Исмаилу-мирзе и булгарам его приказам подчиняться не зазорно – все ж таки не какой-нибудь там воевода, а князь!

Струги княжеской рати неслышно обогнули мыс и…

У стен древней крепости и впрямь шла хорошая заварушка – тут нечего было и гадать! Чадя черным дымом, догорали ворота и башни. Толпились на стенах горожане и воины в блестящих на солнце шлемах, готовясь лить вниз смолу из котлов, кидать камни. Пока же только постреливали – метали стрелы, громыхали пушками, да пару раз метнули из катапульты огроменные камни. Неудачно: юркие разбойничьи ладьи-ушкуи – хлыновцы, хлыновцы! – обступили пристань, словно пираньи, готовящиеся вот-вот сожрать невзначай забредшего в воду буйвола. Часть молодцов уже бросились к воротам – там уже шла схватка, слышались крики, блестели на солнце наконечники копий, сабли и брони. Ушкуйников явно было больше, да и действовали они активнее.

– А ведь город-то они возьмут, – надвинув на лоб шлем, воевода тут же поправился: – То есть взяли бы, кабы не мы. Прикажешь наступать, государь?

– Прикажу!

Обернувшись, князь махнул рукой трубачам и, опустив на лицо сверкающее золоченое забрало – личину, вытащил тяжелую саблю.

Затрубили трубы, загрохотали боевые барабаны, ударили пушки – внезапно метнувшаяся из-за мыса судовая императорская рать атаковала инсургентов с ходу, сразу же разнеся в щепки десяток вражеских ладей точными попаданиями ядер.

Нарушившие присягу хлыновцы пришли в замешательство – такого поворота событий они явно не ожидали.

– Что?! – махнув саблей, захохотал княжич Димитрий. – Думали, уйдет государь к Сараю, а вы тут все пограбастаете? Как бы не так! А Вася-то не сдался еще. Молодцом, оборону держит.

Словно привидевшиеся в страшном сне призраки, щетинясь копьями и жерлами пушек, корабли великого князя вынырнули из густо-зеленых клубов порохового дымах, врезаясь, тараня, топя приземистые разбойничьи ушкуи! С высоких бортов стругов прыгали ратники, завязалась рукопашная битва – со звоном клинков, с воплями, проклятиями и кровью.

И, хоть и ясно было, что пиратам не устоять, все равно ушкуйники сражались храбро, лишь пара-тройка ладей трусливо повернули вверх по течению, желая поскорее скрыться из виду. Их никто не преследовал – пусть уходят, пусть редеют ряды врагов, предателей, нарушивших данное государю слово!

Часть стругов, по главе с императорским, повернули к причалам – ударить по штурмующим ворота и стены пиратам, коих тоже насчитывалось немало.

– А-а-а-а!!!

Едва Егор спрыгнул на берег, как прямо на него, с громким, каким-то утробным воплем ринулся здоровенный детина с огромной дубиной-ослопом и непокрытою головой. Не дожидаясь, пока детинушка махнет дубиной, князь незамедлительно выхватил из-за пояса кинжал, метнул, угодив противнику в правый глаз… На войне как на войне – что поделать?

Вражина рухнул наземь без крика, словно оглоушенный бык, и усеянная острыми гвоздями дубина его, выпав из ослабевших рук, упала, едва ль не под ноги набежавшим от ворот разбойникам, с коими уже схватились воины судовой рати.

И слева, и справа, и впереди яростно скрежетали сабли, веером разлетались кровавые брызги, глухо, словно цепа о снопы, били о брони тяжелые палицы и шестоперы.

Один такой шестопер вдруг угодил князю в забрало, хорошо этак угодил, аж в голове загудело, слава богу, личина оказалась крепкой, выдержала, а то б…

Помотав головой, Вожников едва не пропустил еще один удар, на этот раз – саблей… Правда, пришел в себя вовремя – тут же отбил, а уж затем рассмотрел нападавшего, в коем тут же признал вождя инсургентов, атамана Хеврония по прозвищу Крест, расстригу. Ну да, куда ж такому деваться – только в разбойники да тати, какое общество расстригу примет? Один обет нарушил – Богу, что уж о государе говорить? Того кинуть, как два пальца… или два байта – как кому больше нравится.

Жилистый пиратский атаман, как видно, специально выискал князя, желая сразиться именно с ним, и теперь лихо размахивал кривой ордынской саблей, шалея от собственной лихости. Грудь его прикрывал расписанный цветистым восточным орнаментом панцирь, надетый поверх кольчуги, на голове же красовался неведомо как попавший в сии палестины бургиньот – открытый, с пластинчатым козырьком, нащечниками и чешуйчатым гребнем. Шлем этот придавал разбойничьему атаману явный устрашающе-зловещий вид… невольно вызывающий у Егора хохот: больно уж расстрига походил на мини-ящера, этакого засушенного динозавра или вставшего на дыбы варана.

А бился бывший монах добро – только сабля на солнце сверкала, великий князь едва успевал удары отбивать, пока, наконец, не надоело – сам перешел в атаку, да так, что противнику мало не показалось!

С обеих сторон удары сыпались градом, звенели клинки, скрежетали зубы… а вот ударили друг о друга круглые небольшие щиты – оба одновременно громыхнули умбонами, после чего враги, отпрыгнув друг от друга, закружили, словно боевые петухи, что по праздникам показывали на ярмарках цыгане, устраивали драки на интерес, на денежки.

Бухх! – с глухим стуком вражеский клинок ударил в край щита, вовремя подставленного Егором, правда, в щите не застрял – расстрига вытащил свое оружие довольно проворно… а вот князь так не сумел, ударил слишком сильно, да, угодив в край, поздновато рванул назад саблю – вражина уже повернул щит, резко дернул… попавший в капкан клинок изогнулся – вот-вот сломается… Егор встретился глазами с торжествующим взглядом разбойника, уже заносящего над головой саблю… и, вдруг отбросив собственный щит, ударил кулаком… Левой рукой, этаким хорошим свингом. Добре вражине прилетело, и главное – неожиданно, да еще – рукой в латной перчатке.

Челюсть прямо вылетела – видно было – да и глаза тут же закатились… Нокдаун! Нокдаун… Да нет – чистый нокаут уже!

– В полон! – пнув поверженного врага ногою, приказал князь. – Потом поглядим, что с ним делать.

Потеряв своего лихого атамана, разбойнички явно поумерили пыл – в те времена вожак был как знамя! Уронить его – убить – и полдела сделано, почти победа! Вот как сейчас… С чего же так рисковал князь Егор, лично бросаясь в битву? А черт его… Просто вот захотелось… Да и вообще – не поняли бы – как это, князь – и отсиживается где-то в кустах? Разве там место боевому стягу? Нет, не там, а в самой гуще битвы. Опять же – как сейчас… К тому же и видений никаких не было… окромя того мерзкого сна.

Раненых и пленных оставили на попечение княжича Василия Юрьевича и градоначальника Исмаила-мирзы, на них же возложили и похоронные обязанности – великому князю заниматься всем этим было некогда, следовало поспешить на выручку молодой и верной Руси ордынской ханше.

С победными криками, под восторженный рев избавленных от страшной участи горожан императорский флот, набирая скорость, ходко пошел вниз по реке, догнав основные силы у славного города Бельджамена, где князя настигла худая весть – объединенные войска Джелал-ад-Дина и других царевичей все ж таки взяли Сарай, захватив все богатства Орды и саму ханшу.

Вожников, честно говоря, закручинился: Айгиль в плену – это было плохо, и не только для самой правительницы. И дело здесь шло вовсе не о личной симпатии великого князя, а о том влиянии, каким ханша пользовалась среди большинства простого народа. Юную ханшу любили, именно при ней прекратились набеги хлыновцев, кровавые казни, своеволие беков и мурз. От того, чью сторону займет сейчас свергнутая правительница Орды, зависело очень многое – почувствовав свою выгоду либо находясь в, мягко говоря, стесненных обстоятельствах, Айгиль могла и поддержать мятежников, несмотря на всю испытываемую к ним ненависть. С другой стороны – скорее всего! – ее могли просто убить, свалив смерть на происки и козни русских.

Надо было выручать из беды юную ордынскую царицу – коль ее вдруг увидят в рядах императорских войск, то большая часть жителей города тут же перейдет на сторону великого князя, в этом Егор и не сомневался. Значит – помочь… помочь бежать… выкрасть…

И сделать это великий князь решил сам. Потому что больше никому свергнутая ханша не поверила бы! Ну, явится за нею один Азат в сопровождении нескольких княжеских воинов – а пойдет ли с ними Айгиль? Наверняка заподозрит неладное, да и Азат-то еще слишком молод для таких непростых дел. Но парня надо взять с собой – он местный, точнее – давно живет здесь, в Сарае, хорошо знает и город, и людей.

Егор взял с собой лишь семь сотен воинов, отборные сотни испытанных, готовых на всё бойцов, в числе которых – и Онисим Бугай с частью своей ватаги, возжелавший доказать верность делом. Остальное войско было разделено на две части – одна осталась охранять пока еще верный императору Бельджамен, вторая, погрузившись на струги, отправилась вслед за великим князем к Сараю. Не сильно спеша, дабы не форсировать происходившие там события – не дразнить без надобности гусей.

Обойдя город, Вожников оставил воинов дожидаться верстах в двадцати к югу от города, сам же прихватил с собой лишь человек сорок, да по случаю купил у проплывавших вниз по Волге-реке к Хвалынскому морю персидских купцов длинную морскую ладью, носившую гордое имя «Звезда Нишапура». Купил дорого, почти не торгуясь, за две тысячи золотых монет – примерно столько же стоил приличный бюргерский дом где-нибудь в Аугсбурге или Риге. Князю нужен был только корабль, груз – мед, сукно и пшеницу – персы быстренько распределили по оставшимся судам, пожелав Егору доброго пути и удачной торговли.

– В ханской столице скоро будет очень много дешевых рабов, – прощаясь, щерился гнилыми зубами персидский купчина – тощий, с длинной, крашеной хной бородой. – Вы, уважаемый, подмажьте там кого надо… я имею в виду вельмож славного Джелал-ад-Дина, да продлит Аллах его дни. А не получится у Джелал-ад-Дина – можно у царевича Саид-Ахмета попробовать, они там со славным Джелалом на пару.

– А остальные царевичи?

– Остальные так, прихлебатели, – презрительно махнув рукавом полосатого тебризского халата, торговец засмеялся и, вдруг резко оборвав смех, продолжал: – Саид-Ахмету доверена сама царица Айгиль! Уж будьте уверены, у него она будет делать, что скажут, и уже очень скоро. Если захочет жить… или умереть – безболезненно и быстро.

Вожников вскинул брови:

– Так, значит, Саид-Ахмет…

– Джелал-ад-Дин – славный и благородный воин, – поднявшись по сходням на борт своего крутобокого корабля, обернулся перс. – Саид-Ахмет же… Ладно! Не буду полоскать своим языком столь высокородное имя.

Высокие волжские волны ударили в борта уходящих судов, затрепетал в косых парусах поднявшийся ветер.

– А нам на веслах придется идти, – глядя вслед персидским купцам, тихо промолвил Егор. – Вот не знаю, есть ли на борту весла. Впрочем, если и нет, так выстругаем из того же фальшборта. Ну что стоите, други мои? Прошу на борт нашего славного судна. Не «Силия-Серенада», не «Викинг» и даже не «Принцесса Мария», но все же, думаю, мы на нем доберемся туда, куда нужно. Что смотришь, Азат?

– Думаю… есть ли сейчас в Сарае купцы?

– Раз город уже взят, мой мальчик, – расхохотался князь. – Поверь мне, им совершенно безразлично, какая в городе власть. Лишь бы торговать не мешала. А в купцах нуждаются все. Не знаю насчет Саид-Ахмета и прочих, но принц Джелал-ад-Дин далеко не дурак. Я ему палец в рот не положил бы. Думаю, что и успех мятежников – уверен, что кратковременный – достигнут во многом благодаря принцу и его литовским связям. Скажу более – Джелал-ад-Дин сейчас – наш самый опасный враг, опаснее даже Витовта. Эх… – Вожников неожиданно вздохнул, вспомнив еще одного Тохтамышевича – принца Яндыза, смазливого сорвиголову и повесу, любимца женщин… столь неудачливого в делах власти. Яндыз когда-то поклялся отомстить братьям, за то, что те чуть было не убили его самого. А самым главным врагом Яндыза как раз и был Джелал-ад-Дин… увы, живой и здоровый. Видать сгинул где-то незадачливый бродяга Яндыз. А вот старого эмира Едигея убили. Значит, вторая стрела – некая девушка-убийца по имени Даная – все ж свою цель настигла. Ах, лучше бы это был Яндыз! И не Едигея бы убили – Джелала… Хотя кто сейчас разберет, что лучше? Что гадать – нужно спасать царицу, вызволять знатную пленницу, пока ее…

А что с ней могут сделать? Да все что угодно, вплоть до прямого сексуального насилия и самых жестоких пыток. Ну и пусть – бывшая великая царица, все равно ж – женщина, а с бабами в те века разговор короткий. Ишь, на трон забралась – осатанела совсем! А вот, получи-ка… Место свое бабское – знай!

Знатную пленницу вовсе не держали в земляной яме, о нет! В старом ханском дворце ей предоставили покои – целую комнату, у входа в которую все время находилась самая неусыпная стража из тех воинов, что предпочитали женским ласкам услады изнеженных и томных мальчиков с кроткими глазами газелей. Саид-Ахмет, хитрая жирная сволочь, устроил так специально, дабы лишенная власти ханша не смогла проявить все свои чары – эти воины устоят, тут можно было не сомневаться.

Вот ведь отрыжка шайтана! И самая главная отрыжка – Саид-Ахмет, омерзительный, жирный, вечно пахнущий потом и кислым молоком кобылиц. Одно словно – кочевник! И жесток, очень жесток… Ах, был бы кто другой…

Айгиль подошла к зеркалу, дорогому, из почти плоского стекла, оправленного в золотую раму. Слегка осунувшееся лицо в обрамлении копны темно-русых волос, золотистая кожа, карие, восхитительно сверкающие глаза. А фигура, фигура… как у совсем юной девушки, не скажешь, что бывшей ханше уже целых двадцать шесть лет. Двадцать шесть! Вот это возраст, самой не верится. Казалось, совсем недавно было шестнадцать… восемнадцать… а потом… Потом время как будто рванулось, побежало вспять, словно пришпоренная лошадь! Интриги, судьбоносная встреча с урусутским князем Георгием, трон! Трон… Ханша неожиданно улыбнулась: все-таки здорово, что это все в ее жизни было – трон, власть… Любовники, и во множестве – каких только желала! Многие, увы, полегли при штурме города войсками Джелал-ад-Дина, остальных же казнил Саид-Ахмет. Жалко, хорошие были мужики… славные были бы от них дети. Увы, детей пока не дал Аллах… два выкидыша было, а рожденная в глубокой тайне дочка умерла почти сразу после родов. Судьба. Ну, так и она, великая ханша Айгиль, еще молода, еще найдет себе достойного мужа, родит… Вот только власти ей не видать, похоже. А ведь она так сладостна, власть, слаще даже, чем… Ва, Аллах, прости за нечестивые мысли! Хотя, почему бы и не помечтать… и не вспомнить? Да – ласки мужчин, тех, кого выбирала. Могла себе позволить – а что? К тому же не такой уж плохой правительницей она и была… может, и будет еще, может, народ восстанет… или придет на помощь великий государь Егор, недаром ведь послан к нему верный Азат. Верно, уже плывут по широкой Итиль-реке русские корабли, идут по степи непобедимые кованые рати. И верится – скоро уже, скоро… Вот только дожить бы. Дожить!

Чу! За дверью послышались шаги: тяжелые шаги тучного, уверенного в себе мужчины. Саид-Ахмет? Айгиль напряглась, встрепенулась… Или – сам Джелал? Да нет, у того шаги потише, да и нет его сейчас в городе – ведет тумены на север, воевать дальше, взять под свою руку Бельджамен, Булгар, Джукетау-Жукотин…

Дверь распахнулась, и покои опальной царицы наводнил запах давно не мытого, потного тела. Хан Саид-Ахмет явился не один – в сопровождении трех верных слуг, трех чернокожих зинджей из далекой Ифрикии, здоровенных, с отрезанными языками – чтоб никому ничего не смогли рассказать.

– Разденьте ее, – войдя, негромко приказал хан.

На жирных – верно, только что после плова – губах его скользнула на миг торжествующая ухмылка, неприятная, хищная. Так мог бы улыбаться шакал.

– Да как вы…

Пленница попыталась было вырваться, убежать – не тут-то было! Чернокожие нукеры живо сорвали с нее чекмень, кофту, шальвары…

«Что ж, – неожиданно улыбнулась ханша. – Пусть так…»

Спокойно встав в углу, она облизала губы и, медленно проведя ладонями по бедрам, с вызовом взглянула на толстяка, ничуть не стесняясь своего обнаженного тела. Да и чего было стесняться-то? Карие сверкающие глаза, пышные волосы, шелковистая, тронутая золотистым загаром кожа, тонкий стан с темной ямочкой пупка, украшенного оправленным в золото изумрудом. Вот только грудь, да, маловата… да и вообще, в Орде больше любили пышных женщин… ну, кому как…

– Нравлюсь?

Покусав губы, Айгиль выставила вперед правую ногу… Ах, как хотелось ей ударить сейчас эту гнусную тварь, пронзить кинжалом, убить… или лучше – отдать палачу…

– Вобла сушеная!

Оскорбительно хмыкнув, Саид-Ахмет кивнул нукерам, и те без всякого почтения бросили пленницу на пол, развели в стороны ноги…

Сняв штаны и пыхтя, толстяк навалился на пленницу сверху всей своей жирной, дурной пахнущей тушей, ухватил твердые бугорки грудей сальными пальцами, заколыхался, зарычал, словно дикий зверь… Поверженная царица закрыла глаза… Слава Аллаху, длилось все это недолго, не столь уж и сильным в любви оказался Саид-Ахмет. Если то, что происходило, можно было назвать любовью.

Тяжело дыша, похотливец с помощью слуг медленно поднялся на ноги, запахнул халат и, довольно щурясь, ощерился:

– Ну как?

– А никак! – презрительно хмыкнула ханша. – Видала я и получше, а тут… вот уж не знала я, что ты такой слабак, Саид! Совсем ничего не почувствовала. Может, тебе лучше к овцам пойти или к козочкам? Верно, там у тебя получится куда лучше!

– Вахх, щучина!!!

Уязвленный до глубины души хан махнул рукой неграм:

– Посмотрим, как ты сейчас запоешь, когда они тебя… все… Стоять!

Саид-Ахмет вдруг остановил радостно переглянувшихся слуг и, и скоса глянув на пленницу, растянул губы в змеино-медоточивой улыбке:

– А тебе ведь, верно, того и надо, а? Глянь, какие молодцы… Вижу, вижу, ты уже предвкушаешь удовольствие, верблюдица драная… А вот нет! Не получишь. Вернее, получишь, да не то, чего так вожделенно хочешь. Эй, слуги! А переверните-ка ее на живот… Плетку мне! Живо!

Ввухх!!!

Со свистом вспоров воздух, треххвостая воловья плеть оставила кровавые полосы на нежной коже пленницы. Айгиль закусила губу… и даже не вскрикнула, не застонала, молча терпя жуткую боль. Ни слезинки из глаз не выкатилось, лишь побелели скулы…

Хан ударил еще пару раз, да на том и закончил – видать, утомился… или просто собирался растянуть удовольствие…

Сунув плеть за пояс, мерзко расхохотался, да пнул несчастную в бок:

– Никому ты здесь не нужна. Поняла, дура? Поваляйся теперь, подумай, ага.

Он ушел столь же быстро, как и появился – тяжелые шаги стихли, и вот только тогда из уст опозоренной и оскорбленной ханши вырвался запоздалый стон. Плечи, конечно, саднили, но не очень сильно, совсем не так, как душа.

Айгиль не плакала, не рыдала, не призывала на голову Саид-Ахмета никаких кар – она рассуждала, думала. И думы те были о-очень недобрые! Значит, вот так… указали место. Значит, не будет никаких уговоров, переговоров и всего такого прочего, скорее всего – ее просто убьют, отравят или придушат шелковым шнурком. А народу бросят жирную кость в виде некоторого послабления от налогов. Да что народ! Когда он грустил по своим ушедшим правителям? Да никогда. Вот если б она, великая царица Айгиль, смогла б поднять мятеж, да возглавила войско… Увы! Не оказалось поблизости преданных людей, военачальников, просто верных слуг. Почему? Разве она не была добра? Была… даже слишком. А правительница не должна быть доброй. Доброе правление всегда кончается заговором, мятежом, смертью!

Смерть… А она-то надеялась что-то выгадать! Мол, явятся Тохтамышевичи, начнут уговаривать, к чему-то склонять… можно будет и поторговаться. Явились! Только ни к чему не склоняли – швырнули на пол, изнасиловали, избили. Поступили, как с простой рабыней, дворцовой шлюхой. Унизили! Именно так – во множественном числе: Саид-Ахмет вряд ли действовал на свой страх и риск. Он, конечно, похотливец и козел, каких мало, но при этом еще и… не то чтобы трус, но осторожный, искушенный в интригах. Наверняка все случившееся – плод долгих раздумий царевичей, их коварного плана, который Айгиль поняла вот как раз сейчас, осознала: не будет больше никакой Золотой Орды, а будет – Ак-Орда, Кок-Орда, Сибирь, ногайцы, фряжские города, Крым… Так они и раньше Сараю не очень-то подчинялись! На словах – да, а на деле… Ах, надо было дать им возможность выбрать владык – пусть бы тешились. Тогда, может, и никакого мятежа бы не было – заговорщики между собой передрались бы! Да-а… Айгиль закусила губу и вздохнула – все мы задним умом крепки. Как говаривал когда-то князь Георгий – хорошая мысль всегда приходит после. Нет… по-русски это звучит куда веселее – хорошая мысля приходит опосля, вот как!

Бежать надобно! Коль с ней так… Ах, была бы возможность, так давно бы… Отрыжки шайтана стерегут зорко! Весь дворец нукерами наводнен, и, уж понятно, воинам даны самые строгие указания, за нарушение которых наказание одно – смерть. А если кого-то поискать? Не воинов. В конце концов, если б пленницу хотели поскорее убить – давно бы уже убили.

– Эй, кто там? – скользнув к дверям, Айгиль заколотила кулаками в тяжелые, украшенные позолоченной чеканкой двери…

В кои тотчас же заглянул удивленный зиндж. Немой.

– Ну, чего зенки пялишь? – громко охнув и скривив, словно от невыносимой боли, лицо, совсем по-простонародному заорала на него великая ханша. – Больно мне, не видишь – умираю. Скажи, пусть лекаря позовут, табиба!

– Долго еще?

На углу, недалеко от позолоченного фонтана, окруженного величественными платанами, Егор схватил за руку идущего впереди Азата. – Где же твой дом?

– Уже скоро, – обернувшись, почтительно отозвался юноша. – Вон там, за фряжской церковью – старая майхона, а дом молочницы Рашиды – рядом. Ох…

Татарин покосился на идущего сразу за князем Онисима, вполне оправдывающего свою кличку – Бугай. Уж больно был высоченный, приметный, и зачем только государь взял с собой такого? Оставил бы лучше на корабле или…

– Молочницы Рашиды?

– Там мы с Марой да маленьким Артаком, сыном, и живем. Снимаем полдома.

– Снимаете? – напившись из фонтана, князь удивленно посмотрел на своего спутника. – Ты что, не мог у великой царицы жилье попросить? Ну, или хотя бы денег.

– Мог, – спокойно повел плечом тот. – Но это как-то… некрасиво – выпрашивать. Так обычно барышники поступают да всякие там прощелыги.

– Понятно, – Вожников тихо засмеялся, исподволь окидывая взглядом пустынную площадь. – Столь доблестному воину, как ты, стыдно просить. А сама Айгиль наградить верного своего нукера не догадалась. Ладно! Справимся с мятежниками – наградит. Уж будешь иметь социальное жилье – не сомневайся! Молочнице много платите?

– Совсем ничего не платим, – неожиданно улыбнулся Азат. – Даром живем. Тетушка Рашида к нам как к родным.

– Это хорошо, что как к родным.

Сворачивая вслед за Азатом в проулок, князь обернулся на спящего под платаном оборванца:

– Вот кому ничего не надо: наша крыша – небо голубое, наши стены – сосны великаны. Как-то так.

– Все, господин. Пришли.

Остановившись перед небольшими воротами, молодой человек негромко стукнул по ним бронзовым молоточком, специально для этой цели привешенным на тонкой цепи.

За воротами тотчас же залаял пес – залаял нехорошо, злобно, как на чужих.

– Собака! – Азат удивленно моргнул. – У тетушки Рашиды никакой собаки не было.

Больше он ничего сказать не успел: створки ворот распахнулись настежь, явив непрошеным гостям некоего непонятного господина в шикарных ярко-синих шальварах, желтой замши туфлях с загнутыми носами и в дорогом шелковом халате, небрежно подпоясанном алым парчовым кушаком с заткнутым за него кинжалом в усыпанных драгоценными камнями ножнах. Обладатель всех этих чудесных вещей ко всему прочему имел длинные, черные, как смоль, усы, свисающие едва ль не до груди, бритую – под зеленой вышитой шапочкой – голову и несколько одутловатое лицо с темными, слегка навыкате, глазами, подозрительно уставившимися в Азата и его спутников. Окромя сего красавца, во дворе ошивалось четверо кое-как одетых парней – то ли слуг, то ли воинов, а скорее – и то, и другое вместе.

– Чего вам? – положив волосатую руку на эфес кинжала, нелюбезно осведомился усач.

– Э-э… здесь раньше тетушка Рашида жила, молочница.

– Не знаю никаких молочниц, – усатый упер руки в бока. – Дом пустой был, вот я его и занял, с соизволения светлейшего нашего хана Саид-Ахмета, да продлит Аллах его дни!

– Так ты, уважаемый, не знаешь, куда прежние жильцы делись? – вступил в разговор князь.

– Не знаю и знать не хочу, – новый хозяин сплюнул и махнул парням. – Затворяйте ворота, ребята. Шляются тут всякие… как бы не украли чего!

Скрипнув, сомкнулись тяжелые створки. Вновь гавкнул пес.

– Вот ведь шайтан пучеглазый! – растерянно развел руками Азат. – Так ведь толком ничего и не сказал.

Безмолвно маячивший за спиной Вожникова орясина-ватажник Онисим Бугай хмыкнул:

– Уметь надо спрашивать. Может, я, княже, попробую, а? Вмиг муравейник этот разнесу, ужо скажут!

– Погоди малость, – охолонул здоровяка Егор. – Думаю, нам бы лучше в какой-нибудь чайхане поспрошать – наверняка что-нибудь кто-нибудь да видел. Не может такого быть, чтоб не видели, в восточных городах и стены глаза имеют.

– Да-да! – Азат обрадованно закивал. – Я как раз знаю здесь одну чайхану, вон она… ой! Ее спалили, кажется.

И в самом деле, на углу, за каштанами, маячил обугленный остов какого-то здания, похожий на обглоданный рыбий скелет, зачем-то облитый густой черной краской.

Подобных порождений войны в Сарае имелось не то чтоб уж во множестве, но… были, были, попадались то там, то здесь…

– Ищете молочницу Рашиду? – неожиданно послышался голос. – Так вам не в чайхану надо, а в майхону.

Вожников резко обернулся, увидев выглянувшего из-за старого платана старика в рваном, усыпанном многочисленными заплатами рубище. Посох в жилистой, еще крепкой руке, обветренное лицо странника, уверенный пронзительный взгляд…

– Дервиш! – удивленно воскликнул Азат. – Ты снова здесь? Я не видал тебя… лет семь, наверное.

Старик засмеялся:

– Так и есть. Семь лет назад я ушел из этого города, обратив свой взор на далекие страны, и вот теперь вернулся.

– Ты сказал…

– Да! Идите в майхону старого китайца Ли, туда, где пьют вино и грешат. Впрочем, ты, Азат, как правоверный мусульманин, можешь никуда не ходить… если, конечно, не хочешь увидеть свою жену и ребенка.

– Так они живы, додо?!

– Увидишь. Узнаешь. Прощай.

Силуэт странника словно бы растаял в воздухе, растворился в солнечных, застрявших в ветвях платана, лучах. Вот только что был дервиш: стоял, разговаривал… и нету!

Онисим Бугай опасливо перекрестился:

– Умеет дед глаза отвести. Не иначе – колдун.

– Постой, постой, – закричав вслед исчезнувшему дервишу, запоздало опомнился князь. – Может, ты и в чем другом нам поможешь? Эй, додо!

– Не гоните одноглазого… – прозвучал отдаленный голос. – А мне пора уходить. Мир велик, а мудрость познаешь лишь в странствиях.

– Одноглазый какой-то… – Вожников недоуменно повел плечом и, шмыгнув носом, тряхнул головой. – Ладно, идем к китайцу. Веди, друг мой Азат, веди, и не бери в голову – уж как-нибудь замолишь сей грех.

– А почему грех? – полюбопытствовал бугаинушка ватажник.

Егор махнул рукой:

– Сам увидишь.

Майхона – так в странах ислама называли питейные заведения и вообще все низкопробные притоны, обычно располагавшиеся на окраинах крупных городов. Их держали иноверцы – китайцы, генуэзцы, русские – ибо правоверному мусульманину владеть майхоной было не просто позорно, а убийственно – мало того что руки никто не подаст, так и в рай не попадешь никогда, как бы ни старался.

Ввиду слишком раннего часа – до ночи еще было далеко, день только еще начинался – майхона старого китайца – приземистое длинное здание за глухим глинобитным забором – казалось какой-то заброшенной, спящей. Впрочем, по едва заметному дымку, выходившему в волоковое отверстие, да по незапертым воротам было понятно, что в заведении явно кто-то находился – гостям были рады.

Весь двор майхоны, оказавшийся на удивление просторным, был заставлен повозками – красными, зелеными, синими. Местное маршрутное такси, омнибус или, если судить по посадке пассажиров – «линейка», сию транспортную сеть придумал когда-то Егор совместно с местным финансовым воротилой синьором Феруччи, ныне, насколько знал князь, увы, уже лет пять как покойным. Часть прибыли, кстати, так и шла лично Вожникову, и еще свергнутая ханша Айгиль владела «пакетом акций». Почему «такси» простаивали, было вполне объяснимо – война, неурядицы, люди предпочитали добираться куда-либо на своих двоих либо вообще отсиживались дома, к полному кризису транспортников, в большинстве своем почему-то – греков.

Они и сидели сейчас в майхоне, уныло потягивая дешевое кислое пойло, что под видом «хорасанского» вина по сходной цене предлагал им ушлый хозяин – желтолицый старик с беззубым ртом и узкими косыми глазами. Словно паук, он сидел в дальнем углу, ловко направляя снующих туда-сюда служек и зорко высматривая новую жертву.

Завидев важных гостей – судя по одежке, персидских купцов, – китаец проворно бросился навстречу с поклонами:

– Ай-вай, хоросо, да-а! Хоросо, что зашли. Вина? О, у меня осень хоросый вино, осень, уж тут вас старый Ли не обманет, клянусь посохом Будды!

Посетители не успели и оглянуться, как уж сидели за отдельным столом и, кривясь, потягивая кислятину – уж что было!

Потом подозвали хозяина… Увы! Тот ничего не поведал ни о юной супруге Азата Маре и их сынишке, ни о молочнице Рашиде.

– Не ведаешь, значит? – недобро прищурился князь.

– Нет, нет, – китаец улыбнулся, еще больше сузив глаза, и без того узкие. – Женщины с малыми детьми сюда не заходят, да и молоко моим славным гостям без надобности. Увы, увы… ничем не могу помоць!

Старик Ли, поклонившись, вновь засел у себя в углу, лишь прислал новый кувшинчик, с вином еще более кислым, нежели то отвратительное пойло, которое уже имели неосторожность попробовать визитеры.

– От такого вина живот только пучит! – скривившись, выразил общее мнение Онисим Бугай. Но вино он все-таки выпил – не пропадать же добру, коль уплочено!

К столу между тем подошел какой-то черт, оборванец, видом чуть получше давешнего дервиша, но тоже – далеко не фонтан: замызганный старый халат, драные шальвары… вытянутое лицо с перетянутым черной тряпицею правым глазом.

Одноглазый! Не о нем ли говорил дервиш?

– Угостите кружечкой? – льстиво улыбаясь, попросил бедолага.

Завидев его, Азат неожиданно скривился – узнал:

– Ага, господин Носрулло, начальник тайной стражи! Кажется, вы когда-то знавали и лучшие времена.

– Знавал, да, – нагло присев к столу, закивал пропойца. – Бывало. Правда, большим-то начальником я никогда и не был. Так.

– Нас с Марой вы тогда сыскали очень легко, – юноша не повел и бровью, лишь по напрягшейся на виске жилке было видно, чего ему это стоило. – И меня тогда едва не сварили в котле… благодаря вам, уважаемый. Но я не держу зла!

– Вот и угостите тогда! А?

– Пей!

Плеснув из кувшина вина, Азат пододвинул кружку. Бывший стражник тут же схватил ее, как хватает добычу изголодавшаяся рысь, прильнул ртом… на тонкой худой шее заходил кадык…

– Фу-у-у… Слава Аллаху, полегчало! – поставив кружку, Носрулло хитро прищурился. – А я ведь догадываюсь, зачем вы сюда явились, уважаемый господин Азат! Нет, нет, не только найти своих близких – что, кстати, не так уж и сложно сделать. Не-ет! Вы пришли сюда не только за этим! И эти люди с вами… они явные урусы…

– Попридержи язык!

– Вместо того, чтоб кричать, налили бы еще кружечку, славный господин Азат! Ведь я вас помню еще совсем мальчиком.

– Ах ты, подлый…

– Налей, – негромко приказал князь, с большим интересом вслушивающийся в беседу.

Азат и Носрулло, как и все столичные жители, говорили на странной смеси тюркской и русской речи, пусть даже с заметным преобладанием первой, зато – с заметными вкраплениями итальянских слов, того наречия, на котором говорили в Генуе. У генуэзцев в Крыму издавна было много колоний – верных вассалов Орды.

– Я так понимаю, ты, тайный страж, решил сделать для нас что-то хорошее, – терпеливо дождавшись, когда пропойца опростает кружку, Вожников взял бразды разговора в свои руки и, не лукавя, спросил: – Нам нужно попасть в ханский дворец. Устроишь?

– Попробуем… если вы и правда серьезно.

– А я похож на шутника? – поиграл желваками Егор.

– О, нет, нет, что вы!

Носрулло как-то весь подобрался, словно кобра перед броском, и вина больше не просил, похоже, что протрезвел даже.

Князь спрятал усмешку:

– Хотите, скажу, почему вы сейчас с нами? Потому, что после падения Темюр-хана – вашего повелителя и хозяина – вы стали никем. Пристрастились к вину, все нажитое спустили… правда, недавно пытались наняться на службу к новым властям… Не спорьте! Пытались, пытались… все мы люди, и я хорошо понимаю вас, уважаемый Носрулло. Пришли, попросились… и вас выгнали пинками… или сами ушли?

– Убежал, – со вздохом признался пьяница. – Кому такой, как я, нужен… разве что вам, синьор… э-э-э…

– Можете называть меня – мессир! – Вожников скромно опустил глаза. – Так вот, без имени.

– Понимаю.

– Думаю, что вы хорошо понимаете и другое: мы – последний ваш шанс, жар-птица! Поможете нам – и в случае смены власти вернетесь на свою прежнюю должность… даже еще выше. Да и сейчас не предадите, не выдадите… Скажите-ка сами – почему?

– Потому что я умею считать, мессир! – цинично ухмыльнулся стражник. – У славного Джелал-ад-Дина – десять туменов, у Саид-Ахмета – пять, у остальных – по два, по три. А у грандо коназо Джегоро – в десять раз больше! Да еще разбойники хлыновские… Тут не надо особо считать, коназ уже вышел в поход – месяц, другой – и эта власть падет, как продажная девка.

– Слышали? – Егор повернулся к своим спутникам. – Цинично, но правда. Вот что, друг мой Носрулло. Давайте-ка ведите нас сейчас к Маре… а по пути подумайте над моей просьбою… нет – над приказом.

– Слушаюсь и повинуюсь, мессир!

На ночь князь с Онисимом вернулись на корабль, Азат же остался у своей юной супруги и сына, спрятанных тетушкой Рашидой у своей старой подруги, зеленщицы, что жила невдалеке от Южных ворот, сразу за Белой мечетью. Все трое встретились, как и было уговорено, утром, на старом базаре, что раскинулся меж шумным кварталом жестянщиков и помпезными дворами ювелиров, людей богатых, влиятельных, в большинстве своем – русских. Тут же высилась и православная церковь – храм Святого Георгия.

– Ну, и где этот кривой черт? – потерев руки, огляделся по сторонам Онисим Бугай. – Азата я, государь, вижу – вон, идет. Довольный! Аж светится. Дорвался-таки до молодой жены – понять можно. Вот только этот одноглазый мне что-то не нравится…

– Да, он не подарок, – кивнув, согласился Егор. – Человек, несомненно, циничный и где-то даже подлый. Но – умный, а это для нас самое важное. К тому ж… ты же слышал вчерашний наш разговор?

– Слыхал, слыхал, государе. Я и сам не дурак – татарскую речь добре ведаю.

Вожников рассмеялся:

– Не ведал бы, так я б тебя сюда и не взял. Ладно, вон глянь-ка лучше – кто это там на ишаке у корчмы? Не наш ли друг одноглазый?

– Он, – неприязненно ухмыльнулся ватажник. – Похмеляется, небось, чертяка. О! Едет к нам. Ишь ты, лыбится-то как! Не хуже Азата.

– Да хранит вас Аллах, мессир, – спешившись, вежливо поздоровался Носрулло.

Стражник выглядел на удивление трезвым, только вот костюмчик не сменил, даже не подбрил щеки. Впрочем, мысли князя просек на раз:

– Вот уже семь лет, мессир, я выгляжу так, как вы видите. Другие тоже имеют глаза – и если вдруг вместо замызганного халата увидят добрый чекмень…

– Я знаю, что ты не дурак, Носруло, – перейдя на «ты», как и положено при обращении с низшими, нетерпеливо перебил Егор. – Ну, что скажешь?

– Только хорошее, мессир! – страж приосанился и гордо выпятил грудь. – В городе Ай-Лили, знаменитая танцовщица и певица, ее все здесь знают и любят.

– И я с ней более чем знаком, – улыбнулся князь. – Ты полагаешь, ее пригласят во дворец?

Носрулло передернул плечами:

– Обязательно пригласят, тут и думать нечего! Власть ханы захватили, свое получили – теперь и развлечься можно. А какое ж веселье без Ай-Лили?! Эх… помнишь, Азат, песенку? Белая, белая верблюдица-а-а-а!!!

Глава 11

Князь

Осень – зима 1418 г. Орда – Новгород

Ай-Лили приняла князя Егора с восторгом, едва узнав, – а узнала она старого своего знакомца почти сразу же, как только незадачливый тайный страж Носрулло привел Вожникова в покои знаменитой танцовщицы и певицы.

– Ах, князь! – вскочив с оттоманки, обитой светло-зеленой, с вышитыми золотыми цветами, тканью, Ай-Лили томно прикрыла глаза. – Вы здесь! Вы… я знаю, зачем вы явились, догадываюсь… Но, уверяю вас, никому ничего не скажу, даже не выскажу свои догадки вслух, правда!

Она ничуть не изменилась за прошедшие семь лет, разве что слегка раздалась в бедрах, как обычно бывает с женщинами после рождения детей – а их у танцовщицы насчитывалось уже четверо, муж же – местный банкир – если верить словам стражника, погиб пару лет назад на охоте.

Тем не менее большие черные глаза Ай-Лили сверкали прежним задором, и лишь очень внимательный взгляд смог бы разглядеть в них тщательно затаенную боль. Быть может, танцовщица до сих пор горевала о погибшем муже, а, может быть, была и иная причина для грусти.

– Можешь идти, Носрулло, – присев на край оттоманки, величаво разрешил князь. – Скажи Азату, чтоб меня не ждал, я сам найду его, когда понадобится.

Поклонившись, стражник тихонько покинул покои, оставив гостя и хозяйку наедине.

– Ах, что же я сижу! – спохватилась танцовщица. – Сейчас позову слуг… хотя нет! Я сама буду угощать вас…

Егор шевельнул бровью:

– Мы с тобой разве на «вы»?

– Но… вы же все-таки государь, а я… – Ай-Лили замялась было, но тут же улыбнулась прежней своей озорною улыбкой, порывисто схватила гостя за руку, заглянула в глаза. – Я так рада, что ты меня не забыл.

Легкий шелковый халат ее, небрежно накинутый на плечи, распахнулся, обнажив смуглый плоский животик – певица явно держала себя в форме… да и одевалась так же, как и семь лет назад – как сказал тогда один спятивший от красоты и томности танцовщицы ратник: «срамно»! Так ведь могла себе позволить – не растолстела, не расплылась квашнею – с чего б и не показать гибкий стан, стройные бедра…

– Ах, князь, я так рада, так… Чуть обожди, ладно?

Вскочив на ноги, Ай-Лили выскочила из комнаты. Даже забыла надеть туфли, так и побежала босиком, видать, и впрямь очень была рада высокому гостю. Вернулась танцовщица быстро, с большим серебряным блюдом в руках. Виноград, дыни, сладкие заедки, высокий кувшин с вином и два высоких, муранского стекла, бокала.

– Это пока… Обедать будем позже.

О, эта обворожительная молодая женщина знала себе цену… встала напротив князя, лукаво глянула… в темной ямочке пупка сверкнул драгоценный камень, и видно было, как колыхнулась спрятанная под шелковым лифом грудь, а красные, с разрезами по бокам, шальвары, едва державшиеся на бедрах, сползли куда ниже пупка…

Егора словно током дернуло, словно бы между ним и танцовщицей вдруг проскочила искра, – и Ай-Лили это тоже почувствовала, как всякая женщина чувствует тот миг, когда она становится желанной.

– Жарко сегодня…

Поставив поднос на небольшой столик, певица потянулась, томно прикрыв глаза. Тихо соскользнул с плеч халат…

Князь уже не мог сдерживаться – обхватил женщину за талию, привлек к себя, погладил…

Ай-Лили наклонилась, целуя высокого гостя в губы долго и терпко… словно опавшие осенние листья, с тихим шуршанием соскользнули вниз шальвары… отлетел в сторону лиф, и небольшая, с пухлыми сосками, грудь певицы оказалась во власти Егора… как и сама танцовщица, уже не сдерживавшая желаний, наоборот…

Скрипнула оттоманка от веса двух слившихся тел, черные глаза закатились, тяжелое дыхание женщины сменили томные стоны…

Вожников тоже позабыл обо всем, полностью отдаваясь волшебной неге охватившей его страсти. Ай-Лили словно угадывала, как сделать приятное мужчине, похоже, для нее давно не существовало никаких запретов, и князь принял все с искренней благодарностью, кою не преминул высказать чуть поздней.

– Ах, милая Ай-Лили…

– Молчи! Я вижу все по глазам… Сейчас выпьем вина, а затем… затем ты подробно расскажешь, зачем пришел и что от меня хочешь… кроме любви, разумеется!

Смутив князя, танцовщица залилась смехом, набухшая любовным соком грудь ее затряслась… вызывая новый прилив желания, новую страсть…

Свергнутая и опозоренная ханша Айгиль лежала на софе не вставая. Бледная, с осунувшимся лицом, еле живая. Она не хотела больше жить, и даже приглашенный по велению нового хана лекарь-табиб лишь разводил руками, пичкая несчастную медовым, с кровью гюрзы, зельем да отварами из самых разных трав. Змеиная кровь должна была выгнать желчь и вызвать волю к жизни, травы же – укрепить ослабленный организм. Похоже, убивать высокородную пленницу сейчас отнюдь не входило в планы мятежников. Унизить – да, но не убивать, зачем-то она им была нужна… или это просто Джелал-ад-Дин проявлял иногда свойственное ему благородство, сдерживая животные порывы своего склонного к садизму братца Саид-Ахмета?

– Ты должна радоваться, госпожа моя, – тряся длинной козлиной бородкой, увещевал лекарь – смешной, с морщинистым лицом и трясущимися руками, старик в длинном, расшитом забавными узорами халате. – Радоваться всему. Ибо без радости нет и жизни.

– Я бы радовалась, – едва слышно прошептала царица. – Да нечему… и вообще – скучно все здесь. Нет веселых пиров, праздников, песен…

– Нет песен? – табиб встрепенулся. – Так они скоро будут, моя госпожа! Известная многим танцовщица Ай-Лили завтра будет петь здесь по велению нашего великого и мудрого хана.

– Вот как? Ай-Лили… певичка…

– Она и ее девушки будут танцевать в саду… Их будет прекрасно видно и слышно с дворцовой галереи… думаю, великий хан разрешит вам… Я тотчас же похлопочу!

– Хлопочи, старик…

Едва лекарь ушел, как Айгиль спрыгнула с ложа и, словно юла, несколько раз повернувшись на правой ноге, азартно хлопнула в ладоши. Весь налет унижения и болезненной грусти слетел с нее в один миг… да и был ли? Ханы считали, что был. По их мнению, именно так и должна была вести себя оскорбленная и опозоренная царица – желать смерти и тихо страдать, что и делала юная ханша, с успехом водя за нос табиба. И Саид-Ахмет, и Джелал и все их советники оказались в плену заблуждения, заблуждения о восточных женщинах – покорных и ранимых скромницах. Вот только Айгиль-то такой не была! Что сейчас тщательно скрывала… до поры до времени.

Ах, шайтан и тысяча ифритов! Скривившись, негромко выругалась пленница. Спина-то саднила… все Саид-Ахмет со своей плеткой. Погоди, жирный ублюдок, еще посмотрим, как бы у тебя задница не саднила!

Весь день Айгиль, скрывая радость, тщательно продумывала планы, заранее прикидывая все, любую мелочь. С крытой галереи женского крыла дворца имелся выход в сад, и этим нужно воспользоваться… лишь бы на галерее не было лишних людей. А как их не будет-то? Ханский гарем, наложницы, евнухи – все народ, склонный к интригам, скандальный. Попробуй не пусти таких посмотреть на представление! Даже Саид-Ахмет – и тот бедным будет.

Так что со всеми этими людьми надо будет что-то делать… чтоб ничего не заподозрили, не заметили, не обратили внимание… Думай, Айгиль, думай! Да не забывай на людях вздыхать, и чем тяжелее, тем лучше.

Вчера в Сарай примчался гонец, проник в город, отыскав князя в порту, на персидском судне. Как отыскал? Сначала нашел Азата… помог какой-то дервиш. Вестник принес письмо, недавно доставленное ямской почтой, письмо то, написанное господином Федором, старшим императорским дьяком, было о векселях, о финансах, о всем том, что составляет кровь войны и с чем нужно было бы разобраться как можно быстрее. Вот только сначала спасти Айгиль. А в банкирскую контору князь покуда послал верного человечка – одноглазого Носрулло. Осторожненько поглядеть, осмотреться, на рожон ни в коем разе не лезть.

Такие вот были дела…

Взяв в руки большую «басовую» домру, Вожников тронул пальцами струны, отозвавшиеся вязким трансформаторным гулом и дрожью. Именно он когда-то и посоветовал Ай-Лили утяжелить саунд, чтобы басы и барабаны громыхали в унисон – и это сработало на все десять баллов! Вот и сейчас музыканты – домры, барабаны, бубны, свирели, дутары и прочее – репетировали в прежнем ключе, наигрывая что-то типа дискотеки восьмидесятых. Им бы еще усилители! Впрочем, и без электроники громыхало вполне прилично, к тому же – живой звук, без всяких искажений, и, уж тем более, без фонограммы. Кроме бессмертного хита «Белая верблюдица» за истекшие семь лет в репертуаре певицы появились еще много популярных песен и даже два мюзикла – «Сад гурий» и «Лейла и Меджнун». Первый – с обнаженными танцовщицами – больше нравился мужчинам, второй – про несчастную любовь – женщинам и девушкам.

– Ты главное струны не трогай, – Ай-Лили, подойдя, поморщилась. – А то ведь, как у вас говорят – слон на ухо наступил.

– Ну, допустим, не слон, а медведь, – обиделся Вожников. – Да и не собираюсь я играть, так, бэк-вокал и на подтанцовке. А, как народец разогреется, мы с Азатом да Онисимом потихонечку свалим на галерею…

– Лучше черным ходом идите, – оглянувшись на музыкантов, танцовщица понизила голос: – Который для истопников. На галерее-то гарем будет, охрана.

– Черным так черным, – покладисто согласился Егор. – Онисим, правда, у нас больно приметный, зато силен, как бык, – а сила может понадобиться.

– О, этот высокий плечистый мужчина? – Ай-Лили покивала и улыбнулась. – А он бы мог у меня играть. На больших барабанах да на рожке у него здорово получается!

– Тьфу ты – на рожке! – сплюнул себе под ноги князь. – Тоже мне, блюзмен выискался… Луи Армстронг!

– Ну, все, пошли уже…

Повернувшись к музыкантам и танцовщицам, певица хлопнула в ладоши:

– Все, идем! Во дворце долго ждать не будут.

Добротное здание конторы литовского банка в славном городе Сарай-ал-Джедид вовсе не пострадало от мятежников, даже позолоченную медь с ворот не содрали – еще бы, ханы прекрасно знали, от кого получали деньги под личные гарантии особо доверенного человека, красивого и надменного уруса с немецким именем Михаэль, нынче взявшего в свои руки все бразды правления банком.

Михаэль вел себя, словно заправский финансист, что в банке никого не удивляло – иного бы хозяин и не прислал! Правда, урус все делал на немецкий манер, предпочитая осуществлять все расчеты в золоте, а не в серебре, и это было непривычно ордынцам, привыкшим именно к «серебряной» схеме.

А, между прочим, наличные деньги уже заканчивались, о чем и сообщил начальник местного отделения, вечно хмурый булгарин с чернявым цыганским лицом.

– Нет денег? – Михаэль поставил на столик бокал с красным таманским вином. – Вы имеете в виду наличность, господин Керимбек?

– Именно так, наличность, – поклонился булгарин.

Урус вальяжно вытянул руку:

– Тогда подойдите вон к тому сундуку и загляните. Ну, смелей же, уверяю вас, там не змея и не скорпион. Распахните крышку – что видите?

– Ва, Аллах!!! – булгарин не смог сдержать восхищения. – Это же векселя!

– Именно так, уважаемый господин Керимбек! – весело подтвердил Михаэль. – Векселя. И какие! Банкирский дом Скалигеров в Вероне, миланский банк Сфорцеско, а вот еще – Флоренция, Генуя! Мы обналичим эти бумаги в Кафе! Завтра же пойду к ханам и попрошу выделить корабли и охрану.

– Вы мудрый человек, мой господин, – Керимбек пригладил усы и понизил голос: – Жаль, не столь мудры наши ханы…

– Ничего, дружище! – в голос захохотал урус. – Скоро мы будем в золоте. С ханами… или без них. Что?! – он вдруг вздрогнул, подошел к окну и прислушался. – Кто-то палил из пушки? Враги прорвались?

Булгарин снисходительно улыбнулся:

– Это просто такие китайские штуки – петарды. Для веселья. Сегодня во дворце выступает знаменитая певица и танцовщица Ай-Лили.

– Ай-Лили?

– Слышали «Белую верблюдицу»?

– Нет.

– А хотите послушать? Мы могли бы просить приглашение во дворец.

– Не стоит, – посланник литовского князя расслабленно отмахнулся. – У нас еще много дел. Слишком много для того, чтобы тратить драгоценное время на какую-то там певичку. Всё! Ступайте, подберите людей, потом я их лично проверю. Кстати, вы неплохо говорите по-русски… были в плену?

– У безбожных хлыновцев. Полгода в узилище просидел, пока не выкупили, вах, шайтаны! – выругавшись, Керимбек зашагал к дверям, да, вдруг что-то вспомнив, обернулся уже на пороге. – Хотел вас предупредить – вокруг банка отираются какие-то подозрительные личности, один – одноглазый, местный пропойца, другой – светловолосый юноша, чуть скуластый… по всему – урус.

– Что значит – отираются? – подумав, переспросил Михаэль.

Служащий пожал плечами:

– Просто одноглазый попался мне на глаза второй раз, а скуластый – третий. Совпадение? Или они за нами следят?

– Так вели схватить обоих!

– Схватить? – опасливо протянул Керимбек. – С этим спешить не стоит. Думаю, их вполне могли подослать ханы. Так, приглядеть.

– Приглядеть, – урус – точнее, литвин – презрительно хмыкнул. – Ну, правильно, не зря ведь говорится – доверяй, но проверяй, так?

– Именно так, господин мой.

В дворцовом саду, распугивая павлинов и певчих птиц, вовсю громыхали петарды, а вокруг, повсюду – в беседках, у пруда, на берегу обложенного камнями ручья уже собрались люди, верные соратники мятежных ханов – командиры туменов, начальники, даже простые сотники – и те были – вот уж повезло парням! Не все, правда, сотники – особо отличившиеся, коих необходимо было отметить.

Стояли все в ожидании, выглядывали – ну, где там Ай-Лили? Музыканты ее – вот они, у ханской резной беседки, там, чуть ближе к кустам и деревьям – танцовщицы с плоскими животами – ах, гурии, не девы! – а где же сама певица, где?

Гулко зарокотали басы, дернулась, взвизгнула флейта… ударили барабаны, в унисон басам, четким, бьющим по ушам, ритмом. Извиваясь и покачивая бедрами, появились полуголые танцовщицы-гурии… средь собравшихся в саду мужчин пронесся восхищенный вздох…

– Ай-Лили!!! – закричал кто-то.

И тут же словно прорвало плотину – все закричали, захлопали – даже восседавшие на золоченых носилках ханы – смуглый, с по-восточному красивым лицом, Джелал и жирный расплывшийся и вонявший, словно куча обсиженного мухами дерьма, Саид-Ахмет.

– Ай-Ли-ли! Ай-Ли-ли! Ай-Ли-ли!!!

Кричали, звали, скандировали.

И вот, под гул барабанов и грохот петард она явилась! В желтом шелковом лифе и красных атласных шальварах, с жемчужной диадемой, сдерживающей копну темных волос, с рубином в пупке… обворожительная и желанная, как тысячи гурий!

Ай-Лили запела «Белую верблюдицу» – и все стали покачиваться, прихлопывать. притопывать в такт, подпевать:

– Белая, белая верблюдица-а-а-а!!!

Айгиль показалось на миг, что крытая женская галерея вот-вот рухнет! Как и предвиделось, она была набита народом – ханские жены, наложницы, евнухи, еще какие-то непонятные женщины, по видимости – служанки. И все гомонили, орали, притопывали в такт – бух-бух, бух-бух, бух! Того и гляди все посыплется, правда, падать не высоко, но все-таки приятного мало.

– Белая, белая верблюдица-а-а!!!!

Ловко воспользовавшись сумятицей, опальная ханша бочком пробилась к дальнему выходу, каким пользовались истопники и прочие слуги. Оглянулась, скользнула по лестнице вниз… И нос к ному столкнулась с внезапно выскочившим из кустов человеком – огромным парнягой с ручищами, словно оглобли! Явно урус, не местный. Охранник? Неусыпный страж?

Какой-то миг оба с удивлением пялились друг на друга, а потом свергнутая царица поспешно опустила на глаза вуаль и рассерженно топнула ногою:

– А ну, пошел вон! Как смеешь ты…

О, шайтан и тысяча ифритов! Тотчас же из кустов появился и второй… Попалась! Мало того – и третий…

– Госпожа моя!

– Азат!!!

Айгиль глазам своим не поверила, но еще большее потрясение ожидало ее чуть погодя, когда снял шапку тот, другой… Молодой мужчина с красивым, чуть тронутым усмешкой лицом и таким знакомым взглядом…

– Князь? – неуверенно пробормотала юная ханша. – Князь Георгий!!!

– Ну, для тебя ж я всегда был просто – Егор, – негромко расхохотался Вожников. – Ладно, обниматься некогда. Я пришел за тобой.

– Я знала…

Снова ударили петарды.

– Белая, белая верблюдица-а-а!!!

Азат вывел беглецов одному ему известными путями – через задний двор, через смрадную гору отбросов, что еще не успели вывезти – возчики, взобравшись на деревья, тайком смотрели и слушали Ай-Лили. Еще бы – петарды, барабаны, девки-танцовщицы – целый стриптиз! Для пятнадцатого века – совсем неплохое шоу. Воротная стража тоже засмотрелась – что, не мужики, что ли?

На дворцовой площади, сразу за высокой мечетью с нереально красивым небесно-голубым куполом, беглецов ждали повозки. Те самые разноцветные омнибусы-линейки с возницами-греками. Князь кивнул на первую попавшуюся – синюю – туда и сели, остальные «маршрутки» неспешно двинулись следом чуть погодя, перекрывая улицы и отсекая возможную погоню.

Да не было никакой погони, не спохватились еще – все слушали Ай-Лили. Шоу-бизнес – великая и циничная сила, не только у телезрителей мозги отшибает напрочь!

Корабль уже был готов, команда нетерпеливо схватилась за весла.

– Удачного пути, милая Айгиль, – поцеловав спасенную ханшу в щеку, напутствовал князь. – Это судно доставит тебя к моим верным людям. На Онисима ты можешь полностью положиться…

– А ты?

– А у нас с Азатом есть еще здесь одно дело. Поверь, очень важное.

– Важнее меня? – длинные ресницы царицы обиженно дрогнули.

– Банки, финансы… пока не поздно, мы должны перехватить, – туманно пояснил Егор.

– Ага, понятно, – Айгиль кивнула и улыбнулась. – Спасибо, князь. Пусть Аллах хранит тебя и твоих друзей. Азат… я тебя не забуду.

– Хорошо бы ты и еще одного человечка вспомнила, – растянул губы Вожников. – Одного хитроумного одноглазого типа. Вернешь власть – ты его не гони, сгодится.

– Он кто – мурза?

– Простолюдин.

Беглянка брезгливо повела плечиком:

– Что ж мне – обо всех простолюдинах помнить?

– Азат напомнит. Ну, пора.

– И все же… Жаль, что ты не со мной…

– Ничего! Еще повеселимся. Прощаться не буду – говорю – до свидания. До скорого свидания, милая Айгиль!

– Да… – улыбнулась царица. – До скорого. Надеюсь, столь же скоро я возвращу себе трон.

– А вот в этом не сомневайся! – на полном серьезе заверил князь. – Такого верного вассала я не найду нигде.

Князь и Азат поспешно сошли по сходням, уселись в подъехавший экипаж, на это раз – «красной линии». Гребцы махнули веслами, и тяжелое персидское судно, отвалив от причала, взяло курс на юг… Снова в обход – а как же!

Великая ханша Айгиль стояла на корме, махая рукою, позади беглянки маячила осанистая фигура Онисима.

– С таким защитником сам черт не страшен! – неожиданно улыбнулся Егор. – Вот так бугаинушка. Такого и боксу учить без надобности.

Почти весь день, до самого вечера, Михаэль провел в хлопотах и заботах, лично утвердив каждого человека, предложенного Керимбеком для финансового рейда в Кафу. Утомился – не так-то это было легко, впрочем, герр Рейнеке (он же – литовский шляхтич господин Грунский) неплохо разбирался в людях, тем более – в людях такого же авантюрного склада, как и он сам.

Теперь оставалось лишь ждать до завтра, а тем временем постараться схватить подозрительных личностей – одноглазого и скуластого – буде те вновь покажутся у банка: на площади или в ближайшей корчме, куда заранее были отправлены воины из числа банковской стражи.

Выйдя в узенький дворик, Грунский уселся на лавочку под старым каштаном, и, меланхолично глядя на желтеющие листья, задумался о том, как провести сегодняшний вечер. Можно было просто лечь пораньше спать да хорошенько выспаться… впрочем, а что тогда делать в дороге, на почтовой галере, зафрахтованной лично Керимбеком, далеко не последним человеком в Сарай-ал-Джедид? Тогда не спать, а лучше заказать у старой сводни Чарык-ханум хорошую веселую девку, да провести ночь в удовольствиях и пороке? Наверное, шляхтич и поступил бы именно так, о том уже и подумывал, машинально крутя перстень с синим сапфиром… под которым находилось углубление с ядом. Хороший перстень, подарок самого Витовта! Грунский любил подобные вещи, несомненно полезные, с двойным назначением, как вот это кольцо – и украшение, и оружие, а еще любил красиво одеться, любил оружие и хороших коней, вкусную еду и красивых сговорчивых девок, любил власть… по-настоящему же не любил никого. Да и его самого никто за всю жизнь не жаловал искренней привязанностью и лаской, семьи Михаэль так и не завел: была одна девушка, дочка православного шляхтича из Ковно, так и та вышла замуж за другого… вышла бы, коли б Грунский этого «другого» не убил! Нет, все честь по чести, с секундантами, как и положено рыцарям… вот только сопернику было тогда всего семнадцать лет – совсем еще мальчик, – Михаэлю же уже миновало двадцать семь… Убив несчастного юношу, дерзнувшего встать на его пути, самонадеянный шляхтич не обрел желаемого – девка-то ушла в монастырь, к тому же пришлось срочно покинуть родные края, опасаясь мести родственников убитого. Грунский подался к пиратам, долгое время был их агентом в ганзейских портах, попутно – так уж вышло по случаю – оказывая услуги великому литовскому князю, кому и стал служить окончательно после разгрома разбойников объединенным флотом Ганзы и Ордена, выполняя самые щекотливые поручения и все больше погружаясь в кровавую пучину. Такая вот судьба… впрочем, собственная жизнь Грунскому нравилась: нравилось рисковать, нравилось быть нужным, решая чужие судьбы, точнее говоря – губя.

Конкистадор, отточенное оружие, яд в перстне – таковым стал Михаэль, шляхтич, рыцарь… и подлый разбойник, человек без чести и совести, пират.

Едва начало смеркаться, как посланец литовского князя не таясь вышел на улицу, направляя стопы к заведению старой Чарык-ханум, что располагалось невдалеке от корчмы, за бронзовым фонтаном в виде четырех стоявших на хвостах рыб. Там, у фонтана, Михаэль неожиданно наткнулся на Одноглазого! Мало того – пропойца издевательски улыбнулся ему и даже подмигнул!

Вокруг не было ни души, лишь ветер срывал сухие листья с платанов, да тихо журчала вода. Быстро оглянувшись, Грунский выхватил кинжал…

– С вами хотят говорить, господин, – нагло развалившись на мраморном огражденьи фонтана, вымолвил Одноглазый. – Там, за кустами.

Тонкий серп месяца, блеснув матовым серебром, качнулся над веткой платана. Пропойца исчез, как и не было, а меж кустами вдруг колыхнулась чья-то тень.

– Поклон вам от Якоба Штермеера, – неожиданно произнесли по-немецки. – Не бойтесь, я не вооружен, вот, смотрите…

Высокий человек с глухим капюшоном на голове показал поднятые вверх руки… и в самом деле пустые, сделал несколько шагов, оказавшись совсем рядом с так и не убравшим кинжал шляхтичем, а дальше…

Что-то быстрое – бух!!! – прилетело в переносицу… ударило… погрузило во тьму!

– Если помнишь, это называется – джебб, дружище Азат, – Вожников довольно подул на кулак. – Вроде бы, на первый взгляд, и простой удар – однако и здесь нужна техничность, не сразу получится.

– А у вас, господин, вышло неплохо! – подхватывая обмякшее тело, льстиво произнес Носрулло. – Куда его теперь – к грекам?

– К ним, – хмыкнул Азат. – Как раз сейчас должны бы подъехать… О! Слышите?

Из-за угла донесся стук копыт, затем показалась повозка, омнибус «красного» маршрута с веселым возницею-греком.

– Стражники не остановят? – на всякий случай поинтересовался Егор.

Грек глухо хохотнул:

– Остановят, так что? Подумаешь, верные друзья везут домой своего слегка перебравшего сотоварища! Экая невидаль! Наши красные повозки в такое время всегда дежурят близ старой мечети, у корчмы почтенного Ибрагима-аги. А «синие» – у караван-сарая, что близ Южных ворот, а «зеленые»…

– Ну что ж, – прервав словоохотливого возчика, ухмыльнулся князь. – Едем! В майхоне с этим молодцем разберемся, поговорим, спросим с пристрастием… а что уж с ним дальше делать – там поглядим!

Мятежные власти между тем ужесточили режим, перегородив гавань цепями и выставив крепкую стражу на всех причалах. Князю и его людям пришлось пробираться по суше, дело облегчалось тем, что крепостные стены вокруг Сарая так толком и не выстроили, все ордынские города как-то обходились без стен – на их строительство накладывали вето все ханы, опасаясь восстания горожан.

Из города выбрались удачно, пару раз, правда, встретились на пути ханские дозоры, от одного укрылись в балке, другой же просто перебили, и к вечеру уже были у оставленного в засаде полка, наконец-то дождавшегося князя. А еще через пару дней на Волге показался флот… а за ним – и пешая рать звенигородского князя Юрия и нижегородского Ивана Тугой Лук.

Весть о возвращении великого князя произвела на всех ратников самое благоприятное впечатление, на что и рассчитывал Вожников, хотя, вообще-то, мог бы дождаться своих в Сарае или где-нибудь рядом, вместе с засадным полком. Мог бы… но это было бы не совсем хорошо, ведь в те времена князь являлся для своих войск знаменем, живой иконой, непоколебимой уверенностью в победе! Так зачем же лишать войско этой уверенности? Неразумно, вот и подорвались, в спешке забыв про пленника Михаэля. Впрочем, векселя у литвина изъяли, самого же «шильника» надежно спрятали греки.

Мятежники выслали навстречу русской рати свой флот, на редкость убогий, рассеянный первыми же выстрелами. Дальше уже никто и ничто не могло помешать непобедимым воинам великого князя идти к ордынской столице, город вот-вот должен был показаться вниз по реке – и Егор поспешно собрал всех князей с воеводами в своей устланной ворсистыми коврами каюте.

– Вот, гляньте-ка, – он кивнул на расстеленный на столе план, самолично вычерченный ночью. – Главный удар нанесем с реки – судовой ратью. Остальные обойдут город с суши – смотрите, кто где.

– То правильно, – одобрительно кивнул Юрий Звенигородский. – Судов у них нет, можно подойти к самому городу, высадить рать… А мы уж ударим одновременно! Князь, ты с кем?

– Конечно же, с флотом, – усмехнулся Егор. – Да, и вот еще что. В городе может начаться восстание, смотрите, не перебейте своих.

– А…

– Вы узнаете их по белым лентам на рукавах.

Белые ленты – это придумал оставшийся в Сарае Азат, в качестве отличительного знака восставших, на том и порешили, и князь про сей знак не забыл, и сейчас предупредил всех строго-настрого.

А затем отпустил – готовиться к битве.

Сам же вышел на палубу, прошел на нос, к бушприту. На стругах уже опустили мачты, как всегда, перед битвой, суда шли на веслах, вспенивая волжские воды уверенно и грозно. Пушкари деловито возились возле орудий. Все воины уже были в доспехах – байданах, бахтерцах, панцирях, приготовила свои стрелы легкая пехота – лучники и арбалетчики, стрелки огненного боя забили порох в ручницы.

Впереди, над мысом, повисла легкая дымка – то ли осенний дождик накрапывал, то ли так – облака, хотя вообще-то день стоял теплый.

Мерно опускались и поднимались весла, судовая рать двигалась к мысу – скалистому, поросшему черным сухим лесом. О каменистый берег, бушуя пеной, плескались волны, а среди деревьев внезапно показались люди – лазутчики? Ханские дозоры?

Не сбавляя хода, струги обогнули мыс… И блистательная ханская столица оказалась как на ладони! Хорошо были различимы устроенные из деревьев и камней завалы, за которыми укрывались воины и пушки, завалы тянулись вдоль берега, но не слишком-то близко к реке, пристань казалась голой, так, пробежало лишь несколько человек, а у причалов безмятежно покачивались торговые суда.

«Торговцы» стояли плотно, один к одному, и палубы их были пусты – ни одного человечка. Ну, правильно, попрятались все или сбежали в город, а корабли-то, видать, не успели уйти… или не выпустили.

С завалов полетели стрелы, пушки же покуда молчали – далеко, да и стрелы не причиняли урона, похоже, враги пускали их так, для острастки. Русские боевые струги неторопливо, но и особо не мешкая, подошли к пристани, расталкивая шестами и копьями торговые суда…

Растолкали, уже спустили сходни, как вдруг…

Как вдруг раздался страшный взрыв… взрывы! И все вокруг – причалы, купеческие амбары, суда, в мгновенье ока оказалось объяты пламенем, многие ратники погибли сразу, сметенные огненным вихрем, оставшиеся же прыгали в воду… так же поступил и князь, пытаясь сбить пламя и чувствуя, как тяжелые доспехи неумолимо влекут его на дно…

Тьфу ты!

Егор закашлялся и протер очи. Он по-прежнему стоял на носу струга, рядом с молодым Дмитрием Юрьевичем и воеводой судовой рати Ратмиром, впереди все так же поросший лесом мыс, который медленно огибали могучие корабли речного русского флота. За мысом показался Сарай-ал-Джедид – обреченный город. Призывая помощь Аллаха, с минаретов пронзительно-уныло голосили муэдзины, слышно было даже здесь, на стругах. Зеленели сады, белели дома, голубели купола мечетей, за устроенной из деревьев и камней засекой грозно блестели на солнце пушки.

У пристани покачивались торговые суда… Начиненные порохом!!! Стоячие брандеры, мины!

Князь живо обернулся к корме:

– Всем стоять! Сигнальщики, действуйте.

Взвился на длинном копье красный вымпел – «Стоп»! За ним сразу – зеленый – «За мной!»… По велению князя, головной струг резко свернул к левому берегу… за ним и весь флот…

Из засеки досадливо-запоздало пальнули пушки.

– А зачем мы – так? – тряхнув кудрями, недоуменно спросил Дмитрий. – Можно было бы на пристани высадиться и…

Вожников с усмешкой махнул рукою:

– А не слишком ли эта пристань пуста? И будь ты на месте мятежников, неужели не выставил бы на ней тяжелые дальнобойные пушки?

– Ну и выставил бы!

– И они бы выставили. Никогда не считай врагов глупее себя, Митя! – вглядываясь в заросший густым камышом берег, наставительно заметил князь. – Если они что-то не сделали, значит – зачем-то? Смотри-ка, вроде как приглашают нас – добро пожаловать, гостюшки дорогие… И что там ждет?

– Засада!!! – сконфуженно выпалил княжич.

– Вот именно, – Егор улыбнулся. – Ну что, высаживаемся. Всем быть начеку… проводники – вперед!

По широкому сходню князь спустился на песчаный берег – узкая кромка, а затем сразу – рвущийся к небу утес. Если б враги поджидали именно здесь… мало бы не показалось, а так… Слава богу, проводники хорошо знали здешние тропы – сверкающей доспешной чешуей змеей воины судовой рати вползали наверх, быстро и неудержимо…

– Там какие-то люди, князь! – обернувшись, доложил сотник. – Вон, за деревьями.

– Вижу…

Князь вытащил из-за пояса подзорную трубу – подарок венецианского дожа – и, приложив ее к правому глазу, недоуменно хмыкнул:

– Не может быть!

Там, за деревьями гарцевал на белом коне одетый в кольчугу всадник с непокрытой головою. Красивое белое лицо, пышная шевелюра цвета пшеничного поля в солнечный день… чернее брови, небольшая щегольская бородка, усы… А он почти не изменился… ишь ты – жив.

– Янды-ы-ыз! – опустив трубу, закричал Вожников. – Рад, что ты жив, царевич!

Услыхав его крик, всадник вздрогнул, спешился… и исчез… почти сразу возникнув из зарослей прямо перед Егором.

– Князь Георгий! Теперь вижу – ты! А я думал, ты поведешь рать через пристань.

– Я тоже так думал. Ты с нами, славный воин?

– Нет, – отрывисто бросил Яндыз. – У тебя свои дела – у меня свои. Еще жив мой враг Джелал, коего я поклялся убить, да так и не исполнил. Да и с жирным Саид-Ахметом надобно поквитаться тоже.

– Так и поквитался бы.

– Они уйдут от вас. Они хитры, как шакалы. Исчезнут, как только почувствуют, что запахло жареным. А я найду их. И убью. Верно?

Царевич обернулся, и князь заметил стоявшего за ним юного воина с темно-рыжими волосами и жестоким взглядом… заметил и тоже узнал.

– Даная! Ты тоже здесь?

– Здесь, князь, – девушка спокойно поклонилась, убирая за пояс кинжал. – Я теперь с ним, с Яндызом.

– Значит, я так понимаю, Едигей – твоих рук дело?

– Да, я его убила. Как и клялась. Теперь помогаю царевичу мстить его гнусным родичам.

– Что ж… рад был вас видеть. Жаль, что так быстро уходите.

Яндыз улыбнулся:

– Я же говорил – у нас свое дело, князь. Хотя… вскоре появится и дело к тебе. Джелал и Саид-Ахмет вряд ли сразу побегут в Ургенч или Крым – там своих проблем хватает. Думаю, какое-то время они отсидятся в Кашлыке… и я бы хотел…

– Кашлык? – задумался князь. – А, Сибирь…

– Да, этот город и так иногда называют.

– Владей! – Вожников горделиво взмахнул рукою. – Коли сможешь захватить – властвуй. Но прежде…

– Я знаю, – царевич с улыбкой опустился на правое колено. – Вассальная клятва.

Князь вытащил меч. Ударил плашмя то плечу Яндыза…

Царевич поцеловал клинок. Поднялся. Простился. Исчез вместе с Данаей…

– Что ж, пора и нам, – расправил плечи Егор. – Все поднялись уже?

– Поднимаются, княже.

– Пускай поторопятся. Скоро и пешая рать подойдет – не трубят еще трубы?

Трубы затрубили примерно через час, когда, спустившись с утесов, судовая рать выстроилась в боевые порядки и пошла на город, выставив над щитами длинные копья. Гулко забили барабаны. Снова запела труба, с реки – со стругов – ударили пушки.

Слева заклубилась пыль – понеслась на врагов дружина удалого звенигородского князя. Нижегородская конница показалась справа… Ударили разом! Налетели всесокрушающим вихрем, опрокинув заслоны… а затем в город вошла пехота.

Мятежники показывали зубы, словно издыхающий зверь, огрызались, выбитые из засеки и оттесненные на городские улицы. Повсюду шли бои, звенели мечи и сабли, и крики умирающих возносились в высокое, подернутое прозрачной дымкой небо, где уже сбивались в стаи перелетные птицы.

Князь командовал с высоты минарета, а когда войска окружили ханский дворец, спустился вниз, проворно вскочив в седло. Помчался во главе верной дружины. К его появлению воины кованой рати уже вышибли пушкой ворота, и Вожников ворвался на просторный двор в числе первых. Спешился, уклонился от пушенной с галереи стрелы и, прикрываясь щитом, ворвался в покои, чувствуя за собой тяжелую поступь дружины…

Какой-то здоровенный черт внезапно выскочил вдруг из-за портьеры, размахивая палицей. Негр! Мускулистый, ловкий… Палица скользнула по шлему князя, ударила в плечо… и острие сабли тут же вошло вражине в брюхо. Высыпвлись на пол кишки, негр закричал, согнулся…

– Помогите ему, – уходя, бросил Вожников.

Ввухх!!!

Только сабля сверкнула – молодой княжич Дмитрий проворно срубил чернокожему голову.

– А, похоже, здесь никого нет, княже, – обернулся сотник. – Ханы точно сбежали… зато оставили гарем!

Егор вложил клинок в ножны и скривился:

– Сбежали так сбежали, есть кому их ловить. Дмитрий, бери людей – и на улицы. Проверяйте каждый дом, каждую мечеть, каждый храм – хоть и грех, да время военное. Да! Живо зовите пушкарей, самых опытных. Пусть идут на пристань, осторожненько глянут суда. Всех знатных пленных – сюда. И ходоков, буде появятся, тоже.

Князь уселся на ханский трон в главной зале, изысканно утонченной, покрытой золоченой резьбою и росписями… Даже подумать еще ничего не успел, как сотник доложил о первом посетителе – ходоке.

Им оказался Азат, радостный, с сияющим глазами:

– Мы победили, великий государь!

– А ты сомневался?

– Н-нет…

– Так что же так бурно радуешься? Как получившее первые водительские права дите.

– Да я не…

– А впрочем, повод-то для радости есть. Придется пир устраивать… – поднявшись с трона, Вожников подошел к золоченому столику со стоявшими на нем кувшином и кубками. – Кажись, вино… Выпьешь? Я знаю, правоверным нельзя… но в ходе военных действий – можно. За нашу победу!

– За нашу победу! – эхом откликнулся юноша.

Они еще не успели допить, когда в залу заглянул сотник:

– Государь, тут к вам какая-то девчонка рвется!

– Что за девчонка?

– Говорит, что…

– Ладно, рвется, так пусть войдет. Поищи только третий кубок… ну или стакан, бокал, что-нибудь…

– В шкафчике гляньте, – из-за приоткрытой дверной створки донесся вдруг тоненький женский голос. – Там бокалы муранского стекла. Осторожнее, не разбейте.

– О как!

Князь с сотником переглянулись.

– Это кто тут чужое добро бережет?

– Не чужое, а мое! – упрямо заявили за дверью.

– Скажи еще – непосильным трудом нажитое!

– Да велите же меня пустить, наконец!

Двери с шумом распахнулись настежь, и в залу, в мужском коротком кафтане и узких штанах, ворвалась…

– Госпожа!!! – упал на колени Азат.

Егор приподнял брови:

– Хо, Айгиль! Не рано ли заявилась?

– Не рано, – сверкнула глазами ханша. – Пригляжу, чтоб бокалы мои не перебили.

– Скажи еще – что лодки серебряные не покрали!

– А и скажу!

– Вот ведь дева! Ну… – князь почесал затылок. – Садись. Выпьешь?

– А что ты спрашиваешь? Вина жалко? Моего, между прочим, вина, вряд ли те шайтаны свое привезли.

– Да такой красе разве откажешь? Ты вообще как здесь? Как тебя Онисим-то отпустил.

– Не отпустил. Просто я велела, он и повернул судно обратно, – юная красотка задорно тряхнула головой. – Я же царица все-таки. А Онисим… он там, в людской почтительно ждет.

– Ну, хоть сопроводил…

– Сопроводил! И от смерти спас. Там кто-то хотел… стрелою… Так он его… Ладно, выпьем! Ой! Мне ведь переодеться надо… а то хожу тут, страшная, как шайтан и десять тысяч ифритов! Срам!

– Ты не страшная, милая Айгиль, – расхохотался Егор. – Ты красивая. И джинсики эти тебе очень идут…

– Что идет?

– Ну, не уходи. Посиди с нами.

– Да я быстро…

– Знаю я, как вы, женщины, быстро. Верно, Азат?

Подлый и коварный, аки змей, хан Саид-Ахмет недаром считался среди своих родичей самым предусмотрительным и хитрым, вот и сейчас не поскакал, словно ошпаренный адской смолою ифрит, с остатками войск и взбалмошным братцем Джелалом куда-то в Сибирь, а скромненько повернул с полпути, сказав, что дальше пойдет своею дорогой. Ну, своей так своей, братцу все равно было. Да и Саид-Ахмету на что Сибирь? Если б еще один, а то с Джелалом… тот сибирского хана живенько разгромит, а потом? Как говорят урусы – двум медведям в одной берлоге не ужиться… как и двум ханам в одном городе…

Давно уже припрятал Саид-Ахмет кораблишки – целую дюжину, с опытными кормщиками, с воинами верными…с волоокими наложницами девами – ну, не тащить же за собою гарем? Старых надоевших жен даже неплохо врагам оставить – пущай себе и те, и другие тешутся. Новых же дев… о, с ним много чего учинить можно, выпустить гнев…

– Впереди корабли, великий хан, – предупредили на всем скаку верные нукеры.

Толстяк кивнул, придерживая разогнавшегося коня, да с помощью слуг спешился, перенеся жирные свои телеса из седла в носилки. Так, на носилках, по колено в воде, и доставили его слуги на одиноко стоявшее у берега судно. Как и уговаривались, остальные корабли ждали на пути к Сарай-Джуку – дабы не привлекать ничьего внимания.

Вовремя прискакали – темнело, и в низком фиолетовом небе загорались желтые звезды.

– Добро пожаловать, великий хан, – низко кланяясь, приветствовал с кормы кормчий.

Саид-Ахмет не удостоил его и взглядом – к чему, хотя голос неожиданно показался каким-то знакомым, слишком хорошо знакомым… и знакомым давно…

В другое время хан непременно бы обратил на это внимание, но сейчас… Сейчас хотелось расслабиться. Очень сильно хотелось. Да что он, не человек, что ли?

– Девок мне! И вина!

– Все готово уже, великий хан…

И в самом деле, в кормовой каюте, на широком, устланным мягкой кошмою ложе с золочеными ножками в виде львиных лап уже дожидалась нагая красавица-дева, с рыжей, распущенной по плечам шевелюрой и большими испуганными глазами. Саид-Ахмет таких вот испуганных и любил… Сейчас! Сейчас она испугается еще больше! Когда почувствует плеть… Хотя нет… рановато, сначала – ласки, а плеть уж потом… так слаще.

Неровно горел светильник. Скинув халат, толстяк навалился на гибкое женское тело всей своей тушей… и неожиданно ощутил, как руки ему ловко заломили назад… а в грудь уперся кинжал!

Едва слышно скрипнула дверь…

– Ну, здравствуй, Саид… братец. Помнишь мою старую няньку, шайтан?

– Я-а-а-а… Яндыз!!! – в страхе промолвил хан. – Откуда ты… А-а-а-а!!! Так вот чей голос я только что слышал… Значит, не показалось… Значит, и эта драная кошка – твоя… Вели меня отпустить, мы же братья!

– Тихо, тихо, Саид, – Яндыз успокаивающе улыбнулся. – Скажи-ка, где славный Джелал? Только, умоляю тебя, не лги.

– А что мне лгать-то? В Сибирь его понесло.

– Так я и предполагал…

– Да убери же от меня эту кошку!

– Сейчас уберу… – царевич махнул рукой. – Дана, мы уходим.

Дева молча кивнула, приподнялась… Пронзив жирную плоть, острое лезвие достало сердце. Саид-Ахмет даже не вскрикнул, не успел…

Миг – и Яндыз с Данаей уже были на берегу…

– Чуть отдохнем и поедем, – вытирая холку коня травой, промолвил царевич. – В Сибирь путь не близкий… Впрочем, совсем забыл спросить – ты со мной?

– С тобой. – В темных очах девушки отразилась серебряная луна.

Яндыз больше ничего не сказал, отвернулся. Все же было приятно, хотя – кто ему эта Даная-Дана? Простолюдинка… наложница? Иногда… но больше – друг. Друг… вот кого в жизни царевича никогда не было, так это друзей. Теперь вроде бы появился… появилась… Дана…

Ночь они провели вместе, в шатре, а утром тронулись в путь, едва рассвело. Налетевший ветер трепал гривы коней и сулил близкую непогоду, впереди же лежала бескрайняя степь, а за нею – неведомый и далекий город. И месть! Сладкая, сладкая месть, за которой стоило ехать за тридевять земель, на край света.

Ближе к зиме победоносное войско великого князя с триумфом вернулось в Новгород, каждый из принимавших участие в походе князей – Юрий Звенигородский и его сыновья, а также нижегородский князь Иван «Тугой Лук» Борисович получили обещанные земли, все – по соседству друг с другом, чтоб за друг за другом приглядывать. Младшой княжич Дмитрий Юрьевич, имея обещанный удел, все ж предпочитал служить при императорской особе, достигнув на этой почве немалых высот и немалого доверия, чем родной батюшка княжича очень сильно гордился и при каждом удобном случае сына своего поминал.

Витовт, смирив свою немереную гордыню, прислал посланцев, жаловался на вконец разошедшихся соседей – на орденских немцев, на чехов Яна Жижки, а самое главное, на своего ненаглядного родственничка польского короля Ягайло. Просил унять нахала. Даже про самого папу римского Мартина худые слова говорил!

– Что ж, уймем, – не скрывая радости, потирал руки Егор. – И с папой сладим. Пока посольство сладим, пока то да се… Федор!

– Да, великий государь? – подскочил к трону старший дьяк.

– Посольство к литовскому князю возглавишь… по пути заедете в Орден, к польскому королю, в Чехию…

– Осмелюсь, великий государь, возразить – в Чехию-то не по пути будет.

Великий князь усмехнулся:

– Неважно, сделаешь так, чтоб по пути было. К Витовту – последним.

– А в Москву…

– Туда я уже людишек отправил – всю охрану в монастырях ближних в свои руки возьмут.

– Ох, князь, князь… – из соседней горницы подала голос великая княгиня Елена. Сидела себе там тихонечко, якобы крестиком вышивала – вроде и нет ее, а каждое слово слышала, вникала!

– Что, милая?

– Змеища-то, Софья, хитра вельми!

– Опять ты за старое! – рассердился Егор. – Сказано ведь – нет ей из обители ходу. Федор!

– Да, великий государь?

– Ты про мятежников затаившихся не забудь, допрежь, как уехать, дай своим людям указку.

Дьяк улыбнулся:

– Дал уже, княже. Рыкову, да при нем Авраамий наш будет. Не сомневайся, розыск проведут справно.

Почти в центре славного города Сарай-ал-Джедид, точнее, в той его части, которая ближе к южному краю, меж старой мечетью Омара и католическим костелом Святой Марии, располагался каменный домик в два этажа, с небольшим, но уютным садом, летней кухонкой и воротами, выходящими в сквер с бьющим среди акаций и сирени фонтаном в виде четырех вставших на хвосты рыб. Домик сей и сад раньше принадлежал одному сотнику, нынче сбежавшему с Джелал-ад-Дином, и по этой причине был аннексирован вновь обретшей власть ханшей. Аннексирован и передан во владение новому хозяину – верному Азату, начальнику дворцовой стражи. Сам молодой человек долгое время все никак не мог въехать в свое новое жилище, все мешали какие-то неотложные дела, и только вот ближе к зиме…

Азат с Марой хотели переселиться без лишнего шума, да не вышло – одноглазый Носрулло с тайными своими стражами увязался, типа – помочь с вещами, а на самом деле – выпить. Да и вещей-то никаких не было, окромя старого сундука с посудой, одежды да малой толики драгоценностей, полученных за службу Азатом и отложенных на черный день запасливой его супругой. Даже игрушек у сынишки не было, за неимением каковых мальчуган играл драгоценными камнями да катал по полу монеты.

– Ничего, что он твоим кольцом играется? – обняв мужа за плечи, тихо спросила Мара.

– Каким кольцом?

Скосив глаза, Азат углядел в руках сына золой перстень с большим синим сапфиром – малыш как раз лизнул камень языком и принялся вертеть игрушку дальше.

– А перстенек-то нехороший… – поставив стакан на стол, Носрулло повалился на пол и, выхватив из рук ребенка кольцо, повернул камень… – Секрет здесь есть – видите, порошочек? Думаю, яд, я такие перстни видел. Это что же, Азат, великая Айгиль тебе такое колечко преподнесла самолично?

– Да нет вроде, – юноша повел плечом и нахмурился. – Не Ай-гиль…

– Ва, Аллах! Это же того шайтана кольцо, – вспомнил вдруг Одноглазый. – Которого мы с великим государем под этими окнами взяли… да помнишь?

– Припоминаю, – отрывисто кивнул Азат. – И где сейчас тот шайтан? Мы его что, до сих пор не казнили?

Тайный страж почесал голову:

– Да вроде и не успели, забыли просто. Думаю, он так у греков и сидит до сих пор, а им все недосуг напомнить. И государь про него, видно, забыл… Ничего, господин мой, завтра же с этим злодеем разберемся!

– Разбирайтесь, – зевнул молодой человек. – А сегодня поздно уже…

– Ничего и не поздно, – взяв сынишку на руки, неожиданно промолвила Мара. – И вино у нас еще есть… Не откажите выкушать, уважаемый господин Носрулло!

На окраине, у южных ворот, в частной земляной яме – зиндане, – принадлежащей некоему господину Алибеку, томился лишь один узник, все остальные, в преддверьи священного праздника Рамадан, были выпущены на волю – кого-то простили кредиторы, а кто-то и сам выплатил большую часть долга. А вот с этим надменным литвином вышла заминка – тот сидел не как должник, а по просьбе… ох, таких высоких лиц, что и подумать страшно, тем более – беспокоить их надоедливыми напоминаниями. Вот уважаемый Алибек и не беспокоил, справедливо полагая, что когда надо будет, так высокие господа об узнике вспомнят, и торопить их – упаси, Аллах! Хозяин зиндана был человеком не злым и не жадным, узников своих голодом не морил, хотя и не перекармливал… ну и многое подавали добрые люди – просто, под присмотром нанятых стражников, бросали подаяние вниз, через прутья деревянной решетки, снабженной навесным замком надежной новгородской работы.

Вот и сейчас, несмотря на поздний час, у ямы послышались чьи-то шаги…

– Кто там еще? – высунулся из своей будки стражник. – Опять ты!

Он узнал того скуластенького белобрысого парня, что уже приходил в третий раз… теперь ясно, к кому.

– Завра приходи, бача, нынче уже поздно.

Мальчишка улыбнулся, жалобно и как-то беззащитно, да развел руками – мол, не понимаю, не знаю здесь ничего…

– Завтра, говорю тебе, завтра! Понял? – рассерженно повторил страж. – Э, шайтан!

Он хотел было ударить надоедливого отрока ногою… да вот беда, промахнулся, и как-то так вышло, что, упав, ударился затылком о камень… А ведь белобрысый-то пытался бедолаге помочь, протянул руки, подхватил… Точненько, точненько о камешек! Затылком. На все воля Аллаха, увы.

Пнув бездвижное тело стражника ногой, юноша тут же подобрался к яме, посмотрел на висевшую в небе луну и тихонько позвал:

– Герр Михаэль, вы тут?

– Кто здесь говорит по-немецки?! – глухо переспросили из ямы. – А ну, подойди…

– Наконец-то ты меня позвал…

Белобрысый ловко открыл замок, и, отодвинув решетку, бросил в узилище заранее прихваченную с собою веревку:

– Сможете выбраться сами?

– Да уж попытаюсь…

Снизу раздалось пыхтение, видать, потерявшему силы узнику подобное упражнение далось нелегко… но он все-таки выбрался, глянул… и потрясенно моргнул:

– Анна?! Ты… ты как здесь?

– Я все время была с тобой рядом, Михаэль. Чем могла – помогала. Ждала, что позовешь… надеялась. Не думай, что это так уж легко – ждать.

– Анна…

– Идем, милый. Наш ждет корабль.

– Корабль?

– Ну… небольшая ладья. Доберемся на ней до Жукотина, а там…

– А там – в Хлынов, – обрадованно перебил освобожденный узник. – А потом – один Бог знает.

– Я… я могу отправиться туда с тобой? – несмело спросила девушка.

– Ты ждешь ответа?

– Надеюсь, что я его знаю.

– Если б я сам его знал… – пробурчал себе под нос Михаэль. – А впрочем, на все Божья воля. С тобой так с тобой. Ну что же, идем… Анна.

Через замерзшее болото под Русой, по зимнику, подпрыгивая на замерзших кочках, быстрокрылой птицей летели запряженные в пегого конька сани-волокуши. В санях, на подстеленном еловом лапнике, пушистом и пахнущем смолой, сидели двое – юный паренек и девчонка. Оба примерно одного возраста, оба в добротных овчинных армячках, в лапоточках, в заячьих теплых шапках.

Держа вожжи, парнишка все подгонял коня:

– Н-но, н-но, быстрее!!!

Девчонка смеялась, показывая белые зубы, больше серые очи ее лучились неприкрытой радостью и весельем:

– А хорошо так, вдвоем, правда, Сенька?

– Хорошо, что Амброзиус-лекарь тебя в служанки взял! И со мной в Новгород отправил…

Сани вдруг подкинуло так, что седоки едва не вылетели.

– Ой, ой, потише, в яму еще упадем.

– Да не упадем, Иринка! Какие зимой ямы? Берлоги медвежьи разве что.

– Вот и угодим медведю-то в пасть – не страшно?

– С тобой – нет.

– И мне – нет.

– Ой, Сеня! Как славно-то, славно! Только… как бы не волки.

– Тут, впереди, постоялый двор – заночуем… да поутру – в Новгород.

– Ох… ждут ли там-то?

– Ждут, не сомневайся! Самого великого князя указ!

Великая княгиня Еленушка проснулась среди ночи, подбежала к иконкам, встала перед лампадкой и принялась тихо молиться, время от времени осеняя себя крестным знамением.

Егор тоже проснулся – от жары, перестарались служки, натопили в хоромах так, что кости трещали.

– Ежели я оконце отворю – не простудишься, люба? Ой… а что ты молишься-то? Случилось что?

– Да так, – обернулась Елена. – Слухи ходят, волхвы младые к нам, в Новагород, слетаются, ровно воронье. Ведуны всякие, травники.

Услыхав такое, Вожников засмеялся… захохотал, да так, что долго не мог успокоиться:

– Ой, люба моя, ой, уморила! Волхвы!!! Не волхвы это вовсе…

– А кто же? Народ-то судачит…

– Ох, Господи ты Боже, хорошо хоть телевидения нет, не сразу всем мозги сносит. Не волхвы это, милая, просто по моему указу все врачи-лекари своих лучших учеников к нам посылают. Медицинский факультет при университете Святой Софии открываем – забыла? Профессоров пригласили, теперь студентов надо набрать, а как же?

– Ой, и впрямь же! – всплеснула руками Елена. – Завтра и Симеон-владыко придет, освятить факультеты… потом это… не пир, а… как ты говоришь-то?

– Банкет!

– Вот-вот, он самый! Музыкантов надобно пригласить…

– Пригласил уже!

– А я-то… я-то что сижу-вздыхаю? Корона не чищена, платье не готово. О шубе и говорить нечего – старая, уж второй год пошел! Ты вникни, о, венценосный супруг мой, вникни, а не ржи, как ордынская лошадь! Годами – го-да-ми! – супруга твоя, княгиня великая, во всяком старье ходит – срам!!! Вот и завтра… хоть голой…

– А голой – это неплохая идея, – еще пуще засмеялся Егор. – Ты у меня еще ого-го!

– Почему это еще? – уперев руки в бока, Елена обиженно сдвинула брови.

Князь спрятал улыбку:

– А ну-ка, пройдись… Ну, из угла в угол…

– Зачем это?

– Пройдись, говорю… Да не так! Нагою! Вот-вот, не стесняйся… да и стесняться-то тебе нечего, душа моя… гибкий стан, бедра крутые… а грудь… грудь… иди же сюда скорей… слуг после разбудим, почистят корону, успеют, ништо!

Скрипнуло широкое княжеское ложе, затрепетало в лампадке зеленое пламя… затрепетало, да не погасло, так и горело всю ночь до утра, пока не заглянуло в окно морозное декабрьское солнышко. Желтое, радостное, доброе.

1

Вселенский собор 1667 года этот обычай осудил и потребовал от священников от оного воздерживаться.

2

Единственную попытку прислать баскаков на Русь предпринял хан Сартак после смерти своего отца, хана Батыя. Всех их, кроме согласившихся принять православие, в 1260 году казнили по приказу Александра Невского, после чего князь поехал в Орду – и вместо Сартака к власти пришел хан Берке. Князь учредил в Орде Сарайскую епархию и вернулся домой. Больше баскаки на Руси не появлялись.

3

Дом Мудрости – исламская академия, основанная в IX веке халифом ал-Мамуном в Багдаде. Сотрудниками Дома Мудрости в разное время были такие выдающиеся учёные, как ал-Хорезми, Ибн Турк, ал-Фаргани, ал-Джаухари, ал-Марвази, ал-Кинди, братья Бану Муса, ал-Махани, Сабит ибн Корра, Куста ибн Лукка, ан-Насрани, ал-Ахвази, Абу-л-Вафа, ал-Кухи. В XIII веке Дом Мудрости был уничтожен вместе с библиотекой после завоевания Багдада татарами.

4

Султан Улугбек известен в первую очередь «Гурганским зиджем» – звездным каталогом, изданным в 1437 году. Труд содержит сведения о 1018 звёздах, распределённых по 38 созвездиям. Точность измеренных султаном координат оставалась непревзойденной вплоть до XVIII века. Сама обсерватория тоже была уникальным и драгоценным инструментом – но через 20 лет после казни Улугбека ее разобрали на кирпич.

5

Тамерлан захватил Елец в 1395 году, пленил князя и две недели грабил и разорял окрестные земли. Едыгей довершил разорение в 1408 году. Последнее упоминание о Елецком княжестве относится к 1414 году. И опять – из-за разграбления неведомыми татарами. Имена князей того периода достоверно не известны.

6

Этот математик жил предположительно с 783 по 850 год нашей эры. Считается основателем алгебры. Название «Правила Ал-Хорезми» ныне сократились до простого термина – «алгоритмы».

7

Хафизи Абру (родился в Герате, дата неизвестна, умер по одним данным в 1430 году, по другим – в 1451-м) оставил после себя несколько десятков сочинений, посвященных математике, а также географии, экономике и истории многих стран. Нет сомнения, что возникшая к северу от Самарканда империя вызвала бы у него большой интерес.

8

Пророк Иса – Иисус Христос, в исламе почитаемый за одного из пророков.

9

Дерево висельников – Тайбёрнское дерево в западной части Лондона. Поначалу это было просто дерево, на котором с 1196 года развешивали казненных, в дальнейшем – сложное инженерное сооружение, за один раз способное «вздернуть» до 24 человек (рекорд от 23 июня 1649 года).

10

Андалусия (аль-Андалус) – арабское название Испании.

11

Число жертв «борьбы с бродяжничеством» в Англии оценивается в 160 000 человек (70 000 повешено при Генрихе VII и 90 000 при его дочери Елизавете I); во время резни гугенотов во Франции убито 30 000 человек.

12

Вертеп – воспроизведение сцены Рождества Христова средствами различных видов искусств (театр, скульптура): хлев, младенец в яслях, родители, волхвы.

13

Знаменитые венецианские зеркала делались так: выдувался стеклянный шар, внутрь заливалось олово, раскатывалось по поверхности, после чего шар разбивался, а осколки вставлялись в оправы и продавались. То есть «кривыми» они были изначально – из-за технологии изготовления.

14

Савойя – графство, в котором стоит город Шамбери.

15

Судьба несчастной Жанны д’Арк создала миф о том, что ношение мужской одежды и участие в войнах для средневековой женщины было затеей самоубийственной. Между тем в те времена существовали даже целые рыцарские ордена, состоящие из женщин. Например – орден Топора (orden de la Hacha) в Каталонии. Основан в 1149 году и просуществовал как минимум до 1472 года, когда рыцарь этого ордена Жанна Аше командовала обороной Бове. В походы эти женщины выходили в мужских одеждах. В мужских доспехах сражались и командовали войсками королевы Изабелла Кастильская, Жанна Наваррская и Маргарет Датская, графини Жанна де Монтфорт, Изабель Мак-Дуфф, Жаклин Баварская и Катерина Сфорза – и многие другие. Воительницы, конечно, встречались редко – однако и уникальным явлением Жанна д’Арк не была.

16

Копье – воинское подразделение из рыцаря, оруженосца и нескольких слуг.

17

Крупнейшие феодалы Франции.

18

Историки оценивают людские потери Франции за время Столетней войны в две трети населения.

19

Аль-Магесте – сочинение Птолемея «Мэгистэ» («Величайшее»).

20

Инструмент для наблюдения за небом в виде диска с поворотной линейкой для определения угла возвышения объектов. Позволяет определять астрономическое время, переводить эклиптические координаты звезд в горизонтальные, вести картографирование, а также проводить вычисления, решать задачи тригонометрии и многое другое (арабский ученый ас-Суфи написал в Х веке трактат из 386 глав, в которых он перечислил 1000 способов применения астролябии).

21

Около сотни знаменитых английских «алхимических ноблей» сохранилось до нашего времени, и они демонстрируются во многих европейских музеях.

22

Русские летописи и русские историки тоже ничего не знали о монгольском нашествии вплоть до XVII века. Во всяком случае, Андрей Лызлов в монографии по истории России, изданной в 1693 году, ни о каком монголо-татарском иге не обмолвился даже полунамеком, а Чингисхана прямо назвал булгарином, родившемся в племени, кочующем между Волгой и Яиком.

23

Данная теория «О табуированных названиях народов» не является художественным вымыслом, считается вполне научной и принадлежит перу известного лингвиста и историка Г. Дёрфера. Необходимость совместить в единое целое реальность, в которой никакого монгольского нашествия никогда не было, и «научную точку зрения» породила в среде историков целый ряд изумительных теорий, вызывающих у неподготовленного человека натуральную оторопь своей оригинальностью.

24

К началу XV века Клермон пережил несколько набегов англичан и опустошительную чуму конца XIV века, что привело к его полному упадку. Однако собор Успения Богоматери горожане, конечно, не разбирали. Просто слишком долго строили: с 1248 года по 1866-й.

25

Флорин (флорентийский) – золотая монета весом в 3.5 грамма. Фунт – мера веса средним значением чуть больше 400 г. Цехин – венецианская золотая монета, аналогичная флорину.

26

В Клермоне в 1095 году был провозглашен первый из Крестовых походов и сформулирована сама идея войны против неверных.

27

Иоанн II Добрый (1319–1364) – потерпел поражение в битве при Пуатье, умер в английском плену. Карл V Мудрый (1338–1380). От битв уклонялся, англичан он просто затравил, много лет методично вырезая их мелкие отряды при занятии грабежом.

28

Омар Хайям, разумеется. Перевод Германа Плисецкого.

29

Перевод Екатерины Белавиной.

30

Неф – крупный средневековый торговый корабль. Отличительная особенность – большие отверстия в бортах (лацпорты) для горизонтальной погрузки. Можно прямо с причала завести лошадей в трюм.

31

Замок Хивер был построен в 1270 году. В 1462-м, по окончании Столетней войны, приобретен семейством Болейн. Имя предыдущего владельца, по понятным причинам, неизвестно.

32

Варницы (машикули) – навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен, позволяющие поливать кипятком подошедшего к самой подошве крепости противника, стрелять по нему или забрасывать камнями.

33

К примеру, в эпохальной битве при Азенкуре, о которой Егор в силу плохого знания истории так и не вспомнил, с каждой стороны участвовало всего по 6000 бойцов, включая лучников и ополчение (британцы, правда, утверждают, что французов было аж 60 000). И тем не менее поражение в этой стычке стало для Франции глобальной катастрофой, едва не приведшей к исчезновению страны.

34

Графства в Англии и Франции соответственно.

35

Майорат – законодательная норма, запрещающая раздел земельного надела (как между наследниками, так и для продажи, передачи в залог, дарения и т. д.). Препятствовала дроблению имущества семьи по мере ее расширения.

36

Во всяком случае, после поражения Франции при Азенкуре Жак Бесстрашный именно так и поступил: начал военный поход против сторонников своего короля.

37

Первые русские пушки появились на стенах Москвы в 1376 году – после завоевания ордынских земель древней Булгарии. Тюфяки и пищали были взяты в качестве трофея. Это означает, что еще в середине XIV века, когда Европа о таком оружии и не слыхивала, татары уже широко использовали артиллерию.

38

За два века, с 1296 по 1482 год Бервик переходил от Шотландии к Англии и обратно тринадцать раз.

39

Численность «арьер-бана» (общего призыва вассалов французского короля) имела в начале XV века «списочный» состав в 60 000 тысяч воинов. В условиях гражданской войны, когда треть феодалов размышляла над тем, кого поддерживать, а еще треть находилась в оппозиции, собрать под королевские знамена больше 20 000 человек было нереально. Минус – потерянный юг Франции.

40

В умной (латинской) терминологии средневековья: «циркумвалационная» и «контрвалационная» линии – одна против вылазок из крепости, другая от нападения снаружи. В осады тогда садились всерьез и надолго, иногда – на годы.

41

Документально зафиксированная предельная дальнобойность английского тисового лука – 225 метров. Азиатского сложносоставного – 766 (султан Селим в присутствии большого числа зрителей дважды выстрелил на это расстояние). То есть, при прочих равных обстоятельствах, сложный азиатский лук всегда будет бить вдвое дальше тисового.

42

Один экю – это 4 г (до XV века) или 3,5 грамма золота (унификация с флоринами и цехинами).

43

Ныне существующая церковь Святого Мартина в Арфлере построена в 1450 году. Однако мы знаем о существовании более ранней, поскольку в нее стреляли английские пушкари из трех имеющихся у Генриха V пушек. Для вящей эффективности каменные ядра обматывались промасленным тряпьем и поджигались.

44

В Бретани своим языком был ныне почти исчезнувший бретонский, кельтской языковой группы. На описываемый период можно считать – староанглийский.

45

Святой герцогства Бретань. Судья из Трегье, славился своей неподкупностью, канонизирован в 1347 году.

46

Но в первую очередь, конечно же, «черносошные крестьяне», как назывались эти люди, платили подати.

47

Оммаж – так в средневековой Европе назывался церемониальный обряд признания подчиненности. Принятие оммажа – неизменная и повседневная работа феодала высокого ранга.

Content

Александр Прозоров, Андрей Посняков
Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Император

Глава 1 У каждого мгновенья свой резон…

Глава 2 Серенада

Глава 3 Голландец

Глава 4 Жонглеры

Глава 5 Драматург

Глава 6 Воротилы

Глава 7 Колдунья

Глава 8 Господин Никто

Глава 9 Констанц

Глава 10 Немцев – в окно

Глава 11 Табориты

Глава 12 Император

Освободитель

Глава 1 Географ

Глава 2 Путники

Глава 3 Авиньон

Глава 4 Бретанская ведьма

Глава 5 Золото ордена

Глава 6 Папская булла

Глава 7 Свободу королю!!!

Глава 8 Рыжая герцогиня

Глава 9 Победоносное поражение

Сюзерен

Глава 1 Жирона

Глава 2 Король варваров

Глава 3 Матаро

Глава 4 Танцующие эвридики

Глава 5 Льобрегат

Глава 6 Манреса

Глава 7 Эликсир храбрости

Глава 8 Гости поневоле

Глава 9 Прямо – шесть, кругом – четыре

Глава 10 Монтсеррат

Глава 11 Нелюдь

Глава 12 Охотники

Глава 13 Свои и чужие

Глава 14 Кому – что!

Мятеж

Глава 1 Бунт

Глава 2 Мор

Глава 3 Сыск

Глава 4 Княгиня

Глава 5 Следствие

Глава 6 Святая, корова и бык

Глава 7 Час от часу не легче

Глава 8 Трубы трубили поход

Глава 9 Встречи и сечи

Глава 10 Жар-птица для тайного стража

Глава 11 Князь

1