Борис Вадимович Соколов

Ленин

© Б. Соколов, 2023

© ООО Издательство АСТ, 2023

Высказывания Владимира Ильича Ленина

«Пусть не обижается на меня за это резкое слово ни один практик, ибо, поскольку речь идет о неподготовленности, я отношу его прежде всего к самому себе. Я работал в кружке, который ставил себе очень широкие, всеобъемлющие задачи, – и всем нам, членам этого кружка, приходилось мучительно, до боли страдать от сознания того, что мы оказываемся кустарями в такой исторический момент, когда можно было бы, видоизменяя известное изречение, сказать: дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию! И чем чаще мне с тех пор приходилось вспоминать о том жгучем чувстве стыда, которое я тогда испытывал, тем больше у меня накоплялось горечи против тех лже-социал-демократов, которые своей проповедью «позорят революционера сан», которые не понимают того, что наша задача – не защищать принижение революционера до кустаря, а поднимать кустарей до революционеров.

«<…> Русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить. Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы. Победить она может, ибо пролетариат вместе с революционным крестьянством может составить непреоборимую силу. Удержать за собой победы она не может, ибо в стране с громадным развитием мелкого хозяйства мелкие товаропроизводители (крестьяне в том числе) неизбежно повернут против пролетария, когда он от свободы пойдет к социализму. Чтобы удержать за собой победу, чтобы не допустить реставрации, русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть: социалистический пролетариат на Западе».[1]

«Честность в политике есть результат силы, лицемерие – результат слабости».[2]

«Роза Люксембург пишет в своей статье, что централизованное демократическое государство, вполне мирясь с автономией отдельных частей, должно оставить в ведении центрального парламента все важнейшие отрасли законодательства и, между прочим, законодательство о разводе. Эта заботливость об обеспечении центральной властью демократического государства свободы развода вполне понятна. Реакционеры против свободы развода, призывая к «осторожному обращению» с ней и крича, что она означает «распад семьи». Демократия же полагает, что реакционеры лицемерят, защищая на деле всевластие полиции и бюрократии, привилегии одного пола и худшее угнетение женщины; – что на деле свобода развода означает не «распад» семейных связей, а, напротив, укрепление их на единственно возможных и устойчивых в цивилизованном обществе демократических основаниях.

Обвинять сторонников свободы самоопределения, т. е. свободы отделения, в поощрении сепаратизма – такая же глупость и такое же лицемерие, как обвинять сторонников свободы развода в поощрении разрушения семейных связей. Подобно тому, как в буржуазном обществе против свободы развода выступают защитники привилегий и продажности, на которых строится буржуазный брак, так в капиталистическом государстве отрицание свободы самоопределения, т. е. отделения наций, означает лишь защиту привилегий господствующей нации и полицейских приёмов управления в ущерб демократическим».[3]

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств. Политической формой общества, в котором побеждает пролетариат, свергая буржуазию, будет демократическая республика, все более централизующая силы пролетариата данной нации или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму. Невозможно уничтожение классов без диктатуры угнетенного класса, пролетариата. Невозможно свободное объединение наций в социализме без более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми государствами».[4]

«Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. И в этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось созидательными рабочими и солдатами и чтобы начато было немедленно, т. е. к этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту».[5]

«<…> на все упреки и обвинения нас в терроре, диктатуре, гражданской войне, хотя мы далеко еще не дошли до настоящего террора, потому что мы сильнее их, – у нас есть Советы, нам достаточно будет национализации банков и конфискации имущества, чтобы привести их к повиновению, – на все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло. Первое правительство в мире, которое может о гражданской войне говорить открыто, – есть правительство рабочих, крестьянских и солдатских масс. Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров. Чем прямее мы это скажем, тем скорее эта война кончится, тем скорее все трудящиеся и эксплуатируемые массы нас поймут, поймут, что Советская власть совершает настоящее, кровное дело всех трудящихся».[6]

«Сейчас буду по телефону говорить с военными о всех ваших требованиях. Временно советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты. А для получения ответа от меня либо ждите на телеграфе, либо установите дежурство по очереди, либо назначьте время через час или через два. Отвечайте.

Сейчас переговорил с Араловым. Уже все делается, по его словам, для высылки вам снарядов. Погрузка начинается сегодня, так что через 2–3 дня должна кончиться. Действуйте энергичнее против кулаков».[7]

«<…> государство – машина, чтобы угнетать одних другими. И эту машину мы возьмем в руки того класса, который должен свергнуть власть капитала. Мы отбросим все старые предрассудки, что государство есть всеобщее равенство, – это обман: пока есть эксплуатация, не может быть равенства. Помещик не может быть равен рабочему, голодный – сытому. Ту машину, которая называлась государством, перед которой люди останавливаются с суеверным почтением и верят старым сказкам, что это есть общенародная власть, – пролетариат эту машину отбрасывает и говорит: это буржуазная ложь. Мы эту машину отняли у капиталистов, взяли ее себе. Этой машиной или дубиной мы разгромим всякую эксплуатацию, и, когда на свете не останется возможности эксплуатировать, не останется владельцев земли, владельцев фабрик, не будет так, что одни пресыщаются, а другие голодают, – лишь тогда, когда возможностей к этому не останется, мы эту машину отдадим на слом. Тогда не будет государства, не будет эксплуатации. Вот точка зрения нашей коммунистической партии».[8]

«Есть условия, при которых насилие и необходимо и полезно, и есть условия, при которых насилие не может дать никаких результатов».[9]

В.И. Ленин, речь на 2-м Всероссийском совещании по работе в деревне 12 июня 1920 года: «Самое опасное в войне, которая начинается при таких условиях, как теперь война с Польшей, самое опасное – это недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее. Это самое опасное, что может вызвать поражение на войне, и это самая худшая черта российского характера, которая сказывается в хрупкости и дряблости. Важно не только начать, но нужно выдержать и устоять, а этого наш брат россиянин не умеет. И только длительной выучкой, пролетарской дисциплинированной борьбой против всякого шатания и колебания, только посредством такой выдержки можно довести российские трудящиеся массы, чтобы они от этой скверной привычки могли отделаться».[10]

«Если не перевести Россию на иную технику, более высокую, чем прежде, не может быть речи о восстановлении народного хозяйства и о коммунизме. Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, ибо без электрификации поднять промышленность невозможно»[11].

«А к суду за волокиту привлекали? Где у нас приговоры народных судов за то, что рабочий или крестьянин, вынужденный четыре или пять раз прийти в учреждение, наконец, получает нечто формально правильное, а по сути издевательство? Ведь вы же коммунисты, почему же вы не организуете ловушки этим господам бюрократам и потом не потащите их в народный суд и в тюрьму за эту волокиту? Сколько вы посадили их в тюрьму за волокиту? Это штука хлопотливая, конечно, скажет всякий. Пожалуй, такой-то обидится. Так рассуждают многие, а пожаловаться, анекдот рассказать, на это есть сила. И в этих анекдотах, в конце концов, теряется грань между анекдотами и теми сплетнями, которые печатаются в заграничных журналах меньшевиков и эсеров».[12]

«Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас, именно в данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо во всяком случае будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету».[13]

«Вы знаете прекрасно, сколько жертв принесено при достижении того, что сделано, вы знаете, как долго тянулась гражданская война и сколько сил она взяла. И вот, взятие Владивостока показало нам (ведь Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский) (продолжительные аплодисменты), показало нам всем всеобщее стремление к нам, к нашим завоеваниям. И здесь и там – РСФСР. Это стремление избавило нас и от врагов гражданских и от врагов внешних, которые наступали на нас. Я говорю о Японии».[14]

Главные люди в жизни Владимира Ильича Ленина

Родственники Ленина

Ульянов Илья Николаевич (1831–1886) – отец Ленина, директор народных училищ Симбирской губернии, действительный статский советник (1877).

Ульянова Мария Александровна (урожденная Бланк) (1835–1916) – мать Ленина, жена Н.И. Ульянова. Имела домашнее образование, в 1863 году успешно сдала экзамен на звание домашней учительницы.

Ульянин Николай Васильевич (1768–1836) – дед Ленина, отец И.Н. Ульянова, вольный крестьянин села Андросово Сергачского уезда Нижегородской губернии, а позднее – портной-ремесленник в Астрахани. Муж А.А. Смирновой.

Смирнова Анна Алексеевна (1801–1888) – бабушка Ленина, мещанка Астрахани, калмычка по отцу.

Бланк Александр Дмитриевич (Израиль Мойшевич) (1799 или 1802) – дедушка Ленина, в 1820 году перешел из иудаизма в православие, военный врач, а после выхода в отставку гражданский врач, статский советник. В 1829 году женился на Анне Ивановне Гроссшопф. Дворянин с 1847 года. Приобрел имение Кокушкино в Казанской губернии.

Гроссшопф Анна Ивановна (1799–1840) – бабушка Ленина, дочь юриста и предпринимателя, немца, и шведки, дочери академика Академии художеств.

Елизарова-Ульянова Анна Ильинична (1864–1935) – старшая сестра Ленина, член РСДРП, в 1889 году вышла замуж за Марка Тимофеевича Елизарова (1863–1919), первого народного комиссара путей сообщения РСФСР. Заведующая отделом охраны детства в Наркомсобесе, научный сотрудник Института Маркса – Энгельса – Ленина.

Ульянов Александр Ильич (1866–1887) – старший брат Ленина, студент естественного отделения физико-математического факультета Петербургского университета, народоволец. Казнен за подготовку покушения на императора Александра III.

Ульянова Ольга Ильинична (1871–1891) – младшая сестра Ленина, училась на физико-математическом отделении Высших женских (Бестужевских) курсов в Петербурге. Умерла от брюшного тифа.

Ульянов Дмитрий Ильич (1874–1943) – младший брат Ленина, член РСДРП с 1898 года, врач, стал председателем Совнаркома Крымской Советской Социалистической Республики в 1919 году, в дальнейшем работал в Наркомздраве.

Ульянова Мария Ильинична (1878–1937) – младшая сестра Ленина, член РСДРП с 1898 года, получила в Сорбонне диплом учительницы французского языка, член редколлегии «Правды», Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), член ЦИК СССР.

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939) – жена Ленина с 1898 года, член РСДРП с 1898 года, председатель Главполитпросвета, заместитель наркома просвещения РСФСР, член ЦК ВКП(б), член Президиума Верховного Совета СССР, почётный член АН СССР. В 1925 году поддержала «новую оппозицию», но вскоре отошла от нее.

Крупская Елизавета Васильевна (в девичестве Тистрова) (1843–1915) – теща Ленина, мать Н.К. Крупской, гувернантка.

Елизавета К., предполагаемая любовница Ленина в 1905–1913 годах, жена французского подданного, после 1907 года жила во Франции, была близка к Г.А. Алексинскому, после 1917 года получала пенсию от советского правительства.

Арманд Инесса Федоровна (в девичестве урождённая Элизабет Пешё д’Эрбанвилль) (1874–1920) – любовница Ленина с 1910 года, дочь французского оперного певца и певицы англо- французского происхождения, жена русского текстильного фабриканта Александра Евгеньевича Арманда, фактическая жена брата мужа, Владимира Евгеньевича Арманда, член РСДРП(б) с 1904 года, заведующая женским отделом ЦК РКП(б). Умерла от холеры.

Противники Ленина

Алексинский Григорий Алексеевич (1879–1967) – депутат Государственной Думы, член РСДРП с 1905 года, большевик, а после 1907 года меньшевик. В 1917 году обнародовал материалы, будто бы изобличающие большевиков в связи с иностранной разведкой. С 1919 года эмигрант, председатель Русского совета в Париже.

Бажанов Борис Георгиевич (1900–1982) – технический секретарь Политбюро и помощник Сталина по делам Политбюро. В 1928 году бежал в Иран, а оттуда перебрался во Францию. В эмиграции работал как ученый-химик.

Оболенский Владимир Андреевич (1869–1950) – князь, член ЦК кадетской партии, председатель Земской управы Таврической губернии, с 1920 года в эмиграции во Франции. Встречался с Лениным в 1900 году в Пскове, где работал земским статистиком.

Наумов Александр Николаевич (1868–1950) – одноклассник Ленина по Симбирской гимназии, министр земледелия в 1915–1916 годах, с 1920 года в эмиграции во Франции.

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – депутат Государственной Думы, монархист, во время Февральской революции принял отречение из рук Николая II, один из идеологов Белого движения, редактор газеты «Киевлянин». С 1920 года в эмиграции. В 1925–1926 годах, как он считал, нелегально посетил СССР (на самом деле поездка проходила под контролем ОГПУ). В 1944 году арестован СМЕРШ в Югославии и приговорен к 25 годам заключения. Освобожден в 1956 году.

Керенский Александр Фёдорович (1881–1970) – член партии социалистов-революционеров, в марте – апреле 1917 года министр юстиции Временного правительства, в мае – сентябре – военный министр и с июля по 26 октября (8 ноября) 1917 года – министр-председатель Временного правительства. С 1918 года в эмиграции, сначала во Франции, а с 1940 года в США.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, лидер Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы), министр иностранных дел Временного правительства в марте – мае 1917 года, с 1918 года в эмиграции во Франции, редактор «Последних новостей».

Русские социал-демократы

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918) – один из первых русских марксистов и основателей РСДРП, один из лидеров меньшевистской фракции, теоретик марксизма. Умер от туберкулеза.

Мартов (Цедербаум) Юлий Осипович (1873–1923) – друг Ленина, один из основателей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», дин из лидеров меньшевистской фракции РСДРП, в 1919–1920 годах член ВЦИК и депутат Московского Совета. В 1920 году эмигрировал в Германию, умер от туберкулеза.

Потресов Александр Николаевич (1869–1934) – сын генерал-майора, член плехановской группы «Освобождение труда», с 1903 года меньшевик, в 1917 году – лидер меньшевиков-оборонцев. В 1925 году эмигрировал во Францию.

Гельфанд Израиль Лазаревич (Александр Львович Парвус) (1867–1924) – русский и германский социал-демократ, автор теории мировой революции, бизнесмен. В 1915–1917 годах был посредником при финансировании Германией революционных и сепаратистских партий в России.

Суханов (Гиммер) Николай Николаевич (1882–1940) – эсер, потом народник и внефракционный социал-демократ и меньшевик. Его жена Галина Константиновна (Лия Абрамовна) Флаксерман (1888–1958) была большевичкой. В пятикомнатной квартире Суханова на Петроградской стороне 10 октября 1917 года состоялось заседание ЦК РСДРП(б), на котором был решён вопрос об организации вооружённого восстания. После Октябрьской революции работал в качестве экономиста, в 1930 году арестован по делу «контрреволюционной меньшевистской организации» и приговорен 10 годам заключения. В 1935 году освобожден и сослан. В 1937 году арестован. Расстрелян.

Соратники Ленина по большевистской партии

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953) – член РСДРП с 1898 года, большевик, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) с 1922 года, председатель Совнаркома СССР с 1941 года, Верховный главнокомандующий, генералиссимус. Неоднократно проводил кампании террора.

Свердлов Яков Михайлович (Моисеевич) (1885–1919) – председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета, председатель Секретариата ЦК РКП(б).

Зиновьев Григорий Евсеевич (1883–1936) – председатель Петроградского (Ленинградского) совета рабочих и солдатских депутатов, председатель Исполкома Коммунистического Интернационала, один из лидеров антисталинской оппозиции. Расстрелян по приказу Сталина.

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) – председатель Моссовета, председатель Совета Труда и Обороны, один из лидеров антисталинской оппозиции. Расстрелян по приказу Сталина.

Троцкий (Бронштейн) Лев (Лейба) Давидович (1879–1940) – председатель Реввоенсовета Республики и нарком по военным и морским делам, лидер антисталинской оппозиции. Убит в Мексике по приказу Сталина.

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) – руководитель Коминтерна, редактор «Известий», один из лидеров антисталинской оппозиции. Расстрелян по приказу Сталина.

Молотов Вячеслав Михайлович (Скрябин) (1890–1986) – ответственный секретарь ЦК РКП(б), секретарь ЦК ВКП(б), председатель Совнаркома СССР, нарком иностранных дел.

Осинский Н. (Оболенский Валериан Валерианович) (1887–1938) – из дворян, член ВКП(б) с 1907 года, первый председатель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР, академик АН СССР, заместитель Председателя Госплана СССР. Расстрелян, реабилитирован.

Шляпников Александр Гаврилович (1885–1937) – токарь, член РСДРП с 1901 года, большевик, первый нарком труда РСФСР, лидер «рабочей оппозиции». Расстрелян по указанию Сталина.

Адоратский Владимир Викторович (1878–1945) – член РСДРП с 1904 года, директор Института Маркса – Энгельса – Ленина, академик АН СССР.

Нагловский Александр Дмитриевич (1885–1942) – сын генерал-лейтенанта, член РСДРП с 1904 года, большевик, позднее меньшевик, с 1917 года вновь большевик, народный комиссар путей сообщения Петроградской трудовой коммуны. В 1929 году, будучи сотрудником торгпредства в Берлине, отказался возвращаться в СССР, был объявлен изменником, жил во Франции.

Карпинский Вячеслав Алексеевич (1880–1965) – член РСДРП с 1898 года, большевик, член редколлегии «Правды», редактор газеты «Беднота».

Ганецкий Якуб (Яков Станиславович Фюрстенберг) (1879–1937) – из полонизированной еврейской семьи, член Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1896 года, член ЦК РСДРП, в 1915–1917 годах сотрудник созданного Парвусом в Дании Института по изучению причин и последствий мировой войны. После Октябрьской революции заместитель Наркома финансов и управляющий Народным банком РСФСР, заведующий «Гохраном». Расстрелян по приказу Сталина.

Платтен Фридрих (1883–1942) – швейцарский социал-демократ, друг Ленина. В 1917 году участвовал в переговорах о проезде Ленина в Россию через территорию Германии. В январе 1918 года при покушении на Ленина закрыл его своим телом и был ранен. Стал основателем коммунистической партии Швейцарии. С 1923 года жил в СССР, где основал коммуну швейцарских эмигрантов «Солидарность». Был старшим научным сотрудником Международного аграрного института в Москве. В 1938 году был приговорен к 4 годам лагерей по обвинению в незаконном хранении оружия. Умер в лагере уже после истечения срока заключения при невыясненных обстоятельствах, реабилитирован.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – член РСДРП с 1895 года, большевик, первый нарком просвещения РСФСР, первый посол СССР в Испании, академик АН СССР.

Цюрупа Александр Дмитриевич (1870–1928) – член РСДРП с 1898 года, большевик, заместитель наркома и нарком продовольствия РСФСР, нарком рабоче-крестьянской инспекции, заместитель Председателя СНК и СТО РСФСР и СССР, нарком внешней и внутренней торговли.

Семашко Николай Александрович (1874–1949) – племянник Г.В. Плеханова, член РСДРП с 1893 года, большевик, нарком здравоохранения, академик АМН СССР и АПН СССР.

Введение

Владимир Ильич Ленин произносит речь на Красной площади на открытии временного памятника Степану Разину. 1 мая 1919 года . Фотограф Г.П. Гольдштейна.

Владимир Ильич Ульянов, России и всему миру более известный под псевдонимом Ленин, в СССР ещё при жизни превратился в наиболее почитаемую икону. На протяжении семи десятилетий советская лениниана рисовала нам вождя практически лишённым не только каких-либо человеческих слабостей, но и многих страстей и чувств, свойственных всем людям. Например, любви к женщине (детей мифологическому Ленину любить дозволялось).

Один из идеологов белого движения В.В. Шульгин в своей книге «Три столицы» утверждал, что Владимира Ульянова «под именем Ленина сделали Далай-ламой, бесповоротно установив учение о ленинской непогрешимости с такой яркостью, что сам папа мог бы позавидовать! Тут совершилось то, против чего предупреждает вторая заповедь, гласящая „не сотвори себе кумира»… Союз Советских Социалистических Республик сейчас страна типичного идолопоклонства…»[15] А российско-чешский историк Я. Шимов справедливо замечает: «Ленин был не только олицетворением, но и укротителем революции. Он оседлал русский бунт, начавшийся в феврале 1917-го в петроградских хлебных очередях, и привел к тому результату, который был, с его точки зрения, оптимальным. При этом большевики использовали стихийную жажду социальной справедливости, охватившую российские «низы», и поставили ее себе на службу. Нужно отметить еще одно их своеобразное достижение: Россия была единственной страной Европы, где из схватки социализма с национализмом, характерной для начала ХХ века, победителем вышел социализм – правда, весьма своеобразный, как и сама страна, в которой он победил».[16]

Критик Лев Данилкин, написавший биографию Ленина в серии «ЖЗЛ», убежден, что «Ленин был бешеным путешественником», поскольку он прошел и проехал десятки тысяч километров между Восточной Сибирью и Гринвичским меридианом, забирался на десятки европейских горных вершин. Данилкин настаивает, что «ни Сталин, ни Мартов, ни Троцкий не делали ничего подобного, это его, ленинский, закидон».[17] Здесь, разумеется, так и подмывает возразить, что большую часть своих путешествий, в том числе в эмиграции, Ленин совершал не вполне добровольно, что царское правительство предоставило ему солидный travel-grant как в Шушенское, так и для последующих европейских странствий. И что тот же Троцкий, например, путешествовал гораздо больше, чем Ленин, еще и по всем фронтам Гражданской на поезде мотался, и получил в итоге travel-grant не только от царского правительства, но и от Сталина. Но Данилкину нужен был для его замысла именно Ленин – великий путешественник. Хотя почти все путешествия Ленина были вынужденными (ссылка, эмиграция) и диктовались обстоятельствами его политической борьбы и болезни. А после Октябрьской революции и вынужденного переезда Совнаркома из Петрограда в Москву Владимир Ильич практически не покидал новой столицы, лишь изредка выезжая на отдых в подмосковные усадьбы, а также на многомесячное лечение в Горки.

Максим Горький, откликаясь на смерть Ленина, говорил о «личности одного из крупнейших представителей русской воли к жизни и бесстрашия русского разума». Он видел в вожде большевиков олицетворение ницшеанской максимы «воля к жизни есть воля к власти». Писатель признавался: «Лично для меня Ленин не только изумительно совершенное воплощение воли, устремленной к цели, которую до него никто из людей не решался практически поставить пред собою, – он для меня один из тех праведников, один из тех чудовищных, полусказочных и неожиданных в русской истории людей воли и таланта, какими были Петр Великий, Михаил Ломоносов, Лев Толстой и прочие этого ряда. Я думаю, что такие люди возможны только в России, история и быт которой всегда напоминают мне Содом и Гоморру».[18]

Глава первая. Юность

Володя Ульянов в возрасте 4 лет со своей сестрой Ольгой. Симбирск. 1874

Семья Ульяновых: Мария Александровна, Илья Николаевич и их дети: Ольга, Мария, Александр, Дмитрий, Анна и Владимир. 1879

Владимир Ильич Ульянов родился 10 (22) апреля 1870 года в Симбирске. Его отец, Илья Николаевич Ульянов (1831–1886), был инспектором народных училищ Симбирской губернии и в 1877 году дослужился до чина действительного статского советника, что дало ему право на потомственное дворянство. После награждения в 1882 году Ильи Николаевича орденом святого Владимира III степени все его дети, родившиеся до 1877 года, и жена также получили право на потомственное дворянство. Поэтому Владимир Ильич был дворянином с 1886 года, когда он, его мать и его братья и сестры Александр, Дмитрий, Ольга и Мария были внесены в третью часть дворянской родословной книги Симбирской губернии. Сестра Анна не была причислена к дворянскому сословию «по незаявлении ею, как совершеннолетней, личного ходатайства о признании её в дворянстве и непредоставлении удостоверения подлежащего губернатора о нелишении её прав состояния и несудимости». Получить соответствующее удостоверение Анне Ильиничне было бы не так просто, так как в том же 1886 году в ноябре она приняла участие в политической демонстрации, организованной студентами Петербурга в 25-летнюю годовщину смерти Н. А. Добролюбова.

Илья Николаевич был сыном вольного крестьянина села Андросово Сергачского уезда Нижегородской губернии Николая Васильевича Ульянова (Ульянина) (1768–1836). Мать Ильи Николаевича и бабка Ленина, Анна Алексеевна Смирнова (1801–1888), дочь астраханского мещанина, по одной из версий, происходившего из крещенных калмыков.

Мать Владимира Ильича, Мария Александровна Бланк (1835–1916), была дочерью Александра Дмитриевича (Израиля (Сруля) Мойшевича) Бланка (1799 или 1804–1870), еврея, в 1820 году перешедшего в православие. А.Д. Бланк служил военным врачом. В 1838 году он получил чин коллежского асессора, который тогда давал право на потомственное дворянство. Но на дочь Марию, родившуюся 3 годами ранее, это право не распространялось. В 1847 году А.Д. Бланк вышел в отставку в чине статского советника и купил имение Кокушкино в Казанской губернии, где часто бывал Ленин. Жена А.Д. Бланка, Анна Ивановна (Иоганновна) Гроссшопф (1810–1838), была дочерью рижского немца, чиновника таможенного и почтового ведомства Йоганна Гроссшопфа и шведки Анны Эстедт. Таким образом, среди предков Ленина были русские, евреи, немцы, шведы и калмыки. То, что в роду вождя большевиков были евреи, в СССР вплоть до 1991 года оставалось государственной тайной. Точно неизвестно, знал ли Ленин о еврейском происхождении своей матери.

В 1887 году старший брат Владимира Ильича Александр был казнен по делу о неудавшемся покушении на убийство императора Александра III. По этому же делу была арестована их сестра Анна, но она отделалась 5 годами ссылки, которую отбывала в семейном имении Кокушкино, а потом в Казани и Самаре. Ленин не простил самодержавию казнь брата и стал его непримиримым противником.

В 1887 году Владимир Ульянов окончил Симбирскую гимназию с золотой медалью и поступил на юридический факультет Императорского Казанского университета. Одноклассник Владимира Ильича по гимназии Александр Николаевич Наумов (1868–1950), министр земледелия в 1915–1916 годах, так описал внешность вождя большевиков: «Маленького роста, довольно крепкого телосложения, с немного приподнятыми плечами и большой, слегка сдавленной с боков головой, Владимир Ульянов имел неправильные – я бы сказал – некрасивые черты лица: маленькие уши, заметно выдающиеся скулы, короткий, широкий, немного приплюснутый нос и вдобавок – большой рот, с желтыми, редко расставленными, зубами. Совершенно безбровый, покрытый сплошь веснушками, Ульянов был светлый блондин с зачесанными назад длинными, жидкими, мягкими, немного вьющимися волосами. Но все указанные выше неправильности невольно скрашивались его высоким лбом, под которым горели два карих круглых уголька. При беседах с ним вся невзрачная его внешность как бы стушевывалась при виде его небольших, но удивительных глаз, сверкавших недюжинным умом и энергией». А «способности он имел совершенно исключительные, обладал огромной памятью, отличался ненасытной научной любознательностью и необычайной работоспособностью… я не знаю случая, когда „Володя Ульянов” не смог бы найти точного и исчерпывающего ответа на какой-либо вопрос по любому предмету. Воистину, это была ходячая энциклопедия, полезно-справочная для его товарищей и служившая всеобщей гордостью для его учителей». Но уже тогда «по характеру своему Ульянов был ровного и скорее веселого нрава, но до чрезвычайности скрытен и в товарищеских отношениях холоден: он ни с кем не дружил, со всеми был на „вы», и я не помню, чтоб когда-нибудь он хоть немного позволил себе со мной быть интимно-откровенным. Его „душа» воистину была „чужая», и как таковая, для всех нас, знавших его, оставалась, согласно известному изречению, всегда лишь „потемками»».[19] Своего гимназического друга Наумов назвал «гениальным разрушителем».[20]

В университете Владимир Ульянов впервые окунулся в политику. Он вступил в нелегальный студенческий кружок «Народной воли» и уже через три месяца после поступления был исключён из университета за участие в студенческих волнениях, вызванных новым уставом, ограничивавшим права студентов. Был выслан в деревню Кокушкино Лаишевского уезда Казанской губернии, где жил в доме своей тетки Любови Александровны Ардашевой (Бланк). Осенью 1888 года Владимиру Ульянову было разрешено вернуться в Казань, но в университете его так и не восстановили из-за политической неблагонадежности. В Казани он вступил в марксистский кружок, созданный Николаем Евграфовичем Федосеевым (1871–1898), где познакомился с трудами К. Маркса, Ф. Энгельса и известного теоретика и пропагандиста марксизма в России, основателя первой в стране марксистской группы «Освобождение труда» Г.В. Плеханова. В 1889 году он познакомился с русским переводом первого тома «Капитала» Карла Маркса, популярного у русской демократической общественности. Тогда же Владимир Ульянов прочитал работу «Наши разногласия» Г.В. Плеханова.

В мае 1889 года М.А. Ульянова приобрела имение Алакаевка в Самарской губернии, и семья переехала туда. Владимир попробовал управлять имением, но не преуспел в этом. Уже осенью 1889 года семья Ульяновых переехала в Самару. В 1890 году Владимиру было разрешено готовиться экстерном к сдаче экзаменов на юриста, и уже в ноябре 1891 года он успешно сдал экзамены за курс юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета.

В 1892–1893 годах Владимир Ульянов работал помощником самарского присяжного поверенного Андрея Николаевича Хардина (1842–1910), симпатизировавшего социалистам. Хардин также был известным шахматистом, игравшим преимущественно по переписке. Владимир Ильич провел в Самаре всего 16 уголовных дел (в одном он был не защитником, а частным обвинителем) и 4 гражданских дела, причем чаще всего был адвокатом по назначению, т. е. защищал тех крестьян и горожан, которым нанять адвоката было не по карману. Из 16 уголовных дел он выиграл 5, а для остальных подзащитных сумел смягчить наказание по сравнению с тем, что требовал прокурор. Из 4 гражданских дел до конца были доведены только 2, и оба Ульянов выиграл. Разумеется, все эти дела не были резонансными даже в масштабе Самарской губернии, да и сам Владимир Ильич был уверен, что его призвание – отнюдь не адвокатура. И рвался в столицу, полагая, что именно там делается история.

В конце августа 1893 года Владимир Ульянов приехал в Санкт-Петербург, где устроился по рекомендации Хардина помощником к присяжному поверенному Михаилу Филипповичу (Моисею Фишелевичу) Волькенштейну (1859 или 1861–1934), который также рекомендовал Ульянова в Петербургскую коллегию адвокатов. Волькенштейн был очень известным адвокатом и придерживался либеральных взглядов. Ульянов же ни в одном крупном процессе в Петербурге в качестве адвоката так и не выступил, больше занимаясь литературной деятельностью. Он писал марксистские работы по экономике России и по истории русского освободительного движения. Вообще же о деятельности Ленина в Петербурге как адвоката до сих пор известно очень мало.

Его сестра Мария Ильинична Ульянова вспоминала: «Владимир Ильич был от природы крепким, жизнерадостным человеком. До переезда в Петербург, осенью 1893 года, он редко хворал и из серьезных болезней перенес в 1892 году в Самаре только брюшной тиф… и в 1893 году малярию. Весь этот период своей жизни он провел в семье, пользовался хорошим домашним столом, не был перегружен нервной работой, имел возможность проводить лето за городом… Большое влияние на здоровье Владимира Ильича в положительном смысле оказывал и правильный образ жизни. Он не любил нарушения его (например, обеда не вовремя и т. п.), и в дальнейшем, особенно в заграничный период его жизни, распорядок во времени питания был введен самый строгий. Обедать и ужинать садились в точно назначенный час, не допуская в этом никакой оттяжки. На эту точность влияло и то обстоятельство, что за границей все учреждения, в том числе и библиотеки, закрываются в определенные часы дня на обед и ужин, а также и то, что все время у Владимира Ильича было точно рассчитано, уложено в определенные рамки».[21] Педантом Ленин оставался всю жизнь.

Глава вторая. Начало революционной деятельности

Надежда Крупская. 1890-е годы

Полицейская фотография В. И. Ульянова. Декабрь 1895

Надежда Константиновна Крупская так рассказывала о знакомстве с будущим мужем: «Владимир Ильич приехал в Питер осенью 1893 года, но я познакомилась с ним не сразу. Слышала я от товарищей, что с Волги приехал какой-то очень знающий марксист… Хотелось поближе познакомиться с этим приезжим, узнать поближе его взгляды.

Увидала я Владимира Ильича лишь на масленице (в феврале 1894 года. – Б. С.). На Охте у инженера Классона, одного из видных питерских марксистов, с которым я года два перед тем была в марксистском кружке, решено было устроить совещание некоторых питерских марксистов с приезжим волжанином. Ради конспирации были устроены блины… Кто-то сказал, что очень важна вот работа в комитете грамотности. Владимир Ильич засмеялся, и как-то зло и сухо звучал его смех – я потом никогда не слыхала у него такого смеха: “Ну, что ж, кто хочет спасать отечество в комитете грамотности, что ж, мы не мешаем”… Злое замечание Владимира Ильича было понятно. Он пришёл сговариваться о том, как идти вместе на борьбу, а в ответ услышал призыв распространять брошюры комитета грамотности».[22]

Вот такое вот знакомство на «конспиративных блинах». И смех любимого человека запомнился Наде не в связи с каким-нибудь романтическим разговором, столь естественным для первой влюблённости, а из-за острой полемики: каким путём идти. Но близкое знакомство было ещё впереди.

В мае 1895 года Владимир Ульянов выехал в Европу. В Швейцарии он встретился с Плехановым, в Германии – с Вильгельмом Либкнехтом, одним из лидеров германских социал-демократов, во Франции – с Полем Лафаргом, зятем Карла Маркса и одним из крупных теоретиков марксизма, а также с другими европейскими марксистами. По возвращении в Петербург Ленин вместе с Ю.О. Мартовым создал в конце 1895 года «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», который объединил ряд марксистских кружков города. «Союз» и предшествовавшие ему кружки в 1894–1896 годах поддерживали связи с более чем 70 заводами и фабриками Петербурга. В начале декабря был подготовлен первый номер нелегальной социал-демократической газеты «Рабочее дело» со статьями Ульянова. Союз контактировал с марксистами Москвы, Киева, Вильнюса, Нижнего Новгорода, Иваново-Вознесенска, Николаева, Екатеринослава и некоторых других городов. Было выпушено более 70 листовок.

Но, не успев возникнуть, «Союз» почти сразу же был разгромлен. Активность кружков, наконец, попала в поле зрения полиции. Ульянов учил своих товарищей конспирации: как уйти от слежки, пользуясь проходными дворами, как писать в книгах между строк невидимыми химическими чернилами, придумывал всем клички. Его увлекала эта игра, но конспирация не предотвратила разгром «Союза». За Н.К. Крупской слежки как будто не было. Поэтому Ульянов предложил назначить её “наследницей” – передать на хранение архив организации. Надежда Константиновна рассказывала об этом с иронией: “В первый день пасхи нас человек 5–6 поехало “праздновать пасху” в Царское село к одному из членов нашей группы… Ехали в поезде как незнакомые. Чуть не целый день просидели над обсуждением того, какие связи надо сохранить. Владимир Ильич учил шифровать. Почти полкниги исшифровали. Увы, потом я не смогла разобрать этой первой коллективной шифровки. Одно было утешением: к тому времени, когда пришлось расшифровать, громадное большинство “связей” уже провалилось”.

Никакие ухищрения не помогли. В ночь с 8 на 9 декабря 1895 года полиция по доносу арестовала 57 членов «Союза борьбы», включая Владимира Ульянова, и захватила номер газеты «Рабочий», который так и не удалось выпустить. Мартов попробовал создать новый центр руководства «Союзом», но уже 5 января 1896 года был тоже арестован вместе с группой соратников. В 1896 году на ряде предприятий Петербурга прошли забастовки. В связи с этим остававшиеся на свободе члены «Союза» выпустили 13 листовок, одну из которых, «Рабочий праздник 1 мая», передал из тюрьмы Ленин. Крупской посчастливилось оставаться на свободе еще несколько месяцев. Она передавала Владимиру в тюрьму книги и продовольственные передачи. В книгах незаметно для непосвящённых накалывала нужные буквы или писала между строк невидимые невооружённым глазом письма молоком. Это не были признания в любви: Надежда Константиновна сообщала о том, что делают уцелевшие члены «Союза», что известно о других арестованных. Ульянов, в свою очередь, в ответных посланиях давал поручения насчёт других узников: «К такому-то никто не ходит, надо подыскать ему “невесту”, такому-то передать на свидании через родственников, чтобы искал письма в такой-то книге тюремной библиотеки на такой-то странице, такому-то достать тёплые сапоги и пр.»[23] Возможно, в тот момент Надю он рассматривал уже как свою настоящую невесту. Однажды даже просил её и её подругу Аполлинарию Александровну Якубову, члена петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», в час тюремной прогулки прийти на тот участок Шпалерной улицы, что был виден из окон тюремного замка. Аполлинария так и не пришла, видно, чтобы не будить у отвергнутого жениха (Ленин неудачно сватался к ней в 1895 году) напрасные надежды. А Надя пришла. Но, как назло, по какой-то причине в тот раз заключённых на прогулку не выводили.

Мария Ильинична Ульянова свидетельствовала: «В доме предварительного заключения Владимир Ильич пробыл при первом своем аресте более года. В шутку он называл тюрьму «санаторией», и действительно, в одном отношении она являлась для него санаторией. Хотя недостаток воздуха и сказался на Владимире Ильиче – он сильно побледнел и пожелтел за время заключения, но благодаря правильному образу жизни и сравнительно удовлетворительному питанию (за все время своего сидения Владимир Ильич получал передачи из дома) желудочная болезнь меньше давала себя знать, чем на воле; в большем порядке были и нервы. А недостаток в движении Владимир Ильич восполнял всякого рода гимнастикой».[24]

А 12 января 1896 года Ленин написал старшей сестре Анне Ильиничне Елизаровой из тюрьмы: «Получил вчера припасы от тебя, и как раз перед тобой еще кто-то принес мне всяких снедей, так что у меня собираются целые запасы: чаем, например, с успехом мог бы открыть торговлю, но думаю, что не разрешили бы, потому что при конкуренции с здешней лавочкой победа осталась бы несомненно за мной. Хлеба я ем очень мало, стараясь соблюдать некоторую диету, а ты принесла такое необъятное количество, что его хватит, я думаю, чуть не на неделю, и он достигнет, вероятно, не меньшей крепости, чем воскресный пирог достигал в Обломовке. Все необходимое у меня теперь имеется, и даже сверх необходимого. (Например, кто-то принес сюртук, жилет и платок. Все это, как лишнее, прямо «проследовало» в цейхгауз.) Здоровье вполне удовлетворительно. Свою минеральную воду я получаю и здесь: мне приносят ее из аптеки в тот же день, как закажу. Сплю я часов по девять в сутки и вижу во сне различные главы будущей книги. <…> Если случится быть еще как-нибудь здесь, принеси мне, пожалуйста, карандаш с графитом, вставляемым в жестяную ручку. Обыкновенные карандаши, обделанные в дерево, здесь неудобны: ножа не полагается. Надо просить надзирателя починить, а они исполняют такие поручения не очень охотно и не без проволочек».[25]

12 августа 1896 года арестовали и Крупскую в числе еще 30 членов «Союза». На допросах она всё отрицала, серьёзных улик у полиции не было, и через месяц Надежду Константиновну выпустили. Однако вскоре кто-то из учащихся Смоленской школы показал, что она была одним из организаторов нелегальных кружков, и 28 октября её вновь арестовали.

После августовских арестов деятельность «Союза борьбы» фактически прекратилась. Всего по делу «Союза» был арестован и привлечен к дознанию 251 человек, из них 170 рабочих. В феврале 1897 года по «высочайшему повелению» 22 наиболее активных участника организации были сосланы в Восточную Сибирь, в Архангельскую и Вологодскую губернии, многие другие были высланы из Петербурга под надзор полиции.

У Ленина до Крупской уже была по крайней мере одна влюблённость. Он ухаживал и даже сватался к её подруге Аполлинарии Якубовой, также присутствовавшей на памятной масленице. Но Аполлинария Владимиру Ильичу вежливо, но твёрдо отказала. Впоследствии она оказалась среди меньшевиков, а после 1917 года эмигрировала. Как знать, прими Якубова предложение Ульянова, и будущему вождю Октябрьской революции пришлось бы пережить душевную драму непримиримых политических разногласий и разрыва с женой. Нет сомнения, что Ленин мог жениться только на единомышленнице. Владимир Ильич и к Аполлинарии сватался потому, что она в ту пору была такой же марксисткой, как и он сам. Будь любимая женщина к политике безразлична или, тем более, придерживайся она взглядов, в корне отличных от ленинских, никакое чувство, я уверен, не заставило бы вождя большевиков соединиться с ней.

Позднее Крупской стало понятно, почему будущий муж был так резок в споре. Она приводит его рассказ, какой была реакция в Симбирске на арест старшего брата Александра за подготовку цареубийства: «Все знакомые отшатнулись от семьи Ульяновых, перестал бывать даже старичок учитель, приходивший раньше постоянно играть по вечерам в шахматы… Матери Владимира Ильича надо было ехать на лошадях до Сызрани, чтобы добраться до Питера, где сидел сын. Владимира Ильича послали искать попутчиков – никто не захотел ехать с матерью арестованного».[26] Казнь горячо любимого брата Саши и остракизм, которому подверглась семья Ульяновых, потрясли Владимира на всю жизнь, сделали из него убеждённого и непримиримого борца с монархией. Ни на какие компромиссы он здесь не соглашался.

Надежда Константиновна вспоминала: «Владимир Ильич очень любил брата. У них было много общих вкусов, у обоих была потребность долго оставаться одному, чтобы можно было сосредоточиться. Они жили обычно вместе, одно время в особом флигеле, и когда заходил к ним кто-либо из многочисленной молодёжи – двоюродных братьев или сестёр – у мальчиков была излюбленная фраза: “Осчастливьте своим отсутствием”… Судьба брата обострила работу его мысли, выработала в нём необычайную трезвость, уменье глядеть правде в глаза, не давать себя ни на минуту увлечь фразой, иллюзией, выработала в нём величайшую честность в подходе ко всем вопросам».

Знакомство Крупской и Ульянова развивалось еще на воле. Опять дадим слово Надежде Константиновне: «Я жила на Старо-Невском, и Владимир Ильич по воскресеньям, возвращаясь с занятий в кружке, обычно заходил ко мне, и у нас начинались бесконечные разговоры. Я была в то время влюблена в школу (в Ильича, видно, ещё не была влюблена. – Б. С.), и меня можно было хлебом не кормить, лишь бы дать поговорить о школе, об учениках, о фабриках и заводах… Владимир Ильич интересовался каждой мелочью, рисовавшей быт рабочих, по отдельным чёрточкам старался охватить жизнь рабочего в целом, найти то, за что можно ухватиться, чтобы лучше подойти к рабочему с революционной пропагандой».[27] Неизвестно, только ли о школах и пропаганде говорили между собой молодые люди. Видно, неслучайно именно к Крупской регулярно захаживал «волжанин-марксист».

Одиночное заключение на Надежду подействовало угнетающе. Да и тюремная пища была явно не из ресторана. У Крупской начал болеть желудок. Мать писала прошение за прошением, чтобы Надю выпустили на свободу до суда. Била на жалость чиновников департамента полиции: «Дочь моя вообще здоровья слабого, сильно нервна, страдает с детства катаром желудка и малокровием. В настоящее время нервное расстройство, а равно и общее дурное состояние здоровья, как я могла убедиться лично, настолько обострились, что внушают самые серьёзные опасения. Я уверена, что каждый врач, которому поручено было бы исследование здоровья моей дочери, признал бы, что дальнейшее пребывание в заключении грозит ей самыми тяжёлыми последствиями, а для меня возможностью потерять единственную дочь». 31 марта 1897 года Надежду Константиновну обследовал тюремный врач. Он признал, что узница «похудела, ослабла в результате расстройства пищеварения, не может заниматься умственным трудом ввиду нервного истощения».[28] Но на поруки в тот раз не выпустили. Дальше, однако, случилось по поговорке: не было бы счастья, да несчастье помогло. Даже не несчастье, трагедия. Народоволка Мария Ветрова сожгла себя в Петропавловской крепости. Опасаясь, что, протестуя против тюремного режима, её примеру последуют и другие женщины-политзаключённые, власти освободили нескольких революционерок, находившихся под следствием, в том числе и Крупскую. Из членов «Союза борьбы» на воле почти никого к тому времени не осталось. Надежде Константиновне присудили трехлетнюю ссылку в Уфимскую губернию. Ульянова же несколькими месяцами ранее, в марте 1897 года, сослали в село Шушенское Минусинского уезда Енисейской губернии. Крупская попросилась к Ильичу, заявив, что она – его невеста. Елизавета Васильевна отправилась вместе с дочерью.

Отмечу, что не все Ульяновы были в восторге от внешности невесты. Например, сестра Владимира Ильича Анна Ильинична. В феврале 1898 года Надежда Константиновна с некоторой обидой писала другой сестре своего жениха, Марии Ильиничне: «Поцелуйте А. И. и скажите ей, что нехорошо она делает, что меня так всюду рекомендует: Володе о моём селедочном виде написала, Булочке (Зинаиде Павловне Невзоровой, жене соратника Владимира Ильича по «Союзу борьбы» Глеба Максимилиановича Кржижановского и подруге Надежды Константиновны. – Б. С.) на моё лукавство пожаловалась…»[29] Под «селёдочным видом» подразумевалось прежде всего то, что у Крупской глаза были навыкате, как у рыбы, – один из признаков диагностированной позднее базедовой болезни. Ленин к этой особенности внешности будущей супруги относился с лёгкой иронией, присвоив Крупской соответствующие партийные клички: Рыба и Минога.

7 мая 1898 года Надежда Константиновна была уже в Шушенском. Вот что она вспоминала: «Мы приехали в сумерки; Владимир Ильич был на охоте. Мы выгрузились, нас провели в избу. В Сибири – в Минусинском округе – крестьяне очень чисто живут, полы устланы самоткаными дорожками, стены чисто выбелены и украшены пихтой. Комната Владимира Ильича была хоть невелика, но также чиста. Нам с мамой хозяева уступили остальную часть избы. В избу набились все хозяева и соседи и усердно нас разглядывали и расспрашивали. Наконец, вернулся с охоты Владимир Ильич. Удивился, что в его комнате свет. Хозяин сказал, что это Оскар Александрович (ссыльный питерский рабочий Оскар Александрович Энгберг. – Б. С.) пришёл пьяный и все книги у него разбросал. Ильич быстро взбежал на крыльцо. Тут я ему навстречу из избы вышла. Долго мы проговорили в ту ночь».[30]

Два месяца спустя, 10 июля, они с Владимиром Ильичом обвенчались в местной церкви. Разумеется, таинству брака революционеры никакого значения не придавали. Свершить обряд их вынудило то, что лишь церковный брак признавался в России законным. Позднее Надежда Константиновна так описывала сложившуюся ситуацию: «Мне разрешили поехать в Шушенское под условием повенчаться. По тогдашним законам, сопровождать мужей в ссылку могли лишь жёны. Когда я жила в Шушенском, месяца через два пришла официальная бумажка с предложением повенчаться или ехать в Уфу. Мы посмеялись и повенчались. Были мы мужем и женой и хотели жить и работать вместе». А Ульянов писал матери 10 мая 1898 года: «Анюта (сестра. – Б. С.) спрашивала меня, кого я приглашаю на свадьбу: приглашаю всех вас, только не знаю уж, не по телеграфу ли лучше послать приглашение!! Н. К., как ты знаешь, поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно (sic!) в брак, то назад в Уфу. Я вовсе не расположен допускать сие, и потому мы уже начинаем “хлопоты” (главным образом прошения о выдаче документов, без которых нельзя венчать), чтобы успеть обвенчаться до поста (до петровок): позволительно же всё-таки надеяться, что строгое начальство найдёт это достаточно “немедленным” вступлением в брак?!»[31]

Чтобы сочетаться с возлюбленной священными узами (обоими, впрочем, презираемыми), да ещё «немедленно», как того требовало полицейское начальство, Владимир Ильич начал путешествие по кругам бюрократического ада, достойного пера Франца Кафки и сконструированного тем же самым начальством. Он подал прошение Минусинскому окружному исправнику, добиваясь присылки разрешения («свидетельства») на вступление в брак, но ответа не получил. Пришлось 30 июня 1898 года обратиться к полицейскому начальнику Енисейской губернии: «Это непонятное промедление получает для меня особенное значение ввиду того, что моей невесте отказывают в выдаче пособия до тех пор, пока она не выйдет за меня замуж… Таким образом получается крайне странное противоречие: с одной стороны, высшая администрация разрешает по моему ходатайству перевод моей невесты в село Шушенское и ставит условием этого разрешения немедленный выход её замуж; с другой стороны, я никак не могу добиться от местных властей выдачи мне документа, без которого вступление в брак не может состояться; и в результате всего виновной оказывается моя невеста, которая остаётся без всяких средств к существованию». Вскоре после этого разрешение было получено. Начальство убедилось, что «административно-ссыльный» юридически подкован (недаром подписался как «помощник присяжного поверенного»), и волокита здесь ни к чему. Очевидно, Минусинский исправник просто рассчитывал получить взятку за требуемый документ. Но губернское начальство сочло, что тут поставлена под угрозу репутация «высшей администрации», и затягивать дело не стало. Кстати, боюсь, что в советское время аналогичное нелепое разрешение на что бы то ни было человек мог получать не два месяца, а и полгода, и год, и никакое юридическое образование ему бы не помогло. Возможно, царская бюрократия всё же была милосерднее коммунистической. Да и законы до 1917 года, пусть и далёкие от правового идеала, соблюдались лучше, чем после этой роковой для России даты.

Достать золотые обручальные кольца в Шушенском не было возможности, а съездить за ними в Минусинск не разрешил исправник. Выручил всё тот же Оскар Александрович Энгберг, который, действительно, во хмелю был буен, но зато имел золотые руки. Добряк эстонец изготовил кольца из медного пятака.

Был ли их брак своеобразным революционным «браком по расчёту»? Не была ли Надежда Константиновна из разряда тех фиктивных «невест», что сам же Ленин предлагал выделить членам «Союза борьбы», чтобы было кому помогать им в тюрьме и ссылке? Или перед нами действительно романтический союз двух страстно влюбленных друг в друга людей, не менее страстно любящих и революцию? Те, кто Ленина терпеть не может, поддерживают слухи, что вождь величайшей (как бы к ней ни относиться) революции ХХ века был банальным импотентом и, следовательно, никаких отношений сексуального характера ни с супругой, ни с кем-либо иным не имел и иметь не мог. Пожалуй, единственным аргументом тут служит отсутствие у Ленина и Крупской детей. Слухи эти, как представляется, достаточно легко опровергнуть. Вот, например, воспоминания Крупской о жизни в Шушенском: «По вечерам мы с Ильичом никак не могли заснуть, мечтали о мощных рабочих демонстрациях, в которых мы когда-нибудь примем участие».[32] И тут же: «Мы ведь молодожёны были – и скрашивало это ссылку. То, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни молодой страсти. Мещанства мы терпеть не могли, и обывательщины не было в нашей жизни. Мы встретились с Ильичом уже как сложившиеся революционные марксисты – это наложило печать на нашу совместную жизнь и работу».[33] В ту пору, конечно же, подробно писать в мемуарах о «молодой страсти», а уж тем более применительно к вождю мирового пролетариата, представлялось абсолютно невозможным. Но глухое признание Крупской доказывает, что не только «мечтам о мощных рабочих демонстрациях» предавались они с Лениным в Шушенском. Любовь и революция для них слились воедино.

Но вернёмся в Шушенское. Жизнь там Ульянова и Крупской (в браке она сохранила девичью фамилию) напоминала едва ли не пребывание на курорте. 8 рублей в месяц Владимир Ильич получал как ссыльный. Такое же пособие после венчания стала получать и Надежда Константиновна. Крупская вспоминала: «Дешевизна в этом Шушенском была поразительная… Владимир Ильич за своё “жалованье” – восьмирублёвое пособие – имел чистую комнату, кормёжку, стирку и чинку белья – и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват – одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест – покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте… рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю… В общем, ссылка прошла неплохо».[34] Сам Ильич ещё в октябре 1897 года с удовлетворением писал матери: «Все нашли, что я растолстел за лето, загорел и высмотрю совсем сибиряком. Вот что значит охота и деревенская жизнь! Сразу все питерские болести побоку!»[35] Это подтвердила и Надежда Константиновна, через несколько дней после приезда в Шушенское написав Марии Александровне Ульяновой: «По-моему, он ужасно поздоровел, и вид у него блестящий сравнительно с тем, какой был в Питере. Одна здешняя обитательница полька говорит: “Пан Ульянов всегда весел”. Увлекается он страшно охотой, да и все тут вообще завзятые охотники, так что скоро и я, надо думать, буду высматривать всяких уток, чирков и т. п. зверей».[36]

Питались Владимир Ильич и Надежда Константиновна целиком за казённый счёт. А на дополнительные расходы, например, на дантиста, к которому Ульянов ездил лечиться в самый губернский центр Красноярск, исправно поступали переводы от Марии Александровны. Мать Ленина поддерживала детей с помощью специального денежного фонда, который составили доходы от проданной недвижимости: дома в Самаре, имения Кокушкино, хутора Алакаевка. Получал Ульянов и литературные гонорары, хотя и не очень большие. На эти гонорары он в основном покупал нужные для работы книги, которые родные исправно высылали в Шушенское.

Но не только и даже не столько политико-экономические статьи занимали его в ссылке. Мария Ильинична Ульянова вспоминала: «Если Владимир Ильич умел систематично, усидчиво и крайне плодотворно работать, то он умел и отдыхать… Лучшим отдыхом для него была близость к природе и безлюдье».[37] Шушенское в этом смысле было почти идеальным местом. Надежда Константиновна так рисует их занятия в одном из писем свекрови: «В Шуше очень даже хорошо летом. Мы каждый день ходим по вечерам гулять, мама-то далеко не ходит, ну а мы иногда и подальше куда-нибудь отправляемся. Вечером тут совсем в воздухе сырости нет и гулять отлично. Комаров тут много, и мы пошили себе сетки, но комары почему-то специально едят Володю, а в общем жить дают. Гулять с нами ходит знаменитая “охотничья” собака, которая всё время, как сумасшедшая, гоняет птиц, чем всегда возмущает Володю. Володя на охоту это время не ходит (охотник он всё же не особенно страстный), птицы что ли на гнёздах сидят, и даже охотничьи сапоги снесены на погреб. Вместо охоты Володя попробовал было заняться рыбной ловлей, ездил как-то за Енисей налимов удить, но после последней поездки, когда не удалось поймать ни одной рыбёшки, что-то больше нет разговору о налимах. А за Енисеем чудо как хорошо! Мы как-то ездили туда с массой всякого рода приключений, так очень хорошо было. Жарко теперь. Купаться надо ходить довольно далеко. Теперь выработался проект купаться по утрам и для этого вставать в 6 ч. утра. Не знаю уж, долго ли продержится такой режим, сегодня купание состоялось. Вообще теперешняя наша жизнь напоминает “форменную” дачную жизнь, только хозяйства своего нет».[38]

Мария Ильинична также вспоминала: «Жизнь в ссылке оказала хорошее действие на здоровье Владимира Ильича – он вел там правильный образ жизни, много гулял и в результате значительно окреп и поправился. Но чем больше приближался конец «шушенского сидения», тем Владимир Ильич становился нервнее: с одной стороны, он обеспокоился, что срок ссылки будет ему продлен, с другой – волновали мысли и планы о дальнейшей работе. Владимир Ильич похудел, стал страдать бессонницей и, помню, поразил и мать, и всех нас своим видом, когда наконец выбрался из Сибири и приехал к нам в Москву».[39]

Охотником и рыбаком Владимир Ильич, видно, был не слишком удачливым. Так же как Надежда Константиновна хозяйкой была никакой. Потому и было необходимо постоянное присутствие матери, что у дочери-революционерки всё из рук валилось. Крупская вспоминала: «Мы с мамой воевали с русской печкой. Вначале случалось, что я опрокидывала ухватом суп с клёцками, которые рассыпались по исподу».[40] Пришлось взять прислугу. 14 октября 1898 года Крупская писала матери Ленина: «Наняли девочку, которая теперь и помогает маме по хозяйству и всю черную работу справляет».[41]

29 января 1900 года у Ульянова истёк срок ссылки. Крупской пришлось отбыть в Уфу, где предстояло дожидаться окончания её ссылки. Следовать во Псков, который избрал местом жительства муж, жене не разрешили. Владимир Ильич выбрал этот город прежде всего из-за близости к Петербургу, где надеялся периодически бывать: заниматься в библиотеке, налаживать прерванные арестом и ссылкой связи. В принципе он мог бы выбрать местом жительства Уфу, но для Ленина интересы дела всегда стояли выше личных. К тому же он подал прошение на выезд за границу, откуда из Пскова ехать было гораздо ближе, чем из Уфы. Но когда в марте 1900 года Надежда Константиновна заболела, Владимир Ильич добился разрешения полицейских властей навестить её, и прожил в Уфе три недели (к приезду мужа Крупская уже поправилась).

В ссылке Ленин написал по ранее собранному материалу книгу «Развитие капитализма в России», в которой доказывал, что, несмотря на преобладание крестьянства, Россия – страна капиталистическая. После окончания ссылки в феврале 1900 года Ленин, Мартов и А.Н. Потресов посетили ряд городов для установления связи с социал-демократическими организациями. 26 февраля 1900 года Ульянов прибыл в Псков, где ему разрешили проживать после ссылки. Там в апреле 1900 года состоялось организационное совещание по созданию общероссийской рабочей газеты «Искра», в котором приняли участие В.И. Ульянов-Ленин, С.И. Радченко, П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский, Л. Мартов, А.Н. Потресов, А.М. Стопани.

В Пскове Ленин встретился с тогдашним легальным марксистом и будущим кадетом и непримиримым противником большевиков князем Владимиром Андреевичем Оболенским. Тот оставил в своих мемуарах примечательный портрет Ильича: «В.И. Ульянов, впоследствии Ленин, имел очень невзрачную наружность. Небольшого роста, как коленка лысый, несмотря на свой молодой возраст, с серым лицом, слегка выдающимися скулами, жёлтенькой бородкой и маленькими хитроватыми глазками, он своим внешним видом скорее напоминал приказчика мучного лабаза, чем интеллигента».[42] И еще Владимир Андреевич утверждал: «Он был настолько поглощён социально-политическими вопросами, что никогда на другие темы не разговаривал с нами. Я даже представить себе не могу его разговаривающим о поэзии, живописи, музыке, ещё меньше – о любви, о сложных духовных переживаниях человека, а тем более о каких-либо житейских мелочах, не связанных с конспирацией».[43]

Надя же, конечно, смотрела на мужа совсем другими глазами, хотя, надо признать, что Оболенский в целом дал правильный портрет: красавцем Ленин, разумеется, не был. И тот же Оболенский подметил особенность отношения будущего вождя большевиков к людям: «Интерес к человеку ему был совершенно чужд. Общаясь с ним, я всегда чувствовал, что он интересуется мною лишь постольку, поскольку видит во мне более или менее единомышленника, которого можно использовать для революционной борьбы».[44] Столь же прагматический подход к знакомым и даже к друзьям отмечают и другие мемуаристы из враждебного большевикам лагеря. Однако вряд ли всё-таки с женой Ильич говорил только о революции. Хотя в воспоминаниях Крупской разговоры с мужем на отвлечённые темы встречаются редко. И Надежда Константиновна сама признавала: «Никогда не мог бы он полюбить женщину, с которой он расходился бы во взглядах, которая не была бы товарищем по работе».[45]

В начале мая 1900 года Владимир Ульянов получил в Пскове заграничный паспорт. В июне того же года он вместе со своей матерью М.А. Ульяновой и старшей сестрой Анной Ульяновой приехал в Уфу к Крупской. А уже в июле он прибыл в Австрию. Надежда Константиновна смогла присоединиться к нему только по истечении срока ссылки, спустя восемь месяцев. В мае 1901 года к ним в Мюнхен приехала Елизавета Васильевна. За границей Ульянову и Крупским предстояло прожить четыре года.

29 июля 1900 года Владимир Ильич приехал в Швейцарию, где провел с Плехановым переговоры об издании газеты и теоретического журнала. В конце лета 1900 года в Мюнхен приехали Ленин и Потресов. Они решили издавать «Искру». В редколлегию «Искры» вошли три представителя эмигрантской группы «Освобождение труда» – Плеханов, П.Б. Аксельрод и В.И. Засулич и три представителя «Союза борьбы» – Ленин, Мартов и Потресов. Парвус убедил редакторов «Искры» переехать в Мюнхен, но Плеханов остался в Женеве, а Аксельрод – в Цюрихе. Ленин жил в Мюнхене по болгарскому паспорту, который ему сделал Христиан Раковский. Ильич часто бывал у Парвуса, пользовался книгами его личной библиотеки, познакомился благодаря Парвусу со многими видными немецкими революционерами, в том числе с Розой Люксембург. Тогда Ленин относился к Парвусу весьма благожелательно. Еще до личного знакомства с ним, в письме Потресову от 26 января 1899 года он писал: «Насчет Parvusa – я не имею ни малейшего представления об его личном характере и отнюдь не отрицаю в нём крупного таланта».[46]

В декабре 1901 года в журнале «Заря» была опубликована статья под заглавием «Гг. „критики“ в аграрном вопросе. Очерк первый», которую Владимир Ульянов впервые подписал псевдонимом «Н. Ленин», под которым с тех пор он и стал известен в партии.

Начав издание «Искры», Ленин, Мартов и Потресов привлекли Парвуса к сотрудничеству. По словам Дойчера, «его статьи обычно выходили на первой странице „Искры“ – редакторы с радостью отодвигали свои передовицы на задний план, оставляя место для него».[47] 27 февраля 1901 г. Ленин писал П.Б. Аксельроду: «Молотов статью о финансах уже написал (для № 3 «Искры»). Иностранное обозрение обещал».[48] Для «Искры» Парвус использовал псевдоним – «Молотов». Его статья «Самодержавие и финансы» была опубликована в № 4 «Искры». Впоследствии, как известно, псевдоним «Молотов» позаимствовал у Парвуса большевик Вячеслав Михайлович Скрябин, под этим псевдонимом и вошедший в историю.

В 1902 году в книге «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения» Ленин отстаивал необходимость создания организации профессиональных революционеров: «Пусть не обижается на меня за это резкое слово ни один практик, ибо, поскольку речь идет о неподготовленности, я отношу его прежде всего к самому себе. Я работал в кружке, который ставил себе очень широкие, всеобъемлющие задачи, – и всем нам, членам этого кружка, приходилось мучительно, до боли страдать от сознания того, что мы оказываемся кустарями в такой исторический момент, когда можно было бы, видоизменяя известное изречение, сказать: дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию! И чем чаще мне с тех пор приходилось вспоминать о том жгучем чувстве стыда, которое я тогда испытывал, тем больше у меня накоплялось горечи против тех лже-социал-демократов, которые своей проповедью «позорят революционера сан», которые не понимают того, что наша задача – не защищать принижение революционера до кустаря, а поднимать кустарей до революционеров».[49]

Он также был сторонником бескомпромиссной классовой борьбы и утверждал: «Раз о самостоятельной, самими рабочими массами в ходе их движения вырабатываемой идеологии не может быть и речи, то вопрос стоит только так: буржуазная или социалистическая идеология. Середины тут нет (ибо никакой «третьей» идеологии не выработало человечество, да и вообще в обществе, раздираемом классовыми противоречиями, и не может быть никогда внеклассовой или надклассовой идеологии). Поэтому всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от неё означает тем самым усиление идеологии буржуазной».[50]

Заграничная агентура русской полиции напала на след «Искры» в Мюнхене. В апреле 1902 года редакции пришлось перебраться в Лондон. С апреля 1902 по апрель 1903 года В.И. Ленин вместе с Н.К. Крупской жил в Лондоне, под фамилией Рихтер, сначала в меблированных комнатах, а затем в снятых двух небольших комнатках в доме неподалёку от Британского музея, в библиотеке которого Владимир Ильич работал над своими сочинениями. В конце апреля 1903 года Ленин с женой отправились в Женеву, где стала издаваться «Искра», и оставались там до 1905 года.

В Лондоне Ленин встретился с Троцким, который позднее писал, что Ленин уже тогда был весь сосредоточен на работе: «Привычки и пристрастия богемы, столь тяготевшие над Мартовым, были Ленину совершенно чужды. Он знал, что время, несмотря на всю свою относительность, есть наиболее абсолютное из благ. Ленин проводил много времени в библиотеке Британского музея, где занимался теоретически, где писал обычно и газетные статьи».[51]

Есть позднейшие данные, что Надежда Константиновна имела серьёзную соперницу в их бытность за границей ещё до появления на ленинском горизонте Инессы Арманд. В 1935 году Герман Александрович Тихомирнов, заведующий Центральным партийным архивом Института Маркса, Энгельса, Ленина и помощник председателя Совнаркома В.М. Молотова, командированный ЦК во Францию для поиска и покупки писем и рукописей Ленина, встретился с бывшим большевиком Г.А. Алексинским. Позднее он докладывал: «При первой встрече он показал мне очень осторожно письма, судя по всему, написанные Лениным. Почерк, насколько я мог убедиться (вчитываться в них Алексинский не давал), абсолютно схож с ленинским. Эти письма, как говорит Алексинский, писались Лениным одной писательнице, которая была в близких отношениях с ним, но не была членом партии. Лицо это не хочет передавать эти письма нам, пока жива Надежда Константиновна. Эта женщина вполне обеспечена, так как получала средства от нас из Москвы и они проходили или через Менжинского, или через Дзержинского, а сейчас получает регулярно соответствующую сумму из вклада в банке».[52]

Мы не знаем, чем кончилась эта история, удалось ли Москве выкупить ленинские письма у безвестной французской писательницы. Но показательно уже одно то, что платило ей за молчание ведомство Дзержинского и Менжинского, всемогущее ЧК-ГПУ. Можно не сомневаться, что об этой же истории писал меньшевик Николай Владиславович Валентинов в своей книге «Встречи с Лениным»: «Только обладая множеством данных, вплоть до мелочей, можно иметь пред глазами полный, невымышленный образ человека, “сделавшего историю”. С этой точки зрения могла быть интересной появившаяся в издании Bandinière книга “ Les Amours Secrètes de Lénine ” (“Любовные тайны Ленина”), написанная двумя авторами – французом (вероятно, он был только переводчиком) и русским. Впервые в виде статей она появилась в 1933 году в газете Intransigeant (“Непримиримая”). За книгу многие ухватились, даже много писали о ней, поверив, что у Ленина были интимные отношения с некой Елизаветой К. – дамой “аристократического происхождения”. В доказательство авторы приводили якобы письма Ленина к этой К. Даже самый поверхностный анализ названного произведения немедленно обнаруживает, что оно плод тенденциозной и очень неловкой выдумки. Но если у Ленина не было этой секретной любви – отсюда не следует выводить, что в течение всей своей жизни он оставался верным только Крупской и не имел связи с другой женщиной».[53]

К сожалению, в российских библиотеках отсутствует книга «Любовные тайны Ленина», равно как и газета Intransigeant. Но не приходится сомневаться, что одним из соавторов книги был Алексинский. А вторым, вполне возможно, – таинственная Елизавета К. Почему можно прийти к такому выводу? А потому, что, по счастью, в Российской государственной библиотеке (бывшей Ленинской, а ещё раньше – Румянцевской) сохранился комплект за 1936 год «Иллюстрированной России», парижского журнала на русском языке. Там в октябрьских, ноябрьских и декабрьских номерах были опубликованы воспоминания Елизаветы К. (очевидно, в записи Алексинского) под названием «Ленин в действительности. Его роман с Елизаветой К***». При этом копирайт (право на публикацию) стоял довольно оригинальный: «G. Alexinski – Intransigeant», что, очевидно, предполагало первоначальную публикацию книги в газете Intransigeant. К тому же в публикации фотографически воспроизведены фрагменты автографов ленинских писем, адресованных Елизавете К. Думаю, что память подвела Валентинова, и на самом деле Intransigeant впервые поместила серию статей о тайной возлюбленной Ленина не в 1933-м, а в 1935 или 1936 годах, одновременно с «Иллюстрированной Россией» или немного раньше её. Ведь если Валентинов не ошибается в дате первой публикации книги – 1933 год, то получается явная нелепица. Выходит, что два или три года спустя, в 1935 или в 1936 году, в Москве ещё не знали, что письма, которые Алексинский пытается продать, давно уже обнародованы, и даже зазря платили бывшей любовнице Ленина приличную пенсию? Не исключено, что в Intransigeant при переводе на французский как общее содержание писем, так и, в особенности, столь ценимые Валентиновым мелочи могли быть искажены, что и вызвало недоверие Николая Владиславовича к опубликованным фрагментам.

В случае, если публикация писем в Intransigeant происходила одновременно с публикацией в «Иллюстрированной России» или непосредственно предшествовала ей, можно представить себе следующее развитие событий. Москва не только не стала покупать хранившиеся у Елизаветы К. ленинские письма, но и перестала выплачивать ей субсидию. К тому же начавшиеся в Москве политические процессы, в частности, осуждение на смерть старых друзей Ленина – Льва Борисовича Каменева и Григория Евсеевича Зиновьева, могли породить у Алексинского и Елизаветы К. страх за собственную жизнь. Ну как НКВД решит сэкономить на выплатах и просто уберёт нежелательных свидетелей, грозящих разрушить ленинский миф? Публикация же очерка о любви Ленина и Елизаветы К. с обильным цитированием ленинских писем позволяла не только заработать на гонорарах, но и давала некоторые гарантии. Теперь гибель публикаторов только привлекла бы к этой истории повышенное внимание зарубежной общественности. Поэтому в Москве решили сделать вид, что публикации в «Иллюстрированной России» как бы и не было. Тема отношений вождя большевиков и девушки из Петербурга на долгие годы оказалась в СССР под запретом.

Другая же версия, основанная на предположении, что Валентинов не ошибся с датировкой, предполагает крайний непрофессионализм НКВД и НКИД, два года не сообщавших ЦК о злосчастной публикации и продолжавшей платить Елизавете К. пенсию за давно уже нарушенное молчание. Впрочем, неразбериха в СССР существовала всегда. Поэтому и такой вариант возможен, хотя он и кажется мне маловероятным.

Но не только утаённая парижская любовь доказывает, что ничто человеческое Ленину не было чуждо. В переписке с Инессой Арманд, которой мы в дальнейшем коснёмся, порой проскальзывают намёки, относящиеся к интимной сфере.

Что же касается бездетности Крупской, то виноват здесь не Ленин, а её болезни. В апреле 1900 года, после отъезда из Шушенского Владимир Ильич из Пскова сообщал матери о здоровье Надежды Константиновны, находившейся тогда в Уфе: «Надя, должно быть, лежит: доктор нашёл (как она писала с неделю тому назад), что её болезнь (женская) требует упорного лечения, что она должна на 2–6 недель лечь».[54] Позднее, уже за границей, у Крупской обнаружилась базедова болезнь – воспаление щитовидной железы, причём в острой форме, так что пришлось даже делать операцию. А ведь эта болезнь, как известно, тоже не способствует деторождению.

Надежда Константиновна, с приездом матери полностью освободившаяся от хозяйственных забот, полностью отдалась партийным делам. По поручению мужа она занялась канцелярской работой: перепиской с социал-демократами, как оставшимися в России, так и оказавшимися за границей. После раскола партии в 1903 году на большевиков и меньшевиков Ленин стал признанным лидером первых. Рассылая письма карликовым в то время партийным организациям на местах, равно как и отдельным членам партии, он стремился осуществлять руководство движением. Получаемая же с мест информация помогала оценивать политическую ситуацию в России и расстановку сил в европейской социал-демократии.

Эмигрантская жизнь особых тягот вождю не приносила. Конечно, морально угнетала оторванность от Родины, но она до некоторой степени компенсировалась общением с русскими политэмигрантами. Материальных же проблем у вождя не было. Помощь Марии Александровны и партийная касса, пополняемая пожертвованиями людей небедных, вроде известного текстильного фабриканта Саввы Морозова, позволяли Владимиру Ильичу и Надежде Константиновне существовать безбедно. Крупская свидетельствовала: «Расписывают нашу жизнь как полную лишений. Неверно это. Нужды, когда не знаешь на что купить хлеба, мы не знали. Разве так жили товарищи эмигранты? Бывали такие, которые по два года ни заработка не имели, ни из России денег не получали, форменно голодали. У нас этого не было. Жили просто, это верно».[55]

Похоже, что ни Ульянов, ни его жена не испытывали никаких угрызений совести, никаких комплексов вины по поводу своего сравнительно обеспеченного существования на фоне нищеты, ставшей уделом большинства эмигрантов. Ленин очень рано уверовал в собственную исключительность и своё относительно привилегированное положение воспринимал как должное. Крупская же мужа боготворила и только его видела во главе будущей победоносной революции в России и во всём мире. Что хорошо для Ленина, то хорошо для революции – этому принципу Надежда Константиновна неукоснительно следовала всю жизнь.

Она постепенно привыкала к эмигрантскому быту, осваивала немецкий язык. Помимо гимназических латыни и древнегреческого, Ленин владел немецким, английским и французским, но всеми тремя неидеально. В 1920 году, заполняя анкету при перерегистрации московских коммунистов, на вопрос «На каких языках, кроме русского, говорите, читаете, пишете?» Владимир Ильич ответил: «Французский, немецкий, английский; плохо все 3».[56] В июле 1901 года Надежда Константиновна писала Марии Александровне: «Я опять принимаюсь за немецкий язык, неудобно без языка: отыскала немку, которая будет давать мне уроки немецкого взамен русского… Всё собираемся мы с Володей в немецкий театр, но мы по этой части неподвиги порядочные, поговорим: “вот надо будет сходить”, да тем и ограничимся, то то, то другое помешает… Впрочем, и то сказать, настроение теперь как-то для этого мало подходящее. Чтобы пользоваться заграницей вовсю, надо ехать сюда в первый раз в молодости, когда интересует всякая мелочь… Однако в общем-то я довольна теперь нашей жизнью, вначале скучно было как-то, всё чуждо очень, но теперь, по мере того как входишь в здешнюю жизнь, чувство это пропадает. Вот только из России очень уж скупо пишут».[57] И в следующем письме от 2 августа она сообщала свекрови: «Володя сейчас занимается довольно усердно, я очень рада за него: когда он уйдёт целиком в какую-нибудь работу, он чувствует себя хорошо и бодро – это уж такое свойство его натуры; здоровье его совсем хорошо, от катара, по-видимому, и следов никаких не осталось, бессонницы тоже нет. Он каждый день вытирается холодной водой, да, кроме того, мы ходим почти каждый день купаться».[58]

Как видим, напряжённую работу удавалось вполне органично сочетать с отдыхом, с почти туристским образом жизни. Впрочем, Ульянова и Крупскую мало интересовала история и культура тех стран, где они жили. Даже в театр так и не собрались. Ведь думали-то они всё больше о России. Вот природу баварскую и швейцарскую, чувствуется, любили. Владимир Ильич, по словам хорошо знавшего его в эмиграции Валентинова, был приверженцем точного расписания дня – сна, работы, приема пищи, отдыха, прогулок. Последние Ленин очень любил и с удовольствием описывал их в посланиях матери. Так, в сентябре 1901 года он сообщал из Мюнхена: «Теперь здесь получше стала погода, после довольно долгого ненастья, и мы пользуемся временем для всяких прогулок по красивым окрестностям: раз не удалось уехать куда-нибудь на лето, так хоть так надо пользоваться!»[59] В то же время, как полагал Валентинов, Ленин был глубоко убежден, что «право на дирижерскую палочку в партии может принадлежать только ему… право утверждалось с такой простотой и уверенностью, с какой говорят: 2x2=4. Для Ленина это была вещь, не требующая доказательств. Непоколебимая вера в себя, которую много лет позднее я называл его верою в свою предназначенность, предначертанность того, что он осуществит какую-то большую историческую миссию, меня сначала шокировала. В последующие недели от этого чувства мало что осталось, и это не было удивительным: я попал в Женеву в среду Ленина, в которой никто не сомневался в его праве держать дирижерскую палочку и командовать. Принадлежность к большевизму как бы предполагала своего рода присягу на верность Ленину, на покорное следование за ним».[60]

Нельзя сказать, что супруги в эмиграции маялись от безделья, но не вызывает сомнения, что переписка, споры с товарищами по партии и работа над статьями и рефератами оставляли вполне достаточный досуг для приятного времяпровождения. Летом же они старались выбраться куда-нибудь на природу. А когда приехали в Лондон осенью 1902 года готовить II съезд РСДРП, то, как писал Ильич матери: «Мы с Надей уже не раз отправлялись искать – и находили – хорошие пригороды с „настоящей природой”».[61] Надежда Константиновна в свою очередь вспоминала: «Мы во время эмиграции жили с Владимиром Ильичом в Лондоне. К нам приходил один товарищ, которым была написана прекрасная… книжка по английскому рабочему движению. Если он приходил и не заставал Владимира Ильича, он начинал со мной говорить на “женские” темы: скверно жить одному, как собака живёшь, бельё не стирано, хозяйство плохо, надо-де ему жениться, взять хозяйку в дом».[62]

Ленин и Крупская подобной «обывательщины» не допускали и домашним хозяйством почти не занимались, взвалив его на плечи Елизаветы Васильевны. Даже когда ленинская тёща хворала, посуду всё же мыла она, а не её дочь, у которой всё из рук валилось. Надя матери сочувствовала: «…Возня с мытьём посуды… здоровому человеку не беда, но больному плохо».[63] Кулинарные же способности Крупской даже у близких людей отбивали аппетит. Как-то ей пришлось в отсутствие Елизаветы Васильевны потчевать обедом ленинского зятя Марка Елизарова, мужа сестры Анны. Он попробовал и с тоской сказал: «Лучше бы вы “Машу” (т. е. прислугу. – Б. С.) какую завели».[64] Когда тёща в 1915 году умерла, пришлось супругам до самого возвращения в Россию питаться в дешёвых столовых. Надежда Константиновна признавалась, что после смерти матери «ещё более студенческой стала наша семейная жизнь».[65]

Ленин самым негативным образом оценивал экономическую политику самодержавия. В 1902 году он писал: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало, как неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки крестьян той или иной местности. В эти моменты хищник-государство пробовало парадировать перед населением в светлой роли заботливого кормильца им же обобранного народа. С 1891 года голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими одна за другой».[66]

С 17 июля по 10 августа 1903 года в Лондоне проходил II съезд РСДРП, подготовленный прежде всего Лениным, Мартовым и Плехановым. Собственно, до 24 июля (6 августа) съезд работал в Брюсселе, но бельгийская полиция вынудила его участников покинуть Бельгию, и им пришлось отправиться в Лондон. На съезде произошёл раскол РСДРП на две фракции: большевиков и меньшевиков, которые фактически превратились в самостоятельные партии, но окончательно они разделились организационно только в 1917 году.

Программа РСДРП состояла из программы-минимума и программы-максимума. Программа-минимум предполагала свержение монархии и установление демократической республики, а также уничтожение наследия крепостничества в деревне, в том числе возвращение крестьянам земель, отрезанных у них помещиками при отмене крепостного права (так называемых «отрезков»), введение 8-часового рабочего дня, признание права наций на самоопределение и установление равноправия наций. Программа-максимум была более радикальной и определяла в качестве конечной цели партии – построение социалистического общества через социалистическую революцию и диктатуру пролетариата.

Во время съезда с него ушли члены фракции «экономистов», не согласившиеся с пунктом о диктатуре пролетариата, и члены «Бунда», требовавшие своей монополии в работе с еврейским пролетариатом, но не поддержанные большинством участников съезда. Главный же раскол произошел между сторонниками Ленина и сторонниками Мартова. Они, в частности, по-разному трактовали пункт 1-й устава, определявший, кто может быть членом партии. Ленин так изложил суть спора: «В моём проекте это определение было таково: „Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, признающий её программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций». Мартов же вместо подчёркнутых слов предлагал сказать: работой под контролем и руководством одной из партийных организаций… Мы доказывали, что необходимо сузить понятие члена партии для отделения работающих от болтающих, для устранения организационного хаоса, для устранения такого безобразия и такой нелепости, чтобы могли быть организации, состоящие из членов партии, но не являющиеся партийными организациями, и т. д. Мартов стоял за расширение партии и говорил о широком классовом движении, требующем широкой – расплывчатой организации и т. д. Курьезно, что почти все сторонники Мартова ссылались, в защиту своих взглядов, на «Что делать?»! Плеханов горячо восстал против Мартова, указывая, что его жоресистская формулировка открывает двери оппортунистам, только и жаждущим этого положения в партии и вне организации. „Под контролем и руководством», – говорил я, – означают на деле не больше и не меньше, как: без всякого контроля и без всякого руководства».[67]

Мартов и его сторонники настаивали, что ленинское определение чересчур сужает состав партии и исключает ее превращение в действительно массовую организацию. Формулировка Мартова получила большинство голосов и была принята съездом. Однако позднее съезд покинули «экономисты» и «бундовцы», и после этого все остальные пункты устава были приняты в ленинских формулировках. Точно так же при выборах в ЦК РСДРП сторонники Ленина после съезда получили большинство и стали назваться большевиками, а сторонники Мартова, оставшиеся в меньшинстве, стали называться меньшевиками. Правда, до 1905 года эти названия широко не использовались.

Ленин был очень дружен с Мартовым и очень ценил его как человека и марксиста, и очень жалел о политическом разрыве с ним. Владимир Ильич говорил Горькому: «Жаль – Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек!»[68]

По словам М.И. Ульяновой, «особенно плохо чувствовал себя Владимир Ильич после II съезда партии (17 июля-10 августа 1903 года. – «Власть») с его расколом, который он переживал очень тягостно. На почве нервного расстройства у него обнаружилось в это время какое-то нервное заболевание, заболевание кончиков нервов, выражавшееся в сыпи, которая очень беспокоила Владимира Ильича. К врачу в Лондоне Владимир Ильич не обратился, так как это стоило довольно дорого, а средства у Ильичей (Владимира Ильича и Надежды Константиновны) были в обрез, и по совету К. Тахтарева, медика не то 4, не то 5 курса, Владимиру Ильичу смазали больные места йодом. Но это лишь усилило его страдания, и по приезде в Женеву пришлось всё же обратиться к врачу. Эта болезнь скоро прошла, но нервное равновесие установилось не скоро… Но отдых и здесь помог – прогулка пешком по Швейцарии восстановила его силы… Но и позднее, особенно в периоды обострявшейся склоки и дрязг, нервы Владимира Ильича приходили нередко в плохое состояние, бессонницы усиливались и он чувствовал себя больным. Однако бодрость и кипучая энергия не изменяли Владимиру Ильичу никогда».[69] Возможно, это было проявление ранней стадии нейросифилиса. Эта стадия начинается через 2–3 года после заражения. На этой и последующих стадиях сифилис уже не является заразным. Поэтому им не могли заразиться ни Надежда Крупская, ни Елизавета К., ни Инесса Арманд. У Ленина, по всей видимости, первичный сифилис протекал в слабо выраженной форме, и он не знал о своем заболевании.

Сохранившиеся от первой эмиграции три ленинских письма к жене поражают своим исключительно деловым тоном, отсутствием каких-либо “сантиментов”, как, например, в письме от 16 июля 1902 года: «Пожалуйста, не забудь: в моей аграрной статье есть цитата из Булгакова: т.? с.? Так нельзя оставить, и если я не приеду раньше и не увижу ещё корректуры, то ты вычеркни не всё примечание, а только эти слова…»[70] И остальное в том же духе. Молодая страсть уже куда-то испарилась. Не уверен, были ли уже в ту пору между Владимиром Ильичом и Надеждой Константиновной интимные отношения. Друг друга они воспринимали в первую очередь как товарищей по партии, делающих одно общее дело.

Окружающим эта работа была почти незаметна. Лишь Охранное отделение внимательно следило за деятельностью революционеров: эсеров, большевиков, меньшевиков, анархистов… Больше всего тревожили полицию и жандармерию эсеры своими дерзкими покушениями на высокопоставленных сановников. Большевики и меньшевики рассматривались как сравнительно безвредные теоретики, увязшие в бесконечных спорах на верандах парижских и женевских кафе. Их нелегальные газеты и брошюры поступали в Россию тоненьким ручейком и сами по себе не могли подточить устои самодержавия. Вероятно, большевики ещё долго пребывали бы в эмигрантской безвестности. Но тут грянула революция 1905 года.

Глава третья. Первая русская революция

Баррикады на Арбате во время революции 1905–1907 гг.

В.И. Ленин в 1905 г.

Инесса Федоровна Арманд. 1890-е гг.

До Первой русской революции влияние большевиков в России было очень невелико. В Петербурге организация насчитывала не более 1000 членов, из которых рабочих было не более 50, остальные – студенты, курсистки, люди свободных профессий, в особенности литераторы, мелкие чиновники, мелкая буржуазия. Крестьян не было вовсе. Потому-то так и ценились партийные функционеры с пролетарским прошлым. Самым известным среди них был будущий «всесоюзный староста» М.И. Калинин, в будущем многолетний формальный глава советского государства. Он вообще был крестьянином по рождению, но несколько лет работал токарем на петербургских заводах, прежде чем стать профессиональным революционером. Столь же ценился К.Е. Ворошилов, будущий многолетний нарком обороны. Он начинал свой трудовой путь слесарем на Екатерининском заводе ДЮМО и на паровозостроительном заводе Гартмана в Луганске.

Более или менее значительное число рабочих присоединилось к большевикам только после Октябрьского манифеста 1905 года, среди прочего, разрешившего в России политическую деятельность. После этого революционные партии могли существовать хотя бы полулегально. Но в Петербурге пролетариат все равно оставался под преимущественным влиянием меньшевиков и эсеров. Поэтому вооруженное восстание Ленин решил организовать в Москве. По свидетельству А.Д. Нагловского, «Ленин в своей «линии» был абсолютно твердокаменен. Ленин остался на своем. По его мнению, восстание было нужно и прекрасно, что оно было. От своих положений Ленин никогда не отступал, даже если оставался один. И эта его сила сламывала под конец всех в партии».[71] И Нагловский вспоминал, как еще накануне революции 1905 года Ленин в Женеве излагал перед ним тезисы о необходимости вооруженного восстания, независимо от его шансов на успех: «Что нужно делать? Нам нужно одно – вооруженное восстание! – повторял он тоном непререкаемой необходимости, повелительно и бесспорно. Когда же я указал, что в партийных кругах в России живет сомнение в том, что восстание едва ли может быть победным, Ленин сразу даже остановился.

– Победа?! – проговорил он. – Да для нас дело вовсе не в победе! – и делая правой рукой резкие движения, словно вбивая какие-то невидимые гвозди, Ленин продолжал: – От моего имени так и передайте всем товарищам: нам иллюзии не нужны, мы трезвые реалисты и пусть никто не воображает, что мы должны обязательно победить! Для этого мы еще слабы. Дело вовсе не в победе, а в том, чтобы восстаньем потрясти самодержавие и привести в движение широкие массы. А потом уже наше дело будет заключаться в том, чтобы привлечь эти массы к себе! Вот в чем вся суть! Дело в восстаньи как таковом! А разговоры о том, что «мы не победим» и поэтому не надо восстания, это разговоры трусов! Ну, а с ними нам не по пути!»[72]

Инесса Арманд в автобиографии писала: «В 1903 году попала за границу, в Швейцарию, и после короткого колебания между эсерами и эсдеками (по вопросу об аграрной программе) под влиянием книги Ильина „Развитие капитализма в России”, с которой впервые смогла познакомиться за границей, становлюсь большевичкой».[73] Как известно, под псевдонимом „Ильин” скрывался Владимир Ульянов. Так состоялось заочное знакомство И.Ф. Арманд с героем главного романа её жизни.

С началом революции Владимир Ильич и Надежда Константиновна вернулись в Россию. Вождь большевиков в Женеве 10 января 1905 года узнал о расстреле рабочей демонстрации в Петербурге. Крупская вспоминала: «Всех охватило сознание, что революция уже началась, что порваны путы веры в царя, что теперь совсем уже близко то время, когда „падёт произвол, и восстанет народ, великий, могучий, свободный…”».[74] Чтобы приблизить этот сладостный миг, Ленин торопился в Россию. Однако возвращение состоялось только после манифеста 17 октября, когда для большевиков появилась возможность легальной или хотя бы полулегальной деятельности.

В конце октября 1905 года Владимир Ильич по поддельным документам отбыл в Петербург. Первым делом после приезда он посетил могилы жертв «кровавого воскресения» на Преображенском кладбище. Неделей позже на родину выехала и Надежда Константиновна. В мемуарах она призналась: «Я за границей смертельно стосковалась по Питеру. Он теперь весь кипел, я это знала, и тишина Финляндского вокзала, где я сошла с поезда, находилась в таком противоречии с моими мыслями о Питере и революции, что мне вдруг показалось, что я вылезла из поезда не в Питере, а в Парголове. Смущённо я обратилась к одному из стоявших тут извозчиков и спросила: “Какая это станция?” Тот даже отступил, а потом насмешливо оглядел меня и, подбоченясь, ответил: “Не станция, а город Санкт-Петербург”».[75]

В Питере супруги одно время пытались жить вместе. Товарищи по партии достали им надёжные паспорта реально существующих лиц, которые можно было рискнуть прописать в полицейском участке. Но вскоре Владимир Ильич заподозрил, что за их квартирой следят. Они с Крупской опять поселились врозь, и виделись обычно в редакции газеты «Новая жизнь». Ленин участвовал в издании легальных большевистских газет, выступал на собраниях и митингах. Крупская ему помогала, но занималась главным образом канцелярской работой. Надежда Константиновна считалась секретарём ЦК, ведала перепиской с немногочисленными местными организациями РСДРП. О тех днях она вспоминала с воодушевлением: «Народу валило к нам уйма, мы его всячески охаживали, снабжали чем надо: литературой, паспортами, инструкциями, советами».[76]

Однако инструкции и советы не помогли в этот раз осуществить мечту большевиков о захвате власти вооружённым путём. После подавления в декабре 1905 года восстания рабочих Пресни в Москве, усилились репрессии против социалистических партий. Потребовалось усилить конспирацию.

Во время этого визита в Петербург Ленин и познакомился, в самом конце 1905 года, с Елизаветой К. Впрочем, таким ли было настоящее имя незнакомки, действительно ли с буквы К. начиналась подлинная фамилия её мужа, мы не знаем. Ведь ей приходилось скрываться не только от НКВД, где, очевидно знали истинные анкетные данные ленинской знакомой, раз раньше платили ей субсидию. Скрывать своё прошлое приходилось, вероятно, и от парижских друзей, а, возможно, и от мужа. Поэтому далеко не факт, что мемуаристку звали Елизаветой и что её фамилия действительно начиналась на К. Но я буду называть её этим именем, поскольку установить её личность до сих пор не удалось.

Вот что рассказала Елизавета К. о своей жизни до того, как произошла знаменательная встреча: «В это время я была ещё очень молода, но уже успела выйти замуж и – уже – разойтись с моим мужем, который был не русской национальности. Как много других молодых дам и барышень петербургского общества той эпохи, я с одинаковым интересом относилась к самым различным и даже противоположным проявлениям духовной жизни столицы. Бывала в Вольно-экономическом обществе, где марксисты и антимарксисты ломали копья в диспутах на самые отвлечённые темы политэкономии. Посещала собрания писателей и поэтов декадентского толка. Ходила на митинги, где социал-демократы, большевики и меньшевики, и их противники, эсеры, предавали анафеме друг друга, чтобы с той же горячностью предавать затем анафеме “царизм”. Мне случалось встречаться тогда с людьми, которые позже “вошли в историю”. Я хорошо помню, например, В.Р. Менжинского, который тогда был молодым помощником присяжного поверенного и был, с одной стороны, тесно связан с довольно развратными и ультрабуржуазными кругами (в частности, с кружком поэта Кузмина) (тонкий намёк на нестандартную сексуальную ориентацию будущего заместителя и преемника Дзержинского, поскольку о гомосексуализме Михаила Кузмина было известно достаточно широко. – Б. С.), а с другой – с конспиративными организациями большевиков, что и позволило ему впоследствии… сделаться обер-главой советской Че-ки».[77]

О знакомстве же с Лениным Елизавета К. вспоминала в почти эпической манере: «1905 год. Зима. Сильный мороз. Невский проспект покрыт снегом. В качестве эмансипированной и свободной женщины я иду обедать одна в небольшой кабачок-подвал, который находится в одной из боковых улиц близ Невского и посещается писателями, журналистами, артистами». Здесь Елизавета увидела своего знакомого, большевика Пэ-Пэ (так, инициалами, обозначает его мемуаристка). Вместе с Пэ-Пэ обедал, отдавая должное татарской кухне кабачка, какой-то незнакомец, который был представлен Елизавете Виллиамом Фреем. Девушка спросила: «Вы англичанин?» Ленин (а это был он) лукаво усмехнулся: «Не совсем». И оглядел её взглядом, где любопытство было смешано с подозрительностью. Не укрылось от Лизы и то, что Виллиам Фрей почти обо всём говорил с презрительной усмешкой. Он в целом не произвёл на неё сильного впечатления: «Голос его не был неприятен. Он очень сильно картавил. Рыжему цвету его волос курьёзно соответствовали красноватые пятна, усеивавшие его лицо и даже руки. Но, в общем, в его внешности не было ничего особенного, и признаюсь, я была очень далека от мысли, что я нахожусь в присутствии человека, от которого должна была зависеть судьба России».[78]

Встречи наедине не проходят бесследно. Между 35-летним Владимиром Ильичом и Елизаветой К., которая, несомненно, была значительно младше его, возникает уже некоторая взаимная симпатия. Лиза рассказала об этом так: «Всё это вместе взятое, “явки”, где мой таинственный гость принимал не менее таинственных конспираторов, наш тэт-а-тэт за самоваром, который мы ставили вместе, ответственность, которую я несла за безопасность моего гостя, и доверие, которое он оказывал мне, – всё это создавало между нами атмосферу близости. Но Виллиам Фрей совершенно не пользовался этим, чтобы ухаживать за мной. Он производил впечатление человека очень неловкого и малоопытного в обращении с женщинами и старательно избегал всех тех тем, которые большинство мужчин любят затрагивать, когда они находятся наедине с не старой и не очень безобразной женщиной. Но я инстинктивно чувствовала, что я ему нравлюсь. Однажды я обожгла себе руки угольком, выпавшим из самовара, который мой гость раздувал слишком сильно. Я вскрикнула от боли. Он обернулся и, схватив мою руку, поцеловал её и потом покраснел, как провинившийся школьник. Вероятно, ему стало очень неловко, потому что в этот день он сократил свой визит, отказался слушать музыку и ушёл со смущённым и недовольным видом. Обычной иронической и слегка презрительной усмешки не было и следа…».[79]

Елизавете К. понадобилось на несколько недель уехать за границу. Поэтому Ленину пришлось прекратить «явки» на её квартире. Когда же она вернулась в Петербург, Виллиама Фрея там уже не было.

Владимир Ильич и Надежда Константиновна в апреле 1906 года отправились в Стокгольм на IV Объединительный съезд РСДРП. В мае они вернулись в Петербург. 9-го числа Ленин (под фамилией Карпов) с большим успехом выступил на митинге в Народном доме графини Паниной, где были представители различных партий: кадеты, эсдеки, эсеры. По мнению современников, Ленин не был особо выдающимся оратором. А.Д. Нагловский утверждал, что «Ленин вообще не обладал ораторским дарованьем, к тому же Ленину всегда была нужна аудитория, которая к его идеям была хотя бы минимально подготовлена».[80] Убеждать же в правоте большевиков непросвещенные массы он не очень умел.

Крупская продолжала выполнять функции связной и секретаря. Жили они с Лениным порознь. О романе Ленина с Елизаветой К. Крупская ничего не знала. После того, как 8 июля 1906 года была распущена Дума и подавлены восстания в Свеаборге и Кронштадте, оставаться в Петербурге стало опасно. Ленин и Крупская перебрались в Финляндию, на станцию Куоккала, где поселились на даче, снимаемой одним социал-демократом. Надежда Константиновна постоянно курсировала между Куоккалой и Петербургом, доставляя ленинские статьи и инструкции. Их она передавала на постоянной явке в Технологическом институте. Вскоре на даче в Куоккале поселилась и Елизавета Васильевна, взявшая в свои руки домашнее хозяйство.

Осенью 1906 года Владимир Ильич попытался возобновить роман с Елизаветой К. Он отправил строптивой возлюбленной краткое письмо с просьбой о встрече: «Напиши, не откладывая и точно, где именно и когда именно мы должны встретиться; а то может выйти задержка и недоразумения. Твой…»[81] Любопытно, что каким именем подписывал Ильич адресованные ей письма, Елизавета ни разу не указала. Может быть, «Виллиам Фрей» (в целях конспирации)?

На этот раз ответа от Лизы не последовало. Ленин и Крупская между тем жили как будто душа в душу. 27 июня 1907 года Владимир Ильич писал матери из приморского финского городка Стирсудден: «Здесь отдых чудесный, купанье, прогулки, безлюдье. Безлюдье и безделье для меня лучше всего». Надежда Константиновна в том же письме добавила: «Дорогая Марья Александровна, Володя не имеет обыкновения писать поклоны, и потому я сама за себя и за маму шлю Вам привет… Могу подтвердить, что отдыхаем мы отлично, разнесло нас всех так, что в люди неприлично показаться… Лес тут сосновый, море, погода великолепная, вообще всё отлично. Хорошо и то ещё, что хозяйства нет никакого».[82] И это писалось в те дни, когда десятки и сотни революционеров, в том числе товарищей Ленина по партии, а также случайных лиц, ни в каких преступлениях против власти не замешанных, на собственных шеях узнали, что такое «столыпинский галстук», будучи повешены или расстреляны по приговорам «скорострельной юстиции» – военно-полевых судов. Через какое-нибудь десятилетие Ильич устроит такую кампанию бессудного террора, по сравнению с которой столыпинская эпоха смотрится чуть ли не образцовой в плане соблюдения прав человека, а военно-полевые суды – едва ли не идеальным судопроизводством.

Глава четвертая. Вторая эмиграция

Владимир Ильич Ленин (1870–1924). Фотограф Е. Валуа. 1910

В. И. Ленин на прогулке в горах Татры в окрестностях местечка Закопане.

Газета «Правда», выходившая до Февральской революции за границей и распространявшаяся в России.

После переворота 3 июня 1907 года, роспуска Думы и краха надежд на скорое наступление нового подъёма революции, даже в Финляндии для Ленина стало слишком опасно. В декабре 1907 года Владимир Ильич по льду переправился в Швецию. Во время перехода через Финский залив он чуть не погиб, едва не угодив в полынью. Через несколько дней в Стокгольме к нему присоединилась Надежда Константиновна. Она добиралась более безопасным путём, по железной дороге, поскольку полиция не искала её столь тщательно, как вождя большевиков, и риск при пересечении границы по чужим документам не был слишком большим.

Супруги прожили в Стокгольме недолго. В начале января 1908 года Ленин и Крупская перебрались в хорошо знакомую им Женеву. Здесь всё уже было привычно и, в отличие от Швеции, не было проблем с языковым барьером: и немецким, и французским оба владели, по крайней мере, на уровне, достаточном для повседневного общения.

Большевик В.В. Адоратский вспоминал, как он в Женеве в 1908 году спросил у Ленина, как бы тот стал действовать, если бы оказался в роли Робеспьера: «…Речь зашла о будущей революции. Уже по опыту 1905 г. было ясно, что ближайшая революция неизбежно даст власть в руки нашей партии. Возникал вопрос, как быть со слугами старого режима. Таким образом, снова, и уже в присутствии самого Владимира Ильича, ставился вопрос о том, каков будет Владимир Ильич в роли «Робеспьера». Владимир Ильич полушутя наметил такой план действий: «Будем спрашивать: ты за кого? За революцию или против? Если против – к стенке, если за – иди к нам и работай». Надежда Константиновна, присутствовавшая при разговоре (мы сидели втроем в комнате), заметила скептически: «Ну вот и перестреляешь как раз тех, которые лучше, которые будут иметь мужество открыто заявить о своих взглядах». Замечание это было, может быть, отчасти, и справедливо, но, тем не менее, Владимир Ильич всё-таки был прав. Так, приблизительно, происходило и в действительной революции, и как же иначе было действовать?»[83]

По свидетельству М.И. Ульяновой, «жизнь в эмиграции с ее сутолокой, дрязгами, нервностью и далеко не обеспеченным материальным положением не могла не сказаться на здоровье Владимира Ильича. Временами у него бывала бессонница и головные боли; нервы приходили в плохое состояние, и порой он чувствовал себя из-за этого совершенно неработоспособным…»[84]

В той же «Иллюстрированной России» другой мемуарист, укрывшийся под псевдонимом «Летописец», в 1933 году в статье «Ленин у власти» (мы к ней ещё вернёмся) утверждал: «Как всякий доктринёр, Ленин больше думал о будущем, чем о настоящем. Но будучи доктринёром, и в этом было отличие Ленина от большинства других доктринёров, Ленин не переставал быть и величайшим оппортунистом, а оппортунизм его сторонниками принимался и выдавался за реализм. Ленин никогда не брезговал никакими средствами для достижения своих целей».[85] В справедливости этого последнего вывода Елизавете К. в дальнейшем пришлось убедиться на собственном опыте, что и привело её к окончательному разрыву с Лениным.

Ленин пытался заинтересовать Лизу входившим в моду в ту пору новым международным языком эсперанто. В начале 1909 года он предлагал выслать ей специальные брошюры об этом языке, отмечая, что на нём говорит уже до 1 млн. человек. Владимир Ильич считал, что эсперанто очень удобно использовать на международных конгрессах. Он отмечал, что язык «благозвучен» и прост – «грамматику можно изучить в несколько часов».[86] Ленин, очевидно, надеялся использовать эсперанто на международных социалистических конференциях, где было бы немало делегатов, особенно из России, не владеющих основными европейскими языками. Он стремился к упрощению сложного, чтобы сделать сложное, в том числе и марксизм, доступным массе. Но Лизе, похоже, это стремление не очень нравилось.

Следующая встреча Виллиама Фрея и Елизаветы К. произошла в Швейцарии уже во второй половине 1909 года. К тому времени произошло знакомство Ленина с Инессой, и чувства вождя большевиков в какой-то момент оказались разделены уже между тремя женщинами: Надеждой Крупской, Елизаветой К. и Инессой Арманд.

Сохранился рассказ большевички Елены Власовой о встрече Ленина с Инессой Арманд. Власова, знавшая Инессу по совместной работе в Москве, была поражена происшедшей в ней перемене: «В мае 1909 года я её снова встретила уже в Париже, в эмигрантской среде. Первое, что у меня вырвалось при встрече, это возглас: “Что с вами случилось, Инесса Фёдоровна?” Инесса грустно ответила: “У меня большое горе, я только что похоронила в Швейцарии очень близкого мне человека, умершего от туберкулёза”. Глаза Инессы были печальны, она очень осунулась и была бледна. Я поняла, что об этом больше говорить не следует, – Инесса страдает… Встреча эта произошла в одном из парижских “кафэ”, где собиралась наша группа. Началось собрание. Владимир Ильич делал доклад. Инесса уже всей душой была здесь».[87] Вероятно, в тот момент и зародилось её чувство к Ленину. Но долго встречаться им в тот раз не пришлось – осенью Инесса уехала в Брюссель, где поступила в университет. Через год она получила диплом лиценциата экономических наук – что-то близкое нашей нынешней степени кандидата наук. Вернувшись из Брюсселя в Париж, Инесса посещала Сорбонну, а в Берне, в первые месяцы после начала Первой мировой войны, у неё даже возникла мысль написать докторскую диссертацию. Однако занятость революционной работой заставила её забыть о научной карьере.

Когда в ноябре 1909 года в Брюссель на заседание Международного Социалистического Бюро прибыл Ленин, их знакомство с Инессой получило продолжение. По его рекомендации летом 1910 года Арманд переехала в Париж. Они вместе с Лениным преподавали в партийной школе в Лонжюмо летом 1911 года, и между ними постепенно возникла любовь.

Судя по донесениям полицейской агентуры, обильно представленной среди слушателей школы, лекции Инессы в Лонжюмо на тему «История социалистического движения в Бельгии» не пользовались популярностью, так как она была слабым лектором.

А вот какое описание внешности Арманд оставила полицейская агентура: «Инесса (партийный псевдоним, специально присвоенный на время преподавания в школе) – интеллигентка с высшим, полученным за границей, образованием; хотя и говорит хорошо по-русски, но, должно думать, по национальности еврейка; свободно владеет европейскими языками; её приметы: около 26–28 лет от роду, среднего роста, худощавая, продолговатое, чистое и белое лицо; тёмно-русая с рыжеватым оттенком; очень пышная растительность на голове, хотя коса и производит впечатление привязанной; замужняя, имеет сына 7 лет, жила в Лонжюмо в том же доме, где помещалась и школа; обладает весьма интересной наружностью».[88]

Здесь перепутано очень многое. Инесса, как мы знаем, – это паспортное имя нашей героини, а не партийный псевдоним. Другое дело, что товарищи по партии Инессу (при рождении она была крещена в англиканство как Инесса Елизавета, но в России ее называли по первому имени) Фёдоровну Арманд обычно называли просто Инессой. В ней не было ни капли еврейской крови. Возможно, еврейкой агент назвал Арманд потому, что именно к евреям полиция относила обыкновенно большинство революционеров неустановленной национальности, памятуя, что евреи среди всех национальных меньшинств в наибольшей степени представлены в революционном движении. И что очень характерно – агент омолодил Инессу на целых 10 лет – так молодо и привлекательно она выглядела. Несомненно, Инесса обладала очень интересной внешностью и обратила на себя внимание как Владимира Ильича, так и слушателей школы, но только как симпатичная женщина, а не как запоминающийся лектор. Да и социалистическое движение в Бельгии вряд ли было так уж интересно русским рабочим.

Внешность Инессы была особенно выигрышной на фоне внешности жены Ленина. Она также описана одним из слушателей школы в Лонжюмо, по совместительству подрабатывавшим в Московском Охранном отделении: «Вся без исключения переписка школьников с родными и знакомыми велась через “Надежду Константиновну”, жену Ленина, тесно соприкасающуюся с ЦО (Центральным Органом, в то время – газетой «Социал-Демократ». – Б. С.) и исполняющую как бы обязанности секретаря редакции. Письма “Надеждой Константиновной” пересылались в Бельгию и Германию и оттуда уже направлялись по назначению в Россию. Письма из России также направлялись в указанные выше местности, пересылались оттуда к ней и здесь уже распределялись между адресатами-учениками. Имеются основания думать, что корреспонденция негласно просматривалась, и таким образом осуществлялся контроль за сношениями школьников.

Приметы “Надежды Константиновны”: около 36–38 лет от роду, выше среднего или даже высокого роста, худощавая, продолговатое бледное с морщинками лицо, тёмно-русая, интеллигентка, носит причёску и шляпу; детей не имеет; живёт с мужем и старухой матерью в Лонжюмо».[89]

В Лонжюмо Крупская занималась почти тем же, что и агенты-провокаторы Охранки: перлюстрировала письма слушателей. Как и в случае с Арманд, автор полицейского донесения посчитал, что имя и отчество жены Ленина – всего лишь партийная кличка. А вот в возрасте Надежды Константиновны ошибся гораздо меньше, чем в случае с Инессой Фёдоровной – всего лишь на 5 лет. И портрет Крупской дал малопривлекательный.

Не исключено, что это описание Крупской подготовил рабочий из Иванова-Вознесенска С. Искрянистов. В Лонжюмо он был известен под псевдонимом «Василий», а охранному отделению – как агент «Владимирец». Надежда Константиновна вспоминала о «Василии»: «Он был очень дельным работником. В течение ряда лет занимал ответственные посты (в партии. – Б. С.). Бедовал здорово. На фабрики его, как “неблагонадёжного”, никуда не брали, ему никак не удавалось найти заработок, и он с женою и двумя детьми жил только на очень маленький заработок своей жены-ткачихи. Как потом выяснилось, Искрянистов не выдержал и стал провокатором. Стал здорово запивать. В Лонжюмо не пил. Вернувшись из Лонжюмо, не выдержал, покончил с собой. Раз вечером прогнал из дому жену и детей, затопил печку, закрыл трубу, наутро его нашли мёртвым».[90]

Крупская так описала начало своего с Лениным близкого знакомства с Арманд: «В 1910 году в Париж приехала из Брюсселя Инесса Арманд и сразу же стала одним из активных членов нашей парижской группы. Она жила с семьёй, двумя девочками и сынишкой. Она была очень горячей большевичкой, и очень быстро около неё стала группироваться наша парижская публика».[91] Инесса, свободно владевшая французским языком, занималась им с недавно прибывшими эмигрантами, помогала им устроиться в большом и незнакомом городе, первое время служила им вроде гида-проводника. Но, Ленин, похоже, каких-то серьёзных чувств к ней тогда ещё не питал. Он по-прежнему был увлечен Елизаветой К.

Ильич и Лиза встретились вновь в августе или сентябре 1910 года в окрестностях Женевы. Ленин приехал туда не из Парижа, а с острова Капри, где виделся с Горьким. По воспоминаниям Елизаветы К., Владимир Ильич отзывался о знаменитом писателе далеко не однозначно: «О Горьком Ленин говорил с симпатией, но вместе с тем, и с нескрываемой иронией. Он рассказывал мне, как он ездил с Горьким на рыбную ловлю. Лодка с двумя матросами. Один гребёт. Другой насаживает червяка на крючок и подаёт удочку Горькому, которому остаётся только забросить леску в воду. Когда попалась рыба, матрос снимает её с крючка и так всё время… Ленин говорил, шутя, что именно так русские помещики в крепостное время ловили рыбу со своей челядью».[92]

Елизавета К. почувствовала, что у её любовника и «буревестника революции» есть какая-то общая тайна: «Ленин, должно быть, любил Горького. Но было, несомненно, что-то скрытое от непосвящённых, что связывало их. (Позже я узнала, что Горький был хранителем некоторых сумм, принадлежавших партии, но происхождения тёмного: деньги, добытые экспроприациями и пр.)».[93]

Денежные тайны у Ленина, безусловно, были, и не только в отношениях с Горьким, через которого, в частности, было получено 100 тыс. рублей из наследства Саввы Морозова. Это была страховая премия на случай смерти миллионера, застрелившегося в Каннах 26 мая 1907 года. Савва Тимофеевич завещал эти деньги жене Горького М.Ф. Андреевой, которая и передала их большевикам – Ленину, Красину и Богданову. Однако издание партийной литературы и содержание нигде не работающих профессиональных революционеров обходилось в копеечку. Деньги нужны были постоянно.

Вообще, ни одна политическая партия без достаточного финансирования не стоит на практике ничего, как бы ни были привлекательны для масс её лозунги. А для получения денег на революцию все средства были хороши. Например, большевикам удалось получить значительную часть наследства сочувствовавшего им мебельного фабриканта и племянника С.Т. Морозова Николая Павловича Шмита методами, которые больше пристали брачным аферистам. Сам Шмит был арестован по делу о декабрьском вооружённом восстании в Москве и покончил с собой в тюрьме в феврале 1907 года. Две его сестры-наследницы Екатерина и Елизавета вышли замуж за большевиков Андриканиса и Таратуту, которым Ленин поставил задачу передать шмитовские деньги в распоряжение партии.

Виктор Таратута образцово выполнил поручение. 21 февраля 1909 года его жена Елизавета передала большевикам все доставшиеся ей от брата деньги и акции, что и было оформлено специальным протоколом заседания расширенной редакции большевистской газеты «Пролетарий» в Париже под председательством Ленина. А вот Андриканис убедил свою несовершеннолетнюю жену Екатерину, что гораздо лучше шмитовский капитал оставить себе и безбедно жить на него в славном городе Париже. Конфликт был урегулирован третейским судом в Париже в 1908 году с участием эсеров – было решено передать деньги Шмита большевикам. Но Андриканис в итоге передал партии Ленина только незначительную часть наследства, а когда ему стали грозить партийным судом, заявил о выходе из партии.

Однако и суммы, полученной через Таратуту, вполне хватило бы для безбедной жизни. Ленин получил более четверти миллионов франков, а по некоторым оценкам – даже значительно больше, чем полмиллиона. Однако в начале 1910 года под давлением Международного Социалистического бюро была предпринята попытка объединения большевиков и меньшевиков. В результате деньги из шмитовского наследства поступили в распоряжение так называемых «держателей» – авторитетных германских социал-демократов Карла Каутского, Франца Меринга и Клары Цеткин. Они должны были выдавать средства представителям обеих фракций российской социал-демократии. В дальнейшем Ленин пытался добиться права для большевиков единолично использовать наследство Шмита.

Крупская о прогулках мужа с Елизаветой К., разумеется, ничего не знала. И вообще, судя по всему, находилась в то время в Париже, куда они с Ильичом переселились ещё в декабре 1908 года. Инесса же тем временем становилась всё более необходимым вождю человеком. Она переводила на французский его речи и рефераты, а также сделалась секретарём Комитета Заграничной организации РСДРП. Когда в августе 1910 года Ленин с немалым трудом достал два билета на Копенгагенский конгресс II Интернационала, один из них он отдал Инессе. Крупская в статье, посвящённой памяти Инессы Арманд, вспоминала: «Зимой 1911 года она с детьми поселилась в доме рядом с домом, где мы жили тогда. Мы виделись каждый день. Инесса стала близким нам человеком. Очень любила её и моя старушка-мать. Инесса умела всегда её разговорить; светлело в доме, когда Инесса приходила. Никогда ни к чему Инесса не относилась равнодушно, всегда всё близко принимала к сердцу».[94]

Ленин в марте 1911 года в «Полемических заметках» утверждал: «Честность в политике есть результат силы, лицемерие – результат слабости».[95] На самом деле обманывать противников (а таковыми Владимир Ильич считал всех, кто не поддерживал большевиков) он считал не только возможным, но и необходимым.

Лиза К. вспоминала о Ленине: «Его две черты были… необъятная гордость и большое недоверие к людям. Был ли он “аморалист”? Я думаю, что обыкновенное – скажем, “буржуазное”, – понятие о морали не применимо в данном случае, потому что самое это понятие было ему чуждо. “Революция” и “партия” были единственной большой страстью его жизни, но он смотрел на себя как на вождя этой революции и этой партии. Чтобы добиться триумфа партии, который он инстинктивно смешивал со своим собственным триумфом; чтобы прийти к победе революции, которую он смешивал со своей личной победой, все средства казались ему хороши. И этой революционной и, вместе, личной деятельности он подчинял беспощадно всё остальное. Все те, кто были в чём-нибудь не согласны с ним, были в его глазах врагами “дела”, и он ненавидел их не только как личных противников, но и как существ, вредных для революции и подлежащих уничтожению. Отсюда его неистовая и грубая полемика, и его столь лёгкие и окончательные разрывы с теми из его друзей и товарищей, которые осмеливались позволить себе не всегда быть согласным с ним хотя бы в какой-нибудь мелочи».[96]

В октябре 1911 года Ленин писал Лизе К. по поводу итало-турецкой войны: «Вот сегодня уже я прочёл, что итальянцы отменили рабство в Триполи. Значит, младотурецкая конституция, 3 года просуществовав, не мешала оставаться крепостному рабству в Триполи; значит, вот уже и выиграли туземцы, потому что, если их и будут бить по “свободе”, то уже не так “до бесчувствия”, как при рабстве, когда и убить можно, да и вообще при турецких порядках “секир-башка” совершалось свободнее, чем будет при итальянцах. Затем ещё общеполитическое соображение: 1) Я не прочь, чтобы итальянцам их “аннексия” подороже досталась, чтобы и Турция, и Италия поистощились. Это “нам” на руку, потому что, что ни говори, – проливы-то “нам” нужны; они много дадут и в политике, и в торговле, и в мореплавании (и мне лично было бы желательно побыть земским статистиком в Константинополе или в каком-нибудь Буюк-Даре и т. д.). 2) Когда Италия захватит Триполи (Триполитанию тож), то она больше должна бояться Франции, которая в случае “конфликта” может эту самую “Триполиталию” забрать в свои лапы. Теперь Италии останется только заграбастывать свою “ирреденту” (населённые итальянцами территории. – Б. С.) от Австрии. Эти два обстоятельства могут заставить её отпасть от “Тройственного Союза” (с Германией и Австро-Венгрией. – Б. С.) и перейти на сторону “Тройственного Соглашения” (т. е. Антанты, в которую входили Англия, Франция и Россия. – Б. С.), а это “нам” на руку в будущей великой европейской драке, во время которой я мечтаю объединить всеславянскую федерацию. Очень желаю Славянскую империю устроить! – и успеть переселиться в подтропические страны, пока ещё не умер, и пожить с тобой на каких-нибудь каникулах под пальмами и поесть собственных апельсинов, попить “московского” чайку с собственными “алемончиками” и т. д., и т. д. Поздравляю тебя пока, в ожидании грядущих благ… Ну, до свидания! Будь здорова, весела и счастлива. Твой…»[97]

Писал Ленин Лизе и по поводу Балканской войны. Вот его письмо конца 1912 года: «Что касается твоих опасений насчёт войны, то я их теперь не разделяю. Как только начались конференции в Лондоне, я стал думать, что на них дело кончится благополучно: у сербов убавят для Австрии, у болгар и греков для Турции – и все помирятся, т. е. не будет европейской войны, а турки-то с балканцами, может быть, ещё и возобновят, если турок кто-нибудь подуськает. Во всяком случае, результаты войны будут выгодны для балканских государств и для России (имея, конечно, в виду официальную политику и дипломатию), а для Австрии невозградимые убытки. В случае войны с Россией турки мало могут помочь австрийцам, против же них новая сила в виде балканского союза, и ход их через Ново-Базарский Санджак по ту сторону Митровицы закрыт навсегда. Когда же балканцы оправятся от войны в финансах и армиях, то Австрия, в случае европейской войны, может рассыпаться…»[98]

Некоторые прогнозы Ленина оказались точны, другие – абсолютно неверны. В чём-то он угадал, в чём-то ошибся. Что ж, так случается со всеми политическими прогнозами, которые никогда не бывают полностью правильны или полностью ошибочными. Отмечу, что Ленин очень точно предсказал состав коалиций, столкнувшихся друг с другом в Первой мировой войне. В частности, он предвидел переход Италии на сторону Антанты, распад Австро-Венгрии в результате поражения в мировой войне. Не ошибся Ленин и в том, что за 1-й Балканской войной вскоре последует 2-я. Вот только состав её участников определил неверно. Не Турция и балканский союз столкнулись во 2-й Балканской войне, а два главных участника балканского союза – Сербия и Болгария. Так что балканский союз, вопреки ленинскому прогнозу, никакой роли в будущей европейской войне не сыграл. В сроках начала этой войны Ильич тоже сильно ошибся. Он отнюдь не рассматривал Балканскую войну как пролог к мировой войне, каким она фактически стала.

Весьма интересно следующее обстоятельство. Из ленинских писем Елизавете К. совершенно очевидно, что никаким сторонником Центральных держав вождь большевиков никогда не был. Не меньше чем краха России, он желал краха в результате войны Австро-Венгрии и Турции. И чтобы ещё перед поражением русская армия успела бы захватить Константинополь (Стамбул) и Черноморские проливы. Очевидно, Ленин не слишком-то верил в наступление мировой революции в Европе. И рассчитывал, что революционная Россия сможет завоевать обширный плацдарм в Восточной Европе и Турции, а затем начать распространение пожара революции в Германии, Англии, Франции, в странах Востока.

Внешнеполитическая программа Ленина на удивление совпадала с программой царской России. Гегемония в славянском мире, контроль над Проливами. И никакое международное право не должно было ограничивать революцию, которую должна была нести другим народам на своих штыках русская революционная армия. По сути – то же стремление к мировому господству, которое толкнуло руководителей Германии к развязыванию двух мировых войн. Только лозунги разные. В одном случае – «приобретение жизненного пространства». В другом – «торжество пролетарской революции во всём мире». Потому-то Ленин отнюдь не собирался осуждать агрессию Италии против Турции и как будто ничего не имел против того, чтобы внешнеполитические акции проводились по принципу, отражённому в строках крыловской басни: “Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать!” Цинизм в политике он одобрял и чувствовал, что в случае прихода к власти в России большевикам придётся действовать так же, как действовали итальянцы по отношению к туркам. А для оправдания любой агрессии достаточно только выставить жертву агрессии чудовищем.

Как и в случае с Елизаветой К., музыка сыграла большую роль и в отношениях Ленина с Инессой Арманд. Можно сказать, что его роман с Инессой, превосходной пианисткой, развивался под пленяющие звуки Моцарта и Бетховена, Шопена и Баха.

Летом 1912 года Инесса Фёдоровна Арманд вместе с другим партийцем, Георгием Ивановичем Сафаровым, отправилась нелегально в Петербург, чтобы активизировать работу местных большевиков в преддверие выборов в Государственную Думу. Ехала она с паспортом польской крестьянки Франциски Казимировны Янкевич. По дороге Инесса заехала в краковское предместье Звежинец, где с 22 июня 1912 года жили Ленин и Крупская. Там она задержалась на два дня, получив от Ильича необходимые адреса и явки.

В Питер Арманд и Сафаров прибыли благополучно, провели там больше двух месяцев, посетили несколько собраний рабочих, где агитировали за одобренных Лениным кандидатов в Думу. О печальном финале их миссии Сафаров рассказал так: «12 сентября приехал в Питер бежавший из ссылки товарищ Сталин. 14 сентября я, Инесса и ещё кое-кто из Петербургского Комитета были арестованы. Но организация уже стояла на крепких ногах, и провал наш не помешал провести т. Бадаева рабочим депутатом Красного Питера».[99] Всего тогда арестовали 20 человек. 20 марта 1913 года Инесса вышла на свободу под залог в 5400 рублей, который внес её бывший муж Александр Арманд. Через Финляндию она выехала в Стокгольм, а оттуда направилась в Галицию к Ленину. Её приезд в сентябре пришёлся как раз на время работы социал-демократической конференции в Поронине. Крупская вспоминала: «В середине конференции приехала Инесса Арманд… Энергии у ней не убавлялось, с ещё большей страстностью относилась она ко всем вопросам партийной жизни (только ли партийной? – Б. С.). Ужасно рады были мы все, краковцы, её приезду… После совещания мы прожили в Поронине ещё около двух недель, много гуляли, ходили как-то на Чёрный Стан, горное озеро знаменитой красоты, ещё куда-то в горы».[100]

В Кракове осенью 1913 года Инесса Арманд окончательно влюбилась во Владимира Ленина. Об этом свидетельствует её письмо Ленину, написанное в декабре 1913 года. Похоже, это было вообще первое письмо Инессы Ильичу, положившее начало их многолетней переписке: «Дорогой, вот я и в ville Lumière (светлый город (фр.), так называли Париж. – Б. С.), и первое впечатление самое отвратительное. Всё раздражает в нём – и серый цвет улиц, и разодетые женщины, и случайно слышанные разговоры, и даже французский язык. А когда подъехала к boulevard St. Michel, к орлеанке, парижские воспоминания так и полезли изо всех углов, стало так грустно и даже жутко. Вспоминались былые настроения, чувства, мысли, и было жаль, потому что они уже никогда не возвратятся вновь. Многое казалось зелено-молодо – может быть, тут и пройденная ступень, а всё-таки жаль, что так думать, так чувствовать, так воспринимать действительность уже больше никогда не сможешь, – и пожалеешь, что жизнь уходит. Грустно было потому, что Ароза была чем-то временным, чем-то переходным, Ароза была ещё совсем близко от Кракова, а Париж – это уже нечто окончательное. Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно! Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты ещё здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты “провёл” расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя.

Много было хорошего в Париже и в отношениях с Н.К. В одной из наших последних бесед она мне сказала, что я ей стала дорога и близка лишь недавно. А я её полюбила почти с первого знакомства. По отношению к товарищам в ней есть какая-то особая чарующая мягкость и надёжность. В Париже я очень любила приходить к ней, сидеть у неё в комнате. Бывало, сядешь около её стола – сначала говоришь о делах, а потом засиживаешься, говоришь о самых разнообразных материях, может быть, иногда и утомляешь её. Тебя я в то время боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умерла бы на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н.К., я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Лонжюмо и затем следующую осень в связи с переводами и пр. я немного попривыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил…»[101]

По прочтении этого письма становится совершенно очевидно: Инесса Арманд Ленина очень сильно любила. Он к влюбленной поклоннице тоже был неравнодушен. Но любил ли Ленин Инессу? Думаю, тогда, в 1913-м, ещё нет. Иначе почему настоял на расставании, не отвечал на письма? Ведь Инесса готова была оставаться если не в Кракове, то хотя бы на галицийском курорте Ароза отнюдь не для революционной работы, а лишь затем, чтобы быть поблизости от предмета своей любви. Но Ильич был непреклонен и настоял на отъезде Инессы в Париж, – туда, где произошла их первая встреча.

Осенью 1914 года Ленин, Крупская и Арманд вместе жили в Берне. Надежда Константиновна вспоминала об этом совершенно спокойно, в идиллическом описании швейцарской природы никак не обнажая внутренний драматизм ситуации: «Жили на Дистельвег – маленькой, чистенькой, тихой улочке, примыкавшей к бернскому лесу, тянувшемуся на несколько километров. Наискосок от нас жила Инесса, в пяти минутах ходьбы – Зиновьевы, в десяти минутах – Шкловские. Мы часами бродили по лесным дорогам, усеянным осыпавшимися жёлтыми листьями. Большею частью ходили втроём – Владимир Ильич и мы с Инессой. Владимир Ильич развивал свои планы борьбы по международной линии. Инесса всё это горячо принимала к сердцу. В этой развёртывавшейся борьбе она стала принимать самое непосредственное участие: вела переписку, переводила на французский и английский языки разные наши документы, подбирала материалы, говорила с людьми и пр. Иногда мы часами сидели на солнечном откосе горы, покрытой кустарниками. Ильич набрасывал конспекты своих речей и статей, оттачивал формулировки, я изучала по Туссену итальянский язык. Инесса шила какую-то юбку и грелась с наслаждением на осеннем солнышке…»[102]

24 января 1915 года Ильич писал Инессе по поводу задуманной ей брошюры о свободе любви: «„Даже мимолётная страсть и связь” “поэтичнее и чище”, чем “поцелуи без любви” (пошлых и пошленьких) супругов. Так Вы пишете. И так собираетесь писать в брошюре. Прекрасно. Логичное ли противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить… что?… Казалось бы: поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолётную” (почему мимолётную?) “страсть” (почему не любовь?) – выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолётные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским… Странно. Для популярной брошюры не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский… пошлый и грязный брак без любви – пролетарскому гражданскому браку с любовью (с добавлением, если уж непременно хотите, что и мимолётная связь-страсть может быть грязная, может быть и чистая). У Вас вышло противопоставление не классовых т и п о в, а что-то вроде “казуса”, который возможен, конечно. Но разве в казусах дело? Если брать тему: казус, индивидуальный случай грязных поцелуев в браке и чистых в мимолётной связи, – эту тему надо разработать в романе (ибо тут весь гвоздь в и н д и в и д у а л ь н о й обстановке, в анализе х а р а к т е р о в и психики д а н н ы х типов)».[103]

Бедный Ильич! Даже в столь деликатной сфере как любовь он не мог отрешиться от вопросов классовой борьбы. Разбирая то, что собиралась писать на эту тему любящая его и любимая им женщина, Ленин не в последнюю очередь был озабочен тем, чтобы не лить воду на мельницу классовому врагу. Вдруг слова Инессы супостат перетолкует как-нибудь в свою пользу, да ещё дезориентирует рабочих в столь жизненно важном вопросе. Пролетарский брак вождь большевиков представлял себе чем-то идеальным, неземным, в реальной жизни почти не встречающимся. Да и то сказать, с пролетариатом Ильич никогда не сталкивался, его жизнь знал в лучшем случае по литературе, художественной и публицистической. Инесса же с заоблачных высей, судя по приводимым в ленинском письме цитатам из её послания, спустилась на грешную землю. Она-то ведь хорошо знала быт рабочих на пушкинской фабрике Армандов, знала, что их отношения друг с другом совсем не идеальные и по сравнению с отношениями в среде крестьян или интеллигенции ничем не отличаются в лучшую сторону. Потому и писала о пролетарской проституции, о зависимости пролетарок от хозяев и управляющих, невозможности противостоять сексуальным домогательствам тех, кто на фабрике власть имеет.

Ленин, похоже, никогда не испытывал «мимолётной страсти» и плохо понимал, что же это такое. Идеалом он, наверное, считал любовь в браке. Но сам это прекрасное чувство, если и переживал, то, думается, не с Надей, а только с Лизой и Инессой. Для Ильича «мимолётная страсть» – скорее нечто «грязное», а не «чистое». У Инессы любовного опыта и опыта полноценной семейной жизни, с воспитанием детей, было гораздо больше. Она знала, что настоящая любовь может быть и на всю жизнь, и на краткие мгновения. Ленин писал о «свободной любви» казённо-юридическим языком (сказывалось полученное им юридическое образование). Составленный Инессой план брошюры и её письма к Ленину до нас не дошли. Но даже по немногим цитатам можно судить, что писала она на эту тему страстно, стараясь дойти до сердца будущих читательниц – работниц.

В марте 1915 года Крупскую постигло горе. У неё умерла мать. Надежда Константиновна со светлой грустью вспоминала о Елизавете Васильевне: «Была она близким товарищем, помогавшим во всей работе… Вела хозяйство, охаживала приезжавших и приходящих к нам товарищей… Товарищи её любили. Последняя зима была для неё очень тяжёлой. Все силы ушли. Тянуло её в Россию, но там не было у нас никого, кто бы о ней заботился. Они часто спорили с Владимиром Ильичом, но мама всегда заботилась о нём, Владимир был к ней тоже внимателен. Раз как-то сидит мать унылая. Была она отчаянной курильщицей, а тут забыла купить папирос, а был праздник, нигде нельзя было достать табаку. Увидал это Ильич: “Эка беда, сейчас я достану”, и пошёл разыскивать папиросы по кафе, отыскал, принёс матери. Как-то незадолго уже до смерти говорит мне мать: “Нет, уж что, одна я в Россию не поеду, вместе с вами уж поеду”. Другой раз заговорила о религии. Она считала себя верующей, но в церковь не ходила годами, не постилась, не молилась, и вообще никакой роли религия в её жизни не играла; но не любила она разговоров на эту тему, а тут говорит: “Верила я в молодости, а как пожила, узнала жизнь, увидела: такие это всё пустяки”. Не раз заказывала она, чтобы, когда она умрёт, её сожгли. Домишко, где мы жили, был около самого бернского леса. И когда стало греть весеннее солнце, потянуло мать в лес. Пошли мы с ней, посидели на лавочке с полчаса, а потом еле дошла она домой, и на другой день началась у неё агония. Мы так и сделали, как она хотела, сожгли её в бернском крематории. Сидели мы с Владимиром Ильичом на кладбище, часа через два принёс нам сторож жестяную кружку с пеплом и указал, где зарыть пепел в землю».[104] Мать Крупской умерла 11/24 марта 1915 года. Может быть, потому и просила сжечь её после смерти, что надеялась: когда-нибудь перенесут её останки на родину. Урну-то перевозить за тридевять земель всё же легче, чем гроб. И, действительно, в 1969 году по постановлению ЦК КПСС её прах был перенесён из Берна в Ленинград.

Из рассказа Крупской может создаться впечатление, будто Елизавета Васильевна умерла чуть ли не атеисткой. Но вряд ли так было на самом деле. Сама Надежда Константиновна, как и Владимир Ильич, в Бога не верила и к религии относилась весьма негативно. И потому старалась приуменьшить религиозность Елизаветы Васильевны.

После смерти матери у Надежды Константиновны от нервного потрясения обострилась базедова болезнь. Владимир Ильич отправился с женой в санаторий, расположенный в местечке Зёренберг у отрогов Альп. Крупской здесь понравилось. Она писала одному из друзей: «…У нас тут очень недурно, такие же горки, как в Поронине, есть и более далёкие прогулки. Довольно красиво и достаточно пустынно, так как Soerenberg – 16 километров от железной дороги. Мы живём в пансионе, тут человек 30 швейцарцев ещё живёт, но мы имеем особую столовую и живём, как дома».[105]

Вот как рисует взаимоотношения в треугольнике Ленин – Арманд – Крупская Марсель Боди, бывший сотрудник советского посла в Норвегии Александры Коллонтай (она была подругой Инессы Арманд). Он опубликовал свой рассказ о встречах с Коллонтай в 1952 году во французском журнале Preuves. Боди служил в посольстве первым секретарём, и они часто вместе с Коллонтай гуляли в окрестностях Осло. Однажды речь зашла о ранней смерти Ленина. «Он не мог пережить Инессу Арманд», – заявила Александра Михайловна. И добавила: «Смерть Инессы ускорила его болезнь, ставшую роковой». «Инессы?» – удивился Боди, никогда прежде не слышавший этого имени. «Да, – подтвердила Коллонтай. – Когда в 1921 году (в действительности – в 1920-м. – Б. С.) тело ее привезли с Кавказа, где она умерла от тифа, мы шли за гробом, и Ленина невозможно было узнать. Он шёл с закрытыми глазами, и казалось – вот-вот упадёт».[106] Александра Михайловна добавила, что Крупская была полностью в курсе отношений Ленина и Арманд, знала, что Ильич сильно привязан к Инессе, и выразила готовность уйти, чтобы освободить место удачливой сопернице. Но Ленин удержал Надю от этого шага.

Сообщение Боди прокомментировал английский историк Луис Фишер: «Крупская осталась бы с Лениным по тем же причинам, что и многие другие жены в подобных обстоятельствах, но, кроме того, он был не только ее мужем, может быть и не в первую очередь мужем, а политическим руководителем, и она жертвовала собой ради его потребностей, даже если одной из потребностей была Инесса. Остаться с Лениным значило служить коммунистическому движению, её сильнейшей страсти. Жены часто подчиняют свою личную жизнь карьерам даже менее значительных людей. В конце концов, Ленин попросил ее не уходить. Но если бы он попросил ее уйти, она ушла бы, не вымолвив ни слова в его присутствии, не проронив ни слезы – партийная дисциплина».[107]

Историю о том, как Крупская предлагала Ленину уйти, Александра Михайловна наверняка слышала от самой Инессы. Той же о несостоявшемся разводе рассказала, конечно же, не Крупская, а Ленин. И уже одно то, что он ей рассказал такое, доказывает, что после «расставания» в Польше Инесса и Ильич вновь соединились в Швейцарии уже не просто как товарищи по борьбе и даже не как близкие друзья, а как друзья интимные, иначе сказать – любовники. Боди-то ничего не говорит, где именно и когда Крупская предлагала Ленину уйти, в Париже или Кракове, ещё до мировой войны, или в Берне, уже после её начала. Скорее всего, Надежда Константиновна предложила Владимиру Ильичу освободить место для Инессы в Берне. И ни о какой «отставке» для Арманд, понятное дело, на этот раз речи не шло. Просто Ленину не хотелось огорчать Надю, с которой прожил полтора десятка лет. Как женщина она, видно, давно уже его не волновала. Но тёплые товарищеские чувства он к Крупской, без сомнения, сохранил. Да и помощником Надежда Константиновна стала почти незаменимым, выполняя функции секретаря и референта. Очевидно, сложившееся положение тогда устраивало всех. Крупская никак не препятствовала встречам Ленина и Инессы. Ильич, в свою очередь, щадя самолюбие жены, не афишировал своей связи. И Крупская была достаточно умна, чтобы не устраивать сцен Арманд и не рвать с ней сложившиеся ещё в Париже, при других обстоятельствах, дружеские отношения.

А уже знакомый нам Николай Валентинов роман Ленина с Инессой охарактеризовал так: «Ленин был глубоко увлечён, скажем, влюблён в Инессу Арманд – его компаньонку по большевистской партии. Влюблён, разумеется, по-своему, т. е., вероятно, поцелуй между разговором о предательстве меньшевиков и резолюцией, клеймящей капиталистических акул и империализм… Наружность Инессы, её интеллектуальное развитие, характер делали из неё фигуру, бесспорно, более яркую и интересную, чем довольно-таки бесцветная Крупская. Ленин ценил в Инессе пламенность, энергию, очень твёрдый характер, упорность…

Знала ли Крупская об отношениях между Лениным и Инессой? Не могла не знать, трудно было не заметить. Со слов… Коллонтай… Марсель Боди сообщает, что Крупская хотела “отстраниться”, но Ленин не шёл, не мог идти на такой разрыв. “Оставайся”, – просил он… Ленин не хотел расстаться с прошлым, он любил Крупскую и вместе с тем Инессу – налицо два параллельных чувства. Жизнь оказалась не влезающей ни в так называемые “революционные” декларации Колосова (имеется в виду главный герой понравившегося Ленину одноимённого рассказа Тургенева, который уходит от девушки, которую разлюбил, и его декларация о необходимости вовремя порвать с прошлой любовью: “О, господа, человек, который расстаётся с женщиной, некогда любимой, в тот горький и великий миг, когда он невольно сознаёт, что его сердце не всё, не вполне проникнуто ею, этот человек, поверьте мне, лучше и глубже понимает святость любви, чем те малодушные люди, которые от скуки, от слабости продолжают играть на полупорванных струнах своих вялых и чувствительных сердец”. – Б. С.) – давайте вынесем в сноску, ни в чепуху о “пролетарском браке” и “классовой точке зрения в любви”. Нельзя не отметить проявленное потом Крупской, совершенно особое, мужество самозабвения. Под её редакцией вышел сборник статей, посвящённых “Памяти Инессы Арманд”, и её портрет и тёплые строки о ней она поместила в своих воспоминаниях. Это требовала память о Ленине. Далеко не всякая женщина могла бы так забыть себя…»[108]

Проблема развода, которую Ленин обсуждал с Арманд и Крупской, волновала его не только в личном, но и политическом плане. Накануне Первой мировой войны он опубликовал работу «О праве наций на самоопределение». Там он от вопроса о праве на расторжение брака плавно перешел к праву на политический развод – право на уход самоопределившихся наций из состава единого централизованного государства: «Роза Люксембург пишет в своей статье, что централизованное демократическое государство, вполне мирясь с автономией отдельных частей, должно оставить в ведении центрального парламента все важнейшие отрасли законодательства и, между прочим, законодательство о разводе. Эта заботливость об обеспечении центральной властью демократического государства свободы развода вполне понятна. Реакционеры против свободы развода, призывая к «осторожному обращению» с ней и крича, что она означает «распад семьи». Демократия же полагает, что реакционеры лицемерят, защищая на деле всевластие полиции и бюрократии, привилегии одного пола и худшее угнетение женщины; – что на деле свобода развода означает не «распад» семейных связей, а, напротив, укрепление их на единственно возможных и устойчивых в цивилизованном обществе демократических основаниях.

Обвинять сторонников свободы самоопределения, т. е. свободы отделения, в поощрении сепаратизма – такая же глупость и такое же лицемерие, как обвинять сторонников свободы развода в поощрении разрушения семейных связей. Подобно тому, как в буржуазном обществе против свободы развода выступают защитники привилегий и продажности, на которых строится буржуазный брак, так в капиталистическом государстве отрицание свободы самоопределения, т. е. отделения наций, означает лишь защиту привилегий господствующей нации и полицейских приёмов управления в ущерб демократическим».[109]

На самом деле Ленин поддерживал социал-демократический лозунг о праве наций на самоопределение вплоть до полного отделения только для того, чтобы привлечь на свою сторону симпатии угнетенных наций в составе империй, и прежде всего Российской империи. Но он отнюдь не был сторонником сепаратизма. Он лишь указывал, что подобно тому, как признание права на развод не отменяет институт брака как таковой, так и признание права наций на самоопределение не означает необходимости признания неизбежности распада всех многонациональных государств. Здесь Владимир Ильич исходил из соображений политической целесообразности. До тех пор, пока не победила мировая пролетарская революция, отделение наций и образование новых национальных государств желательно, так как это ослабляет большие буржуазные государства, в том числе империи. Но если в буржуазных государствах к власти приходит «пролетариат», т. е. коммунисты, то, наоборот, надо стремиться к сохранению государства в существующих границах, поскольку чем сильнее будет государство, где собираются строить социализм и коммунизм, тем более серьезную помощь оно сможет оказать пролетариату других стран в осуществлении целей мировой революции.

Точно так же впоследствии, уже после прихода большевиков к власти, для Ленина и федерализация, и право выхода республик из состава СССР были лишь пропагандистскими лозунгами, предназначенными как для внешнего, так и для внутреннего потребления. И выдвинутую в 1922 году Сталиным идею автономизации, т. е. превращения всех национальных окраин бывшей Российской империи в автономные республики в составе РСФСР, Ленин и другие члены Политбюро отвергли, прежде всего, из пропагандистских соображений. Они хотели показать левым социал-демократам Европы, в которых видели своих союзников, что в Советском Союзе уважают право наций на самоопределение, и в будущем Всемирном союзе социалистических республик во главе с Москвой и Германия, и Франция, и Польша, и Эстония будут иметь право на отделение, если вдруг возникнут какие-то проблемы. А внутри страны федерализация и право на отделение должны были привлечь к Ленину и его соратникам симпатии части национальных движений и партий.

И ведь многие большевистской игре в федерализацию поверили. Так, один из лидеров Украинской Народной Республики Владимир Винниченко одно время был членом компартии Украины и числился заместителем председателя Совнаркома Украинской Социалистической Советской Республики с портфелем наркома иностранных дел. Он требовал лишь введения на Украине украинского языка. Только голодомор начала 30-х годов открыл ему глаза на сущность коммунистического режима. По свидетельству главы Советской Украины Христиана Раковского, Ленин говорил: «Разумеется, дело не в языке. Мы согласны признать не один, а даже два украинских языка, но что касается их украинской платформы – они нас обдурят».[110] Украинизацию могли проводить только правоверные коммунисты, а бывшим сторонникам УНР отводилась лишь второстепенная роль, с неминуемой гибелью в недалеком будущем.

Ленинский план, который и был осуществлен, предусматривал, что органы власти Советской России превратятся во всесоюзные. При этом российская компартия, соответственно, станет всесоюзной, тогда как республиканские компартии превратятся в ее филиалы во всех республиках, кроме РСФСР. Отсутствие отдельной российской компартии было принципиальным и обеспечивало прочность Союза. Ведь распад СССР случился тогда, когда возникли собственно российские органы власти и российская компартия. Республиканские же органы власти осуществляли власть в пределах республик, подчиняясь союзным органам. А вот иностранные дела, вооруженные силы и органы безопасности (ОГПУ), по мысли Ленина, оставались под полным контролем союзного Центра, который также утверждал партийных и советских руководителей на местах. Сталинское предложение отличалось только тем, что российские органы власти и компартия сохраняли свои названия, а республики входили в Россию на правах автономных республик, без формального права выхода. И прав был Ленин, а не Сталин, признавший впоследствии ленинскую правоту. Если бы прошел проект автономизации, то народы национальных окраин, не исключая номенклатуру, острее бы чувствовали свое подчиненное положение в государстве, и это могло бы спровоцировать волнения и даже вооруженные мятежи. На практике же в союзных республиках проводились лишь акции по укреплению позиций национальных языков и культур. Но это как раз характерно для национальных автономий. Большевики здесь копировали опыт культурно-национальной автономии Австро-Венгерской империи, когда языковые и культурные права не предполагали за населением данной территории особых политических прав.

Как и при Ленине, так и при Сталине Советский Союз оставался империей, хотя после гражданской войны и ужавшейся в своих размерах на Западе. В результате проигрыша Советской Россией войны с Польшей независимость кроме Польши получили также страны Балтии и Финляндия. Можно не сомневаться, что если бы Красная армия выиграла Варшавскую битву, то под советский контроль перешли бы не только Польша и Прибалтика, но и была бы предпринята попытка «революционизировать» Германию с помощью красноармейских штыков.

Зато на Востоке при Ленине империя не только сохранилась, но и укрепилась. В союзе с кемалистской Турцией Красной Армии в 1920–1921 годах удалось восстановить контроль над Арменией, Азербайджаном и Грузией. Правда, за помощь пришлось уступить туркам часть Армении и Южно-Батумский округ Грузии. А в Центральной Азии, где у Советской России не было сильных противников, при Ленине территория страны даже расширилась. Большевикам удалось не только удержать Туркестан, но и установить значительно более жесткий контроль, чем во времена царской России, над Хивинским ханством и Бухарским эмиратом, которые, после их завоевания Красной Армией, были превращены в марионеточные Хорезмскую и Бухарскую народные республики. Кроме того, полностью зависимые от Москвы коммунистические режимы с вводом советских войск были установлены в 1921 году в бывших протекторатах царской России – Урянхайском крае (Туве) и в Монголии.

С началом Первой мировой войны Ленин, как российский подданный, подвергся кратковременному аресту в австрийской Польше. Освобожденный благодаря хлопотам австрийских социал-демократов, он предпочел перебраться в нейтральную Швейцарию. Владимир Ильич с самого начала войны, которую считал несправедливой и захватнической для обеих противоборствующих коалиций, выступал с лозунгом поражения своего правительства в империалистической войне, что, как он полагал, создаст условия для революции.

В середине мая 1915 года в Швейцарию прибыл Парвус. Здесь ему необходимо было встретиться с Лениным и узнать, как вождь большевиков относится к нему лично и к его планам, в которых должен играть главную роль. Парвус хотел использовать российские революционные партии, и в первую очередь большевиков, для подрыва военных усилий Российской империи и выхода России из войны. Кроме того, он надеялся, что поражение России приведет к победе там социалистической революции. Для Ленина и его фракции Парвус категорически потребовал финансовой поддержки в германском МИДе на борьбу с царским правительством.

Их встреча с Лениным произошла в Берне. Парвус в своей немецкой брошюре «В борьбе за правду» так описал их беседу на ленинской квартире: «Я изложил Ленину свои взгляды на социально-революционные последствия войны и в то же время обратил его внимание на то, что пока война продолжается, никакой революции в Германии не будет, революция возможна только в России, которая вспыхнет в результате германских побед. Он, Ленин, однако мечтал об издании международного социалистического журнала, при помощи которого он надеялся толкнуть весь европейский пролетариат на путь немедленной революции».[111]

Германское финансирование также получали национальные партии, выступавшие за отделение от Российской империи национальных окраин. Весной 1915 года эстонский социал-демократ Александр Кескюла имел в своем распоряжении примерно 50–60 тыс. американских долларов, полученных от немцев для финансирования большевистских изданий, пока они агитируют за поражение России в войне. Ленинская газета «Социал-демократ» печаталась в незначительном количестве и на дешевой бумаге. Отдельные экземпляры пересылались в Германию и там фотографическим способом перепечатывались на гильзовой бумаге в типографии германского морского министерства в большом количестве экземпляров. Отпечатанные газеты через Кескюлу отправлялись в Копенгаген и в Стокгольм, а оттуда частично пересылались в Россию.

В сентябре 1915 года Кескюла встретился с Лениным. 30 сентября он представил барону Гисберту фон Ромбергу, германскому послу в Швейцарии, подробный доклад о своих беседах с Лениным. По мнению Кескюлы, как сообщал Ромберг канцлеру Бетман-Гольвегу, было «необходимо, чтобы мы немедленно же оказали помощь революционерам ленинского движения в России. Он об этом лично доложит в Берлине… Мы должны действовать быстро, прежде чем социал-патриоты возьмут верх… Программа Ленина, конечно, не должна быть опубликована, во-первых, потому что ее опубликование раскрыло бы наш источник, но также и потому, что обсуждение ее в печати лишило бы ее ценности».[112]

Сам Ленин в письме к Горькому от 11 января 1916 года писал: «В силу военного времени я крайне нуждаюсь в заработке».[113] А в сентябре 1916 года в письме к Шляпникову он сообщал: «О себе лично скажу, что заработок нужен. Иначе прямо поколевать, ей-ей! Дороговизна дьявольская, а жить нечем».[114]

Швейцарский социал-демократ Карл Моор, работавший на немцев, передал большевистским представителям в Стокгольме деньги в сумме около 40 тыс. долларов. Но они тоже не поступили в Россию и частично были потрачены на проведение Третьей Циммервальдской конференции, а частично привезены в Советскую Россию Ганецким из Риги, где он служил торгпредом, только в 1920 году.

Нет, не в интересах германского или австрийского Генштаба действовал Ленин, а прежде всего в своих собственных. Его главный интерес был – взять власть в России, а потом, если повезёт и хватит времени, то и во всём мире. Разумеется, как и Великому Инквизитору у Достоевского, власть Ленину была нужна только затем, чтобы облагодетельствовать человечество, всех накормить, всё разделить по справедливости, всех сделать счастливыми, устроить царство небесное на земле. 17 октября 1914 года он писал в Стокгольм А.Г. Шляпникову, выполнявшему роль связного между Заграничным и Русским бюро ЦК РСДРП: «Неверен лозунг “мира” – лозунгом должно быть превращение национальной войны в гражданскую войну… Чтобы борьба шла по точной и ясной линии, нужен обобщающий её лозунг. Этот лозунг: для нас, русских, с точки зрения интересов трудящихся масс и рабочего класса России, не может подлежать ни малейшему, абсолютно никакому сомнению, что наименьшим злом было бы теперь и тотчас – поражение царизма в данной войне. Ибо царизм во сто раз хуже кайзеризма».[115]

Ильичу всё было совершенно ясно: поражение царской армии может привести к падению самодержавия и тем облегчит задачу русских революционеров. То, что при этом поражении погибнут сотни тысяч и даже миллионы русских солдат, Ленина волновало мало. Что могут значить какие угодно жертвы в сравнении с грядущим торжеством революции!

В статье «О лозунге «Соединенных Штатов Европы», впервые опубликованной 23 августа 1915 года в газете «Социал-демократ», Ленин впервые допустил, что социализм может первоначально победить в одной отдельно взятой стране, еще до наступления мировой пролетарской революции. Он утверждал: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств. Политической формой общества, в котором побеждает пролетариат, свергая буржуазию, будет демократическая республика, все более централизующая силы пролетариата данной нации или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму. Невозможно уничтожение классов без диктатуры угнетенного класса, пролетариата. Невозможно свободное объединение наций в социализме без более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми государствами».[116]

Здесь же говорится о возможности «экспорта революции» военным путем с помощью вооруженной силы той «одной отдельно взятой страны», где первой победит социалистическая революция. В 1920 году Ленин предпринял такую попытку во время советского наступления на Варшаву. При этом на штыках Красной Армии он рассчитывал принести революцию не только в Польшу, но и в Германию.

А пока вместо объединительного съезда руководителей РСДРП, за который ратовал Парвус, состоялась Циммервальдская конференция левых социалистов. Она прошла 5–8 сентября 1915 года в швейцарской деревне Циммервальд. На конференции была образована постоянная интернациональная социалистическая комиссия с временным секретариатом в Берне. Принятый конференцией манифест, автором которого был Троцкий, признал войну империалистической со стороны всех вовлечённых в неё стран, осудил социалистов, голосовавших за военные бюджеты и участвовавших в правительствах воюющих стран, и призвал «начать борьбу за мир без аннексий и контрибуций». «Такой мир, – говорилось в манифесте, – возможен только при осуждении всяких помыслов о насилии над правами и свободами народов. Занятие целых стран или их отдельных частей не должно вести к их насильственному присоединению. Никаких аннексий, ни открытых, ни скрытых, никаких насильственных экономических присоединений, которые вследствие неизбежно связанного с ними политического бесправия носят ещё более невыносимый характер».[117] Ленин же и его сторонники предлагали еще более радикальную резолюцию с лозунгом «превращения империалистической войны в войну гражданскую».

Ленин и его партия получали значительные денежные средства, имевшие своим первоисточником германское казначейство. Средства эти предназначались, прежде всего, для пропагандистской работы в России, издания легальных и нелегальных журналов и газет. Одним из промежуточных звеньев в цепи, по которой шли деньги, выступал Парвус (Гельфанд). Хотя сам Ильич не раз клеймил его как мошенника, оппортуниста и предателя и никакой симпатии к социал-демократу, превратившемуся в удачливого коммерсанта, не испытывал. Прямо Ленин не давал расписок, что получал немецкие деньги. На пути к большевикам германские марки проходили несколько фирм и банков в нескольких странах и обезличивались. Отмывать деньги тогда умели не хуже, чем теперь. Немцы нисколько не сомневались, что большевики будут потихоньку разлагать русский тыл и фронт. Дай Бог, эта работа приблизит революцию, а с ней – и победу Центральных держав. Предвидеть, что даже отпадения России от Антанты окажется недостаточно для германской победы, и в 1917 году было невозможно. Ленин же, заключая в 1918 году «похабный» Брестский мир, скорое поражение Германии и Австро-Венгрии просчитал весьма точно. И остался в выигрыше.

По оценке британско-чешского историка Збинека Земана, объем немецкого финансирования Парвуса в 1915–1918 годах мог достигать 60 млн золотых немецких марок (в 1914 году 1 германская марка стоила 46 копеек). Как считает историк, «значительная часть шла на организацию пропаганды в России, покупку сотен журналистов, финансовую поддержку партийных активистов. Позже деньги расходовались на выплаты бастовавшим рабочим. После марта 1917-го подавляющая часть средств расходовалась на большевистскую прессу… Ленин дистанцировался от операций Гельфанда и связей с ним. Он не доверял Парвусу. С другой стороны, он полностью доверял Радеку и Ганецкому, которые находились в Скандинавии и постоянно были в контакте с Лениным. Поэтому я полагаю, что Ленин знал об источниках денег. Но он не хотел формально иметь с этим ничего общего, позволив своим доверенным людям быть посредниками».

Нам эта сумма представляется завышенной, поскольку после победы Октябрьской революции 1917 года финансирование большевиков шло уже не через Парвуса, а по другим каналам, главным образом через германское посольство в Москве.

Жизнь в эмиграции заставляла Ленина экономить. После завершения какого-либо большого труда они с Надеждой Константиновной и ее матерью обычно уезжали отдохнуть на природу, но выбирали самые дешевые пансионы. М.И. Ульянова вспоминала о том, как питалась семья Ленина в эмиграции: «При усиленной мозговой и нервной работе, которую он вел, нужно было и усиленное питание. Между тем в этом отношении условия в заграничный период жизни Владимира Ильича были не вполне благоприятны. Правда, он пользовался там почти всегда домашним столом, но ввиду плохого материального положения и строгой экономии все было самое упрощенное и всего было в обрез. Суп варился нередко из кубиков Магги (сухой спрессованный вегетарианский суп), на второе бывали или мясные котлеты, или жареное мясо с овощами. Третьего не полагалось, вместо него пили чай. Все бывали сыты и питались, несомненно, лучше, чем многие и многие из эмигрантов, однако мне кажется, что для Владимира Ильича при той громадной затрате сил и нервов, которых стоила его работа, необходим был более разнообразный и легкий стол. Но в то время он и сам бы не допустил никаких лишних трат, и окружавшие его великолепно это сознавали. Помню, однако, с какой жадностью набросился Владимир Ильич на курицу, которую ему подали как-то в Петербурге, когда он вернулся туда в 1917 году. За границей он их не ел и на нас с сестрой произвел впечатление человека, питавшегося за границей далеко не удовлетворительно…

Живя в Цюрихе перед революцией, Владимир Ильич, впрочем, обедал не дома, а в студенческой столовой – за 60 сантимов обед! Он находил его вполне удовлетворительным, рассказывал товарищ Корнблюм. По существу же это была порядочная дрянь.

Обстановка жизни Владимира Ильича и Надежды Константиновны соответствовала их питанию. Они жили за границей до минимума скромно. В Мюнхене, Женеве, Лондоне, Париже они занимали обычно квартирку из двух комнат (в одной помещались Владимир Ильич и Надежда Константиновна, в другой – Елизавета Васильевна, мать Надежды Константиновны) и кухни, которая служила в то же время и столовой. Меблировка состояла из кроватей, простых столов, стульев и полок для книг. Когда Владимир Ильич в 1909 году снял в Париже более просторную квартиру, имея в виду, что с ним поселюсь и я, а также мать, которую он звал пожить с собой, квартирные хозяева были так поражены и шокированы нашей меблировкой (Ни одного дивана! Ни одного кресла или ковра!), что чуть не отказали Владимиру Ильичу от квартиры и согласились оставить ее за ним лишь при условии, что он заплатит вперед за четверть года… Скромность квартиры и обстановки Владимира Ильича поразила и товарища А. Догадова (Александр Иванович Догадов (1888–1937), слушатель школы в Лонжюмо, нарком труда Татарской АССР, расстрелян, реабилитирован. – Б. С.), приехавшего из Баку и жившего в Балаханах в рабочих казармах. После смерти матери Надежды Константиновны Ильичи жили уже в одной комнате и без кухни…»[118]

Глава пятая. Революция 1917 года

В.И. Ленин с группой русских политэмигрантов в Стокгольме в день проезда из Швейцарии в Россию. С фотографии В. Мальмстрема. 31 марта/13 апреля 1917.

Февральская революция 1917 года. Город Петроград. Вооруженные рабочие и солдаты петроградского гарнизона на улицах города в первые дни февральской революции. Дозорный автомобиль.

Ленин в гриме во время последнего подполья. Карточка на удостоверении на имя рабочего К. П. Иванова, по которому Ленин жил нелегально после июльских дней 1917 г.

19 января 1917 года Ленин писал большевику Вячеславу Алексеевичу Карпинскому: «В империалистской войне 1914–1917 годов, между 2-мя империалистскими коалициями, мы должны быть против “защиты отечества”, ибо (1) империализм есть канун социализма; (2) империалистская война есть война воров за добычу; (3) в обеих коалициях есть передовой пролетариат; (4) в обеих назрела социалистическая революция. Только поэтому мы против “защиты отечества”, только поэтому!!»[119]

В начале января 1917 года, выступая в цюрихском «Народном доме» с докладом о революции 1905–1907 годов, Ленин говорил только о том, что «ближайшие годы как раз в связи с этой хищнической войной приведут в Европе к народным восстаниям…» Однако на самом деле даже эти «ближайшие годы» для Ленина в тот момент растягивались в десятилетия. Потому что закончил он доклад пессимистически: «Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции…»[120] Похоже, Владимир Ильич не думал, что старт будущей европейской революции даст именно Россия и что до начала российской революции осталось меньше двух месяцев. Да и откуда ему было это знать, если связи с Россией почти не было, письма оттуда поступали очень редко, а по швейцарским или французским газетам никак нельзя было сделать вывод о скором пришествии русской революции.

19 февраля 1917 года Ленин писал Инессе: «Дорогой друг! Получили мы на днях отрадное письмо из Москвы (вскоре пошлём Вам копию, хотя текст и неинтересен). Пишут, что настроение масс хорошее, что шовинизм явно идёт на убыль и что наверное будет на нашей улице праздник. Организация-де страдает от того, что взрослые на фронте, а на фабриках молодёжь и женщины. Но боевое настроение-де от этого не понижается. Присылают копию листка (хорошего), выпущенного Московским бюро ЦК… Жив курилка! Трудно жить людям и нашей партии сугубо. А всё же живут».[121] То, что шовинизм среди рабочих шёл на убыль, открывало возможности для большевиков увеличить своё влияние и серьёзно потеснить меньшевиков-оборонцев. Под будущим праздником на своей улице Ленин подразумевал будущее доминирование его партии среди рабочих, что, правда, было отнюдь не тождественно скорому свержению самодержавия.

15 марта 1917 года в Швейцарии стало известно о русской революции. Эту весть принёс Ленину и Крупской польский социал-демократ М. Бронский. Днём он ворвался в их квартиру с радостным криком: «Вы ничего не знаете? В России революция!»[122]

Поздравляя Инессу с окончанием работы над переводами, Ильич сообщал: «Мы сегодня в Цюрихе в ажитации: от 15. III есть телеграмма в Zürcher Post и в Neue Zürcher Zeitung, что в России 14. III победила революция в Питере после 3-дневной борьбы, что у власти 12 членов Думы, а министры все арестованы. Коли не врут немцы, так правда. Что Россия была последние дни накануне революции, это несомненно. Я вне себя, что не могу поехать в Скандинавию!! Не прощу себе, что не рискнул ехать в 1915 году!»

Ленин был задним умом крепок, поскольку еще в январе сомневался, что доживет до русской революции. Теперь все мысли Ленина были направлены на скорейшее возвращение в Россию. И он уговаривал Инессу тоже ехать туда. Писал ей 18 марта: «Дорогой друг! Пишу в дороге: ездил на реферат. Вчера (субботу) прочёл об амнистии (объявленной Временным правительством для политических противников самодержавия и жертв религиозных преследований. – Б. С.). Мечтаем все о поездке. Если едете домой, заезжайте сначала к нам. Поговорим. Я бы очень хотел дать Вам поручение в Англии узнать тихонечко и верно, мог ли бы я проехать».[123]

На следующий день Ленин получил письма Инессы и имел с ней разговор по телефону. Он был разочарован и отправил Арманд ещё одно письмо на ту же тему: «Дорогой друг! Пишу Вам в ответ на сегодня полученные от Вас письма и по поводу беседы по телефону.

Не могу скрыть от Вас, что разочарован я сильно. По-моему, у всякого должна быть теперь одна мысль: скакать. А люди чего-то “ждут”!!..

Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем, ибо именно Англия не только конфисковала ряд моих писем в Америку, но и спрашивала (её полиция) папашу (российского социал-демократа М.М. Литвинова, ставшего позднее советским наркомом иностранных дел. – Б. С.) в 1915 году, переписывается ли он со мной и не сносится ли через меня с немецкими социалистами.

Факт! Поэтому я не могу двигаться лично без весьма “особых” мер.

А другие? Я был уверен, что Вы поскачете тотчас в Англию, ибо лишь там можно узнать, как проехать и велик ли риск (говорят, через Голландию: Лондон – Голландия – Скандинавия риск мал) и т. д.

Вчера писал Вам открытку с дороги, думая, что Вы несомненно уже думаете и решили ехать в Берн к консулу (за получением английской визы. – Б. С.). А Вы отвечаете: колеблюсь, подумаю.

Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да ещё бы! Терпеть, сидеть здесь…

Вероятно, у Вас есть причины особые, здоровье может быть нехорошо и т. д.

Попытаюсь уговорить Валю (В.С. Сафарову, жену хорошо известного Инессе по совместной поездке в Петербург Г.И. Сафарова. – Б. С.) поехать (она в субботу прибежала к нам после того, как год не была!). Но она революцией мало интересуется.

Да, чуть не забыл. Вот что можно и должно сделать тотчас в Кларане (там жила Инесса. – Б. С.): приняться искать паспорта (а) у русских, кои согласились бы дать свой (не говоря, что для меня) на выезд теперь другому лицу; (б) у швейцарок или швейцарцев, кои могли бы дать русскому.

Анну Евгеньевну (Константинович) и Абрама (большевика А.А. Сковно, которого ранее Инесса вместе с Крупской навещали в бернской больнице. – Б. С.) надо заставить тотчас идти в посольство (России. – Б. С.), брать пропуск (если не дадут, жаловаться телеграфно Милюкову и Керенскому) и ехать или, если не ехать, дать нам ответ на основании д е л а (а не слов): как дают и берут пропуск.

Жму руку.

Ваш Ленин

В Кларане (и около) есть много русских богатых и небогатых русских социал-патриотов и т. п. (Трояновский, Рубакин и проч.), которые должны бы попросить у немцев пропуска – вагон до Копенгагена для разных революционеров.

Почему бы нет?

Я не могу этого сделать. Я “пораженец”.

А Трояновский и Рубакин + К° м о г у т.

О, если бы я мог научить эту сволочь и дурней быть умными!..

Вы скажете, может быть, что немцы не дадут вагона. Давайте пари держать, что дадут!

Конечно, если узнают, что сия мысль от меня или от Вас исходит, то дело будет испорчено…

Нет ли в Женеве дураков для этой цели?..

В такие моменты, как теперь, надо уметь быть находчивым и авантюристом. Надо бежать к немецкому консулу, выдумывать личные дела и добиваться пропуска в Копенгаген, платить адвокатам цюрихским: дам 300 frs, если достанешь пропуск 4 немцев… Quant à moi je ne comprends rien, mais absolument rien…» («Что касается меня, то я ничего не понимаю, абсолютно ничего» (фр.). – Б. С.)[124]

В этом письме – весь Ленин. Люди, даже те, к кому вождь питает несомненную симпатию, для него – только средство для достижения определённых политических целей. В данном случае – для того, чтобы любой ценой как можно скорее добраться до России. И в выражениях Ильич, по обыкновению, не стесняется. Совершенно незнакомых людей, которых к тому же собирается использовать втёмную для получения заветных паспортов и пропусков, не задумываясь, называет «дурнями» и «сволочью». А ведь у них в связи с этим делом впоследствии могли быть крупные неприятности с полицией!

И, вполне возможно, что Ленин лукавил, когда писал Инессе, будто германские власти могут отказать в пропусках до Копенгагена, если узнают, что инициатива исходит от него. Вероятно, просто не хотел подчёркивать тот факт, что деятельность большевиков объективно была в интересах Германии. И ленинский расчёт, как известно, оказался верен. Слишком выгодно было немцам, чтобы пораженчески настроенные социал-демократы поскорее оказались в России и продолжили свою работу по разложению как армии, так и гражданского населения. Поэтому запломбированный вагон для проезда Ленина и его товарищей через Германию был, как известно, в конце концов предоставлен.

Среди «особых» мер, которые Ленин предполагал использовать для своего возвращения на родину, средства, словно позаимствованные из комедии масок. Например, в тот же день 19 марта он писал В.А. Карпинскому в Женеву: «Возьмите на своё имя бумаги на проезд во Францию и Англию, а я проеду п о н и м через Англию (и Голландию) в Россию.

Я могу одеть парик. Фотография будет снята с меня уже в парике, и в Берн в консульство я явлюсь с Вашими бумагами уже в парике.

Вы тогда должны скрыться из Женевы минимум на несколько недель (до телеграммы от меня из Скандинавии): на это время Вы должны запрятаться архисурьёзно в горах, где за пансион мы за Вас заплатим, разумеется.

Если согласны, начните немедленно подготовку самым энергичным (и самым тайным) образом, а мне черкните тогда во всяком случае».[125]

Что именно ответил Карпинский Ленину, неизвестно, но, скорее всего, мягко уклонился от участия в авантюре, которая лично ему могла стоить принудительной высылки из Швейцарии. Ленин же под своим именем ехать в Англию боялся, полагая, что его либо не впустят в страну, либо интернируют. Осторожный Вячеслав Алексеевич вернулся в Россию только в конце 17-го, уже после победы Октябрьской революции. Идея же с париком была использована Лениным позднее, летом и осенью 1917 года, когда пришлось скрываться от возможного суда по обвинению в шпионаже в пользу Германии.

Карпинский позднее вспоминал, что Ленин предлагал и довольно пикантный «план проезда для отдельных товарищей: выйти замуж за швейцарского гражданина и получить таким образом право проезда и в Германию, и в Россию».[126]

В уже упоминавшемся докладе в цюрихском «Народном доме» в январе 1917 года о революции 1905 года вождь большевиков искренне сокрушался: «Крестьяне сожгли до 2 тысяч усадеб и распределили между собой жизненные средства… К сожалению, крестьяне уничтожили тогда только пятнадцатую долю общего количества дворянских усадеб, только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить…»[127]

Теперь, думал Ленин, крестьяне своего не упустят и уничтожат уже всех помещиков – как класс. А уж потом землю у них самих можно будет забрать, объявив общенародной собственностью, и заставить крестьян на ней трудиться – как новых крепостных социалистического государства. Но для того, чтобы всерьёз бороться за власть, Ленину и другим руководителям большевиков надо было вернуться в Россию. А вернуться всё не получалось. Англия и Франция не пропускали. Германия колебалась. Вдруг путешественники по дороге развернут антивоенную пропаганду на территории Рейха, где народ уже сильно устал от войны и блокады. Или вообще осядут в Германии, добавив головной боли местной полиции.

Тем временем Парвус, заручившись согласием Генерального штаба, просил Ганецкого сообщить Ленину, что для него и Зиновьева в Германии будет устроен железнодорожный коридор, не уточняя, от кого именно исходит предложение. В Цюрих в качестве сопровождающего лица выехал компаньон Парвуса Георг Скларц.

Однако Гельфанд недооценил политической проницательности Ленина. Переданный через Зиновьева ответ Ленина в виде телеграммы Ганецкому гласил: «Письмо отослано. Дядя (т. е. Ленин. – Б. С.) хочет знать больше. Официальный проезд для отдельных лиц неприемлем. Пишите экспресс-почтой Варшавскому, Клусвег, 8».[128] А тут еще прибывший в Швейцарию Скларц весьма неуклюже предложил оплатить проезд двух большевиков, после чего Ленин прервал переговоры.

Владимир Ильич сразу понял, что его с Зиновьевым проезд через Германию будет возможен только с разрешения германских властей, причем для него было совершенно безразлично, кто именно инициировал разрешение, МИД или Верховное командование. Сам факт проезда двух большевистских лидеров через Германию способен был сильно их скомпрометировать. Поэтому Ленин предпочел ехать в составе большой группы социалистов, в которой большевики даже не составляли большинства. Если бы Ленин принял предложение Парвуса, он скомпрометировал бы себя в глазах соотечественников, и стал бы не нужен ни большевикам, ни немцам. Поэтому Ленин, Зиновьев и другие социалисты-эмигранты, находившиеся в Швейцарии, предпочли отказаться от услуг Парвуса действовать открыто и официально – через Комитет по возвращению русских эмигрантов на родину.

Наконец, компромисс был найден. 31 марта 1917 года Ленин телеграфировал видному швейцарскому социал-демократу и депутату парламента Роберту Гримму, выступавшему посредником в переговорах с германскими властями: «Наша партия решила безоговорочно принять предложение о проезде русских эмигрантов через Германию и тотчас же организовать эту поездку».[129] Речь шла всё о том же пломбированном вагоне. Кстати, эту идею предложил сам Ленин ещё тогда, когда надеялся проехать в Россию через Англию и писал Ганецкому: «Прошу сообщить мне… согласно ли английское правительство пропустить в Россию меня и ряд членов нашей партии… на следующих условиях: (а) Швейцарский социалист Фриц Платтен получает от английского правительства право провезти через Англию любое число лиц, независимо от их политического направления и от их взглядов на войну и мир; (б) Платтен один отвечает как за состав провозимых групп, так и за порядок, получая запираемый им… вагон для проезда по Англии. В этот вагон никто не может входить без согласия Платтена».[130] На практике эти условия пригодились Ганецкому и Платтену для переговоров с представителями не британского, а германского правительства.

Инесса приехала в Берн и присоединилась к отъезжающим. Перед отбытием, которое отложили до 9 апреля, всем пришлось подписать обязательство соблюдать условия проезда через Германию и всецело подчиняться распоряжениям Платтена. Кроме того, Ильича и других пассажиров пломбированного вагона предупредили, что Временное правительство грозит привлечь к суду по обвинению за государственную измену тех русских подданных, что будут возвращаться в Россию через Германию. По воспоминаниям немецкого социал-демократа Вильгельма Мюнденберга, Ленин всё время повторял: «Мы должны во что бы то ни стало ехать, хотя бы через ад».[131] А большевик П. Иоффе, находившийся в те дни в Цюрихе, утверждал: «На трусливые разговоры липовых интернационалистов о том, что немецкий кайзер, пропуская большевиков, имеет свои определённые цели, Ленин решительно отвечал: “Мне нет дела до целей кайзера. Какая, в конце концов, разница, чего он хочет? Я знаю одно – я должен быть там, а не здесь…»[132] Положим, о целях-то кайзера Ленин знал превосходно. Только дурак мог не догадываться об этих целях: использовать большевиков для разлагающей пропаганды, чтобы вывести Россию из войны. Но Владимир Ильич считал себя безмерно выше «липовых интернационалистов» и большой беды в победе Германии над Россией не видел, если такой ценой будет куплена победа социалистической революции.

Генерал Эрих Людендорф, выполнявший функции начальника штаба при фактическом главнокомандующем германской армией фельдмаршале Пауле фон Гинденбурге, вспоминал: «Помогая Ленину проехать в Россию, наше правительство приняло на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданным. Россию нужно было повалить».[133]

В действительности никакого «запломбированного вагона» не было. На самом деле с помощью эстонского социалиста Александра Кескюлы было достигнуто соглашение о том, что во время транзита через Германию социал-демократы не покинут поезд, а выехать из Швейцарии смогут только те, против кого не будет возражений со стороны германского Генерального штаба. В соглашении оговаривался и маршрут поезда. Всего в вагоне находились 33 человека. На практике выходить из поезда на станциях пассажирам разрешалось, чтобы посетить станционные буфеты. Поэтому из четырех дверей были опломбированы лишь три. Пломбировка должна была символизировать, что русские эмигранты не вступают на германскую территорию, иначе их пришлось бы интернировать, как подданных державы, с которой Германия находится в состоянии войны. 11 апреля 1917 года в телеграмме, посланной сопровождавшими путешественников двумя германскими офицерами, сообщалось: «Путешествие русских было исключительно приятным… От имени русских немецкому правительству была высказана большая благодарность за сотрудничество… В Берлине мы обеспечили детей молоком…»[134]

Через Германию ехали без приключений. Дорога заняла целых четыре дня. 13 апреля поезд прибыл в балтийский порт Засниц. Отсюда отправлялся паром в шведский порт Треллеборг. В шесть часов вечера пассажиры пломбированного вагона прибыли туда, а ночью уже обычный вагон обычного пассажирского поезда повёз их в Стокгольм. Там Ленина и его спутников встретили депутаты шведского риксдага Карлсон, Линдхаген, Штрем и др. До отхода поезда в Финляндию оставалось ещё некоторое время, и они вместе со шведскими друзьями решили прогуляться по городу. Тогда и был сделан исторический групповой снимок – единственный, на котором Арманд запечатлена вместе с Лениным (и Крупской).

На финской границе путешественники сели в финские повозки – вейки. На них добрались до ближайшей станции, где сели в вагоны третьего класса. Владимир Ильич и Надежда Константиновна не были в России десять лет, Инесса – четыре года. Впереди была триумфальная встреча в двенадцатом часу вечера 3/16 апреля на Финляндском вокзале в Петрограде и брошенный Лениным с броневика лозунг: «Да здравствует социалистическая мировая революция!»

А.Д. Нагловский вспоминал: «Теперь уже стало известным, что до приезда Ленина в Россию большевицкая партия пребывала в состоянии полной растерянности. Мне, как “очевидцу”, тогдашнему члену партии, остается этот факт только подтвердить: без директив “вождя” в 1917 году в партии шел невероятный разброд. Приезд Ленина считался совершенно необходимым, хотя надо сказать, что тогдашнее большинство видных партийцев ждало Ленина с опасениями, предчувствуя, что в этом хаосе Ленин сразу займет крайнюю атакующую позицию в отношении Временного правительства и Совета рабочих депутатов.

Таврический дворец тех дней, где заседал Совет, представлял тревожную картину. На трибунах – головка Совета: лидеры меньшевиков и эсеров. Где-то по кулуарам растерянно мечутся, мнутся, пробегают большевики – Стасова, Бубнов, Сталин, Каменев, Стеклов и другие. А зал залит революционной толпой, производившей, надо сказать, самое гнетущее впечатление. В большинстве это был, конечно, не народ, а большевицки настроенный охлос, на который и оперся в скором времени Ленин. Но пока что речами Чхеидзе, Церетели, Керенского даже в самом остром вопросе – о войне – этот охлос сдерживался все-таки на позициях оборончества, хоть и было ясно, что скрепы, пролегавшие от трибуны в зал, чрезвычайно хрупки. Хрупкость обнаруживалась ежечасно».[135]

Нагловскому запомнился приезд Ленина на Финляндский вокзал: «Приехавшего Ленина я увидел на вокзале. Этот приезд достаточно описан в литературе, и я не коснусь его подробностей. Скажу только, когда я увидел вышедшего из вагона Ленина, у меня невольно пронеслось: – «Как он постарел!» В приехавшем Ленине не было уже ничего от того молодого, живого Ленина, которого я когда-то видел и в скромной квартире в Женеве и в 1905 году в Петербурге. Это был бледный изношенный человек с печатью явной усталости.

Приняв поздравления, Ленин ответил на них известной демагогической речью. Для всех стало ясно, что Ленин совершенно готов к продолжению заговорщицкой борьбы. И он повел ее из дворца Кшесинской.

Впечатление о сильной «постарелости» Ленина подтвердилось и в последующие дни, когда я часто встречал его в этом дворце. Весь вид Ленина был резко отличен от прежнего. И не только вид. В обращении исчезли всякое добродушие, приветливость, товарищеская легкость. Ленин этого времени по всей своей цинической, замкнутой, грубоватой повадке казался заговорщиком «против всех и вся», не доверявшим никому, подозревавшим каждого и в то же время решившим всеми силами, не считаясь ни с чем, идти в атаку на захват власти».[136]

Тем не менее, по словам Нагловского, «Ленин был настолько уверен в себе, настолько «самодержавен», что сразу же перешел в атаку на оппозиционеров. Помню, как уже на первых собраниях во дворце Кшесинской он кричал – «Или теперь или никогда! Наш лозунг – вся власть советам! Долой буржуазное правительство!» – и перекосив лицо, картавя, в демагогической речи звал «идти с кем угодно, с улицей, с матросами, с анархистами», но идти на немедленный захват всей полноты власти! И в самое короткое время Ленин подмял под себя всю партию, чувствовавшую, что сил сопротивляться ему – нет, а без этого заговорщицкого кормчего она – ничто».[137]

1(14) марта 1917 г. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов издал «Приказ № 1» по гарнизону столицы, которым предписывалось: «Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах… и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов», а также избрать своих представителей в Петросовет и подчиниться ему «во всех своих политических выступлениях». Все оружие передавалось под контроль ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не могло выдаваться офицерам, «даже по их требованиям». В строю и на службе приказ требовал от солдат строжайшей дисциплины, но «вне службы и строя… солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане… Вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д. Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов».[138]

Хотя приказ формально был адресован лишь петроградскому гарнизону, очень быстро его приняла вся армия. «Приказ № 1» отвечал чаяниям измученных войной солдат. Они повсюду стали создавать свои комитеты, без санкции которых офицеры не могли командовать. Хотя уже 5 (18) марта Петроградский Совет выпустил приказ № 2, разъяснивший недопустимость выборности офицеров, такая практика получила широкое распространение, особенно в столице. Официально выборность начальства в армии ввели 2 (15) декабря 1917 г. большевики, чтобы окончательно ликвидировать старую армию. Но ликвидировать к тому времени было уже почти нечего. «Приказ № 1» резко ускорил ее разложение.

30 апреля 1917 года фон Ромберг из Берна сообщал канцлеру Бетману-Гольвегу: «Сегодня меня посетил Платтен, который сопровождал русского революционера Ленина и его последователей в их поездке через Германию, чтобы от их имени поблагодарить меня за услуги, оказанные им. К сожалению, Платтену запрещено было сопровождать его попутчиков в Россию. Он на границе был задержан английским офицером, который приостановил его разрешение на въезд. Ленину, с другой стороны, по словам Платтена, его сторонники устроили блестящую встречу. Можно сказать, что он имеет за собой три четверти петроградских рабочих. Труднее обстоит дело с пропагандой среди солдат, у которых еще сильно распространено мнение, что мы собираемся атаковать русскую армию. Как пойдет дальше развитие революции, пока еще не ясно. Возможно, что достаточно будет заменить отдельных членов Временного Правительства как Милюкова и Гучкова (военный министр. – Б. С.) социалистами.

Во всяком случае, абсолютно необходимо притоком из-за границы увеличить число безусловных друзей мира… Из замечаний Платтена стало ясным, что у эмигрантов нет достаточных средств для ведения своей пропаганды, в то время как средства их врагов безграничны. Фонды, которые были собраны для них, попали главным образом в руки социал-патриотов. Я постараюсь при помощи агента расследовать деликатный вопрос, возможно ли будет предоставить им эти средства так, чтобы их не смутить. А пока я был бы благодарен за сообщение по телеграфу о том, получают ли уже революционеры финансовую поддержку какими-либо другими путями». На докладе фон Ромберга есть следующая заметка представителя канцелярии Пурталеса: «Я говорил с Ромбергом. Этим вопрос, поднятый последним предложением его отчета, исчерпан».[139]

В письме Ганецкому от 5–6 мая (22–23 апреля) 1917 года, уже из Петрограда, Ленин писал: «Деньги (две тысячи) от Козловского получены. Пакеты до сих пор не получены… С курьерами дело наладить нелегко, но все же примем все меры. Сейчас едет специальный человек для организации всего дела. Надеемся, ему удастся всё наладить… Радеку шлём привет».[140] Как видим, получаемые суммы исчисляются немногими тысячами, но никак не десятками и сотнями тысяч рублей или марок.

Сразу после возвращения в Петроград Ленин ещё не обладал безусловным авторитетом в партии, хотя уже считался её признанным вождём. Такой авторитет пришёл после победы Октября и конечного успеха комбинации с Брестским миром. Но даже и тогда ему приходилось убеждать соратников, пусть даже безгранично верящих в его гениальность, а не диктовать им готовые решения. И многие решения Политбюро и ЦК принимались далеко не единогласно.

В апреле 1917 г. линию фронта перешел прапорщик Д. Ермоленко, находившийся в немецком плену. Он утверждал, будто получил приказ от германского командования вести агитацию в пользу сепаратного мира. При этом прапорщику сообщили, что такую агитацию вовсю ведут другие немецкие агенты, в частности, Ленин. Деньги же на эту агитацию большевики получают от бывшего русского социал-демократа коммерсанта Александра Парвуса через товарища Ленина польского социал-демократа Якова Ганецкого. Расследование вел следователь Павел Александров. Он пришел к выводу, что «вообще следствие не подтверждает указаний актов дознания, что, следовательно, указания эти ложны, и что поэтому виновность лиц, привлеченных по делу, не установлена».[141] В частности, бухгалтерская экспертиза доказала, что иностранный капитал не участвовал в издании «Правды». Александров отказался дать распоряжение об аресте Ленина. Тогда о вызове последнего на допрос дал указание Керенский. Ленин, однако, предпочел скрыться от следствия.

Впоследствии в германских архивах были найдены данные, что деньги для Ганецкого Парвус получал от германского Генерального штаба и что Ганецкий и Ленин вряд ли сомневались насчет происхождения этих денег. Большинство ученых полагает, что Ленин не был прямым немецким агентом, но что Германия снабжала его деньгами через посредников, поскольку деятельность большевиков по выводу России из войны объективно совпадала с немецкими интересами. В ноябре 1937 года Ганецкий в ходе «большой чистки» был расстрелян НКВД… как германский и польский шпион. Александрова за ведение дела о шпионаже большевиков в пользу Германии в июле 1940 года приговорили к расстрелу (данных о приведении приговора в исполнение нет).

В мае в Петрограде прошел первый всероссийский съезд крестьянских советов, а в июне – I Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов. Его участники 18 июня, в день начала наступления на Юго-Западном фронте, решили устроить демонстрацию с оборонческими лозунгами в поддержку правительства. В ней участвовало около полумиллиона человек. Однако к тому времени позиции партии Ленина в столице значительно укрепились. ЦК РСДРП (б) решило превратить демонстрацию, организованную съездом Советов в демонстрацию «за то, чтобы власть перешла к Совету», против лозунга: «Вся власть Учредительному собранию!» Поскольку эсеро-меньшевистское руководство Петросовета не хотело брать власть в свои руки, расчет большевиков был на то, что в случае успеха выступления рабочие и гарнизон Петрограда призовут их к руководству столичным Советом и страной.

Демонстрация прошла преимущественно под большевистскими лозунгами: «Против политики наступления!», «Пора кончить войну!», «Пусть Совет депутатов объявляет справедливые условия мира!» Меньшевик Николай Суханов свидетельствовал: «…Манифестация была грандиозна… в ней по-прежнему участвовал весь рабочий и солдатский Петербург… Опять большевики, – отмечал я, смотря на лозунги, – и там, за этой колонной, идет тоже большевистская… Как будто… и следующая тоже, – считал я дальше, вглядываясь в двигавшиеся на меня знамена и в бесконечные ряды, уходящие к Михайловскому замку, в глубь Садовой. «Вся власть Советам!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Мир хижинам, война дворцам!»

Так твердо и увесисто выражал свою волю авангард российской и мировой революции, рабоче-крестьянский Петербург… Положение было вполне ясно и недвусмысленно… Кое-где цепь большевистских знамен и колонн прерывалась специфическими эсеровскими и официальными советскими лозунгами. Но они тонули в массе… И снова, и снова, как непреложный зов самых недр революционной столицы, как сама судьба, как роковой Бирнамский лес (из шекспировского «Макбета». – Б. С.), двигались на нас: – Вся власть Советам! Долой десять министров-капиталистов!..»[142]

Большевиков в этот день поддержали демонстранты в Москве, Киеве, Харькове, Минске, Гельсингфорсе, Ревеле и ряде других городов. Непрочность власти коалиционного Временного правительства и потеря былой популярности эсеров и меньшевиков среди рабочих и солдат стали очевидны. Падение Временного правительства стало лишь вопросом времени.

О том, что «есть такая партия», Ленин сказал 4 июня 1917 г. на I Всероссийском съезде Советов во время выступления меньшевика Ираклия Церетели. Когда тот сказал, что в России нет партии, готовой взять на себя всю полноту власти, Ленин бросил реплику: «Есть!» В тот же день в своем выступлении Ленин коснулся этого эпизода: «Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: „Есть!»»[143]

В начале июля стало ясно, что наступление Юго-Западного фронта, на которое власти возлагали столько надежд, полностью провалилось. В этот момент во Временном правительстве наметился раскол. 2 июля из него решили выйти кадеты, протестуя против соглашения с Центральной Радой об учреждении на Украине в качестве высшего органа управления Генерального секретариата, то есть фактического признания широкой автономии этой страны (кадеты были за «единую и неделимую Россию»). Лишившись поддержки кадетских министров, подал в отставку князь Львов. Начался правительственный кризис. Он спровоцировал начало стихийных уличных выступлений в столице вечером 3 июля. Демонстранты шли под лозунгами: «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!», «Мир без аннексий!», «Долой Керенского и наступление!»

В ночь с 3-го на 4-е число руководство большевиков на экстренном заседании пришло к выводу, что сил для захвата власти еще мало. РСДРП (б) имело преобладающее влияние среди частей петроградского гарнизона, но опасалось, что Временное правительство сможет для подавления восстания вызвать достаточно войск с фронта или из провинции. Поэтому было решено возглавить стихийные антиправительственные протесты, но по возможности придать выступлению мирный характер. Всероссийский Центральный исполнительный комитет (ЦИК) Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполком Совета крестьянских депутатов расценили демонстрации 3 июля за призывы к «насилию над Советами» как «контрреволюционное дело» и запретили митинги и шествия в столице. Однако запрет никто и не думал соблюдать.

Н. Суханов так запомнил происшедшее 4 июля: «Я вошел в зал ЦИК… в зале было довольно много народа; было шумно. В другом конце стоял и горячо спорил с кем-то Луначарский… он бросил мне, не здороваясь, сердитым тоном вызова наивные слова оправдания: – Я только что привел из Кронштадта двадцать тысяч с о в е р ш е н н о  м и р н о г о  н а с е л е н и я…

Часу в десятом утра к Николаевской набережной, при огромном стечении народа, подплыло до 40 различных судов с кронштадтскими матросами, солдатами и рабочими. Согласно Луначарскому, этого «мирного населения» приплыло двадцать тысяч. Они были с оружием и со своими оркестрами музыки. Высадившись на Николаевской набережной, кронштадцы выстроились в отряды и направились… к дому Кшесинской, к штабу большевиков. Точного стратегического плана они, видимо, не имели; куда идти и что именно делать – кронштадтцы знали совсем не твердо. Они имели только определенное н а с т р о е н и е  п р о т и в Временного правительства и советского большинства. Но кронштадтцев вели известные большевики Рошаль и Раскольников. И они привели их к Ленину».[144] Кронштадтские матросы не знали, что большевистская партия приняла решение пока воздержаться от вооруженного захвата власти, и поэтому не имели инструкций, как действовать. Их прибытие способствовало стихийному восстанию пробольшевистски настроенных солдат гарнизона. Около 11 часов поднялся целиком 1-й пулеметный полк, отдельные подразделения 180-го и Волынского. На петроградских улицах возникли перестрелки между мятежниками и посланными против них верными правительству и Совету юнкерами, казаками и солдатами Семеновского полка. Однако, как признает Суханов, «о серьезной борьбе никто не думал. Обе стороны панически бросались врассыпную, кто куда, при первом выстреле. Пули в огромном большинстве своем доставались, конечно, прохожим. При встрече двух колонн между собою ни участники, ни свидетели не различали, где чья сторона. Определенную физиономию имели, пожалуй, только кронштадтцы. В остальном была неразбериха и безудержная стихия… Вдруг над Петербургом разразился проливной дождь. Минута – две – три, и «боевые колонны» не выдержали… солдаты-повстанцы разбегались, как под огнем, и переполнили собой все подъезды, навесы, подворотни. Настроение было сбито, ряды расстроены. Дождь распылил восставшую армию. Выступившие массы больше не находили вождей, а вожди – подначальных… Командиры говорили, что восстановить армию уже не удалось, и последние шансы на какие-нибудь планомерные операции после ливня совершенно исчезли. Но осталась разгулявшаяся стихия».[145] Около 5 часов кронштадтцы подошли к Таврическому дворцу, потребовали, чтобы к ним вышли министры-социалисты, и арестовали В. Чернова. Его с большим трудом освободил Л. Троцкий, заявивший: «Вы пришли объявить свою волю и показать Совету, что рабочий класс больше не хочет видеть у власти буржуазию. Но зачем мешать своему собственному делу, зачем затемнять и путать свои позиции мелкими насилиями над отдельными случайными людьми?»[146] После этого Раскольников отвел матросов от дворца.

По официальным данным, всего во время столкновений погибли 56 человек. Некоторые современники говорили о 700 убитых и раненых. Всего же 4 июля на улицы Петрограда вышло до 400 тысяч человек. Вечером были обнародованы данные о связях Ленина и других большевиков с германским генеральным штабом. Благодаря этому многие колеблющиеся полки гарнизона встали на сторону ЦИК и правительства. 5 июля юнкера разгромили редакцию «Правды». Накануне большевистский ЦК принял решение об организованном прекращении демонстрации, но, лишившись своего печатного органа, не смог информировать об этом всех участников выступлений. 6 июля, опираясь на прибывшие с фронта части, Временное правительство приступило к разоружению демонстрантов. Однако большинство из них смогли спрятать оружие или эвакуировать его в Кронштадт.

7 июля главой Временного правительства, где социалисты теперь оказались в большинстве, стал Керенский. Одним из первых его распоряжений явилось восстановление смертной казни на фронте. На пост Верховного Главнокомандующего был назначен 19 июля генерал Л. Корнилов – решительный сторонник наведения порядка в армии и в стране.

После того, как 4 июля большевикам не удалось взять власть с помощью вооружённой демонстрации сочувствующих им солдат и матросов, был выписан ордер на арест Ленина. Его обвиняли в шпионаже в пользу Германии и в организации попытки государственного переворота. Ленин ушёл в подполье. На его квартире провели обыск, арестовали Надежду Константиновну и мужа сестры Ленина Анны Марка Тимофеевича Елизарова, которого приняли за вождя большевиков. Потом разобрались и отпустили. Ленин же с Зиновьевым скрывался в шалаше в Разливе под Петроградом, а потом в Финляндии. В 1924 году Троцкий, которого в июле 1917 года арестовали, вспоминал: «После июльского восстания Ленин мне сказал: «Теперь они нас перестреляют. Самый для них подходящий момент». К счастью, нашим врагам не хватало еще ни такой последовательности, ни такой решимости». Троцкий и Раскольников добровольно явились для ареста, дабы продемонстрировать, что не чувствуют никакой своей вины в происшедшем.

Правительство устояло, поскольку большевики не имели еще четкого плана захвата власти и не смогли сорганизовать стихийные действия восставших. Однако большевистская партия сберегла свои кадры и приобрела ценный опыт. На свободе остались почти все руководители, а сочувствующие большевикам полки остались в Петрограде и сумели сохранить оружие. Июльские события стали как бы генеральной репетицией дней октябрьских. Для ВЦИК и Временного правительства победа оказалась пирровой.

В августе без Ленина прошёл VI съезд партии. Ленин и Зиновьев написали письмо съезду, в котором, в частности, говорилось: «Товарищи! Мы переменили своё намерение подчиниться указу Временного правительства о нашем аресте – по следующим мотивам. Из письма бывшего министра юстиции Переверзева, напечатанного в воскресенье в газете «Новое время», стало совершенно ясно, что «дело» о «шпионстве» Ленина и других подстроено совершенно обдуманно партией контрреволюции… Центральный Исполнительный Комитет, считающий себя полномочным органом русской демократии, назначил было комиссию по делу о шпионстве, но под давлением контрреволюционных сил эту комиссию распустил… Мы будем по мере наших сил по-прежнему помогать революционной борьбе пролетариата. Учредительное собрание, если оно соберется и будет созвано не буржуазией, – одно только будет правомочно сказать своё слово по поводу приказа Временного правительства о нашем аресте».[147]

С Лениным и VI съездом РКП(б) неожиданно оказывается связан знаменитый роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (1928–1940). В архиве Булгакова сохранилась вырезка из «Правды» от 6–7 ноября 1921 года с воспоминаниями Александра Васильевича Шотмана «Ленин в подполье (Июль – октябрь 1917 г.)». Там описывалось, как вождь большевиков летом и осенью 1917 года скрывался от Временного правительства, объявившего его немецким шпионом. Шотман, в частности, отмечал, что «не только контрразведка и уголовные сыщики были поставлены на ноги, но даже собаки, в том числе знаменитая собака-ищейка Треф, были мобилизованы для поимки Ленина» и им помогали «сотни добровольных сыщиков среди буржуазных обывателей». Эти строки заставляют вспомнить эпизод «Мастера и Маргариты», когда знаменитый милицейский пес Тузбубен безуспешно ищет Воланда и его подручных после сеанса черной магии в Театре Варьете. Кстати, полиция после февраля 1917 года была Временным правительством официально переименована в милицию, так что ищейку Треф, как и Тузбубена, правильно называть милицейской. Полицейских ищеек нередко назвали Треф, Трефа или Трефка, так как трефа по традиции – казенная масть. Вот что мы узнаем про этого пса в булгаковском романе: «Служащих попросили отправиться по своим местам и заняться делом, и через короткое время в здании Варьете появилось следствие в сопровождении остроухой, мускулистой, цвета папиросного пепла собаки с чрезвычайно умными глазами. Среди служащих Варьете тотчас разнеслось шушуканье о том, что пес – не кто другой, как знаменитый Тузбубен. И точно, это был он. Поведение его изумило всех. Лишь только Тузбубен вбежал в кабинет финдиректора, он зарычал, оскалив чудовищные желтоватые клыки, затем лег на брюхо и с каким-то выражением тоски и в то же время ярости в глазах пополз к разбитому окну. Преодолев свой страх, он вдруг вскочил на подоконник и, задрав острую морду вверх, дико и злобно завыл. Он не хотел уходить с окна, рычал, и вздрагивал, и порывался спрыгнуть вниз.

Пса вывели из кабинета и пустили его в вестибюль, оттуда он вышел через парадный вход на улицу и привел следовавших за ним к таксомоторной стоянке. Возле нее он след, по которому шел, потерял. После этого Тузабубен увезли».[148]

Храбрый и грозный пес Тузбубен и тот испугался могущественного Воланда.

События, описываемые Шотманом, очень напоминают своей атмосферой поиски Воланда и его свиты (после сеанса черной магии) и в еще большей степени действия в эпилоге романа, когда обезумевшие обыватели задерживают десятки и сотни подозрительных людей и котов: «Меры к ее поимке, как в Москве, так и за пределами ее далеко, были, конечно, приняты немедленные и энергичные, но, к великому сожалению, результатов не дали. Именующий себя Воландом со всеми своими присными исчез и ни в Москву более не возвращался и нигде вообще не появился и ничем себя не проявил. Совершенно естественно, что возникло предположение о том, что он бежал за границу, но и там нигде он не обозначился…

Но были и еще жертвы, и уже после того, как Воланд покинул столицу, и этими жертвами стали, как это ни грустно, черные коты.

Штук сто примерно этих мирных, преданных человеку и полезных ему животных были застрелены или истреблены иными способами в разных местах страны. Десятка полтора котов, иногда в сильно изуродованном виде, были доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один из ни в чем не повинных котов был приведен каким-то гражданином в милицию со связанными передними лапами…

Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли кое-кого из людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанными на короткое время оказались: в Ленинграде – граждане Вольман и Вольпер, в Саратове, Киеве и Харькове – трое Володиных, в Казани – Волох, а в Пензе, и уж совершенно неизвестно почему, – кандидат химических наук Ветчинкевич… Правда, тот был огромного роста, очень смуглый брюнет».[149]

Александр Васильевич Шотман также цитирует слова Я.М. Свердлова на VI съезде партии о том, что «хотя Ленин и лишен возможности лично присутствовать на съезде, но невидимо присутствует и руководит им». Точно таким же образом Воланд, по его собственному признанию Берлиозу и Бездомному, незримо лично присутствовал при суде над Иешуа, «но только тайно, инкогнито, так сказать», а писатели в ответ заподозрили, что их собеседник… немецкий шпион.

Шотман рассказывает, как, скрываясь от врагов, изменили внешность Ленин и находившийся вместе с ним в Разливе Г.Е. Зиновьев: «Тов. Ленин в парике, без усов и бороды был почти неузнаваем, а у тов. Зиновьева к этому времени отросли усы и борода, волосы были острижены, и он был совершенно неузнаваем». Возможно, именно поэтому бриты у Булгакова и профессор Персиков и профессор Воланд, а сходство с Зиновьевым в «Мастере и Маргарите» внезапно обретает кот Бегемот – любимый шут Воланда, наиболее близкий ему из всей свиты. Полный, любивший поесть Зиновьев, в усах и бороде, должен был приобрести нечто кошачье в облике, а в личном плане он в самом деле был самым близким Ленину из всех лидеров большевиков. Кстати, сменивший Ленина Сталин к Зиновьеву и относился как к шуту, хотя впоследствии, в 30-е годы, не пощадил его.

Шотман, бывший вместе с Лениным и в Разливе, и в Финляндии, вспоминал одну из бесед с вождем: «Я очень жалею, что не изучил стенографии и не записал тогда все то, что он говорил. Но… я убеждаюсь, что многое из того, что произошло после Октябрьской революции, Владимир Ильич еще тогда предвидел». В «Мастере и Маргарите» подобным даром предвидения наделен Воланд.

По согласованию с Керенским Корнилов в августе стягивал войска к Петрограду, чтобы разоружить ненадежный столичный гарнизон. Однако планы у генерала шли значительно дальше, чем у премьера. Он собирался установить военную диктатуру, чтобы довести войну до победного конца. В июле Корнилов говорил командующему Юго-Западным фронтом А.И. Деникину: «Нужно бороться, иначе страна погибнет… В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства. Но нет: эти господа слишком связаны с Советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть. Тогда я поведу борьбу. Нам нужно довести страну до Учредительного собрания, а там пусть делают, что хотят: я устранюсь и ничему препятствовать не буду».[150] А начальнику штаба Ставки А.С. Лукомскому новый главковерх признавался: «Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде и не собрался».[151]

25 августа Корнилов двинул на Петроград части 3-го конного корпуса и кавказскую туземную дивизию. На следующий день он телеграфировал управляющему военным министерством эсеру Б.В. Савинкову, что 28 августа войска прибудут в город, который 29-го надо объявить на военном положении. Генерала поддерживало офицерство и промышленно-финансовые круги во главе с П.П. Рябушинским, видевшие единственное спасение от анархии в военной диктатуре. Один из заговорщиков, обер-прокурор Синода в первом Временном правительстве В.Н. Львов, вечером 26-го передал от имени главковерха ультимативные требования передачи Корнилову всей полноты власти и немедленной отставки правительства. Керенский притворился, что согласен уйти в отставку, попросил Львова изложить ультиматум письменно и получил таким образом разоблачающий Корнилова документ. Затем по прямому проводу, представившись Львовым, заставил Корнилова подтвердить требование отставки и приезда в Могилев. Львов был арестован, а Корнилов утром 27-го был снят с должности. Он был потрясен, поскольку после вчерашнего разговора верил, что Керенский капитулировал.

На сторону Временного правительства стал профсоюз железнодорожников Викжель, блокировавший движение корниловских эшелонов на Петроград. Большевики тоже поддержали Керенского, которого считали меньшим злом по сравнению с Корниловым, а правительство выпустило из тюрем их товарищей, задержанных после июльских событий. Под влиянием делегации Всероссийского Мусульманского Совета командование и комитет туземной дивизии постановили: «…Единственное назначение полков туземной дивизии… защищать Родину от внешнего врага и ни в коем случае не служить орудием политической борьбы какой бы то ни было партии». Участие в корниловском мятеже было сочтено наносящим «непоправимый ущерб идее объединения и национального самоопределения всех горцев».[152] Части 3-го корпуса оказались полностью деморализованы. Командовавший походом на Петроград генерал А. Крымов был 30 августа арестован казаками совместно с Советом города Луги и препровожден в Петроград, где после разговора с Керенским, не вынеся унизительности своего положения, застрелился. Покинутый всеми Корнилов был взят под стражу в Ставке 31 августа генералом М. Алексеевым, ставшим на короткое время начальником штаба при новом главковерхе Керенском.

Мятеж провалился главным образом потому, что его цели слишком явно не соответствовали тяге основной массы солдат и казаков к скорейшему окончанию войны. Начались самосуды над офицерами. 30 августа произошло избиение офицеров в Выборге толпой солдат и матросов. Затем расправы перекинулись на Гельсингфорс и другие финские города. Всего здесь было убито 25 офицеров.

Неудача корниловского выступления ознаменовала собой начало агонии Временного правительства. Теперь солдаты во всех офицерах видели корниловцев и либо расправлялись с ними, либо, в лучшем случае, изгоняли из частей. Армия утратила остатки боеспособности. Большевики же своим участием в подавлении корниловского мятежа подняли свою популярность в рабочей и солдатской среде. Под их контроль перешли Советы крупнейших городов. 2 сентября большевики завоевали большинство в Петросовете, председателем которого вскоре стал Троцкий.

Находясь в подполье, Ленин в августе-сентябре написал книгу «Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции», которая была издана уже в 1918 году. Там он доказывал, что после социалистической революции должен произойти «слом старой государственной машины» и построение новой, уже на совершенно другой классовой основе: «Рабочие, завоевав политическую власть, разобьют старый бюрократический аппарат, сломают его до основания, не оставят от него камня на камне, заменят его новым, состоящим из тех же самых рабочих и служащих, против превращения коих в бюрократов будут приняты тотчас меры, подробно разобранные Марксом и Энгельсом: 1) не только выборность, но и сменяемость в любое время; 2) плата не выше платы рабочего; 3) переход немедленный к тому, чтобы все исполняли функции контроля и надзора, чтобы все на время становились „бюрократами“ и чтобы поэтому никто не мог стать „бюрократом“.[153]

Перед самой Октябрьской революцией, в статье «Удержат ли большевики государственную власть?», опубликованной 1 (14) октября 1917 года, он писал: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. И в этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось созидательными рабочими и солдатами и чтобы начато было немедленно, т. е. к этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту».[154]

На практике кухарки, даже получившие образование, в советскую номенклатуру не входили. Партийный и государственный аппарат после победы Октябрьской революции составили по большей части выходцы из интеллигенции и мелкой буржуазии хотя бы с минимальным образовательным цензом.

Ленин вернулся в Петроград 7 октября 1917 года. Поселился на Сердобольской улице в квартире большевички Маргариты Васильевны Фофановой. Путь в Петроград оказался непрост. Сперва Ленин перебрался в Выборг. Давший ему приют в этом городе финский социал-демократ Ю.К. Латукка вспоминал: «В субботу 7/20 октября прибыл наконец долгожданный Эйно Рахья с поручением от ЦК партии доставить Ленина в Петроград. Времени не стали терять. Смастерили парик, сделавший нашего Владимира Ильича неузнаваемым – финским пастором… Они сели на трамвай и скоро были на вокзале. Поезд в 2 часа 35 минут дня дал свисток – “Октябрьская революция” была на пути в Россию. На станции Райвола наши путешественники оставили площадку вагона; часа через два Владимир Ильич на тендере паровоза, на котором машинистом был Ялава, с Эйно Рахья в первом вагоне поезда переехали границу и на станции Ланская оставили поезд».[155] Тут Латукка немного ошибся. Действительно, ближайшей к Сердобольской улице станцией была Ланская. Но за несколько дней до возвращения Ленина Крупская проделала путь по предполагаемому маршруту и выяснила, что Ланская расположена на высоком пригорке. Поэтому все приезжающие сразу бросаются в глаза, когда спускаются в город. Решено было, что Ильич выйдет на предыдущей станции Удельная, а до Сердобольской улицы доберётся пешком.

Далее последовало свержение Временного правительства в результате Октябрьской революции и созыв и разгон большевиками Учредительного собрания. 25 октября на открывшемся II Всероссийском съезде Советов были приняты подготовленные Лениным декреты о мире и о земле, и образовано правительство – Совет народных комиссаров во главе с Лениным.

Глава шестая. У власти

Революционер, политический деятель, лидер большевистской революции, глава советского правительства (1917–1924) Владимир Ильич Ленин (Ульянов) (1870–1924). Петроград. Смольный. Фотограф М.С.Наппельбаум. Январь 1918 г.

Гражданская война и иностранная интервенция в России 1917–1922 гг. Красноармейцы на привале читают революционную газету «К победе!».

Надежда Константиновна Крупская на митинге в 250-м стрелковом полку, отправляющемся на Южной фронт.

10 ноября 1917 года немецкий поверенный в делах в Копенгагене князь Густав Александр цу фон Сайн-Витгенштейн телеграфировал в Берлин: «…Ленину нужна поддержка Германии для осуществления его программы. Она будет в основном состоять в том, чтобы германское правительство публично признало себя причастным к существовавшим до сих пор военным целям партий большинства. Так как эти военные цели в основном совпадают с целями максималистов, Ленин может предложить союзникам начать на этой базе переговоры, и, в случае отказа, Россия может отказаться от обязательств перед Антантой…»[156]

В тот же день, 10 ноября, заместитель статс-секретаря германского МИДа барон Хильмар фон дем Буше-Хадденхаузен телеграфировал в Стокгольм для К. Рицлера, советника посольства, командированного из Берлина для переговоров с новым правительством России о перемирии: «Половина требуемой суммы будет взята в воскресенье фельдъегерем. Остаток – во вторник. Если нужно, имеются дополнительные суммы. Если необходимо выслать еще военные займы, сообщите, пожалуйста, в мелких или крупных купюрах. Расписку в получении пришлите Бергену».[157]

Теперь деньги нужны были не для пропаганды, тем более что большевики контролировали Петроградское телеграфное агентство и постепенно ставили под свой контроль или закрывали оппозиционные им газеты. Деньги теперь требовались на содержание самого большевистского правительства, в том числе для того, чтобы преодолеть саботаж среди чиновников.

16 ноября 1917 года Ромберг телеграфировал в Берлин из Берна: «Байер просит сказать Нассе, что из Стокгольма получена следующая телеграмма: «Выполните, пожалуйста, немедленно ваше обещание. Основываясь на нем, мы связали себя обязательствами, потому что к нам предъявляются большие требования. Воровский». Байер дал мне знать, что это сообщение делает его поездку на север еще более необходимой».[158]

28 ноября 1917 года большевики уже прямо попросили Берлин о срочной финансовой помощи. В этот день Буше переслал посланнику в Берне телеграмму Бергена: «Согласно информации, полученной здесь, правительству в Петрограде приходится бороться с большими затруднениями. Желательно поэтому, чтобы им были посланы деньги».[159] И Германия эту помощь предоставила, благо для этих целей уже имелось 15 млн. марок.

Сколько же денег было передано Германией правительству Ленина после его прихода к власти? Германский социал-демократ Эдуард Бернштейн, занимавший одно время пост заместителя министра финансов в германском правительстве после революции, указал на связь Ленина с немцами в статье «Темная история», опубликованной 14 января 1921 года в утреннем выпуске газеты Vorwärts: «Известно, и лишь недавно это вновь было подтверждено генералом Гофманом, что правительство кайзера по требованию немецкого генерального штаба разрешило Ленину и его товарищам проезд через Германию в Россию в запломбированных салон – вагонах с тем, чтобы они могли в России вести свою агитацию… Антанта утверждала и утверждает до сих пор, что кайзеровская Германия предоставила Ленину и товарищам большие суммы денег, предназначенных на агитацию в России. Действительно, Ленин и его товарищи получили от кайзеровской Германии огромные суммы. Я узнал об этом еще в конце декабря 1917 года. Через одного друга я осведомился об этом у некоего лица, которое вследствие своих связей с различными учреждениями должно было быть в курсе дела, и получил утвердительный ответ. Правда, тогда я не знал размера этих сумм и кто был посредником при их передаче. Теперь я получил сведения от заслуживающего доверия источника, что речь идет о суммах почти неправдоподобных, наверняка превышающих 50 миллионов немецких золотых марок, так что ни у Ленина, ни у его товарищей не могло возникнуть никаких сомнений относительно источников этих денег».[160]

Статья Бернштейна вызвала протесты германских коммунистов, обвинивших его в клевете и потребовавших у МИДа официального ответа по вопросу о финансировании Германией большевиков. Первоначально МИД постарался уйти от прямого ответа. Тогда Бернштейн, которого германские коммунисты грозились привлечь к суду за клевету, опубликовал вторую статью – «Немецкие миллионы Ленина», где утверждал:

«На запрос правительству коммуниста В. Дювеля относительно выдвинутого мною утверждения о выдаче Ленину и его товарищам 50 миллионов марок министерство иностранных дел дало именно тот ответ, какой предполагала расплывчатая формулировка вопроса. МИД заявил, что в его документах нет никаких указаний на то, что МИД дал согласие на поддержку Ленина и его товарищей немецкими военными властями.

Если бы газета «Роте фане» (издававшаяся германскими коммунистами. – Б. С.) была заинтересована в том, чтобы выяснить правду, а не осыпать меня ругательствами, она бы на это возразила министерству, что в его ответе обойдена суть вопроса…

Этот ответ отрицает то, чего я не утверждал, зато тщательно обходит всякое высказывание о том, соответствует ли действительности или нет сказанное мною…. В ответе даже не сказано, что министерству ничего не известно об этом деле. В ответе лишь говорится, что в документах МИД на эту тему ничего нет. Но на войне происходит множество событий, которые никоим образом не отражаются в документах правительственных учреждений… Не разделяя приверженности «Роте фане» к судам, я более всего желал бы представить этот случай на рассмотрение международного следственного комитета, составленного исключительно из социалистов. Но поскольку создание такого комитета – дело чрезвычайно трудное и может занять еще много месяцев… я решил выбрать другой путь. Сразу после нового собрания рейхстага я обращусь к нему с запросом передать это дело, с целью ускоренного рассмотрения, второму подкомитету комитета по расследованию возникновения войны…».[161]

Не удовлетворившись двумя статьями, Бернштейн опубликовал еще и специальное заявление: «Все время войны я придерживался принципа, что не могу использовать для атаки такие обвинения прессы Антанты, если только их подлинность не может быть установлена вне всяких сомнений. И лишь когда совсем недавно некий чрезвычайно осведомленный и заслуживающий доверия немец подтвердил то, что стало мне известно в конце 1917 года, и к тому же уточнил размер сумм, я счел своим долгом довести дело до сведения общественности и особенно социалистического Интернационала.… Пока же я ограничусь заявлением, что я не для того обнародовал это дело, чтобы его снова замолчали или направили бы по ложному пути. Вопрос должен быть сформулирован гораздо более определенно, более прямо».[162]

К этому можно добавить еще одну неопубликованную при жизни архивную запись рассказа Бернштейна, где он раскрывает имена своих информаторов и действительное время получения информации о финансировании большевиков немцами: «О получении большевиками денег от германского правительства я услышал на заседании комиссии рейхстага в 1921 году. Заседание комиссии, обсуждавшее вопросы внешней политики, состоялось под председательством депутата рейхстага проф. Вальтера Шюкинга. На заседании присутствовали, кроме членов рейхстага, высокие чины министерства иностранных дел и военного министерства. По окончании официальной части собрания состоялся свободный обмен мнениями между присутствующими. Во время этих бесед один из членов комиссии громко заявил другому: «Ведь большевики получили 60 миллионов марок от германского правительства». Я тогда спросил сидевшего возле меня легационсрата Эккерта (впоследствии посланника), соответствует ли это заявление действительности. Господин Эккерт это подтвердил. На другой день я посетил проф. Шюкинга как председателя комиссии и, рассказав ему о разговоре относительно упомянутых 60 млн. марок, спросил, известно ли ему что-нибудь об этом. На это он мне ответил, что и ему известен факт выдачи этой суммы большевикам».[163]

Партия Ленина пришла к власти под лозунгом: «Мир без аннексий и контрибуций!» И первым постановлением новой власти стал Декрет о мире, содержащий обращение ко всем воюющим странам немедленно начать мирные переговоры: «Продолжать эту войну из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, правительство считает величайшим преступлением против человечества и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на… равно справедливых для всех без изъятия народностей условиях».[164] 7 (20) ноября 1917 года нарком иностранных дел Лев Троцкий обратился к государствам Антанты и Четверного союза с предложением заключить общий мир. Через два дня советское правительство призвало все солдатские комитеты и всех солдат самостоятельно устраивать локальные перемирия. С этого момента на фронтах России со странами германского блока было фактически установлено прекращение огня.

Страны Антанты отвергли предложение о перемирии и мирных переговорах, а Германия и ее союзники, надеясь избавиться от русского фронта, его приняли. 20 ноября (3 декабря) начались переговоры в Брест-Литовске советской делегации во главе с Адольфом Иоффе с представителями Четверного союза. Немецкую делегацию возглавлял начальник штаба Восточного фронта М. Гофман. 2 (15) декабря было заключено официальное перемирие. 9 декабря открылась мирная конференция, на которой немецкую делегацию возглавил статс-секретарь министерства иностранных дел Рихард фон Кюльман, австрийскую – министр иностранных дел граф Оттокар фон Чернин. Центральные державы формально соглашались на мир без аннексий и контрибуций, но лишь при условии, что такую же позицию займут и государства Антанты. Однако при этом Германия настаивала на сохранении своих колоний и считала, что оккупация Польши, Литвы и Курляндии должна продлиться до заключения всеобщего мира.

Ленин считал, что для окончательной победы коммунизма в России необходима победа пролетарской революции во всем мире. Еще в 1906 году в «Докладе об объединительном съезде РСДРП» он утверждал: «<…> Русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить. Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы. Победить она может, ибо пролетариат вместе с революционным крестьянством может составить непреоборимую силу. Удержать за собой победы она не может, ибо в стране с громадным развитием мелкого хозяйства мелкие товаропроизводители (крестьяне в том числе) неизбежно повернут против пролетария, когда он от свободы пойдет к социализму. Чтобы удержать за собой победу, чтобы не допустить реставрации, русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть: социалистический пролетариат на Западе».[165] Здесь очень характерно противопоставление свободы и социализма.

27 декабря 1917 г. (9 января 1918 г.) советскую делегацию возглавил Троцкий. Ленин сказал ему: «Для затягивания переговоров нужен затягиватель».[166] Такой и была одна из функций Троцкого в Бресте. Другая, не менее важная, заключалась в пропаганде на конференции идей мировой пролетарской революции, поскольку подробные отчеты о конференции публиковались в германских и австро-венгерских газетах, и таким образом выступления Троцкого с фактическим призывом к мировой революции становились известны местным рабочим.

Насчет возможности продолжать войну Ленин и Троцкий нисколько не заблуждались. Лев Давыдович вспоминал: «Когда я в первый раз проезжал через линию фронта на пути в Брест-Литовск, наши единомышленники в окопах не могли уже подготовить сколько-нибудь значительной манифестации протеста против чудовищных требований Германии: окопы были почти пусты». Троцкий надеялся, что германское командование не рискнет двинуть войска в бой против предлагающей мир советской России и рассчитывал, что революция в Германии грянет в ближайшие месяцы (потому большевики и затягивали переговоры). Он считал необходимым опровергнуть слухи о сговоре большевиков с германским правительством, распространявшиеся среди мировой социал-демократии. Для этого Троцкий изобрел формулу: «войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем». Ленин боялся, что немцы все-таки возобновят наступление. Троцкий заявил: «Тогда мы вынуждены будем подписать мир. Но тогда для всех будет ясно, что у нас нет другого исхода. Этим одним мы нанесем решительный удар легенде о нашей закулисной связи с Гогенцоллерном. – Конечно, тут есть свои плюсы. Но это слишком рискованно. Если бы мы должны были погибнуть для победы германской революции, мы были бы обязаны это сделать. Германская революция неизмеримо важнее нашей. Но когда она придет? Неизвестно. А сейчас нет ничего более важного на свете, чем наша революция. Ее надо обезопасить во что бы то ни стало».[167]

Троцкому удалось убедить в правильности своей точки зрения большинство членов ЦК. 27 января (9 февраля) советской стороне был предъявлен ультиматум. Германия требовала признать, что все оккупированные территории «впредь не будут подлежать территориальному верховенству России. Из факта их принадлежности к бывшей Российской империи для них не будут вытекать никакие обязательства по отношению к России. Будущая судьба этих областей будет решаться в согласии с данными народами, а именно на основании тех соглашений, которые заключат с ними Германия и Австро-Венгрия».[168] В тот же день государства Четверного союза заключили мирный договор с Украиной, признав ее независимость. Правительство украинской Центральной Рады, к тому времени изгнанное советскими войсками из Киева, обязалось поставлять Германии и Австро-Венгрии остро необходимое сырье и продовольствие в обмен на военную помощь. 28 января (10 февраля) Троцкий отверг германский ультиматум и официально объявил: «Отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия со своей стороны объявляет состояние войны прекращенным. Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту».[169]

Германская сторона сочла, что отказ от подписания мира дает достаточно оснований для прекращения перемирия. 18 февраля немецкие и австро-венгерские войска начали наступление и быстро продвигались вперед, практически не встречая сопротивления. 24 февраля немцы заняли Псков, 1 марта – Киев, 3 марта – Нарву. На Украине интервенты 29 апреля свергли Центральную Раду и привели к власти генерала царской армии Павла Скоропадского, провозглашенного «гетманом всея Украины».

Петроград решено было не брать, поскольку сил для оккупации всей Европейской России у Германии и ее союзников не было, а по сравнению с хаосом предпочтительнее было иметь все же правительство большевиков, от которого ожидали поставок сырья и продовольствия и выплаты контрибуции золотом после неизбежного заключения мира. Теперь Троцкий всецело поддержал Ленина в вопросе о необходимости достижения мира любой ценой. 19 февраля советская сторона заявила о принятии прежних германских условий. Однако 21 февраля немцы выдвинули новые, гораздо более тяжелые. 3 марта новый глава советской делегации Григорий Сокольников подписал Брестский договор, отказавшись от каких-либо дискуссий по отдельным статьям. Германия удерживала за собой все оккупированные территории до заключения всеобщего мира, а Россия навсегда отказывалась от Польши и Прибалтики и должна была признать независимость Украины и Финляндии, где находились германские войска. Турции возвращались Батум, Ардаган и Карс. В дальнейшем немцы заняли также Крым и Ростов-на-Дону, а в конце мая по просьбе меньшевистского правительства вошли в Грузию, турки же вместе с азербайджанскими войсками в середине сентября заняли Баку. Кроме того, по дополнительному договору от 27 августа 1918 года Германия должна была получить контрибуцию в 6 млрд марок. В реальности ничего из этой суммы Германия не получила. Наоборот, золото текло в обратном направлении – из Германии в Россию, пусть и не в таком количестве.

Основные траты на Россию Германия произвела после победы большевистской революции 8 ноября 1917 года, но при этом деньги шли не столько на пропаганду, сколько на непосредственное финансирование деятельности правительства Ленина – Совета народных комиссаров.

С 8 ноября 1917 года немцы стали оказывать систематическую финансовую помощь большевистской партии, уже захватившей власть в Петрограде. Эта помощь оказывалась ими вплоть до октября 1918 года и составила, как говорилось ранее, до 60 млн. марок. По всей вероятности, фактически переданная сумма была несколько меньше, поскольку последний кредит в 40 млн. марок, открытый германскому посольству в Москве в начале июня 1918 года, не удалось полностью использовать из-за военного поражения и революции в Германии.

13 ноября 1918 года после капитуляции Германии Брестский мир был аннулирован. Ленин называл его «несчастным миром» и рассматривал как необходимую передышку для становления новой власти. На VII экстренном съезде партии, созванном 6 марта 1918 года для рассмотрения договора с Центральными державами, он убеждал своих товарищей: «Никогда в войне формальными соображениями связывать себя нельзя. Смешно не знать военной истории, не знать того, что договор есть средство собирать силы… Некоторые определенно, как дети, думают: подписал договор, значит, продался сатане, пошел в ад. Это просто смешно, когда военная история говорит яснее ясного, что подписание договора при поражении есть средство собирания сил».[170] Ленин был уверен, что скорая революция в Германии превратит Брестский договор в клочок бумаги, и не ошибся в расчетах.

Лозунг созыва Учредительного собрания – представительного органа, чьей задачей должна стать выработка формы государственного правления и конституции – присутствовал в программе Российской Социал-демократической партии с 1903 года, равно как и в программных документах партии социалистов-революционеров. В 1917 году в «Апрельских тезисах» Ленин от него отказался, выдвинув другой: «Вся власть Советам!» Лидер большевиков убедил своих товарищей, что Советы гораздо проще поставить под свой контроль и сделать орудием захвата власти, чем избираемое всеобщим прямым, равным и тайным голосованием собрание. «Апрельские тезисы» Ленин обнародовал, выступая перед петроградскими большевиками 4 апреля 1917 года, на следующий день после своего возвращения. Он также объявил лозунг: «Никакой поддержки Временному правительству» и провозгласил курс на перерастание буржуазной революции в социалистическую, имеющую целью свержение буржуазии и переход власти к Советам и пролетариату с последующей ликвидацией армии, полиции и чиновничества. Ленин потребовал усиления антивоенной пропаганды, что должно было привлечь к большевикам симпатии солдатских масс и настроить их против Временного правительства, собиравшегося продолжать войну до победного конца.

Временное правительство, официально ограничивая время своей деятельности до созыва Всероссийского Учредительного собрания, не торопилось с назначением даты выборов. Оно опасалось, что среди депутатов возобладают сторонники радикальных преобразований государственного строя и аграрной сферы. Это казалось особо опасным в условиях войны с Германией, так как могло спровоцировать еще одну войну – гражданскую. Правительство князя Г.Е. Львова, а потом Керенского пыталось оттянуть созыв Учредительного собрания до окончания боевых действий или по крайней мере до решительного перелома в них в пользу Антанты. Однако идея Учредительного собрания была популярна в массах. С ним связывали надежды на выход из все углублявшегося политического и экономического кризиса. Солдаты верили, что Учредительное собрание даст им мир, крестьяне ждали, что оно даст, наконец, землю. Поэтому Временное правительство, теряя контроль над ситуацией в стране, несколько раз перенося сроки его созыва, в конце концов вынуждено было 9 августа назначить выборы в Учредительное собрание на 12 (25) ноября 1917 г., а днем начала его работы определило 28 ноября. Правительству Керенского не удалось, однако, дотянуть не только до конца войны, но и до первых в России действительно демократических выборов. Большевики, пришедшие к власти в результате Октябрьской революции, выборы отменять не стали, но сделали все, чтобы заранее выхолостить значение будущего Учредительного собрания.

Выборы растянулись на несколько недель. На Камчатке голосовали уже в октябре, а в 12 из 81 округов – только в декабре 1917 г. – январе 1918 г. Голосовали за партийные списки. При этом партия эсеров выступала единым списком, хотя уже после Октябрьской революции фракция левых эсеров от нее откололась, образовав самостоятельную партию.

Русские эсеры получили голосов больше, чем все другие партии – 40 процентов. Еще 14 процентов голосов завоевали украинские партии эсеровской ориентации, которые, однако, имели острые противоречия с российскими коллегами (последние не готовы были признать широкую автономию и тем более государственную независимость Украины). Второе место по итогам голосования заняли большевики – около 24 процентов. Меньшевики получили только 2,3 процента голосов. Всего в выборах участвовало (в 68 округах, по которым только и известны результаты) немногим менее половины от списочного состава избирателей (полнота списков избирателей, составленных впервые в истории России, вызывала сомнения).

Когда проигрыш выборов в целом по стране стал очевиден для большевиков, они постарались максимально принизить значение Учредительного собрания. 3 января 1918 года, накануне его созыва, намеченного на 5 января, ВЦИК одобрил «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», где были зафиксированы переход власти к Советам и декреты Совнаркома о мире, земле, рабочем контроле на предприятиях, национализации банков и др. Таким образом, были решены основные вопросы, для решения которых и созывалось Учредительное собрание. Одновременно было принято специальное постановление о том, что «вся власть в Российской республике принадлежит Советам и советским учреждениям. Поэтому всякая попытка со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти будет рассматриваема как контрреволюционное действие. Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении Советской власти средствами, вплоть до применения вооруженной силы».

Еще раньше, 28 ноября 1917 года была ликвидирована Всероссийская избирательная комиссия и объявлена вне закона кадетская партия (к этому большевиков подтолкнула выявившаяся на выборах непопулярность кадетов) и арестовано несколько лидеров «партии народной свободы» – бывшие депутаты Думы Ф.Ф. Кокошкин, А.И. Шингарев и некоторые другие, уже избранные к тому времени депутатами Учредительного собрания. Кокошкин и Шингарев были зверски убиты в Мариинской тюремной больнице матросами и солдатами в ночь с 6 на 7 января 1918 года, сразу после разгона Учредительного собрания. Убийцы так и не были наказаны. Союзники большевиков левые эсеры протестовали на заседании ВЦИК 2 декабря против запрета кадетской партии и незаконного ареста депутатов, хотя и не исключали ответственности отдельных лидеров кадетов за развязывание гражданской войны, предлагая преследовать отдельных лиц. Ленин в ответ заявил, что ЦК кадетов сделался политическим штабом буржуазии, вступил в связь с Корниловым и фактически начал гражданскую войну, прикрываясь лозунгом Учредительного собрания. Председатель Совнаркома утверждал: большевики выдвигают прямое политическое обвинение против партии и «мы не будем прятать политического обвинения против штаба целого класса за ловлей отдельных лиц».[171] ВЦИК в итоге одобрил антикадетский декрет СНК.

26 ноября Совнарком постановил, что Учредительное собрание откроется при кворуме из более чем в 400 депутатов. Всего же на 715 мест было избрано 412 эсеров (в том числе 30 – левых), 183 большевика, 17 меньшевиков, 16 кадетов, 2 народных социалиста, 81 депутат от национальных групп. На открытие Учредительного собрания съехались более 410 народных избранников, в том числе 259 эсеров, включая левых и украинских, 136 большевиков, по 3 меньшевика и народных социалиста, несколько кадетов, представители национальных партий и групп. В день открытия Учредительного собрания противники большевиков устроили демонстрацию в его поддержку, но она была разогнана красногвардейцами с применением силы. 9 участников демонстрации было убиты и 22 ранены. Первоначально открытие собрания планировалось на утро 5 января. Однако большевики затягивали начало работы, выжидая исход столкновений на петроградских улицах: удастся ли поддерживающим Учредительное собрание демонстрантам прорваться к Таврическому дворцу. Когда к середине дня стало очевидно, что центр города надежно блокирован, было дано разрешение начать первое заседание Учредительного собрания в 4 часа вечера в Белом зале.

Председателем собрания был избран эсер Виктор Чернов. За него проголосовали 266 депутатов. Глава ВЦИК Яков Свердлов предложил Учредительному собранию принять «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Чернов от имени большинства депутатов отказался это сделать, поскольку содержащиеся в декларации вопросы как раз и составляли предмет работы Учредительного собрания. Лидеры Учредительного собрания пришли к выводу, что оно должно не ограничиваться решением конституционных задач, а превратиться в полноценный парламент для повседневной законодательной работы. Но после отказа Учредительного собрания немедленно принять представленную Свердловым декларацию, заседание покинули большевики, левые эсеры, а также мусульманские депутаты и украинские эсеры и социал-демократы. Этих последних спровоцировала содержащаяся в речи Чернова критика сторонников независимости Украины. Учредительное собрание лишилось даже первоначального зыбкого кворума.

Поддержка со стороны левых эсеров облегчила большевикам разгон Учредительного собрания. Троцкий вспоминал: «Надо, конечно, разогнать Учредительное собрание, – говорил Ленин, – но вот как насчет левых эсеров?» Нас, однако, очень утешил старик Натансон (один из лидеров левых эсеров. – Б. С.). Он зашел к нам «посоветоваться» и с первых же слов сказал: «А ведь придется, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой». «Браво! – воскликнул Ленин, – что верно, то верно! А пойдут ли на это ваши?» «У нас некоторые колеблются, но я думаю, что в конце концов согласятся, – ответил Натансон. Левые эсеры тогда переживали медовые недели своего крайнего радикализма: они действительно согласились. «А не сделать нам так, – предложил Натансон, – присоединить вашу и нашу фракции Учредительного собрания к Центральному Исполнительному Комитету и образовать таким образом Конвент?» «Зачем? – с явной досадой ответил Ленин. – Для подражания французской революции, что ли? Разгоном учредилки мы утверждаем советскую систему. А при вашем плане все будет спутано: ни то ни се». Натансон попробовал было доказывать, что при его плане мы присоединим к себе часть авторитета Учредительного собрания, но скоро сдался».[172]

Как глава Совнаркома Ленин присутствовал на заседании Учредительного собрания, однако демонстративно игнорируя происходящее. По свидетельству В. Чернова, лидер большевиков не стал садиться на скамью, где прежде размещались царские министры, а присел на ковер на ступеньках возле председательской трибуны. Затем «Ленин в «правительственной ложе» демонстрирует свое презрение к «учредилке», разлегшись во всю длину и принимая вид уснувшего от скуки человека».[173] Об этом же вспоминает и эсер Б.Ф. Соколов: «Справа в одной из лож сидит Ленин. Он положил свою голову на руки, и издали кажется, что он спит. Видна только большая, круглая и блестящая лысая голова».[174] Большевик Н. Мещеряков так описывал поведение Ленина: «Вспоминается, как живая, фигура Ильича, сидящего на приступках трибуны председателя. На вылощенные речи Чернова и Церетели он не обращал никакого внимания. Сперва он что-то писал, а потом просто полулежал на ступеньках, то со скучающим видом, то весело смеясь».

В 11 часов вечера на заседании большевистской фракции Ленин от имени ЦК предложил покинуть заседание. После дискуссии оно было принято. Депутаты-большевики собрались вернуться в Белый зал, чтобы объявить о своем решении. Тут, как утверждает Мещеряков, Ленин проявил неожиданную заботу об эсеровском большинстве Учредилки: «„Как, товарищи? Вы хотите вернуться в залу и уйти оттуда после прочтения нашей резолюции?» – спросил нас Владимир Ильич. „Да“. „Да разве вы не понимаете, что наша резолюция об уходе, сопровождаемая уходом всех нас, так подействует на держащих караул солдат и матросов, что они тут же перестреляют всех оставшихся эсеров и меньшевиков?“»[175] Ленину удалось, хотя и не сразу, убедить своих товарищей послать на заседание одного Ф.Ф. Раскольникова для оглашения резолюции. После этого сердобольный Ильич вместе с наркомами покинул Таврический дворец.

Утром 6 января оставшихся депутатов заставили покинуть Таврический дворец. Этот исторический момент запечатлел в своих мемуарах эсер Марк Вишняк: «Приблизившись к креслу председателя, занятого процедурой голосования, матрос постоял как бы в раздумье и, видя, что на него не обращают внимания, решил, что настал час «войти в историю». Обладатель прославленного отныне имени, Железняков, тронул председателя за рукав и заявил, что, согласно полученной им от комиссара (Дыбенки) (П.Е. Дыбенко – нарком по военным и морским делам, комиссар Чрезвычайного штаба по охране общественного порядка в Петрограде в связи с созывом Учредительного собрания. – Б. С.) инструкции, присутствующие должны покинуть зал».[176] После недолгого препирательства с красногвардейским караулом, депутаты вынуждены были разойтись.

Большевики столь легко справились с Учредительным собранием потому, что имели на своей стороне поддержку армии и населения крупных городов. Во время выборов большевики с большим отрывом от других партий победили в Петрограде, Москве, в Центрально-промышленном и Северо-Западном районах, на Северном и Западном фронтах и Балтийском флоте. Эсеры взяли верх на Черноморском флоте и Юго-Западном, Кавказском и Румынском фронтах, но из-за удаленности этих войск от столиц данный успех не мог играть решающего значения, тем более что здесь велико было влияние украинских и иных сепаратистов.

Вскоре после разгона первого российского парламента, избранного в результате действительно всеобщих и свободных выборов, Ленин с удовлетворением говорил Троцкому: «Конечно, было рискованно с нашей стороны, что мы не отложили созыва, очень, очень неосторожно. Но, в конце концов, вышло лучше. Разгон Учредительного собрания Советской властью есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры. Теперь урок будет твердый».[177]

В докладе на III Всероссийском съезде Советов 11/24 января 1918 года Ленин прямо взял на себя и партию большевиков в целом ответственность за развязывание гражданской войны и предупредил, что террор может нарастать: «<…> на все упреки и обвинения нас в терроре, диктатуре, гражданской войне, хотя мы далеко еще не дошли до настоящего террора, потому что мы сильнее их, – у нас есть Советы, нам достаточно будет национализации банков и конфискации имущества, чтобы привести их к повиновению, – на все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло. Первое правительство в мире, которое может о гражданской войне говорить открыто, – есть правительство рабочих, крестьянских и солдатских масс. Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров. Чем прямее мы это скажем, тем скорее эта война кончится, тем скорее все трудящиеся и эксплуатируемые массы нас поймут, поймут, что Советская власть совершает настоящее, кровное дело всех трудящихся».[178]

Затем – установление перемирия на фронте, срыв мирных переговоров в Брест-Литовске, наступление немцев, заключение “похабного” Брестского мира. Петроград в результате мирного договора превратился в приграничный город. Совсем недалеко, в Эстонии и Финляндии, находились немецкие войска. В целях безопасности Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным в марте 1918 года переехал в Москву, которая и стала столицей Советского государства.

Маргарита Васильевна Фофанова вспоминала, что ещё в Петрограде отправляла ленинские письма и записки многим адресатам, в том числе и Инессе Арманд: «Письма Ленина к Инессе Фёдоровне носили личный характер. Я не могла отказать Владимиру Ильичу. О его тёплых связях с Инессой Надежда Константиновна знала. На этой почве между Владимиром Ильичом и Надеждой Константиновной были серьёзные конфликты ещё до октября. Но особо остро возник конфликт между ними после революции, когда Ильич стал главой Советского правительства. Владимир Ильич назначил Инессу Фёдоровну председателем совнархоза Московской губернии и поселил её у кремлёвских стен, напротив Александровского сада, рядом с квартирой своей сестры, Анны Ильиничны. Он часто пешком навещал Инессу Фёдоровну.

Надежда Константиновна заявила Владимиру Ильичу, что если он не прекратит связь с Арманд, то она уйдёт от него. К сожалению, семейный конфликт стал достоянием членов ЦК партии и правительства, которые всё знали и замечали.

Вскоре после назначения Арманд на должность председателя совнархоза Московской губернии обнаружилось, что она не справляется с этой совершенно необычной для неё работой. Тогда по инициативе Ленина она была назначена на вновь созданную должность заведующей женским отделом при ЦК РКП (б)».[179]

А В.М. Молотов на вопрос поэта Феликса Чуева: «Говорят, Крупская настаивала, чтобы Инессу Арманд перевести из Москвы…» ответил: «Могло быть. Конечно, это необычная ситуация. У Ленина, попросту говоря, любовница. А Крупская – больной человек».[180]

Ленин еще до официального объявления «красного террора» призывал власти на местах использовать методы террора против тех, кого он считал «врагами революции», причем круг этих «врагов» был очерчен очень широко. Когда уполномоченный Наркомпрода А. К. Пайкес и политический комиссар 4-й армии Зорин сообщили из Саратова о плохом снабжении воинских частей и просили принять экстренные меры для присылки обмундирования, снаряжения и боеприпасов, Ленин немедленно телеграфировал им 22 августа 1918 года: «Сейчас буду по телефону говорить с военными о всех ваших требованиях. Временно советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты. А для получения ответа от меня либо ждите на телеграфе, либо установите дежурство по очереди, либо назначьте время через час или через два. Отвечайте».

И в тот же день послал Пайкесу вторую телеграмму: «Сейчас переговорил с Араловым. Уже все делается, по его словам, для высылки вам снарядов. Погрузка начинается сегодня, так что через 2–3 дня должна кончиться. Действуйте энергичнее против кулаков».[181] Таким образом, «красный террор» активно практиковался Лениным еще до его официального объявления.

30 августа 1918 года в Москве на заводе Михельсона Ленин был тяжело ранен двумя выстрелами. В него стреляла бывший член партии эсеров Фанни Каплан. В тот же день в Петрограде студентом Леонидом Каннегисером был убит глава местной ЧК Моисей Урицкий. Хотя оба террориста действовали в одиночку, покушения на Ленина и Урицкого были объявлены результатом «контрреволюционного заговора» и послужили поводом для кампании «красного террора», предусматривающего расстрел заложников в ответ на любые активные действия контрреволюционеров. Только в Петрограде за убийство Урицкого было казнено 500 человек.

Троцкий на заседании ВЦИК 2 сентября 1918 года заявил: «В лице Ленина мы имеем фигуру, которая создана для нашей эпохи крови и железа… Каждый дурак может прострелить череп Ленина, но воссоздать этот череп – это трудная задача даже для самой природы».[182]

Как известно, выстрелы из браунинга были произведены в Ленина из толпы с расстояния двух-трех шагов, когда он после выступления возвращался к автомобилю. Произвела их Фанни Каплан, террористка с дореволюционным стажем, 10 лет проведшая на царской каторге. Вот ее биография. Фанни Каплан родилась в 1890 году в семье учителя в Волынской губернии. Настоящее ее имя и отчество – Фейга Хаимовна. До 1906 года она носила фамилию Ройдман, а потом сменила ее на Каплан. Она примкнула к анархистам и взялась убить киевского губернатора. Но бомба взорвалась раньше срока, и Фанни была тяжело ранена. Ее приговорили к бессрочной каторге. Последствия ранения привели к тому, что в 1909 году она на три года ослепла. Затем зрение восстановилось, но видела Каплан довольно плохо, страдала сильной близорукостью. Февральская революция 1917 года освободила Каплан, после чего она примкнула уже к эсерам, но так и не оформила членство в партии. На следствии она говорила, что решила убить Ленина «за предательство дела социализма», выразившееся в разгоне Учредительного собрания и ликвидации социалистических партий. Задумала покушение еще в феврале 1918 года. Ни одной фамилии соучастников она на следствии не назвала и заявила, что действовала лишь от своего собственного имени.

Результаты стрельбы Фанни Каплан с дистанции двух-трех шагов выглядят совсем не впечатляющими. У профессионального киллера от такой стрельбы просто сердце бы разорвалось. Вот описание ранений Ленина из официального бюллетеня: «Констатировано 2 слепых огнестрельных поранения; одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру, и застряла в правой стороне шеи, выше правой ключицы; другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области, имеются налицо явления внутреннего кровотечения. Пульс 104. Больной в полном сознании. К лечению привлечены лучшие специалисты-хирурги».[183]

Позднее ЧК распространила слухи, что пули были отравлены, однако никакими объективными данными это предположение не подтверждается. Никаких намеков на него в ленинской медицинской карте нет. Также распространялись слухи, будто ранения, полученные в результате покушения, стали причиной последней болезни Ленина.

Ленину повезло, что пуля не задела никаких больших артерий шеи. Поэтому непосредственной угрозы для жизни эти ранения не представляли. Хотя, конечно, нельзя было исключить смерть от последующих осложнений, например, от банального заражения крови. Вождь оправлялся от ранений около двух недель. Ясно, что если бы покушение действительно было следствием заговора эсеров или каких-либо других противников большевиков, Фанни Каплан была бы последним человеком, кому поручили стрелять в Ленина – плохо видит, да и никогда прежде в людей не стреляла.

Всего выстрелов было три или четыре (все свидетели слышали три выстрела, а позднее на месте происшествия нашли четыре гильзы). Одна пуля, не задев Ленина, ранила беседовавшую с ним женщину – кастеляншу М.Г. Попову. Пуля, пройдя через левую грудь, раздробила плечевую кость. Женщина жаловалась Ильичу, что заградотряды отнимают у людей муку, хотя есть декрет, чтобы у горожан, везущих муку из деревни, ее не отбирали. Ленин признал, что в действиях заградотрядов есть «перегибы», и пообещал, что скоро снабжение горожан хлебом улучшится, и в этот момент раздались выстрелы… Попову признали одной из потерпевших при теракте. Ей даже выдали пособие на лечение.

Схваченная на месте преступления, Каплан не отрицала, что именно она стреляла в большевистского вождя. Она была расстреляна без суда комендантом Московского Кремля Павлом Мальковым через четыре дня после покушения, в кремлевском гараже, под шум работающего мотора. Труп сожгли, и останки зарыли в Александровском саду. 4 сентября о казни Каплан сообщили в газетах. Столь быстрый срок казни доказывает, что никакими объективными данными о заговоре следствие не располагало и не сомневалось, что покушавшаяся действовала в одиночку. Не было концов, которые чекистам надо было прятать в воду. Другое дело, что сразу же после покушения пропаганда начала усиленно тиражировать версию о выстреле Каплан как результате заговора. Для ее подкрепления в тот же день был арестован бывший заместитель командира особого отряда ВЧК левый эсер Александр Протопопов. Его расстреляли еще раньше, чем Каплан, в ночь с 30-го на 31-е августа. Чекисты не сомневались, что Протопопов к делу не причастен, но его расстрел позволял взвалить ответственность за теракт на партию эсеров. Похоже, с Протопоповым, близким к одному из предводителей левоэсеровского мятежа 6 июля левому эсеру Дмитрию Попову, командиру особого отряда ВЧК, просто расправились, найдя подходящий повод.

Уже 5 сентября 1918 года Совнарком РСФСР принял постановление о «красном терроре». Оно гласило: «При данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью… Необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях… подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам… необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры».[184] Тут особенно замечательно совсем не юридическое слово «прикосновенные». Под него при желании можно было подвести любого. А кроме того, органы ВЧК получили право брать заложников и выносить приговоры. Заложники расстреливались в ответ на любые контрреволюционные проявления.

Реально красный террор был начат, по крайней мере, еще с января 1918 года. Уже в январе этого года Совнарком объявил о создании «трудовых батальонов» из «буржуазии». Сопротивляющихся мобилизации в эти батальоны, равно как и «контрреволюционных агитаторов», предписывалось расстреливать на месте. А Троцкий провозглашал: «Устрашение является могущественным средством политики, и надо быть лицемерным ханжой, чтобы этого не понимать».[185]

А.Д. Нагловский так описывает заседание Совнаркома в мае 1918 года, в день начала восстания Чехословацкого корпуса: «В небольшой кремлевской комнате, непосредственно примыкавшей к кабинету Ленина, шло очередное заседание совнаркома, обсуждавшего один из бесчисленных докладов «об эвакуации».

У стены, смежной с кабинетом Ленина, стоял простой канцелярский стол, за которым сидел Ленин, рядом – его секретарша Фотиева, женщина ничем кроме преданности вождю непримечательная. На скамейках, стоящих перед столом Ленина, как ученики за партами, сидели народные комиссары и вызванные на заседание видные партийцы.

Такие же скамейки стояли у стен перпендикулярно по направлению к столу Ленина; на них так же тихо и скромно сидели наркомы, замнаркомы, партийцы. В общем, это был класс с учителем довольно-таки нетерпеливым и подчас свирепым, осаживающим «учеников» невероятными по грубости окриками, несмотря на то, что «ученики» перед «учителем» вели себя вообще примерно. Ни по одному серьезному вопросу никто никогда не осмеливался выступить «против Ильича». Единственным исключением был Троцкий, действительно хорохорившийся, пытаясь держать себя «несколько свободнее», выступать, критиковать, вставать. Зная тщеславие и честолюбие Троцкого, думаю, что ему внутренне было «совершенно невыносимо» сидеть на этих партах, изображая из себя благонамеренного ученика. Но подчиняться приходилось. Самодержавие Ленина было абсолютным».[186]

Следует подчеркнуть, что в годы гражданской войны разногласия между Лениным, Сталиным, Троцким, Зиновьевым, Свердловым и другими вождями большевиков носили скорее тактический, а не стратегический характер. Тогда, перед лицом общей опасности, реальной борьбы за власть еще не происходило. На практике по отдельным вопросам возникали разные блоки, и очень трудно вычленить линии противостояния между ними в период до 1921 года. Настоящая борьба началась в 1921 году, после завершения основных сражений гражданской войны, но противостояние нарастало постепенно, и его линии обозначились только в 1922 году, когда проявления болезни Ленина и его временная недееспособность начали самым серьезным образом влиять на политическую ситуацию.

По наблюдениям Нагловского, на заседаниях «Ленин во время общих прений вел себя в достаточной степени бесцеремонно. Прений никогда не слушал. Во время прений ходил. Уходил. Приходил. Подсаживался к кому-нибудь и, не стесняясь, громко разговаривал. И только к концу прений занимал свое обычное место и коротко говорил:

– Стало быть, товарищи, я полагаю, что этот вопрос надо решить так! – Далее следовало часто совершенно не связанное с прениями «ленинское» решение вопроса. Оно всегда тут же без возражений и принималось. «Свободы мнений» в совнаркоме у Ленина было не больше, чем в совете министров у Муссолини и Гитлера».[187]

В ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге по приказу председателя Совнаркома Владимира Ленина и председателя ВЦИК Якова Свердлова была расстреляна царская семья вместе с оставшимися верными ей слугами. По официальной советской версии, расстрел самочинно осуществил Уральский Совет, располагавшийся в Екатеринбурге. Однако чекист Яков Юровский, руководивший бессудной казнью, вспоминал: «16 июля была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых (через Пермь могла поступить телеграмма только из Москвы, ведь не мог же Екатеринбургский совет сам себе слать телеграммы через Пермь. – Б. С.)… В 12 часов ночи должна была приехать машина для отвоза трупов».[188] А вот последняя запись в дневнике императрицы: «Серое утро, позднее вышло милое солнышко. Бэби слегка простужен… Татьяна осталась со мной, и мы читали книгу пророка Авдия и Амоса (о пленении и гибели царей)… Играли в безик с Николаем. 10. 30 – в кровать…»[189]

О том, что расстрел Романовых был осуществлен по указанию Ленина и Свердлова, свидетельствовал и Троцкий, в 1918 году – второй человек в стране после Ленина. В воспоминаниях, опубликованных в 1935 году, Лев Давыдович утверждал, со слов Свердлова, что Ленин и Свердлов, а вовсе не Уралсовет, решили участь царской семьи.

Показателен и такой факт. Сразу после расстрела из Екатеринбурга просили Москву отредактировать и утвердить официальное сообщение Уралсовета о казни царя и об эвакуации царской семьи (это была явная ложь). Получается: решение о расстреле уральские большевики приняли самостоятельно, но сообщить об этом без разрешения Центра боялись. Вряд ли в такое поверит хоть один разумный человек.

После аннулирования Брестского мира Красная армия двинулась на Украину, в Белоруссию и Прибалтику. Ленин и его товарищи надеялись, что ей удастся не только освободить российскую территорию, но и зажечь пожар мировой революции в Польше, Германии и других странах. На какое-то время основные усилия советских войск были перенесены на запад и юго-запад. Этим не замедлили воспользоваться армии Колчака и Деникина на востоке и юге. Теперь Антанта готова была снабжать их вооружением и снаряжением, в изобилии оставшимся от Первой мировой войны, и направила свои войска в оставляемые немцами порты Украины и Крыма. Однако, как справедливо заметил Ллойд Джордж, «большинство населения Западной Европы и Америки желало, чтобы большевизм был сокрушен, но никому не хотелось браться за это дело». Солдат и офицеров Антанты, изрядно уставших от войны, трудно было убедить продолжать воевать в России, правительство и армия которой еще не представляли серьезной угрозы Западу. Войска союзников оказывались поэтому очень восприимчивы к большевистской пропаганде.

В апреле 1919 г. интервентам пришлось вывести французские и другие войска Антанты из черноморских портов, в июне русский Север покинули американские части. Основная надежда была на успехи белых армий. В январе 1919 года войска Колчака взяли Пермь и отразили попытки советских войск отбить город. В марте Западная армия Верховного правителя начала генеральное наступление к Волге, овладела Уфой и прервала связь Советской России с Туркестаном. На юге казаки осадили Оренбург и Уральск. На севере Сибирская армия освободила Ижевск и Воткинский завод и вышла на подступы к Казани. Большевики вновь стали рассматривать Восточный фронт как главный. 12 апреля Ленин опубликовал по этому поводу специальные тезисы, где призвал всех на борьбу с Колчаком.

К началу мая войска советского Восточного фронта получили 55 тысяч человек пополнения и достигли превосходства над противником. 28 апреля перешли в наступление войска Южной группы фронта под командованием Михаила Фрунзе. В ряде сражений они разбили Западную армию, 9 июня взяли Уфу и вышли к предгорьям Урала. К концу июня была оттеснена на прежние позиции и Сибирская армия, а 1 июля советские войска освободили Пермь. Более армии Колчака уже не предпринимали общего наступления. Последнюю попытку оказать серьезное сопротивление колчаковцы предприняли осенью на реках Тобол и Ишим, но были разбиты. Единый фронт белых на востоке рухнул, и отступавшие войска попали под удары сибирских партизан. Крестьяне первоначально видели в Колчаке избавителя от продразверстки, однако реквизиции и простые грабежи, совершаемые плохо дисциплинированными отрядами белых, заставили сибиряков едва ли не тосковать по большевикам.

Из сословий особенно досталось дворянам, буржуазии и казачеству. 24 января 1919 года Оргбюро ЦК РКП (б) приняло специальное циркулярное письмо о казачестве, где говорилось: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти. Конфисковать хлеб и заставлять ссыпать все излишки в указанные пункты… Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселение, где это возможно. Уравнять пришлых иногородних с казаками в земельном и во всех других отношениях. Провести полное разоружение, расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи. Выдавать оружие только надежным элементам из иногородних». [190] Практически открывался простор для уничтожения всего казачьего сословия.

Директива о расказачивании проводилась в жизнь очень жестоко. Донбюро РКП (б) в ее развитие предписало: «Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в… революционный трибунал. (Уличенные, согласно директивам ЦК, должны быть расстреляны.)… Составлять по станицам… списки всех бежавших казаков (то же относится и к кулакам) и всякого без исключения арестовывать и направлять в… трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания».[191] «Расказачивание» завершилось в 1920 году упразднением казачества и массовыми репрессиями против казаков, служивших в белых армиях.

Ленин был по-своему неплохим теоретиком и политиком, готов был идти на нестандартные и рискованные решения, вроде заключения Брестского мира или начало Октябрьской революции в условиях оппозиции значительной части ЦК. Но он был плохим организатором. Об этом Ленину писал соратник по партии Н. Осинский (В.В. Оболенский) 16 октября 1919 года: «У нас есть великий политический вождь, которому принадлежит бесспорное руководство партией и революцией, – т. Ленин. Это великий и тактический политик и несравненный создатель политико-организационных линий и лозунгов – политический алгебраик. Но в то же время он не организатор-техник по своим индивидуальным особенностям, не знаток организационной арифметики. Это всегда признавалось и им самим. Вот почему рядом с Лениным был раньше Свердлов, который алгебраическими формулами решал конкретные арифметические задачи. Свердлов был хорош тем, что он был политически надёжен, при нём подчинённый ему организационный аппарат и в смысле личного состава конструировался так, что всегда был в руках… В то же время он мог правильно конкретизировать всякую общую директиву, построить для неё аппарат, подобрать, расставить, пустить в дело нужных людей, которых он умел (это главное свойство организатора) знать, понимать, оценить и применить».[192]

Признавая, что умершего Свердлова может заменить только коллегия, Осинский предлагал прежние функции Свердлова передать тройке в составе Сталина, Серебрякова и Крестинского, с возможной заменой одного из них Дзержинским, учредив таким образом «организационную диктатуру из трех членов ЦК, наиболее известных в качестве организаторов».[193]

Действительно, Я.М. Свердлов, еще в апреле 1917 года возглавивший секретариат ЦК партии, а после победы Октябрьского восстания ставший председателем ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и фактически руководивший Оргбюро ЦК, брал на себя решение всех организационных вопросов. После его смерти в марте 1919 года от «испанки» Ленин оказался беспомощен в решении многих организационных проблем. В какой-то мере Ленин послушался совета Осинского, и в ноябре 1919 года ответственным секретарем ЦК РКП(б) стал Н.Н. Крестинский. Но в «дискуссии о профсоюзах» в конце 1920 – начале 1921 года он поддержал позицию Троцкого, а не Ленина, и в результате на X съезде в марте 1921 года был выведен из состава Политбюро и Оргбюро, а ответственным секретарем ЦК РКП(б) стал В.М. Молотов. Но он не слишком преуспел в организационных вопросах, и 3 апреля 1922 года его сменил Сталин, еще один человек из списка Осинского, поддержанный Зиновьевым и Каменевым. Его должность стала называться «генеральный секретарь ЦК РКП(б)». При нем организационная работа наладилась, и созданный Сталиным партийный аппарат стал его опорой в установлении диктатуры.

Государство мыслилось Лениным прежде всего как инструмент насилия и способ привести страну к всеобщему равенству. В лекции в Свердловском университете «О государстве» 11 июля 1919 года он утверждал, что «государство – машина, чтобы угнетать одних другими. И эту машину мы возьмем в руки того класса, который должен свергнуть власть капитала. Мы отбросим все старые предрассудки, что государство есть всеобщее равенство, – это обман: пока есть эксплуатация, не может быть равенства. Помещик не может быть равен рабочему, голодный – сытому. Ту машину, которая называлась государством, перед которой люди останавливаются с суеверным почтением и верят старым сказкам, что это есть общенародная власть, – пролетариат эту машину отбрасывает и говорит: это буржуазная ложь. Мы эту машину отняли у капиталистов, взяли ее себе. Этой машиной или дубиной мы разгромим всякую эксплуатацию, и, когда на свете не останется возможности эксплуатировать, не останется владельцев земли, владельцев фабрик, не будет так, что одни пресыщаются, а другие голодают, – лишь тогда, когда возможностей к этому не останется, мы эту машину отдадим на слом. Тогда не будет государства, не будет эксплуатации. Вот точка зрения нашей коммунистической партии».[194]

В то же время, в 1919 году Ленин оговаривался: «Есть условия, при которых насилие и необходимо и полезно, и есть условия, при которых насилие не может дать никаких результатов».[195] В сущности, переход в 1921 году от военного коммунизма к нэпу был признанием того, что посредством насилия, т. е. продразверстки, от крестьянства уже ничего не получишь, и необходимо переходить к более гибким методам его эксплуатации.

Добровольческая и Донская армии в январе 1919 года объединились в Вооруженные силы Юга России (ВСЮР). Вскоре после этого под давлением Антанты Краснов ушел в отставку. Деникин стал фактическим диктатором на обширных территориях Северного Кавказа, Дона и Кубани. Свое генеральное наступление ВСЮР развернули в июне 1919 года, отразив попытки Красной армии отбить Донбасс, хотя и потеряв при этом часть Донской области. 25 июня добровольцы взяли столицу Советской Украины Харьков, на следующий день – Екатеринослав. Кавказская армия генерала барона Петра Врангеля 30 июня овладела сильно укрепленным Царицыным. 3 июля Деникин отдал т. н. «московскую директиву», ставящую конечной целью захват Москвы. К тому времени подчиненные ему силы насчитывали около 105 тысяч штыков и сабель, что было недостаточно для наступления на широком фронте почти в 1000 км против превосходящего по численности противника. Деникинские войска, как и Красная армия, давно уже комплектовались путем принудительной мобилизации. Ленин проницательно заметил, что массовая мобилизация погубит Деникина, как прежде она погубила Колчака. Так и получилось.

Почему же Красную армию, в отличие от белой, массовая мобилизация все-таки не погубила? Дело было в разном социальном составе вооруженных сил противоборствующих сторон. Крестьяне-середняки составляли большинство и у белых, и у красных и одинаково часто переходили от одних к другим и обратно или дезертировали и возвращались в родные деревни. Исход войны определяло соотношение между более или менее надежными контингентами Красной армии и ее противников. И здесь явный перевес был на стороне большевиков. Они могли почти полностью полагаться на поддержку рабочих, а также сельских бедняков и безземельных батраков, составлявших более четверти всего крестьянства. Эти категории населения можно было без особого труда мобилизовать и за паек, денежное довольствие и амуницию побудить отправляться воевать в любую губернию – дома им терять всё равно было почти нечего. Об этом хорошо говорил Ленин в апреле 1919 года в связи с мобилизацией на Восточный фронт: «Мы берём людей из голодных мест и перебрасываем их в хлебные места. Предоставив каждому право на две двадцатифунтовые продовольственные посылки в месяц и сделав их бесплатными, мы одновременно улучшим и продовольственное состояние голодающих столиц и северных губерний».[196]

Кроме того, привлеченные интернационалистской идеологией большевиков на их стороне сражались многие бывшие пленные: австрийцы, венгры, чьи страны проиграли мировую войну, дезертиры из чехословацкого корпуса, а также латыши и эстонцы, у которых родина была оккупирована германскими войсками. Немало было в Красной армии китайцев и корейцев, в годы Первой мировой использовавшихся для работ в прифронтовой полосе. Латышские и интернациональные части свободно можно было перебрасывать с фронта на фронт, а также использовать для подавления крестьянских восстаний. У белых же стойкими кадрами были куда меньшие по численности офицеры, юнкера и небольшая часть интеллигенции, готовая сражаться с большевиками либо за будущее Учредительное собрание, либо за восстановление монархии (эти две последние группы к тому же враждовали друг с другом). Из примерно 250 тысяч офицеров русской армии около 75 тысяч оказалось в рядах Красной армии, до 80 тысяч вообще не приняли участия в гражданской войне, и только около 100 тысяч служили в антисоветских формированиях (включая армии Польши, Украинской Народной Республики и Прибалтийских государств). Поддерживавшие же порой белых и враждебные большевикам более или менее зажиточные крестьяне и казаки за пределами своей губернии или области воевать не хотели, чтобы не удаляться от хозяйства. Это ограничивало возможности белых армий по проведению крупномасштабных наступательных операций и быстрой переброски частей с одного участка фронта на другой.

В ходе начатого в июле наступления армии Деникина вместо Москвы, как планировалось, двинулись на Украину, захватив ее восточную часть и Приднепровье с Киевом и Екатеринославом. В Киев 31 августа одновременно вступили части Добровольческой армии и украинские войска С.В. Петлюры. Под давлением добровольцев украинские войска оставили город. В результате Деникин получил нового врага в лице Петлюры и вынужден был отвлечь часть сил в несколько тысяч бойцов для борьбы с армией Украинской Народной Республики.

Еще хуже была потеря времени. Только 12 сентября войска Деникина начали наступление собственно в московском направлении. Армии Колчака были уже очень основательно разбиты, и советскому командованию не составляло труда перебросить основную массу войск с Восточного фронта на Южный против новой угрозы. К тому моменту ВСЮР достигли своей максимальной численности в 150 тысяч человек. Добровольческая армия заняла Орел и подходила к Туле. Положение Москвы было угрожающим.

14 октября 1919 года Ленин предупредил голландского коммуниста Себальда Рутгерса: «Если вы в пути услышите, что Тула взята, то вы можете сообщить нашим зарубежным товарищам, что мы, быть может, вынуждены будем перебраться на Урал». Рутгерс вспоминал: «14 октября 1919 г., в день моего отъезда, в 3 часа ночи меня позвали к Ленину для последних переговоров. Это был момент, когда Деникин угрожал Орлу, и Ленин во время нашей беседы был соединен по прямому проводу с фронтом; его то и дело вызывали к телефону. Положение в эту ночь было очень серьезное и тревожное, и Ленин заявил мне, что если Тула будет взята, то и Москвы не удержать… При этом он, несмотря на серьезность положения, был в самом бодром расположении духа и даже несколько раз шутил. С предельной ясностью я помню, как Ленин в этот решающий момент, когда смертельный враг революции стоял почти перед воротами Москвы, заявил, что ведь русская революция уже выполнила свою важнейшую задачу, именно: она уже разоблачила буржуазную демократию и создала в советском строе новые формы пролетарской диктатуры.

– Этого уже, – сказал Ленин, – нельзя уничтожить!

Серьезность момента не помешала Ленину точно справиться о том, достаточно ли было сделано во время подготовки к моей поездке для того, чтобы она была сопряжена с возможно меньшими опасностями для меня. Только после того, как я ему сказал, что удалось найти очень благоприятный случай для переезда через латвийскую границу, он успокоился на этот счет. Потом он еще говорил о своих голландских друзьях, от которых он ожидал энергичной и успешной пропаганды наших идей. Он напомнил о том, как в прежнее время русские революционеры из-за границы наводняли Россию статьями и брошюрами для пропаганды среди масс, хотя количество работников было относительно очень невелико».[197]

Не исключено, что Ленин намеренно сгустил краски перед голландским коммунистом, чтобы побудить всех тех, кто в Европе сочувствовал Советской России, активизировать действия в ее поддержку.

Однако уже начал реализовываться план Троцкого по нанесению главного удара через Донбасс, где большинство рабочих сочувствовало большевикам. 11 октября началось советское контрнаступление. 20 октября латышская дивизия освободила Орел. За день до этого конный корпус Семена Буденного нанес поражение донскому корпусу генерала К.К. Мамонтова и кубанскому корпусу генерала А.Г. Шкуро, а 24 октября занял Воронеж. Добровольческая армия покатилась назад, за ней последовала Донская. В январе – феврале 1920 г. уменьшившиеся вдвое деникинские войска попытались задержаться на рубежах рек Дон и Маныч, но были разбиты и устремились к Новороссийску. Ряды белых косил сыпной тиф, процветали пьянство и грабежи. Кубанские части разошлись по домам после разгона Деникиным Кубанской Рады. Колчак 6 января 1920 года передал верховную власть Деникину, а командование на Дальнем Востоке – атаману Семенову. 14 января чехословаки, под охраной которых находился Колчак, из-за угрозы рабочих лишить их угля для эшелонов, выдали бывшего Верховного правителя вместе с российским золотым запасом в Иркутске созданному эсерами и меньшевиками Политцентру, а тот, в свою очередь, большевикам. 7 февраля по приказу из Москвы, инициированному Лениным, адмирал Колчак вместе со своим последним премьер-министром эсером Виктором Пепеляевым был расстрелян.

В конце 1919 года специальная комиссия, созданная генералом Деникиным, определила количество погибших от проводимого Советской властью террора в 1766 тысяч человек, включая 260 000 солдат и 54 650 офицеров, около 1,5 тыс. священников, 815 тыс. крестьян, 193 тыс. рабочих, 59 тыс. полицейских, 13 тыс. помещиков и более 370 тыс. представителей интеллигенции и буржуазии. Даже если предположить, что часть включенных в этот список военных и крестьян на самом деле погибла в бою в рядах белых армий или во время восстаний, с учетом расстрелянных в 1920–1922 гг. общее число казненных безоружных людей, скорее всего, значительно превышает 2 миллиона, тем более, что в цифры деникинской комиссии не вошли десятки тысяч расстрелянных в Крыму, а также в Восточной Сибири при ликвидации белых фронтов в 1920 году, а также тысячи моряков Кронштадта и десятки, если не сотни тысяч крестьян, уничтоженных при подавлении антисоветских восстаний в 1921–1922 годах.

Ленин, не моргнув глазом, санкционировал уничтожение сотен тысяч и миллионов. Но по отношению к тем, кто был ему близок, Ильич проявлял искреннюю заботу. Так, он сам позаботился о выделении Инессе с детьми просторной квартиры на территории Кремля. 16 декабря 1918 года он писал коменданту Кремля П.Д. Малькову, тому самому, что лично расстрелял Каплан: “Т. Мальков! Подательница – тов. Инесса Арманд, член ЦИК. Ей нужна квартира на 4-х человек. Как мы с Вами говорили сегодня, Вы ей покажите, что имеется, т. е. покажите те квартиры, которые Вы имели в виду”.[198] В результате Инесса поселилась по соседству с Анной Ильиничной. Кроме того, она получила право на высшую “первую категорию классового пайка”. Правда, и этот привилегированный паёк в то голодное время был довольно скуден. В день полагался фунт хлеба, а также перловая крупа, селёдка или вобла, спички, керосин…

Крупская часто страдала рецидивами базедовой болезни. Врачи рекомендовали ей отдых на природе. Ленин поместил жену в лесной школе в Сокольниках и часто навещал её. Поездка на новый 1919-й год чуть было не завершилась трагедией. Вот скупые строки отчёта МЧК: «В январе 1919 года на Сокольническом шоссе близ Краснохолмского моста бандой Кошелькова был остановлен автомобиль, в котором ехал Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин. Бандиты под угрозой оружия отобрали у Ленина автомобиль, револьвер системы “браунинг”, документы и скрылись…» Ленина, его сестру Марию Ильиничну, телохранителя Чабанова и шофёра Гиля спасли от смерти два обстоятельства. Гремевший в те годы по Москве Яков Кошельков был уголовным бандитом, а не политическим террористом. Для него не было принципиальной разницы, при какой власти грабить – при царской или при большевистской. Убивал же он только своих непосредственных противников – милиционеров и чекистов, да ещё тех из ограбленных, кто пытался оказать сопротивление или почему-либо не понравился бандитам. Ленин и Гиль, на их счастье, догадались не сопротивляться, и остались живы. Убивать Ильича бандитам не было никакого резона. Ведь их положение ничуть не изменилось бы оттого, что Ленина на посту руководителя государства сменил Свердлов или Троцкий, Колчак или Деникин.

М.И. Ульянова оставила воспоминания об этом происшествии. Она утверждала, что Ленин и его спутники приняли трёх вооружённых людей, остановивших автомобиль, за милиционеров или чекистов, которые осуществляют обычную проверку документов. «Но каково было наше удивление, – рассказывала Мария Ильинична, – когда остановившие автомобиль люди моментально высадили нас всех из автомобиля и, не удовлетворившись пропуском, который показал им Владимир Ильич, стали обыскивать его карманы, приставив к его вискам дула револьверов, забрали браунинг и кремлёвский пропуск… “Что вы делаете, ведь это товарищ Ленин! Вы-то кто? Покажите ваши мандаты”. “Уголовным никаких мандатов не надо…” Бандиты вскочили в автомобиль, направили на нас револьверы и пустились во весь опор по направлению к Сокольникам…»[199] Ленину же этот случай запал в душу. И в книге «Детская болезнь левизны в коммунизме», вышедшей год спустя, он использовал данный эпизод для оправдания задним числом Брестского мира: «Представьте себе, что ваш автомобиль остановили вооружённые бандиты. Вы даёте им деньги, паспорт, револьвер, автомобиль. Вы получаете избавление от приятного соседства с бандитами… Наш компромисс с бандитами германского империализма был подобен такому компромиссу».[200]

Мало кто тогда знал, что Ленин здесь описывает не абстрактный пример, а вполне реальную ситуацию, где сам был на волосок от смерти.

Через полгода, в июне 1919 года, Кошельков попал в чекистскую засаду и был смертельно ранен. У погибшего нашли ленинский браунинг и вернули владельцу. Удостоверение же Председателя Совнаркома не нашли. Быть может, Кошельков его за ненадобностью выбросил.

В феврале 1920 года Ленин и Инесса простудились и не могли навещать друг друга. Болела в ту пору и Крупская. У Арманд же как на беду вышел из строя телефон, и ей нельзя было позвонить. Поэтому сохранилось несколько ленинских записок тех дней, адресованных Инессе: «Дорогой друг! Хотел позвонить к Вам, услыхав, что Вы больны, но телефон не работает. Дайте номер, я велю починить. Что с Вами? Черкните два слова о здоровье и прочем. Привет!» Ленин настойчиво советовал выполнять все предписания врачей, ни в коем случае не выходить с высокой температурой на улицу, обещал достать для Инессы остродефицитные тогда калоши – чтобы она больше на простужалась, и специально узнавал размер обуви. Еще Ильич беспокоился: «Времена скверные: сыпняк, инфлуэнца, испанка, холера. Я только что встал и не выхожу. У Нади 39° и она просила Вас повидать. Сколько градусов у Вас? Не надо ли чего для лечения. Очень прошу написать откровенно. Выздоравливайте! Ваш Ленин».[201]

В 1933 году в 45-м номере русского журнала «Иллюстрированная Россия», издававшегося в Париже, появилась статья «Ленин у власти». Её автор укрылся под псевдонимом «Летописец». Не исключено, что так подписывался Борис Бажанов, бывший секретарь Оргбюро и Политбюро, в 1929 году бежавший на Запад и поселившийся в Париже. А может, это был уже знакомый нам Г.А. Алексинский, опубликовавший в той же «Иллюстрированной России» мемуары Елизаветы К.?

Во всяком случае, «Летописец» без какой-либо симпатии писал о вожде мирового пролетариата: «Он с самого начала отлично понимал, что крестьянство не пойдёт ради нового порядка не только на бескорыстные жертвы, но и на добровольную отдачу плодов своего труда. И наедине со своими ближайшими сотрудниками Ленин, не стесняясь, говорил как раз обратное тому, что ему приходилось говорить и писать официально. Когда ему указывалось на то, что даже дети рабочих, т. е. того самого класса, ради которого и именем которого был произведён переворот, недоедают и даже голодают, Ленин с возмущением парировал претензию: – Правительство хлеба им дать не может. Сидя здесь, в Петербурге, хлеба не добудешь. За хлеб нужно бороться с винтовкой в руках… Не сумеют бороться – погибнут с голода!..»[202]

Любопытно, что этот рассказ «Летописца» отразился в бессмертном романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Там одним из эпизодических персонажей является «драматический артист» Савва Потапович Куролесов, с помощью пушкинского «Скупого рыцаря» убеждающий арестованных валютчиков «добровольно» отдать государству всю валюту и ценности. В более ранней редакции романа этого малосимпатичного персонажа звали куда прозрачнее – Илья Владимирович Акулинов. В окончательном тексте «Мастера и Маргариты» Булгаков дал персонажу менее рискованные имя, отчество и фамилию, чтобы не дразнить будущих цензоров.

В данном случае пародия на Ленина была слишком очевидна. Сразу бросаются в глаза две пары: Владимир Ильич – Илья Владимирович и Ульяна – Акулина (последняя представляет собой устойчивое сочетание в фольклоре). Кстати сказать, карточная игра “тётка акулина” была одной из любимых ленинских игр в период эмиграции.

Акулинов, вместе с героем Пушкина, «признавался в том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождём, но не тронула чёрствого сердца артиста… Помер артист злою смертью, прокричав: “Ключи! Ключи мои!”, повалившись после этого на пол, хрипя и срывая с себя галстук. Умерев, он встал, отряхнул пыль с фрачных коленей, поклонился, улыбнувшись фальшивой улыбкой, и при жидких аплодисментах удалился…»

Булгаков знал о «злом конце» разбитого параличом и лишённого возможности говорить и писать Ленина, знал и о том, что, как бы в ожидании воскресения, набальзамированное тело нового святого было помещено в мавзолей. И зло пародировал это «воскресение» в образе только что фальшиво «умершего» на сцене и тут же как ни в чём ни бывало раскланявшегося перед подневольными зрителями Куролесова-Акулинова.

Когда Ленин рассуждал о необходимости рабочим самим добывать себе хлеб с винтовкой в руке, когда Инесса писала брошюру, призывающую работниц поддержать Советскую власть и поверить, что она лучше любой другой, они не знали своего будущего. Но вот настоящее так или иначе было им ведомо. И оно было куда хуже «проклятого царского прошлого».

Тот же «Летописец» утверждал: «Ленин ни в какой мере не был поклонником или последователем маркиза де Сада. Он не был жесток ни от природы, ни по болезни. Он был жесток по убеждению, идейно, в интересах дела – революции – социализма. Он не раз повторял буквально слова Колло д`Эрбуа (одного из лидеров якобинцев. – Б. С.): во имя достижения своих революционных целей всё дозволено! И агенты ленинской власти в центре и на местах доказывали, что для них, действительно, нет ничего не дозволенного». И в самом деле, применяя широчайшим образом террор, Владимир Ильич руководствовался исключительно соображениями политической целесообразности, а не какими-либо чувствами или эмоциями. Троцкий вспоминал, как в первые месяцы после победы Октябрьской революции, когда у многих большевистских руководителей, в том числе у самого Льва Давидовича, ещё сохранялись надежды, что удастся избежать массового применения «революционного насилия», Ленин сразу начал их убеждать, что без террора никак нельзя. Когда по инициативе Льва Борисовича Каменева был отменён принятый при Керенском закон о восстановлении смертной казни на фронте, возмущению Ленина не было предела. Он-то знал, что надо будет расстреливать не только на фронте, но и в тылу. «Вздор, – не раз повторял Ильич. – Как же можно совершать революцию без расстрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врагами, обезоружив себя? Какие ещё есть меры репрессии? Тюремное заключение? Кто ему придаёт значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется победить?» И предложил сразу же отменить декрет, упраздняющий смертную казнь на фронте. По свидетельству Троцкого, «ему возражали, указывая на то, что это произведёт крайне неблагоприятное впечатление. Кто-то сказал: лучше просто прибегнуть к расстрелу, когда станет ясным, что другого выхода нет. В конце концов на этом остановились». Подобная практика оказалась очень удобной. В результате стали расстреливать не на основе законов или даже декретов, а просто в административном порядке, на основании постановлений центральных и местных ЧК.

26 июня 1918 года Ленин с возмущением писал Зиновьеву: «Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает. Привет! Ленин». Проще ленинскую мысль можно передать так: «Евсеич! Как же так – народ террора требует, а ты не дозволяешь! Да нас же бояться перестанут! Смотри, а то самого для примера стрельнем, чтоб массам не обидно было! Хоть мы с тобой в эмиграции и не одну цистерну пива выпили».[203] И Григорий Евсеевич не подвёл. Он выполнил и перевыполнил требование вождя, превратив Петроград в образцовый город с точки зрения постановки там дела массового террора.

Сам же Ленин в 1919 году в интервью американскому писателю и журналисту Л. Стеффенсу развил целую философию террора, его практическое обоснование: «Террор служит тому, чему должен служить… Мы должны найти какой-то путь, как избавиться от буржуазии, высших классов. Они не дадут нам совершить никакие экономические перемены, на которые они не пошли бы до революции, поэтому их надо вышибить отсюда… Единственное решение я вижу в том, чтобы угроза красного террора способствовала распространению ужаса и вынуждала их бежать. Как бы это ни делалось, сделать это необходимо…» Ильич при этом умолчал об одном немаловажном обстоятельстве: чтобы напугать «высшие классы», почему-то пришлось за компанию отправить на тот свет изрядное количество представителей классов средних и низших: интеллигентов, офицеров, крестьян, а порой и «несознательных» пролетариев. Например, в Ижевске и в Воткинске, где они предпочли с оружием в руках воевать на стороне Комитета Учредительного собрания, а позднее Колчака, и где расстрелы заложников и репрессии против рабочих семей со стороны красных были особенно жестокими.

Вождь большевиков стремился убедить Стеффенса, что террор – вещь великая и для настоящей революции абсолютно необходимая: «Не отрицайте террора. Не преуменьшайте ни одного из зол революции. Их нельзя избежать. На это надо рассчитывать заранее: если у нас революция, мы должны быть готовы оплачивать её издержки. Террор будет. Он наносит революции тяжёлые удары как изнутри, так и извне, и мы должны выяснить, как избегать его, контролировать или направлять его. Но мы должны больше знать о психологии, чем мы знаем сейчас, чтобы провести страну через это безумие».[204]

Летом 1918 года, когда возникла угроза захвата Баку турецкими войсками, Ленин предлагал сжечь город целиком (к счастью, эта идея не была реализована). А 9 августа 1918 года предлагал Нижегородскому губкому «навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п.»[205] Учитывая, что при военном коммунизме красноармейцы были одними из немногих, кто всегда получал сносный паёк, они, несомненно, становились лакомой добычей для проституток. А в условиях, когда голодало едва ли не всё население, в той или иной степени заниматься проституцией вынуждено было чуть ли не большинство женщин. Таким образом, под действие ленинского указания, наверное, свободно могла попасть, особенно учитывая многозначительное “и т. п.”, основная часть населения.

Но не только их Ленин готов был принести в жертву революции. Например, в середине августа 1920 года он предлагал заместителю Троцкого Э.М. Склянскому следующим образом наказать государства Прибалтики за строптивость: «Под видом “зелёных” (мы потом на них и свалим) пройдём на 10–20 вёрст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия 100 000 руб. за повешенного».[206] Троцкому в Петроград 22 октября 1919 года, в самые напряжённые дни борьбы с Юденичем, Ленин писал: «Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать ещё тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулемёты, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?»[207] А 10 августа 1918 года, за три недели до выстрелов Каплан, Владимир Ильич послал записку наркому продовольствия А.Д. Цюрупе: «Проект декрета – в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков».[208]

Иногда Ленин убивал не пулей, а голодом, – когда писал 1 февраля 1920 года членам Совета обороны: «…Наличный хлебный паёк уменьшить для неработающих на транспорте; увеличить для работающих. Пусть погибнут ещё тысячи, но страна будет спасена».[209]

Коммунистический, или 3-й Интернационал (Коминтерн) образовался по инициативе Ленина в марте 1919 года в Москве на Первом Учредительном Конгрессе. Он объединил коммунистические партии всего мира. Целью Коминтерна было развитие и распространение идей революционного интернационального социализма для осуществления мировой социалистической революции. Формально он не был подконтролен российской компартии, но фактически именно большевики руководили деятельностью Коминтерна, в котором первоначально были представлены более 30 коммунистических и левосоциалистических партий и групп. Первым председателем Коминтерна был избран один из ближайших соратников Ленина Г.Е. Зиновьев, а многие члены Исполкома (Карл Радек, Бела Кун и др.), будучи связаны с зарубежными компартиями (германской, польской, венгерской и прочими), фактически активно работали в рядах РКП (б). Через Коминтерн большевики оказывали финансовую помощь коммунистам других стран. Агенты Коминтерна собирали разведывательную информацию и, в отличие от сотрудников ОГПУ и военной разведки, действовали в тесном контакте с зарубежными коммунистическими партиями, будучи в готовности при возникновении революционной ситуации организовать забастовочную борьбу и вооруженное восстание. Так, в июле 1920 г. Ленин сообщал Сталину: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию».

После разгрома армии Деникина Ленин и его товарищи начали всерьез думать о возможности экспорта революции на штыках Красной армии в Польшу, а оттуда – в Германию (успех германской революции считался ключевым для победы мировой революции). Польский лидер маршал Юзеф Пилсудский, сам бывший социалист, стремился сохранить независимое Украинское государство в качестве буфера между Россией и Польшей. 21 апреля 1920 г. он подписал в Варшаве союзное соглашение с главой Директории Украинской Народной Республики Симоном Петлюрой. Польша признавала независимость Украины и правительство Директории. При этом к польскому государству отходили Волынь и Восточная Галиция, а армия Директории подчинялась польскому командованию. 25 апреля 1920 г. польские и украинские войска начали наступление на Украине и 6 мая заняли Киев. Но с помощью переброшенной на Украину 1-й Конной армии советские войска в мае – июне перешли в контрнаступление и к середине августа оказались у стен Варшавы и Львова. Однако под Варшавой уже поляки перешли в контрнаступление. Войска советского Западного фронта были почти полностью уничтожены и пленены, а войска Юго-Западного фронта, включая 1-ю конную армию, – основательно потрепаны. В середине октября 1920 года было заключено перемирие, а в марте 1921 года – Рижский мирный договор, оставивший в составе Польши Западную Белоруссию и Западную Украину.

Ленин считал Пилсудского серьезным противником. Выступая на 2-м Всероссийском совещании по работе в деревне 12 июня 1920 года, в день, когда после прорыва фронта Первой Конной армией польские и украинские войска оставили Киев, Ленин предупреждал своих соратников: «Самое опасное в войне, которая начинается при таких условиях, как теперь война с Польшей, самое опасное – это недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее. Это самое опасное, что может вызвать поражение на войне, и это самая худшая черта российского характера, которая сказывается в хрупкости и дряблости. Важно не только начать, но нужно выдержать и устоять, а этого наш брат россиянин не умеет. И только длительной выучкой, пролетарской дисциплинированной борьбой против всякого шатания и колебания, только посредством такой выдержки можно довести российские трудящиеся массы, чтобы они от этой скверной привычки могли отделаться».[210] Однако в дальнейшем, под влиянием оптимизма командования Западного фронта и Юго-Западного фронта Ленин санкционировал переход линии Керзона и вторжение в этнографическую Польшу, несмотря на предложение Троцкого, лучше представлявшего себе реальное состояние Красной армии, остановиться на линии Керзона и заключить мир.

Оценивая итоги войны с Польшей, Ленин на X съезде партии в марте 1921 года утверждал: «При нашем наступлении, слишком быстром продвижении почти что до Варшавы, несомненно, была сделана ошибка. <…> эта ошибка вызвана тем, что перевес наших сил был переоценен нами. Насколько этот перевес сил зависел от экономических условий, насколько он зависел от того, что война с Польшей пробудила патриотические чувства даже среди мелкобуржуазных элементов, вовсе не пролетарских, вовсе не сочувствующих коммунизму, не поддерживающих диктатуры пролетариата безусловно, а иногда, надо сказать, и вообще не поддерживающих ее, – разбираться в этом было бы слишком сложно. Но факт налицо: в войне с Польшей мы совершили известную ошибку».[211]

В Крыму остатки ВСЮР, переименованные в Русскую армию, возглавил генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель, в разгар польского похода Красной армии предпринявший успешное наступление в Северной Таврии. Однако после советско-польского перемирия против него были брошены основные силы Красной армии. Они вытеснили Русскую армию из Северной Таврии, а потом прорвали оборону на Перекопском перешейке. Армия Врангеля эвакуировалась на полуостров Галлиполи у Константинополя. Таким образом, в ноябре 1920 года гражданская война в Европейской России закончилась.

Ленин высоко оценивал роль Троцкого в годы гражданской войны. По словам Горького, Ленин говорил: «Там что-то врут о моих отношениях к нему. Врут много, и кажется, особенно много обо мне и Троцком.

Ударив рукой по столу, он сказал:

– А вот показали бы другого человека, который способен в год организовать почти образцовую армию да еще завоевать уважение военных специалистов. У нас такой человек есть. У нас – все есть! И – чудеса будут!»[212]

В самом конце гражданской войны Ленин пережил личную трагедию. После проведения Международной конференции коммунисток, прошедшей в рамках II Конгресса Коминтерна, Инесса Арманд, по свидетельству Крупской, «еле держалась на ногах». Ведь работать приходилось по 14–16 часов в день. Ильич был очень озабочен состоянием здоровья своей любовницы и в середине августа 1920 года написал ей письмо с предложением отправиться отдохнуть в какой-нибудь санаторий. Он не мог предполагать, что оно окажется последним: «Дорогой друг! Грустно очень было узнать, что Вы переустали и недовольны работой и окружающими (или коллегами по работе). Не могу ли я помочь Вам, устроив в санатории? С великим удовольствием помогу всячески. Если едете во Францию, готов, конечно, тоже помочь; побаиваюсь и даже боюсь только, очень боюсь, что Вы там влетите… Арестуют и не выпустят долго… Надо бы поосторожнее. Не лучше ли в Норвегию (там по-английски многие знают) или в Голландию? Или в Германию в качестве француженки, русской (или канадской?) подданной? Лучше бы не во Францию, а то Вас там надолго засадят и даже едва ли обменяют на кого-либо. Лучше не во Францию».[213]

И тут же Ильич расписывает прелести отдыха на российской земле (он только что вернулся из хорошо знакомого Инессе Заболотья под Сергиевым Посадом, где охотился в лесах, прежде принадлежавших Армандам): «Отдыхал я чудесно, загорел, ни строчки не видел, ни одного звонка. Охота раньше была хороша, теперь всё разорили. Везде слышал Вашу фамилию: “Вот при них (Армандах. – Б. С.) был порядок” и т. д.

Если не нравится в санаторию, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце (боюсь, даже и всесильному ленинскому наместнику Кавказа Орджоникидзе было не совладать с природой, но Ленин, кажется, уже верил, что и ход небесных светил в руках большевиков. – Б. С.), хорошую работу, наверное, устроит. Он там власть. Подумайте об этом».[214]

На свою беду Инесса послушалась совета Ленина и решила вместе с младшим сыном Андреем отдохнуть на Кавказе. Уже 18 августа Ильич написал Орджоникидзе: «т. Серго! Инесса Арманд выезжает сегодня. Прошу Вас не забыть Вашего обещания. Надо, чтобы Вы протелеграфировали в Кисловодск, дали распоряжение устроить её и её сына как следует и проследить исполнение. Без проверки исполнения ни черта ни сделают (своих родных бюрократов вождь знал очень хорошо. – Б. С.). Ответьте мне, пожалуйста, письмом, а если можно, то и телеграммой: “письмо получил, всё сделаю, проверку поставлю правильно”. Очень прошу Вас, в виду опасного положения на Кубани, установить связь с Инессой Арманд, чтобы её и её сына эвакуировали в случае необходимости вовремя на Петровск и Астрахань или устроить (сын болен) в горах около Каспийского побережья и вообще принять все меры».[215]

Ленин также снабдил Инессу рекомендательным письмом, адресованным в управление курортами и санаториями Кавказа: «Прошу всячески помочь наилучшему устройству и лечению подательницы, тов. Инессы Фёдоровны Арманд, с больным сыном. Прошу оказать этим, лично мне известным партийным товарищам полное доверие и всяческое содействие».[216] И подписался как председатель Совнаркома. Это письмо вызывает улыбку. Очень уж забавно утверждение, что Ленин будто бы знает сына Инессы как заслуживающего доверия «партийного товарища». Ведь Андрею тогда было тогда всего семнадцать лет, и членом партии он не был. То ли Ильич очень торопился, то ли решил, что кашу маслом не испортишь: пусть считают Андрея партийцем, авось, лучше заботиться будут. И не бросят, если к санаторию вдруг подойдут укрывшиеся в горах отряды белых.

Серго всё исполнил как надо. Обеспечил лучший санаторий в Кисловодске, и добраться туда помог поскорее. В Кисловодске Инесса впервые начала вести дневник, до предела откровенные разговоры с самой собой:

«1/IX 1920 года. Теперь есть время, я ежедневно буду писать, хотя голова тяжёлая, и мне всё кажется, что я здесь превратилась в какой-то желудок, который без конца просит есть. Да и ни о чём здесь не слышишь и не знаешь. К тому же какое-то дикое стремление к одиночеству. Меня утомляет, даже когда около меня другие говорят, не говоря уже о том, что самой мне положительно трудно говорить. Пройдёт ли когда-нибудь это ощущение внутренней смерти? Я дошла до того, что мне кажется странным, что другие так легко смеются и что им, по-видимому, доставляет наслаждение говорить. Я теперь почти никогда не смеюсь и улыбаюсь не потому, что внутреннее радостное чувство меня к этому побуждает, а потому, что надо иногда улыбаться. Меня также поражает моё теперешнее равнодушие к природе. Ведь раньше она меня так сильно потрясала. И как я мало теперь стала любить людей. Раньше я, бывало, к каждому человеку подходила с тёплым чувством. Теперь я ко всем равнодушна. А главное – почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к В.И. Во всех других отношениях сердце как будто бы вымерло. Как будто бы, отдав все свои силы, всю свою страсть В.И. и делу работы, в нём истощились все источники любви, сочувствия к людям, которым оно раньше было так богато! У меня больше нет, за исключением В.И. и детей моих, каких-либо личных отношений с людьми, а только деловые. И люди чувствуют эту мертвенность во мне, и они отплачивают той же монетой равнодушия или даже антипатии (а вот раньше меня любили). А сейчас иссякает и горячее отношение к делу. Я человек, сердце которого постепенно умирает… Невольно вспоминается воскресший из мёртвых Лазарь. Этот Лазарь познал смерть, и на нём остался отпечаток смерти, который страшит и отталкивает от него всех людей. И я тоже живой труп, и это ужасно! В особенности теперь, когда жизнь так и клокочет вокруг».[217]

Очень симптоматичное признание! За три года революции и гражданской войны Инесса из жизнерадостной, не старой ещё женщины, стремящейся помогать людям, превратилась в какую-то тень человека, как она сама определяет, в живой труп. Что же осталось в её жизни? Любовь к Ильичу, своим детям и революции. Но и насчёт революции Инесса уже испытывает некоторые сомнения. Иначе не было бы в её дневнике слов о том, что «сейчас иссякает и горячее отношение к делу», что у неё нет больше личных отношений ни с кем, кроме детей и Ленина, значит, нет их и с товарищами по борьбе.

Последняя запись в дневнике была сделана 11 сентября 1920 года (что последняя, Инесса, разумеется, не предполагала): «Перечитала только что “St. Mars” (роман французского писателя-романтика Альфреда Виктора де Виньи “Сен-Мар”. – Б. С.) – поражает меня, как мы далеко ушли благодаря революции от прежних романтических представлений о значении любви в человеческой жизни. Для романтиков любовь занимает первое место в жизни человека, она выше всего. И ещё недавно я была гораздо ближе к такому представлению, чем сейчас. Правда, для меня любовь никогда не была единственным. Наряду с любовью было общественное дело. И в моей жизни, и в прошлом было немало случаев, когда ради дела я жертвовала своим счастьем и своей любовью. Но всё же раньше казалось, что по своему значению любовь имеет такое же место, как и общественное дело. Сейчас это уже не так. Значение любви по сравнению с общественной жизнью становится совсем маленьким, не выдерживая никакого сравнения с общественным делом. Правда, в моей жизни любовь занимает и сейчас большое место, заставляет меня тяжело страдать, занимает значительно мои мысли. Но всё же я ни минуты не перестаю сознавать, что как бы мне ни было больно, любовь, личные привязанности – ничто по сравнению с нуждами борьбы. Вот почему воззрения романтиков, которые раньше казались вполне приемлемыми, теперь уже кажутся…»[218]

На этих словах запись драматически обрывается. Закончить ее помешала спешная эвакуация из Кисловодска из-за угрозы нападения белых, а потом болезнь. Бедная Инесса пыталась переделать свою душу, родственную как раз душам романтиков XIX века. Пыталась уверить себя, что в новом веке любовь неизбежно оттесняется на второй план необходимостью служить общественному благу. И признавалась, что не раз жертвовала любовью и счастьем ради дела революции.

Инесса подчёркивала, что чувство к Ильичу и теперь занимает в её душе место, никак не меньшее, чем революция. И страдала, что вынуждена была находиться вдалеке от любимого. Хотя не меньше страдала и потому, что, находясь рядом с Лениным в Москве, лишь изредка могла с ним видеться.

Ленин был по-настоящему потрясён, когда получил страшную телеграмму: «Вне всякой очереди. Москва. ЦЕКа РКП, Совнарком, Ленину. Заболевшую холерой товарища Инессу Арманд спасти не удалось точка кончилась 24 сентября точка тело перепроводим Москву Назаров».[219] Ведь незадолго до этого сообщали, что состояние больной улучшилось, и появилась надежда на выздоровление. Ещё несколько дней назад Серго телеграфировал, что Инесса идет на поправку. И вдруг такое страшное сообщение! Ильич в смерти возлюбленной винил прежде всего себя. Сам настоял на поездке Инессы на Северный Кавказ, сам настоял на эвакуации в злополучный Нальчик. И, наверное, только в этот трагический день 24 сентября 1920 года Ленин до конца понял, кем была для него Инесса.

Вот что запомнила секретарь Коминтерна итальянская социалистка Анжелика Балабанова (позднее она стала близкой подругой Бенито Муссолини): «Я искоса поглядывала на Ленина. Он казался впавшим в отчаяние, его кепка была надвинута на глаза. Небольшого роста, он, казалось, сморщился и стал ещё меньше. Он выглядел жалким и павшим духом. Я никогда ранее не видела его таким. Это было больше, чем потеря “хорошего большевика” или хорошего друга. Было впечатление, что он потерял что-то очень дорогое и очень близкое ему и не делал попыток маскировать это… Его глаза, казалось, исчезли в болезненно сдерживаемых слезах. Всякий раз, как движение толпы напирало на нашу группу, он не оказывал никакого сопротивления толчкам, как будто был благодарен за то, что мог вплотную приблизиться к гробу».[220]

Писательница Елизавета Драбкина, бывший секретарь председателя ВЦИК и секретаря ЦК Якова Свердлова, вспоминала, как 20 октября привезли в Москву тело Инессы: «Стоя у обочины, мы пропустили мимо себя этих еле переставляющих ноги костлявых лошадей, этот катафалк, покрытый облезшей чёрной краской, и увидели шедшего за ним Владимира Ильича, а рядом с ним Надежду Константиновну, которая поддерживала его под руку. Было что-то невыразимо скорбное в его опущенных плечах и низко склонённой голове. Мы поняли, что в этом страшном свинцовом ящике находится гроб с телом Инессы. Её хоронили на следующий день на Красной площади. Среди венков, возложенных на её могилу, был венок из живых белых гиацинтов с надписью на траурной ленте: “Тов. Инессе Арманд от В.И. Ленина”».[221]

Англичанка Клэр Шеридан, скульптор, лепила ленинский бюст как раз в те октябрьские дни. Вот что она запомнила: «В течение всего этого времени (сеанса, продолжавшегося с одиннадцати утра до четырёх вечера. – Б. С.) Ленин не ел, не пил и не выкурил ни одной папиросы… Мои попытки завязать с Лениным разговор не встретили одобрения, и, сознавая, что своим присутствием я и так докучаю ему, я не посмела настаивать. Сидя на подоконнике и отдыхая, я не переставала твердить себе, что это происходит на самом деле, что я действительно нахожусь в кабинете Ленина и выполняю свою миссию… Я без конца повторяла про себя: “Ленин! Ленин!” – как будто никак не могла поверить, что окружающее меня – не сон».[222]

Гибель любимой наложилась на крах похода Красной армии на Варшаву, закончившегося полным разгромом войск Тухачевского. А ведь буквально в те дни, когда Ильич отправлял Инессу на Кавказ, он торопил советские войска, идущие на польскую столицу, рассчитывал побыстрее покончить с Пилсудским. Так, 12 августа он телеграфировал заместителю главы военного ведомства Троцкого Склянскому: «Не надо ли указать Смилге (члену Реввоенсовета Западного фронта, которым командовал Тухачевский. – Б. С.), что надо поголовно (после сбора хлеба) брать в войско в с е х взрослых мужчин? Надо. Раз Буденный на юг, надо усилить север».[223] Ленин смутно чувствовал опасность того, что Западный и Юго-Западный фронт наступают в расходящихся направлениях, и готов был завалить поляков трупами взятых прямо от сохи крестьян. Лишь бы Тухачевский всё-таки взял Варшаву и открыл дорогу на Берлин! Говорил же Владимир Ильич с гордостью ещё в январе 1920 года, выступая перед коммунистической фракцией ВЦСПС: «…Мы Деникина и Колчака победили тем, что дисциплина была выше всех капиталистических стран мира… Мы уложили десятки тысяч лучших коммунистов за десять тысяч белогвардейских офицеров, и этим спасли страну».[224] Под дисциплиной Ленин понимал прежде всего готовность коммунистов и беспартийных безропотно идти на смерть для торжества революции. Если десятками тысяч лучших коммунистов он пожертвовал без всяких колебаний, то десятки тысяч «несознательных» крестьян положить на алтарь победы – дело святое.

Первоначально после окончания гражданской войны Ленин надеялся, что военный коммунизм можно будет подкорректировать передовыми технологиями. Выступая на Московской губернской конференции РКП(б) 21 ноября 1920 года, он говорил: «Если не перевести Россию на иную технику, более высокую, чем прежде, не может быть речи о восстановлении народного хозяйства и о коммунизме. Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, ибо без электрификации поднять промышленность невозможно»[225]. Однако восстания матросов в Кронштадте и крестьян в Тамбовской губернии убедили Владимира Ильича, что с военным коммунизмом надо кончать.

По мнению некоторых лиц, знавших Ленина, уже в годы гражданской войны у него проявились утомление и усталость. По словам Нагловского, «чем шире развивалась гражданская война, тем усиленней Ленин интересовался ВЧК и террором. В эти годы влияние Дзержинского на Ленина – несомненно. И тем нервнее, раздражительнее и грубее становился Ленин. В 1918–19 годах нередко приходилось его видеть на собраниях совнаркома, выходившим из себя, хватавшимся за голову. В прежние времена этого не бывало. Старый заговорщик, Ленин явно изнашивался. И тут действовала не одна болезнь.

Иногда глядя на усталое, часто кривящееся презрительной усмешкой лицо Ленина, либо выслушивающего доклады, либо отдающего распоряжения, казалось, что Ленин видит, какая человеческая мразь и какое убожество его окружают. И эта усталая монгольская гримаса явно говорила: – «да, с таким „окружением“ никуда из этого болота не вылезешь».

– Фанатик-то он фанатик, а видит ясно, куда мы залезли, – говорил о Ленине Красин, относившийся к октябрьской верхушке большевиков тоже с нескрываемым презрением».[226]

В заключительном слове по докладу о продовольственном налоге на X Всероссийской конференция РКП(б) 27 мая 1921 года Ленин обрушился на бюрократов: «А к суду за волокиту привлекали? Где у нас приговоры народных судов за то, что рабочий или крестьянин, вынужденный четыре или пять раз прийти в учреждение, наконец, получает нечто формально правильное, а по сути издевательство? Ведь вы же коммунисты, почему же вы не организуете ловушки этим господам бюрократам и потом не потащите их в народный суд и в тюрьму за эту волокиту? Сколько вы посадили их в тюрьму за волокиту? Это штука хлопотливая, конечно, скажет всякий. Пожалуй, такой-то обидится. Так рассуждают многие, а пожаловаться, анекдот рассказать, на это есть сила. И в этих анекдотах, в конце концов, теряется грань между анекдотами и теми сплетнями, которые печатаются в заграничных журналах меньшевиков и эсеров».[227] На бюрократов, т. е. исполнителей на самом низком уровне, Ленин хотел свалить все трудности в период перехода от военного коммунизма к нэпу.

Глава седьмая. Болезнь и смерть

Владимир Ильич Ленин в своем кабинете в Горках. Фрагмент фотографии, сделанной в начале августа 1922 г.

В.И.Ленин и Н.К.Крупская на отдыхе в Горках. Август-сентябрь 1922 г.

Первый временный деревянный Мавзолей был возведён ко дню похорон Владимира Ильича Ульянова (Ленина) (27 января 1924) по проекту академика А. В. Щусева. Первый Мавзолей простоял до весны 1924 года. Москва, Красная площадь.

Когда болезнь свалила Ленина, уход за беспомощным мужем превратился для Надежды Константиновны в смысл жизни. В последние месяцы Ильича в одном из писем она признавалась: «Живу только тем, что по утрам В. бывает мне рад, берёт мою руку, да иногда говорим мы с ним без слов о разных вещах, которым всё равно нет названия».[228]

Первые признаки болезни появились летом 1921 года. Ленин стал сильно уставать, развилась бессонница, стали мучить головные боли и головокружение. 9 августа Владимир Ильич с тоской писал Горькому: «Я устал так, что ничегошеньки не могу».[229] Лекарства ему не помогали. Сначала врачи думали, что дело только в переутомлении. Ежедневные многочасовые заседания, к которым надо было готовиться, писание сотен и тысяч записок и телеграмм, действительно, отнимали много сил. Тогда ещё не было многочисленной армии референтов и спичрайтеров, облегчающей жизнь профессиональным политикам. Да и заседали тогда по всякому поводу и без повода: центральная власть пыталась контролировать едва ли не всё, что происходило в огромной стране. Например, 23 февраля 1921 года Ленин участвовал аж в 40 заседаниях – рекорд, достойный занесения в книгу Гиннеса! Думали, что колоссальная нагрузка привела к нервному истощению. Стоит только уменьшить число заседаний, меньше сидеть и писать, больше ходить, особенно на свежем воздухе, да ещё как следует отдохнуть на природе месяц-другой – и всё придёт в норму. Выписанные из Германии медицинские светила профессора О. Фёрстер и Г. Клемперер констатировали: «Никаких признаков органической болезни центральной нервной системы, в особенности мозга, налицо не имеется».[230]

Впрочем, А.Д. Нагловский утверждал, что уже в 1921 году Ленин «производил впечатление человека совершенно конченного. Он то и дело отмахивался от обращавшихся к нему, часто хватался за голову. Казалось, что Ленину «уже не до этого». Ни былой напористости, ни силы. Ленин был явный нежилец, и о его нездоровье плыли по коридорам Кремля всевозможные слухи. А за спиной этого желтого истрепанного человека, быстро шедшего к смерти, кипела ожесточенная борьба – Сталина, Зиновьева, Каменева, Троцкого».[231]

Отдых вместе с Крупской в подмосковных Горках Ленину помог мало. В конце 1921 года боли и головокружения возобновились. Надежда Константиновна с тревогой замечала, что муж всю ночь не может уснуть. В канун нового 1922 года Политбюро в принудительном порядке отправило Ленина в отпуск на шесть недель, запретив приезжать из Горок в Москву. В стране сложилась ситуация, когда вождь катастрофическими темпами утрачивал способность к работе и, соответственно, к влиянию на политический курс.

Фактически Ленин с декабря 1921 года был лишен возможности участвовать в практической работе Политбюро, да и Совнаркомом руководил по большей части лишь формально.

Болезнь Ленина была громом среди ясного неба не только для населения, но и для высшего политического руководства страны. Лев Троцкий вспоминал, что нездоровье вождя воспринималось как угроза делу революции: «Ленин очень следил за здоровьем своих сотрудников и нередко вспоминал при этом слова какого-то эмигранта: старики вымрут, а молодые сдадут. “Многие ли у нас знают, что такое Европа, что такое мировое рабочее движение? Пока мы с нашей революцией одни, – повторял Ленин, – международный опыт нашей партийной верхушки (т. е. многолетнее пребывание в эмиграции. – Б. С.) ничем не заменим”. Сам Ленин считался крепышом, и здоровье его казалось одним из несокрушимых устоев революции. Он был неизменно активен, бдителен, ровен, весел. Только изредка я подмечал тревожные симптомы. В период первого конгресса Коминтерна он поразил меня усталым видом, неровным голосом, улыбкой больного. Я не раз говорил ему, что он слишком расходует себя на второстепенные дела. Он соглашался, но иначе не мог. Иногда жаловался – всегда мимоходом, чуть застенчиво – на головные боли. Но две-три недели отдыха восстанавливали его. Казалось, что Ленину не будет износу».[232]

Ленин понимал, что болен очень серьёзно. Он с тревогой спрашивал врачей: «Ведь это, конечно, не грозит сумасшествием?» А однажды, по свидетельству Марии Ильиничны, после очередного обморока заметил: «Так когда-нибудь будет у меня кондрашка (народное название инсульта – кровоизлияния в мозг. – Б. С.). Мне уже много лет назад один крестьянин (не в Шушенском ли? – Б. С.) сказал: “А ты, Ильич, помрёшь от кондрашки”, – и на мой вопрос, почему он так думает, он ответил: “Да шея у тебя уж больно короткая”».[233] На этот раз грозного «кондратия» не пришлось долго ждать.

В апреле 1922 года у Ленина удалили одну из двух пуль, ту, что застряла над правым грудино-ключичным сочленением. Это был жест отчаяния. Таким путём наивно надеялись затормозить развитие болезни. Но тщетно.

Ленин был убежденным атеистом и негативно относился к христианству. В работе «Социализм и религия» (1905) он утверждал: «Религия есть один из видов духовного гнёта, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п. Того, кто всю жизнь работает и нуждается, религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живёт чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешёвое оправдание для всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие. Религия есть опиум народа. Религия – род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь».[234]

И в те моменты, когда болезнь немного отступала, Ленин активно боролся с православной церковью, причем придавал этому очень большое значение. 19 марта 1922 года в письме к членам Политбюро Ленин, чувствуя, что болезнь не позволит ему присутствовать на очередном заседании, требовал изъятия церковных ценностей любыми способами, в том числе самыми жестокими. Письмо было написано в связи с инцидентом в Шуе, где 15 марта 1922 года протестующие верующие с кольями, камнями и другими подручными средствами воспрепятствовали изъятию церковных ценностей из Воскресенского собора. После этого они были расстреляны частями особого назначения с пулеметами. 5 человек были убиты, 10 ранены. 3 человека, включая 2 священников, были впоследствии признаны зачинщиками беспорядков и расстреляны. Ленин писал: «Происшествие в Шуе должно быть поставлено в связь с тем сообщением, которое недавно Роста переслало в газеты не для печати, а именно, сообщение о подготовляющемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент. <…>

Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас, именно в данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешенной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо во всяком случае будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету.

Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство, в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе, в особенности, совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во чтобы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие этой массы, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализирование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.

Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут. Это соображение в особенности еще подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи окажется или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть, даже чересчур опасны. Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена нам полностью. Кроме того, главной части наших заграничных противников среди русских эмигрантов заграницей, т. е. эсерам и милюковцам, борьба против нас будет затруднена, если мы, именно в данный момент, именно в связи с голодом, проведем с максимальной быстротой и беспощадностью подавление реакционного духовенства.

Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Самую кампанию проведения этого плана я представляю себе следующим образом:

Официально выступить с какими то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, – никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.

Посланная уже от имени Политбюро телеграмма о временной приостановке изъятий не должна быть отменяема. Она нам выгодна, ибо посеет у противника представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось нас запугать (об этой секретной телеграмме, именно потому, что она секретна, противник, конечно, скоро узнает). <…>

Самого патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он несомненно стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы, именно в данный момент. Обязать Дзержинского и Уншлихта лично делать об этом доклад в Политбюро еженедельно».[235]

Ленин успел ещё 4 мая 1922 года провести на Политбюро решение об изъятии церковных ценностей для помощи голодающим. Верующие и церковные иерархи протестовали против этого постановления. Они не без основания сомневались, что средства, вырученные от продажи церковных реликвий, дойдут до голодающих, а не будут использованы для нужд, например, Красной армии или мировой революции. Да и продажа за бесценок сокровищ за границу не спасала положения. Но Ленину и его товарищам важно было подавить церковь, лишить её возможности конкурировать с марксистской идеологией в умах и сердцах людей, а заодно и материально подкрепить власть большевиков.

Грабить церкви надо было вовсе не для того, чтобы спасти голодающих Поволжья. Требовалось обеспечить советскому правительству золотой запас, чтобы оно могло увереннее разговаривать с «империалистами» на Генуэзской конференции. А заодно попытаться поднять крестьян против церкви. Вожди большевиков надеялись, что голодные легче поверят пропагандистским утверждениям, что подлецы-церковники не хотят поделиться с погибающими от неурожая своими сокровищами. Хотя церковь не раз предлагала сама организовать помощь голодающим, но власти это было не нужно. Лучше было изъять всё, до последнего, силой. Страху навести, да и больше достанется. И начали грабить. С икон сдирали драгоценные оклады, изымались священные сосуды, другая церковная утварь. Сопротивляющихся прихожан арестовывали (а всего произошло почти полторы тысячи столкновений верующих с милицией и чекистами).

17 мая 1922 года Ленин послал наркому юстиции Д.И. Курскому дополнения к новому уголовному кодексу, где предлагал «расширить применение расстрела» и требовал «открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора». Ильич особо подчёркивал: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого».

И Ленин даёт образец такой формулировки, впоследствии ставшей основой печально знаменитой 58-й статьи, каравшей за «контрреволюционную деятельность»: «Пропаганда, или агитация, или участие в организации, или содействие организациям, действующие (пропаганда и агитация) в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признаёт равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к насильственному её свержению, путём ли интервенции, или блокады, или шпионажа, или финансирования прессы и т. под. средствами, карается высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу».[236]

Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» остроумно заметил, что под такую статью можно хоть Блаженного Августина свободно подвести. Правда, Владимир Ильич, как кажется, не предполагал, что в недалёком будущем «революционное правосознание» Сталин с большим успехом применит к близким к Ленину вождям партии – Зиновьеву, Каменеву, Бухарину и многим другим.

23 мая 1922 года Ленин с женой уехал в Горки. Пытался работать, но ничего не получалось. Выглядел неважно. 25 мая после ужина у него случилась изжога, а перед сном Владимир Ильич почувствовал слабость в правой руке. Утром была рвота, болела голова. Ленин с трудом мог говорить, утратил способность читать («поплыли» буквы), не мог писать (получалась только буква «м»). Чувствовалась слабость в правой руке и ноге. Но примерно через час все симптомы исчезли. Врачи решили, что это следствие гастрита, прописали слабительное и покой. Однако вечером 27 мая всё повторилось, теперь уже с полной потерей речи. Профессор Крамер констатировал тромбоз (закупорку) сосудов головного мозга. Позднее паралич правых конечностей повторялся многократно, но быстро исчезал. Врачи диагностировали начало сифилитического психоза, который 25 мая перешел из неврастенической формы (стадии) к паралитической. Лечащий врач В.П. Осипов писал в своем учебнике: «Приведенная клиническая картина может явиться в качестве продромального или начального периода более тяжелого сифилитического поражения мозга, так называемого псевдопаралича».[237] Обычно в течение 2 лет умирали 90 % пациентов с таким диагнозом. У Ленина болезнь продлилась, если отсчитывать от 25 мая, 1 год, 7 месяцев и 28 дней.[238] При том течении болезни, которое было у Ленина, вылечить его, учитывая уровень развития медицины того времени, было невозможно.[239] Сам Ленин понимал неизлечимость своей болезни, равно как и знал свой диагноз. Вероятно, диагноз знала и Крупская. И, несомненно, ленинский диагноз был известен членам Политбюро, которые только и могли приказать врачам не заносить компрометирующий, с их точки зрения, диагноз в историю болезни и поставить ложный фантастический диагноз в акте о вскрытии. Значит, Троцкий, Сталин, Зиновьев и Каменев понимали, что Ленин уже не восстановится и долго не протянет, потому еще при жизни вождя начали борьбу за власть. Бывший технический секретарь Политбюро Б.Г. Бажанов вспоминал о ситуации со здоровьем Ленина к концу 1922 года: «Но врачи были правы: улучшение было кратковременным. Нелеченный в своё время сифилис был в последней стадии. Приближался конец, 16 декабря положение Ленина снова ухудшилось, и ещё более – 23 декабря».[240]

Публиковавшиеся с 12 марта 1923 года официальные бюллетени о состоянии здоровья вождя не отражали не только истинного диагноза, но и реального течения болезни, порой сообщая о положительной динамике тогда, когда её не было и в помине. Согласно записи в дневнике болезни, в начале 20-х чисел октября 1923 года «врачи Ф.А. Гетье, В.П. Осипов, С.М. Доброгаев поставили подписи под обращением о том, что сообщения в газетах не соответствуют желаемому и возможности быстрого выздоровления В.И. Ульянова». Это было связано, в частности, с тем, что Н.А. Семашко, выступая тогда же на общегородском партийном собрании в Одессе, на вопросы о здоровье Ленина заявил: «Речь его настолько улучшилась, что он почти свободно говорит… Ильич рвется к работе. Однако нам приходится удерживать его от этого, так как мы чувствуем ответственность за его здоровье не только перед российским, но и мировым пролетариатом».[241]

Состояние Ленина то ухудшалось, то вновь улучшалось. Память, речь и способность к письму периодически возвращались. Но Ильич уже не верил в выздоровление. Однако не хотел бросать политику, уходить от власти в частную жизнь. Через несколько дней после приступа Ленин писал Сталину: «т. Сталин! Врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оставить без опровержения. Они растерялись от сильного припадка в пятницу и сделали сугубую глупость: пытались запретить «политические» совещания (сами плохо понимая, что это значит). Я чрезвычайно рассердился и отшил их. В четверг у меня был Каменев. Оживлённый политический разговор. Прекрасный сон, чудесное самочувствие. В пятницу паралич. Я требую Вас экстренно, чтобы успеть сказать, на случай обострения болезни. Только дураки могут тут валить на политические разговоры. Если я когда волнуюсь, то из-за отсутствия своевременных и компетентных разговоров. Надеюсь, вы поймёте это, и дурака немецкого профессора и К° отошьёте. О пленуме ЦК непременно приезжайте рассказать или присылайте кого-либо из участников…»[242]

Владимир Ильич уже догадывался, что причина недуга – не в переутомлении от заседаний и бесед, а в какой-то болезни сосудов головного мозга. Скорее всего, он догадывался, что у него сифилис головного мозга. Это грозило прогрессивным параличом и слабоумием. Таким Ленин жить не хотел. И совсем не рассказ о пленуме был нужен ему от Сталина. 30 мая 1922 года Иосиф Виссарионович откликнулся на ленинскую просьбу и навестил больного. Ильич попросил достать яду: «Теперь момент, о котором я Вам говорил раньше, наступил, у меня паралич, и мне нужна Ваша помощь». Сталин обещал, но уверил Ленина, что думать о яде пока рано, поскольку все шансы на выздоровление сохраняются. Вот что рассказывала об этом эпизоде Мария Ильинична Ульянова: «Зимой 20/21, 21/22 годов В.И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В.И. сказал, что он, вероятно, кончит параличом и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал.

Почему В.И. обратился с этой просьбой к Сталину? Потому что он знал его за человека твёрдого, стального, чуждого всякой сентиментальности».[243]

Вскоре состояние Ленина улучшилось, и мысли о самоубийстве на время покинули его. 11 июня он проснулся словно другим человеком. Ленин так рассказал о своём состоянии: «Сразу почувствовал, что в меня вошла новая сила. Чувствую себя совсем хорошо… Странная болезнь, что бы это могло быть? Хотелось бы об этом почитать».[244] И Ильич стал читать медицинские книги, которые брал у брата Дмитрия, врача.

Отметим, что некоторые из родственников Ленина в своё время скончались от болезни примерно с теми же симптомами, что обнаружились у Владимира Ильича. Отец Ленина умер от склероза сосудов мозга тоже в возрасте 53 лет. Мать этот недуг настиг уже в почтенном, 70-летнем возрасте, так что склероз у неё мог быть следствием старения организма.

При посмертном вскрытии тела Ленина не было проведено патологоанатомическое исследование дуги аорты (она при последних стадиях сифилиса поражается в первую очередь). Исследовать дугу аорты не стали умышленно. Нарком здравоохранения Н.А. Семашко просил производившего вскрытие патологоанатома профессора А.И. Абрикосова обратить особое внимание на доказательство отсутствия у Ленина сифилиса, чтобы сохранить светлый лик вождя. Вот Алексей Иванович и не стал лезть в дугу аорты – от греха подальше. Дважды делали анализ крови на реакцию Вассермана, диагностирующую сифилис, но результаты в дневник болезни не внесли. Очевидно, потому, что они были положительными. Правда, анализ ликвора спинномозговой жидкости тоже производили дважды, и тут реакция Вассермана была отрицательной. Но она и должна была быть такой, потому что к моменту первого анализа Ленина уже лечили препаратами тяжёлых металлов. По мнению современного российского исследователя, невролога и гериатра В.М. Новоселова, у Ленина был менинговаскулярный сифилис головного мозга, а диагноз формулировался как «запущенный нейроваскулярный сифилис». И именно от сифилиса Ленина лечили. Фантастический же пассаж в акте вскрытия «причиной болезни умершего являлся атеросклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания (Abnutzung Sklerose)» появился под давлением Политбюро. Такого диагноза никогда не существовало, и он был поставлен один раз в истории – в случае смерти Ленина.

Как полагает Новоселов, Ленин заразился сифилисом в 1892–1893 годах, когда он жил в Самаре и в Алакаевке Самарской губернии.[245] Крупскую, Арманд и Елизавету К. он не заразил, поскольку познакомился и вступил с ними в сексуальную связь уже тогда, когда сифилис перешел в третичную, не заразную стадию. Симптомы болезни, вероятно, были смазаны, и Ленин, скорее всего, даже не знал, что он болел сифилисом.

У Ленина продолжали возникать кратковременные спазмы, что приводило к частичному параличу правых конечностей. Он так передавал свои ощущения во время приступов: «В теле делается вроде буквы “s” и в голове тоже. Голова при этом немного кружится, но сознание не терял… Если бы я не сидел в это время, то, конечно, упал бы». Ленин под руководством Крупской вновь учился писать, решать простейшие арифметические задачи, запоминать короткие слова и фразы.

Болезнь Ильича произвела ошеломляющее впечатление в партийных рядах. Жена Троцкого Наталья Седова записала в дневнике: «Первые слухи о болезни Ленина передавались шепотом. Никто как будто никогда не думал о том, что Ленин может заболеть. Многим было известно, что Ленин зорко следил за здоровьем других, но сам, казалось, он не был подвержен болезни. Почти у всего старшего поколения революционеров сдавало сердце, уставшее от слишком большой нагрузки. “Моторы дают перегрузки почти у всех”, – жаловались врачи. “Только и есть два исправных сердца, – говорил Льву Давыдовичу профессор Гетье, – это у Владимира Ильича да у вас. С такими сердцами до ста лет жить”. Исследование иностранных врачей подтвердило, что два сердца из всех ими выслушанных в Москве работают на редкость хорошо: это сердца Ленина и Троцкого. Когда в здоровье Ленина произошёл внезапный для широких кругов поворот, он воспринимался как сдвиг в самой революции. Неужели Ленин может заболеть, как всякий другой, и умереть? Нестерпимо было, что Ленин лишился способности двигаться и говорить. И верилось крепко в то, что он всё одолеет, поднимется и поправится…»[246]

2 октября 1922 года Ленин вернулся в Москву, на следующий день председательствовал на заседании Совнаркома. Но 6 октября на Пленуме ЦК почувствовал себя плохо и в последующие дни отказался от нескольких планировавшихся раньше публичных выступлений. Признался старому партийцу Иосифу Станиславовичу Уншлихту: «Физически чувствую себя хорошо, но нет уже прежней свежести мысли. Выражаясь языком профессионала, потерял работоспособность на довольно длительный срок».[247]

Тем не менее, 31 октября Владимир Ильич смог выступить на заседании ВЦИК и ещё в течение ноября вел заседания Совнаркома. 20 ноября состоялось последнее публичное выступление Ленина – на заседании Моссовета, где он сделал доклад об итогах 5-летия Советской власти. Эту речь он закончил примечательным пассажем об иконах: «Социализм уже теперь не есть вопрос отдалённого будущего, или какой-либо отвлечённой картины, или какой-либо иконы. Насчёт икон мы остались мнения старого, весьма плохого. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет задачу нашей эпохи. Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта задача ни трудна, как она ни нова по сравнению с прежней нашей задачей и как много трудностей она нам ни причиняет, – все мы вместе, не завтра, а в несколько лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая».[248] Будто предвидел, что после смерти самого превратят в икону.

Тогда же по случаю окончания гражданской войны в связи с взятием Красной армией Владивостока Владимир Ильич заявил: «Вы знаете прекрасно, сколько жертв принесено при достижении того, что сделано, вы знаете, как долго тянулась гражданская война и сколько сил она взяла. И вот, взятие Владивостока показало нам (ведь Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский) (продолжительные аплодисменты), показало нам всем всеобщее стремление к нам, к нашим завоеваниям. И здесь и там – РСФСР. Это стремление избавило нас и от врагов гражданских и от врагов внешних, которые наступали на нас. Я говорю о Японии».[249]

Но уже 25 ноября 1922 года консилиум врачей решил, что Ленину необходим абсолютный покой и отдых. Однако Владимир Ильич пытался решить ещё ряд текущих дел и в Горки уехал только вечером 7 декабря. 13 декабря последовали два тяжёлых приступа с полной потерей речи. Врачи отметили в истории болезни: «С большим трудом удалось уговорить Владимира Ильича не выступать ни в каких заседаниях и на время совершенно отказаться от работы. Владимир Ильич в конце концов на это согласился и сказал, что сегодня же начнёт ликвидировать свои дела».[250] 16 декабря Ленин продиктовал Крупской письмо о передаче всех обязанностей своим заместителям. Через два дня состояние больного стало ещё хуже. 18 декабря ЦК возложил на генерального секретаря Сталина ответственность за соблюдение режима изоляции, предписанного Ленину врачами.

22–23 декабря – новый сильный приступ. И 23-го числа Ленин начинает диктовать секретарю М.А. Володичевой секретное «Письмо к съезду» (XII съезд РКП должен был открыться 11 января 1923 года), где рекомендует переместить Сталина с поста генсека. На следующий день врачи доложили Сталину, Каменеву и Бухарину о состоянии вождя и о том, что он начал диктовать. «Тройка» членов Политбюро приняла решение: «1. Владимиру Ильичу предоставляется право диктовать ежедневно 5–10 минут, но это не должно носить характер переписки и на эти записки Владимир Ильич не должен ждать ответа. Свидания запрещаются. 2. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений».[251] Диктовку «Письма» Ленин закончил 4 января 1923 года. Впоследствии оно часто именовалось «политическим завещанием» вождя.

Ленин не скупился на яркие тона при характеристике коллег по Политбюро и ЦК: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела. Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу…» Раскола же беспомощный вождь боялся больше всего. Ведь тогда его детище – Октябрьская революция, а вслед за ней и революция мировая оказались бы под угрозой гибели (так думал Ильич, но не Сталин).

Других членов ЦК Ленин охарактеризовал ещё менее уважительно. Зиновьеву и Каменеву напомнил их «октябрьский эпизод», когда они не только проголосовали против вооружённого восстания, но и сообщили об этом секретном решении в газетах. Чем-чем, а храбростью Григорий Евсеевич и Лев Борисович никогда не отличались, и Ленин прямо намекал на это.

Теоретические воззрения Бухарина, по ленинскому определению, схоластичны и «очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским» (таковыми Владимир Ильич скромно считал только воззрения Маркса, Энгельса и свои собственные).

Досталось и Юрию Леонидовичу Пятакову – он был человек «несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьёзном политическом вопросе». В переводе на общечеловеческий язык это означало, что Пятаков, в ту пору – заместитель председателя ВСНХ Дзержинского (от “железного Феликса” в Высшем совете народного хозяйства толку было мало) прежде всего озабочен вопросами управления народным хозяйством и профессиональными качествами своих сотрудников, а не их политической благонадёжностью. Это, по мнению Ленина, делало не вполне благонадёжным самого Юрия Леонидовича.

Словом, всем сёстрам по серьгам. Но в заключительной части письма, продиктованной 4 января 1923 года, больше всего досталось Кобе: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».[252]

Положим, чем-чем, а бранью Ленина удивить было трудно. Он сам и устно, и письменно не раз ругал как своих оппонентов, так и соратников по партии последними словами, так что порой в собрании сочинений приходилось ставить многоточия. Очень точно охарактеризовал заключительный период деятельности Ленина на посту главы Совнаркома М.С. Восленский в книге «Номенклатура»: «Когда читаешь страницу за страницей последние тома Полного собрания сочинений, встаёт образ постоянно раздражённого, капризного и придирчивого начальника, который по всякому поводу устраивает разносы своим подчинённым. В забытое прошлое канули товарищеские отношения, которые объединяли его с этими людьми в недавней эмиграции. Подчинённые заискивают и благоговеют. И чем больше они стушёвываются и воскуривают фимиам, тем твёрже убеждается начальник, что он непогрешим, но окружен ленивыми недоумками, которых надо стегать и во всё тыкать носом. Вождь недавней революции уже с нескрываемым презрением отзывается о революционерах…»[253]

Поэтому в письме к съезду ленинская логика не вполне понятна. Раз грубость в общении между коммунистами – вещь вполне терпимая, то что за беда, если Сталин лишний раз обругает кого-нибудь из партийцев (ругать империалистов, меньшевиков да и просто провинившихся в чём-либо беспартийных сам бог велел). Можно подумать, Ленин правда считал недопустимым, что Сталин, занимающий ключевой пост в партии, будет груб с партийными товарищами. А те от него всецело зависят и не смогут ответить генсеку столь же непочтительно. Однако разве сам Ильич не позволял себе в эмиграции ругать соратников-большевиков, зависимых от него в денежном или ином отношении? Ведь ни один из обруганных никогда не ответил вождю в адекватных непарламентских выражениях. Создаётся впечатление, что грубость Сталина для Ильича была только предлогом, чтобы убрать Иосифа Виссарионовича с поста генерального секретаря. Занемогший председатель Совнаркома всерьёз опасался, что сосредоточенную в своих руках огромную власть вершителя судеб всех членов партии Сталин может не отдать никому, в том числе и ему, Ленину. Он ещё надеялся на выздоровление.

Интересно, что оба выделенных в письме большевистских лидера вместе с самим Лениным были наиболее беспощадными из всех членов Политбюро. Когда высшему партийному органу приходилось непосредственно решать вопрос о казни отдельных арестованных или взятых в заложники, Каменев, Калинин или Рыков порой проявляли мягкость. Но тройка Ленин – Сталин – Троцкий почти всегда отправляла несчастных на смерть. Владимир Ильич чувствовал, что только один из этих двух, Сталин или Троцкий, может стать его преемником, но думал, что до этого ещё далеко.

Ленин настаивал, чтобы все пять экземпляров письма хранились в запечатанном сургучом конверте, который мог вскрывать лишь он сам, а после его смерти – только Крупская. Однако Володичева не сделала на конверте соответствующей пометки. Секретарь Совнаркома Л.А. Фотиева (они с Володичевой посменно дежурили у постели больного вождя) прочитала письмо и ознакомила с ним Сталина, Зиновьева и Каменева. К тому времени они составили в Политбюро триумвират против Троцкого, и смещение Сталина с поста генсека не устраивало всех троих. На первом съезде без Ленина, XIII-м, обсуждение ленинского письма было организовано не на пленарном заседании, а по делегациям, руководители которых уже были ориентированы генеральным секретарём в нужном духе. В результате Сталин остался на своём посту, ограничившись обещанием исправить отмеченные Лениным недостатки. Но это происходило уже после смерти Ленина. Пока же болезнь постепенно прогрессировала. В феврале 1923 года, как вспоминал профессор В.В. Крамер, опять «отмечались сперва незначительные, а потом и более глубокие, но всегда только мимолётные нарушения в речи… Владимиру Ильичу было трудно вспомнить то слово, которое ему было нужно… Продиктованное им секретарше он не был в состоянии прочесть… Он начинал говорить нечто такое, что нельзя было совершенно понять».[254]

Надежда Константиновна постоянно находилась рядом с мужем. 5 марта Ильич диктовал письмо Троцкому с просьбой: «взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под “преследованием” Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы Вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным».[255]

Речь шла о стремлении руководства грузинской компартии во главе с Буду Мдивани добиться большей автономии своей страны в составе искусственно созданной Закавказской федерации и собственной независимости от Закавказского крайкома РКП, который возглавлял Орджоникидзе. Приехавшая для разбора конфликта комиссия ЦК во главе с Дзержинским приняла сторону крайкома, а в пылу дискуссии Серго съездил по морде одному из грузинских коммунистов. Ленин категорически осудил поведение Орджоникидзе и покрывшего его Дзержинского, усмотрев здесь проявление «великорусского шовинизма». Владимир Ильич настаивал на достижении компромисса между Закавказским крайкомом и грузинскими коммунистами, чтобы можно было «действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды».[256] В заметках, продиктованных 30 декабря 1922 года, он обвинил поддерживавшего Орджоникидзе и Дзержинского Сталина в «администраторском увлечении» и озлоблении против «социал-национализма» (так противники характеризовали взгляды группы Мдивани). Узнав же, что Политбюро одобрило выводы комиссии Дзержинского, Ленин просил Троцкого добиться отмены этого решения и защитить грузинских коммунистов. К тому времени в Политбюро уже сложился мощный антитроцкистский блок Сталина, Каменева и Зиновьева, о чём Ленин, вероятно, не знал. Выступление Троцкого вряд ли могло изменить положение. Узнав, что из-за болезни Лев Давидович не сможет участвовать в «грузинском деле», Ленин 6 марта 1923 года продиктовал последнюю в своей жизни записку. Она имела гриф «строго секретно» и была адресована Мдивани и его товарищам. Копии же предназначались Троцкому и Каменеву. Ленин сообщал: «Всей душой слежу за вашим делом. Возмущён грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь».

Никакой речи Владимир Ильич написать не успел. Его заступничество Мдивани не помогло. Буду и его товарищей благополучно расстреляли в 1937-м.

Грузинский конфликт, возможно, немного приблизил кончину Ленина, причём самым неожиданным образом. 5 марта 1923 года Ильич диктовал письмо Троцкому в присутствии Крупской. Надежда Константиновна не выдержала и рассказала мужу о своём столкновении с генеральным секретарём. Может быть, на этот поступок её спровоцировал критический тон письма по отношению к Сталину. Два с половиной месяца крепилась и ничего не говорила о неприятном происшествии, чтобы не волновать больного. Личный секретарь Крупской Вера Соломоновна Дридзо в письме в журнал «Коммунист», написанном в 1989 году, со слов Надежды Константиновны так рассказывала об объяснении супругов в тот мартовский день: «Надежда Константиновна и Владимир Ильич о чём-то беседовали. Зазвонил телефон. Надежда Константиновна пошла к телефону (телефон в квартире Ленина всегда стоял в коридоре). Когда она вернулась, Владимир Ильич спросил: “ – Кто звонил?” “ – Это Сталин, мы с ним помирились”. “– То есть как?” И пришлось Надежде Константиновне рассказать всё, что произошло в декабре 1921 года».[257]

Инцидент имел место ещё 21 декабря. В тот день она по просьбе мужа продиктовала письмо Троцкому, где поддерживалась его позиция по монополии внешней торговли. О содержании письма стало известно Сталину. Генсек заподозрил, что о решении пленума ЦК поддержать позицию Троцкого, противоположную сталинской, Ильича информировала Надежда Константиновна. На другой день он устроил Крупской разнос.

Вот как описывает эти события Мария Ильинична Ульянова: «Сталин вызвал её к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, видимо, что до В.И. это не дойдёт, стал указывать ей, чтобы она не говорила В.И. о делах, а то, мол, он её в ЦКК потянет. Н.К. этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.»[258]

Надежда Константиновна 23 декабря 1922 года обратилась с письмом к Каменеву: «Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Владимира Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чём можно и о чём нельзя говорить с Ильичом, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зиновьеву. – Б. С.), как более близким товарищам В.И. и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз». А в конце сказала несколько слов и о ЦКК: «В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».[259]

Каменев дело замял, никаких оргвыводов по отношению к Крупской, разумеется, не последовало, но и Сталина осторожный Лев Борисович за его выходку журить не стал. Только осталась на сердце у Надежды Константиновны тяжесть от происшедшего. Хотя, по воспоминаниям Марии Ильиничны Ульяновой, через несколько дней Сталин звонил Крупской и, «очевидно, старался сгладить неприятное впечатление, произведённое на Надежду Константиновну его выговором и угрозами».[260]

Ленин, узнав об этом случае, тоже сильно разволновался. Продиктовал гневное письмо Сталину: «Уважаемый т. Сталин. Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать её. Хотя она Вам выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через неё же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением Ленин».[261]

Бросается в глаза тон письма. Ильич не честь оскорблённой жены защищает, не за обиженную женщину заступается. Нет, он о собственной чести прежде всего заботится, о поддержании собственного авторитета. Подчёркивает: оскорбив его супругу, Сталин оскорбил его самого. Получается, что Надежда Константиновна для Ленина – это какой-то символ, обязательный атрибут главы партии и правительства, но отнюдь не близкий, любимый человек. Ильича, похоже, больше всего задело не то, что Сталин посмел обругать женщину, а то, что он уже перестал считаться с ним, с Лениным. Значит, чувствует, что болезнь смертельная, и дни председателя Совнаркома сочтены.

Ленину стало плохо. Запись в журнале дежурных секретарей от 5 марта 1923 года свидетельствует: «Владимир Ильич вызывал около 12-ти. Просил записать два письма: одно Троцкому, другое – Сталину; передать первое лично по телефону Троцкому и сообщить ему ответ как можно скорее. Второе пока просил отложить, сказав, что сегодня у него что-то плохо выходит. Чувствовал себя нехорошо».

На следующий день, согласно записи Володичевой, Ленин прочитал письмо, адресованное Сталину, и «просил передать лично и из рук в руки получить ответ. Продиктовал письмо группе Мдивани. Чувствовал себя плохо. Надежда Константиновна просила этого письма Сталину не посылать, что и было сделано в течение 6-го (т. е., переводя с канцелярского на общепонятный: в этот день письмо Сталину так и не было передано. – Б. С.). Но 7-го я сказала, что я должна исполнить распоряжение Владимира Ильича. Она переговорила с Каменевым, и письмо было передано мной лично Сталину и Каменеву, а затем и Зиновьеву, когда он вернулся из Питера. Ответ от Сталина был получен тотчас же после получения им письма Владимира Ильича (письмо было передано мной лично Сталину и мне был продиктован его ответ Владимиру Ильичу). Письмо Владимиру Ильичу ещё не передано, так как он заболел».[262]

Вот текст сталинского письма, которое Ленин, возможно, никогда не получил: «Ленину от Сталина. Только лично. Т. Ленин! Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей по телефону приблизительно следующее: “Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича” и пр. Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое “против” Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Константиновной подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете для сохранения “отношений” я должен “взять назад” сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чём тут дело, где моя вина и чего собственно от меня хотят. И. Сталин».[263]

Иосиф Виссарионович тонко почувствовал как смысл ленинского письма, так и нарастающее беспокойство вождя по поводу своего положения в партии. И понял, что Ленин уже не выздоровеет и не обретёт прежнего могущества. Поэтому в письме говорит с ним абсолютно на равных, не признавая ни превосходства Ильича, ни ленинского права критиковать его, Сталина, в чём-либо. Генеральный секретарь ясно даёт понять: «Вы, Ильич, волнуетесь не о Надежде Константиновне, которая Вам уже во многом безразлична. Вы волнуетесь о собственном положении. Успокойтесь: я пекусь только о Вашем здоровье. Но не тешьте себя иллюзией, что с Вами будут считаться, как прежде, жадно ловить каждое Ваше слово, как руководство к действию. Я-то, пожалуй, извинюсь, чтобы Вас не расстраивать, но виноватым себя всё равно не чувствую».[264]

Между тем, 6 марта у Ленина, вероятно, вследствие перенесённых волнений, разыгрался двухчасовой припадок с полной потерей речи и параличом правой стороны тела. На следующий день Ильич дал понять, что ему лучше. Но 10 марта приступ повторился и теперь уже, согласно записи профессора Крамера, он привёл «к стойким изменениям как со стороны речи, так и правых конечностей».[265]

Не исключено, что о содержании письма Сталина, пусть в самой общей форме, Ленин всё-таки узнал через сестру. Мария Ильинична вспоминала: «Раз утром Сталин вызвал меня в кабинет В.И. Он имел очень расстроенный и огорчённый вид: “Я сегодня всю ночь не спал, – сказал он мне. – За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь». Мне стало жаль Сталина. Мне показалось, что он так искренне огорчён.

Ильич позвал меня зачем-то, и я сказала ему между прочим, что товарищи ему кланяются. “А”, – возразил В.И. “И Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что он так любит тебя”. Ильич усмехнулся и промолчал. “ – Что же, – спросила я, – передать ему и от тебя привет?” “ – Передай”, – ответил Ильич довольно холодно. “ – Но, Володя, – продолжала я, – он всё же умный, Сталин”. “ – Совсем он не умный”, – ответил Ильич решительно и поморщившись».[266]

Несомненно, Сталин не спал ночь с 7-го на 8-е марта, получив ленинское письмо. Может быть, даже пришёл к выводу, что в ответном письме был излишне резок. И теперь пытался с помощью Марии Ильиничны повлиять на настроение Ильича, разрядить возникшую между ними напряжённость. Возможно, рассчитывая (или даже проинструктировав соответствующим образом секретарш), что Ленин с письмом так и не познакомился. И тот, похоже, скрепя сердце решил, что полностью рвать отношения со Сталиным в нынешнем беспомощном положении не стоит. Иосиф Виссарионович ещё может пригодиться, хотя бы для выполнения давней просьбы о яде.

В своих воспоминаниях о последних месяцах жизни Ленина, обнародованных только в 1989 году, Крупская отмечает, что период с марта по июль 1923 года был «связан с тяжёлыми физическими страданиями и тяжёлыми нервными возбуждениями…»[267] С 14 марта началась регулярная публикация в газетах бюллетеней о состоянии здоровья вождя. Теперь ни читать, ни писать, ни нормально разговаривать, ни адекватно понимать обращённую к нему речь Ильич больше не мог.

21 марта 1923 года Сталин написал «строго секретную» записку для членов Политбюро с изложением ленинской просьбы: «В субботу 17 марта т. Ульянова (Н.К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном “просьбу Вл. Ильича Сталину” о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н.К. говорила, между прочим, что “Вл. Ильич переживает неимоверные страдания”, что “дальше жить так немыслимо”, и упорно настаивала “не отказывать Ильичу в его просьбе”. Ввиду особой настойчивости Н.К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В.И. дважды вызывал к себе Н.К. во время беседы со мной и с волнением требовал “согласия Сталина”), я не счёл возможным ответить отказом, заявив: “Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование”. В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чём и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК».

Члены Политбюро оставили на записке свои подписи. А М.П. Томский – ещё и резолюцию, одобряющую действия генсека: «Читал. Полагаю, что “нерешительность” Сталина – правильна. Следовало бы в строгом составе членов Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технич.)».[268]

А сразу после разговора с Крупской, по горячим следам, Сталин направил соратникам по «триумвирату» Зиновьеву и Каменеву более короткую записку: «Только что вызвала меня Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в “ужасном” состоянии, с ним припадки, “не хочет, не может дольше жить и требует цианистого калия, обязательно”. Сообщила, что “пробовала дать калий, но “не хватило выдержки”, ввиду чего требует “поддержки Сталина”». Григорий Евсеевич и Лев Борисович категорически возражали и оставили следующую резолюцию: «Нельзя этого никак. Фёрстер даёт надежды – как же можно? Да если бы и не было этого! Нельзя, нельзя, нельзя».[269]

Можно представить, каково было Надежде Константиновне передавать эту просьбу. Замечу только, что Ильич мог просить её переговорить со Сталиным на столь интимную тему только в том случае, если решил принять извинения Сталина и считать инцидент между ним и Крупской исчерпанным. Ленин был уверен, что у Сталина рука не дрогнет. У Крупской же не хватило духу помочь Ильичу прекратить его страдания. У бедняги сохранилась способность мыслить при почти полной невозможности довести свои мысли до окружающих и понять, что говорят ему самому. Это чрезвычайно мучило Ленина. Часто он плакал.

Коба не считал возможным форсировать уход вождя «в мир иной». Ленин ещё нужен «триумвирам», чтобы под прикрытием его имени окончательно изолировать Троцкого, отстранить от реальных рычагов власти. Агонию Ильича надо было продлить.

В Горках Ленину усиленно искали занятия, которые отвлекли бы его от политики. Одно из них было довольно экзотическим. По свидетельству Марии Ильиничны, «Владимира Ильича очень интересовал вопрос о культуре белых грибов. О культуре шампиньонов мы знали. Первая книга, которую Владимир Ильич стал читать, когда это было ему разрешено (в конце июня), была книга об искусственном разведении шампиньонов, и садовнику было поручено, ознакомившись с этой книгой, завести культуру шампиньонов и в Горках. Но данных о разведении белых грибов мы найти не могли. Однажды в старом журнале «Семья и усадьба», который оказался в библиотеке Рейнбота и в котором Владимир Ильич просматривал картинки, он нашел заметку о разведении белых грибов в парке Кшесинской, где-то около Петербурга, на островах. Способ разведения состоял в том, что у белого гриба обрезалась земля вместе с мицелиями и разбрасывалась под тонким слоем земли на том месте, где гриб был найден. Решено было испробовать этот способ и в Горках. Отправляясь гулять в парк, Владимир Ильич требовал, чтобы на том месте, где находили белый гриб и разбрасывали обрезки, ставилась отметка с записью какого числа и месяца там был найден белый гриб. Как и во всем, за что он брался, Ильич требовал и здесь аккуратности и пунктуальности и нередко выговаривал мне, когда у меня для этих записей не хватало терпения. Затем он поручил мне разыскать специалиста по разведению белых грибов. Запрошен был Наркомзем, который ответил, что они могут указать и специалиста-теоретика и специалиста-практика. Первый был действительно разыскан и прислал нам свою книгу, в которой, однако, ничего не было о культуре белых грибов. Практика же, который по сведению Наркомзема жил где-то в Воронежской губернии, так и не удалось разыскать».[270]

Тем временем записи в «Дневнике дежурного врача», заменившем «Дневник дежурных секретарей», вплоть до середины мая оптимизма не внушали. Так, 11 марта отмечалось: «Доктор Кожевников зашёл к Владимиру Ильичу в 11 с четвертью часов. Цвет лица бледный, землистый, выражение лица и глаз грустное… Всё время делает попытки что-то сказать, но раздаются негромкие, нечленораздельные звуки… Сегодня Владимир Ильич, в особенности к вечеру, стал хуже понимать то, что ему говорят, иногда он отвечает “нет”, когда, по всем данным, ответ должен быть положительным».

Столь же безрадостная картина была и на следующий день, когда прибыло срочно вызванное подкрепление из Германии: «Сегодня приехали проф. Минковски и Фёрстер. С вокзала доктор Кожевников с ними поехал на заседание Политбюро, а оттуда к Владимиру Ильичу… Со стороны нервной системы сознание ясное (по-видимому!), почти полная моторная афазия, сегодня Владимир Ильич ничего не может сказать… Владимир Ильич плохо понимает, что его просят сделать. Ему были поданы ручка, очки и резательный нож. По предложению дать очки Владимир Ильич их дал, по просьбе дать ручку Владимир Ильич снова дал очки (они ближе всего лежали к нему)… После посещения Владимира Ильича все врачи снова были в Политбюро…»[271]

17 марта, когда Ленин просил у Крупской цианистый калий, в дневнике зафиксировано: «После врачебного визита Владимир Ильич хорошо пообедал. Через некоторое время он хотел высказать какую-то мысль или какое-то желание, но ни сестра, ни Мария Ильинична, ни Надежда Константиновна совершенно не могли понять Владимира Ильича, он начал страшно волноваться, ему дали брома, Мария Ильинична позвонила доктору Кожевникову, он приехал…»[272]

Доктора были уверены, что у Ленина сифилис мозга, и назначали соответствующее лечение: весьма мучительные процедуры втирания ртути, но у Ленина к ртути, по словам Кожевникова, обнаружилась идиосинкразия, т. е. непереносимость. Эта и другие малоприятные процедуры развили у Ленина идиосинкразию и к германским докторам. Тому же Кожевникову он признавался: «Для русского человека немецкие врачи невыносимы».[273]

Но произошло чудо: в середине мая 1923 года в состоянии Ленина наступило заметное улучшение. Ильича стали сажать на веранду кремлёвской квартиры подышать свежим воздухом, а 15 мая, соблюдая тщательные предосторожности, в сопровождении группы врачей перевезли в Горки. Кожевников отмечал, что Ленин «окреп физически, стал проявлять интерес как к своему состоянию, так и всему окружающему, оправился от так называемых сенсорных явлений афазии, начал учиться говорить…»[274]

Вместе с врачом-логопедом С.М. Доброгаевым Крупская пыталась помочь мужу вновь обрести дар речи. Впоследствии она продолжила обучение Ильича уже самостоятельно. Слов Ленин употреблял очень мало и почти все – односложные и двусложные: «вот», «веди», «иди», «идите», «оля-ля». Выражение «вот-вот» стало для него универсальным, передающим всю гамму чувств. После многодневных занятий с Надеждой Константиновной Владимир Ильич освоил несколько более сложных и особо любимых им прежде слов: «съезд», «народ», «люди», «рабочий», «крестьянин» и главное слово своей жизни «революция». Крупская вспомнила свои навыки педагога и использовала те средства и приёмы, которые применяются для обучения устной и письменной речи маленьких детей: показывала буквы азбуки на картонных квадратах, заставляла мужа повторять за собой слова несколько раз подряд, водила своей рукой левую руку мужа, которой он пытался научиться писать. Сохранились написанные таким образом слова «мама» и «папа». Однако Ленину почти никогда не удавалось запомнить произносимые слова и повторить, а тем более написать их самостоятельно. Хотя некоторый прогресс всё же наблюдался: Владимир Ильич с палочкой мог передвигаться по комнате, делать некоторые осмысленные жесты, порой к месту употреблял своё любимое «вот-вот».[275]

Владимир Петрович Осипов, выдающийся психиатр, академик, лечивший Ленина, вспоминал: «…Около 22 июня начинается новое и последнее обострение болезни, которое продолжалось около месяца. У него было в то время состояние возбуждения, были иногда галлюцинации, он страдал бессонницей, лишился аппетита, ему трудно было спокойно лежать в постели, болела голова, и он только тогда несколько успокаивался, когда его в кресле возили по комнате… Во второй половине июля обострение затихло, здоровье снова стало улучшаться, и уже скоро Владимир Ильич мог выезжать в парк около дома, в котором он жил; восстановился сон, улучшился аппетит, он пополнел, чувствовал себя бодрым, появилось хорошее настроение, и, конечно, первое, чем он заинтересовался – это снова речевые упражнения.

Уход за ним был безукоризненный. Все хозяйственные заботы лежали на его сестре, Марии Ильиничне Ульяновой (неспособность Крупской к ведению домашнего хозяйства была хорошо известна. – Б. С.), а весь уход, так сказать, духовный приняла на себя Надежда Константиновна Крупская… Эти две женщины жертвовали для него всеми личными интересами и окружали его всевозможными удобствами… До этого обострения речевые упражнения производил врач, а здесь Владимир Ильич выразил жестами определённое желание, чтобы речевые упражнения вела Надежда Константиновна. Он, видимо, не хотел, чтобы этот его речевой недостаток видели другие, это было ему неприятно. Надежда Константиновна опытный педагог, но для этих занятий нужно иметь специальные знания. Поэтому мы каждый вечер собирались и давали ей определённую инструкцию, и таким образом под нашим руководством она проводила эти занятия, протекавшие весьма успешно».[276]

29 июля 1923 года председатель финансового комитета ЦК и Совнаркома Евгений Алексеевич Преображенский писал своему другу и соавтору по «Азбуке коммунизма» Николаю Ивановичу Бухарину о двух посещениях Ленина – вскоре после июньского кризиса и позднее, когда дело как будто опять пошло на поправку: «Во время первого посещения… говорил и с Надеждой Константиновной, и с Марией Ильиничной очень подробно. Старик находился тогда в состоянии большого раздражения, продолжал гнать даже Фёрстера и др., глотая только покорно хинин и йод, особенно раздражался при появлении Н.К., которая от этого была в отчаянии и, по-моему, совершенно зря, против желания. И всё-таки к нему ходила.

Второй раз, 4 дня тому назад, я снова поехал… Только что вошёл вниз, с Беленьким (начальником охраны Ленина. – Б. С.), как в комнате справа от входа Беленький мне показал рукой в окно, сказал: “Вон его везут”. Я подошёл к закрытому окну и стал смотреть. На расстоянии шагов 25-ти вдруг он меня заметил, к нашему ужасу, стал прижимать руку к груди и кричать: “Вот, вот”, требовал меня. Я только что приехал и ещё не видел М.И. и Н.К. Они прибежали, М.И., взволнованная, говорит: “Раз заметил, надо идти”. Я пошёл, не зная точно, как себя держать и кого я, в сущности, увижу. Решил всё время держаться с весёлым, радостным лицом. Подошёл. Он крепко мне жал руку, я инстинктивно поцеловал его в голову. Но лицо! Мне стоило огромных усилий, чтоб сохранить взятую мину и не заплакать, как ребёнку. В нём столько страдания, но не столько страдания в данный момент. На его лице как бы сфотографировались и застыли все перенесённые им страдания за последнее время. М.И. мигнула мне, когда надо было уходить, и его провезли дальше. Через минут пять меня позвали за стол пить вместе с ним чай. Он угощал меня жестами малиной и т. д., и сам пил из стакана вприкуску, орудуя левой рукой. Говорили про охоту и всякие пустяки, что не раздражает. Он всё понимает, к чему прислушивается. Но я не всё понимал, что он хотел выразить, и не всегда комментарии Н.К. были правильны, по-моему. Однако всего не передашь. У него последние полторы недели очень значительное улучшение во всех отношениях, кроме речи. Я говорил с Фёрстером. Он думает, что это не случайное и скоропроходящее улучшение, а что улучшение может быть длительным…»[277]

Если 13 сентября Надежда Константиновна ещё с некоторым оптимизмом сообщала дочери Инессы Арманд Инне: «У нас поправка продолжается, хотя всё идёт чертовски медленно…», то уже 28 октября в письме проскальзывали тревожные нотки: «…Парк опустел, стало в нём скучно. Летом народ толкался, теперь никого нет, и В. тоскует здорово, особенно на прогулках. Каждый день какое-нибудь у него завоевание, и всё как-то продолжаем висеть между жизнью и смертью. Врачи говорят – все данные, что выздоровеет, но я теперь твёрдо знаю, что они ни черта не знают, не могут знать».[278]

В своём скептицизме по отношению к докторам Крупская оказалась права. А в Политбюро полагали, что, хотя полное выздоровление вождя вряд ли возможно, но стабильное состояние его здоровья, после того как удалось купировать июньский приступ, продлится неопределённо долго.

18 октября Ильич попросил отвезти его в Москву. Переночевал в своей кремлёвской квартире, на следующий день съездил на автомобиле на сельскохозяйственную выставку, но экскурсии помешал дождь. Затем опять заехал в Кремль за отобранными книгами и вернулся в Горки. Это был последний визит Ленина в столицу.

В ноябре 1923 года короткую записку Крупской прислал Троцкий. Не в пример Сталину, Лев Давидович обращался очень вежливо: «Дорогая Надежда Константиновна! Пересылаю Вам американское предложение, – относительно лечения В.И., – на случай, если оно Вас заинтересует. Априорно говоря, доверия большого к предложению у меня нет. С товарищеским приветом – Л. Троцкий».[279] Что именно предлагали американские эскулапы, мы не знаем. Но не приходится сомневаться, что оценка Троцкого была справедливой. Тогдашняя медицина была бессильна помочь Ленину.

С ноября здоровье Владимира Ильича стало постепенно ухудшаться. Художник Юрий Анненков, со сделанного которым портрета выпустили в 1924 году первую советскую марку с изображением Ленина, свидетельствовал: «В декабре 1923 года Л. Б. Каменев повёз меня в Горки, чтобы я сделал портрет, точнее, набросок больного Ленина. Нас встретила Крупская. Она сказала, что о портрете и думать нельзя. Действительно, полулежавший в шезлонге, укутанный одеялом и смотревший мимо нас с беспомощной, искривлённой младенческой улыбкой человека, впавшего в детство, Ленин мог служить только моделью для иллюстрации его страшной болезни, но не для портрета».[280]

Ощущение приближающегося конца возникло в середине января 1924 года. Тогда в Москве открылась XIII партконференция. Её участники хотели знать истинное состояние здоровья вождя, и 18 января Крупская по телефону передала для членов Политбюро: «Выздоровление идёт удовлетворительно. Ходит с палочкой довольно хорошо, но встать без посторонней помощи не может… Произносит отдельные слова, может повторять всякие слова, совершенно ясно понимая их значение… Начал читать по партдискуссии (на самом деле ему читали Надежда Константиновна и Мария Ильинична. – Б. С.)».[281] Однако сама она, несмотря на оптимистический тон собственного сообщения, испытывала всё большее беспокойство. Позднее в мемуарном очерке «Последние полгода жизни Владимира Ильича» Надежда Константиновна признавалась: «Начиная с четверга (т. е. с 17 января! – Б. С.), стало чувствоваться, что что-то надвигается; вид стал у В.И. ужасно усталый и измученный. Он часто закрывал глаза, как-то побледнел, а главное, у него как-то изменилось выражение лица, стал какой-то другой взгляд, точно слепой».[282]

Развязка наступила 21 января 1924 года. Сохранился рассказ фельдшера Владимира Александровича Рукавишникова, дежурившего в этот день у постели Ленина: «20 января в 6 часов 30 минут я сменил Н. Попова… Он сказал кратко, что обозначились какие-то неопределённые симптомы, беспокоившие его: Владимир Ильич был слабее обычного, был вял и жаловался на глаза – как будто временами плохо видел. Из Москвы вызвали профессора Авербаха для осмотра зрения Владимира Ильича.

Попов уехал в Москву, я остался. Владимир Ильич сидел в это время у себя в комнате с Надеждой Константиновной, и она читала вслух газету… В 7 часов 45 минут Мария Ильинична сказала мне, что ужин готов и что можно звать Владимира Ильича. За ужином Владимир Ильич почти ничего не ел.

Около 9 часов приехал профессор Авербах. Владимир Ильич, встречавшийся с ним раньше, приветствовал его любезным жестом. Профессор Авербах установил, что зрение прекрасно, что изменений со стороны дна глаза не имеется и что острота зрения та же, что была и прежде.

В 11 часов Владимир Ильич лёг спать, и через 15 минут я слышал его ровное дыхание. Спал Владимир Ильич очень спокойно, и думалось, что всё обойдётся благополучно.

Утром 21-го в 7 часов, как всегда, поднялась Надежда Константиновна. Спросила, как прошла ночь, прислушалась к дыханию Ильича и сказала: “Ну, всё, по-видимому, хорошо, выспится, и слабость вечерняя пройдёт». Около 8 часов подали кофе.

9 часов. Ильич ещё спит. У меня и Надежды Константиновны всё наготове для того, чтобы дать Ильичу умыться, когда он проснётся. Я жду обычного зова, часто заглядываю в комнату, потому что настороженность не улетучилась: Ильич всё спит.

Около 10 часов – шорох. Владимир Ильич просыпается. “Что, Владимир Ильич, будете вставать?” Ответ неопределённый. Вижу, что сон его ничуть не подкрепил и что он значительно слабее, нежели был вчера. Сообщил об этом профессорам Фёрстеру и Осипову. Тем временем Владимиру Ильичу принесли кофе, и он выпил его в постели. Выпил, несколько оживился, но вставать не стал и скоро опять уснул.

Профессор Фёрстер и я не отходили от дверей спальни. Тут же были и Надежда Константиновна, и Мария Ильинична. Все насторожены, но Ильич спит спокойно, так спокойно, так хорошо, что опять пробивается уверенность, что Ильич проснётся освежённым и всё пойдёт по-хорошему. Так хотелось, так думалось, но не так было на самом деле.

В 2 часа 30 минут Ильич проснулся, ещё более утомлённый, ещё более слабый. К нему зашёл профессор Осипов, посмотрел пульс и нашёл, что это слабость, ничего угрожающего нет. Мария Ильинична принесла обед. Ильич выпил в постели чашку бульона и полстакана кофе. Принятая пища не оживила Ильича, и он становился всё слабее и слабее. Профессор Осипов и профессор Фёрстер непосредственно наблюдали за ним.

Около 6 часов у Владимира Ильича начался припадок, судороги сводили всё тело. Профессор Фёрстер и профессор Осипов не отходили ни на минуту, следили за деятельностью сердца и пульса, а я держал компресс на голове Владимира Ильича. В 6 часов 35 минут я заметил, что температура вдруг поднялась. Я сказал об этом профессору Осипову, но он и профессор Фёрстер сразу даже не поверили этому и сказали, что это ошибка. Но это не было ошибкой – через 3 минуты Владимира Ильича не стало».[283]

Агонию Ленина описала и Крупская: «…Всё больше и больше клокотало у него в груди. Бессознательнее становился взгляд, Владимир Александрович (Рукавишников. – Б. С.) и Пётр Петрович (начальник охраны Пакалн. – Б. С.) держали его почти на весу на руках, временами он глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горячую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окрасился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо. Профессор Фёрстер и доктор Елистратов впрыскивали камфару, старались поддерживать искусственное дыхание, ничего не вышло, спасти нельзя было».[284] Смерть наступила в 18 часов 50 минут 21 января 1924 года. «Ende» (конец (нем.). – Б. С.) – бесстрастно констатировал профессор Фёрстер.

Набальзамированное тело вождя поместили в мавзолей у кремлёвской стены, рядом с дорогой Ильичу могилой Инессы Арманд, на вечное сохранение, словно в ожидании грядущего воскресения. Хотя ещё 30 января 1924 года Надежда Константиновна выступила в «Правде» с письмом, где, в связи с созданием фонда для сооружения памятников Ильичу, как будто предупреждала против посмертного обожествления мужа: «Большая у меня просьба к вам: не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и т. д. – всему этому он придавал при жизни так мало значения, так тяготился всем этим».[285] Однако если вдуматься, вчитаться в эти строки, то вдова вождя здесь выступает лишь против внешних форм его почитания. Лучшим памятником Ильичу, по убеждению Надежды Константиновны, должно было стать построение социализма и коммунизма.

Но партийному руководству удалось уломать вдову: нельзя же лишать миллионы современников и потомков возможности лицезреть воочию гения всех времён! Сталину, Зиновьеву, Каменеву и другим вождям нужны были мощи главного святого новой религии. Бывший управляющий делами Совнаркома при Ленине Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич вспоминал: «Надежда Константиновна, с которой я интимно беседовал по этому вопросу, была против мумификации Владимира Ильича. Так же высказались и его сестры Анна и Мария Ильиничны. То же говорил и его брат Дмитрий Ильич. Но идея сохранения облика Владимира Ильича столь захватила всех, что была признана крайне необходимой, нужной для миллионов пролетариата, и всем стало казаться, что всякие личные соображения, всякие сомнения нужно оставить и присоединиться к общему желанию (“большинства Политбюро”, стоило бы добавить. – Б. С.)».[286]

По мнению Б.Г. Бажанова, вопреки официальной версии, реакция на смерть Ленина в СССР была достаточно противоречивой, и никакой «всенародной скорби», о которой говорила советская пропаганда, на самом деле не было: «В стране отношение к смерти Ленина двойственное. Часть населения довольна, хотя и старается это скрыть. Для неё Ленин – автор коммунизма; помер, туда ему и дорога. Другая часть населения считает, что Ленин лучше других, потому что, увидев крах коммунизма, он поторопился возвратить некоторые элементы нормальной жизни (НЭП), которые привели к тому, что можно кое-как питаться и жить. Наоборот, большая часть партии потрясена, в особенности низы. Ленин – признанный вождь и лидер. Растерянность – как теперь будет без него? В партийной верхушке отношение разное. Есть люди, искренне потрясённые, как Бухарин или ленинский заместитель Цюрупа, которые к Ленину были сильно привязаны. Немного переживает смерть Ленина Каменев – он не чужд человеческих черт. Но тяжёлое впечатление производит на меня Сталин. В душе он чрезвычайно рад смерти Ленина – Ленин был одним из главных препятствий по дороге к власти. У себя в кабинете и в присутствии секретарей он в прекрасном настроении, сияет. На собраниях и заседаниях он делает трагически скорбное лицо, говорит лживые речи, клянётся с пафосом верности Ленину. Глядя на него, я поневоле думаю: «Какой же ты подлец». О ленинской бомбе «письма к съезду» он ещё ничего не знает».[287]

А А.Д. Нагловский свидетельствовал, что после смерти Ленина «видел многих видных вельмож коммунизма, которые плакали самыми настоящими человеческими слезами. Плакали не только Крестинский, Коллонтай, Луначарский, но (в самом буквальном смысле) плакали заматерелые чекисты. Эти слезы были довольно «трогательны». Но любовь партии к Ленину и даже не любовь, а какое-то «обожание» были фактом совершенно несомненным. В Ленине жила идея большевизма. Он олицетворял ее. Людям нужны «идолы». И Ленин был великим идолищем большевизма».[288]

Можно добавить, что и сегодня, почти через сто лет после смерти, Ленин остаётся иконой и объектом поклонения, по крайней мере, в России, да и в ряде других государств, для очень многих приверженцев левых социалистических идей. Напротив, для тех, кто придерживается центристских и правых идей, Ленин до сих пор остается объектом жёсткой критики, и его памятники были снесены или перемещены с улиц в музеи во многих странах Восточной Европы и постсоветских государствах. Споры же о роли и месте Ленина в истории и в нашей стране, и за её пределами будут продолжаться бесконечно.

Хронология жизни Владимира Ильича Ленина

1887 год, декабрь – Ленин участвует в протесте студентов Казанского университета против нового университетского устава. Исключается из университета и высылается в имение Кокушкино.

1894 год, февраль – В Петербурге Ленин знакомится с будущей женой Надеждой Константиновной Крупской.

1895 год, 9 декабря – Арест Ленина в Петербурге.

1899 год, март – Публикация книги Ленина «Развитие капитализма в России».

1900 год, 21 мая – Арест Ленина в Петербурге. Освобожден через 10 дней.

1903 год, август – На II съезде РСДРП образовалась фракция большевиков во главе с Лениным.

1903 год, 5 ноября – Ленин выходит из состава редакции газеты «Искра».

1905 год, 9 января – «Кровавое воскресенье» в Петербурге. Начало первой русской революции.

1905 год, 8 ноября – Ленин вернулся из эмиграции в Петербург.

1907 год, 3 июня – Третьеиюньский переворот. Досрочный роспуск II Государственной Думы и изменение избирательного законодательства в сторону ограничения возможностей оппозиционных партий. Конец первой русской революции.

1908 год, начало января – Переезд Ленина из Финляндии в Швейцарию.

1914 год, 15/28 июля – Начало Первой мировой войны. Нападение Австро-Венгрии на Сербию. 19 июля (1 августа) Германия объявила России войну.

1914 год, 26 июля (8 августа) – арест Ленина австрийской полицией в польском Новом Тарге по подозрению в шпионаже на Россию. Через 10 дней Ленин был освобожден по ходатайству австрийских социал-демократов.

1914 год, 21 августа (3 сентября) – Отъезд Ленина из Австро-Венгрии в Швейцарию.

1917 год, 23 февраля (8 марта) – начало Февральской революции в Петрограде.

1917 год, 2/15 марта – Отречение императора Николая II. Победа Февральской революции.

1917 год, 3 апреля – Ленин вернулся в Петроград.

1917 года 3–4 июля – Неудачная попытка большевиков захватить власть в Петрограде.

1917 год, 25–26 октября – Октябрьская революция в Петрограде. Свержение Временного правительства большевиками.

1918 год, 1 января – Первое покушение на Ленина в Петрограде на Симеоновском мосту через Фонтанку. Ехавший вместе с Лениным в автомобиле швейцарский социал-демократ Ф. Платтен пригнул его голову и был легко ранен пулей в руку. Личности покушавшихся не были установлены.

1918 год, 6 января – Разгон Учредительного собрания.

1918 год, 3 марта – Подписание Брест-Литовского мирного договора России с Центральными державами.

1918 год, 10 марта – Переезд Совнаркома и ВЦИК из Петрограда в Москву.

1918 год, 30 августа – Покушение на Ленина Ф. Каплан на заводе Михельсона в Москве. Ленин тяжело ранен двумя пулями.

1918 год, 5 сентября – Постановление Совнаркома о Красном терроре.

1919 год, 2–6 марта – I-й конгресс Коммунистического Интернационала в Москве.

1920 год, Ноябрь – Изгнание Русской армии П.Н. Врангеля из Крыма. Завершение гражданской войны в Европейской части России.

1921 год, 28 февраля – 18 марта – Антибольшевистское восстание матросов Кронштадта под лозунгом «Советы без коммунистов».

1921 год, 10 августа – Ленин подписал «Наказ Совнаркома о проведении в жизнь начал новой экономической политики» (НЭПа).

1924 год, 21 января – Смерть Ленина в Горках.

Список литературы

1. Бажанов Б.Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. – СПб., 1992.

2. Валентинов Н.В. Встречи с Лениным. – Нью-Йорк, 1981.

3. Валентинов Н.В. Недорисованный портрет… – М., 1993.

4. Валентинов Н.В. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. – М, 1991.

5. Васильева Л.Н. Кремлёвские жёны. – М., 1993.

6. Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. Кн. 1,2. —М., 1994.

7. Волкогонов Д.А. Семь вождей. Кн. 1. – М.:, 1995.

8. Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. Лондон, –1984.

9. Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2: Россия во Франции. М.; Берлин, – 2019.

10. Крупская Н.К. Воспоминания о В.И. Ленине. 2-е изд. – М., 1972.

11. Крупская Н.К. Последние полгода жизни Владимира Ильича. 3 февраля 1924 г. // Известия ЦК КПСС, 1989, № 4.

12. Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. – М., 1996.

13. Ленин В.И. Полное собрание сочинений в 55 тт. 5-е изд. – М., 1958–1964.

14. Ленин в действии. Его роман с Елизаветой К. // Иллюстрированная Россия. – Париж, 1936, № 45–51.

15. Летописец. Ленин в гражданской войне // Иллюстрированная Россия, – Париж, 1933, № 51.

16. Летописец. Ленин у власти //Иллюстрированная Россия. – Париж, 1933, № 45.

17. Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. – М., 1997.

18. Новоселов В. М. Смерть Ленина. Медицинский детектив. – М., 2020.

19. Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. – Париж, 1988.

20. Соколов Б.В. Арманд и Крупская: женщины вождя. – Смоленск, 1999.

21. Соколов Б.В. Парвус. Деньги и кровь революции. – М., 2016.

22. Троцкий Л.Д. Моя жизнь. – М., 1991.

23. Фишер Л. Жизнь Ленина. Т. 1, 2. – М., 1997.

Примечания

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 17. Доклад об объединительном съезде РСДРП (письмо к петербургским рабочим).

2

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 210.

3

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 286.

4

Ленин В.И. Полон. Собр. соч. Т. 26. С. 354–355.

5

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 315.

6

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 268.

7

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 165.

8

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 84.

9

Ленин В.И. Успехи и трудности советской власти // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 43.

10

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 144.

11

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 30.

12

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 327–328.

13

Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 190.

14

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 302–303.

15

Шульгин В.В. Три столицы. М., 1990. С. 89.

16

Шимов Я. Ленин умер, Муссолини жив //Новая газета. 2013, 18 октября.

17

Басинский П. Это что за большевик? Интервью с Л. Данилкиным //Российская газета. 2017, 18 января.

18

Горький А.М. Горький о Ленине // Известия ВЦИК. 1924. № 84. 11 апреля.

19

Наумов А.Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917: В 2-х кн. Кн. 1. Нью-Йорк, 1954. С. 42–43.

20

Там же. С. 44.

21

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий» // Коммерсантъ Власть. 2012. 9 июля. № 27. См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

22

Краснова В.С. Кремлевские свадьбы и банкеты. М., 1997. С. 19.

23

Там же. С. 22.

24

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий». См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

25

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 17–18.

26

Крупская Н.К. Воспоминания о В. И. Ленине. М., 1933. С. 12.

27

Краснова В.С. Кремлевские свадьбы и банкеты. М., 1997. С. 20.

28

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. М., 1973. С. 51.

29

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 388.

30

Краснова В.С. Кремлевские свадьбы и банкеты. М., 1997. С. 27.

31

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 89.

32

Краснова В.С. Кремлевские свадьбы и банкеты. М.,1997. С. 30.

33

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 72–73.

34

Майсурян А.А. Другой Ленин. М., 2006. С. 136.

35

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 54.

36

Там же. С. 390.

37

Там же. С. XXIII.

38

Там же. С. 391.

39

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий». См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

40

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 63.

41

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 402.

42

Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 177.

43

Там же. С. 178.

44

Там же.

45

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 106.

46

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 46. С. 21.

47

Дойчер И. Вооружённый пророк. М., 2006. С. 112.

48

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 46. С. 88.

49

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 6. С. 127.

50

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 6. С. 39–40.

51

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 1991. С. 149.

52

Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. В 2-х книгах. Кн. 2.С. 32.

53

Валентинов Н.В. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1981. С. 96–97.

54

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 55. С. 183.

55

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 313.

56

Жирнов Е. «Владимир Ильич умел брать от жизни ее радости» // Коммерсант-власть. От 5 ноября, 2012. № 44. См.: https://www.kommersant.ru/doc/2045802. (Последнее обращение 07.12.2022).

57

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 55. С. 433.

58

Там же. С. 434.

59

Там же. С. 216.

60

Валентинов Н.В. Встречи с Лениным. С. 168.

61

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 223.

62

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 105.

63

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 440.

64

Воспоминания о Ленине. Т. 1. М., 1968. С. 347.

65

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. М., 2013. С. 268.

66

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 278. Признаки банкротства.

67

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 8. С. 13.

68

Горький А.М. Горький о Ленине.

69

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий». См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

70

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 46. С. 200.

71

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2. С. 251.

72

Там же. С. 248.

73

Соколов Б.В. Арманд и Крупская: женщины вождя. Смоленск, 1999. С. 53–54.

74

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 125.

75

Там же. С. 127–128.

76

Там же. С. 128.

77

Ленин в действии. Его роман с Елизаветой К. // Иллюстрированная Россия. Париж. 1936. № 45. С. 1.

78

Там же.

79

Там же. С. 2–3.

80

Нагловский А.Д. Советские вожди // Современные записки, Париж. 1936. Кн. 62. С. 434.

81

Там же. С. 1.

82

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 238–239.

83

Адоратский В.В. За восемнадцать лет // К вопросу о научной биографии Ленина. М., 1933. С. 67.

84

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий». См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

85

Летописец. Ленин у власти //Иллюстрированная Россия, Париж. 1933. № 45. С. 2.

86

Ленин в действии. Его роман с Елизаветой К. // Иллюстрированная Россия. Париж. 1936. № 47. С. 8.

87

Памяти Инессы Арманд. Сборник под ред. Н.К. Крупской. М.-Л.: Госиздат, 1926. Цит. по: Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 105.

88

Большевики. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывш. Московского Охранного Отделения / Сост. и предисл. М.А. Цявловского. Нью-Йорк, 1990. С. 119.

89

Там же. С. 121–122.

90

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. С. 98.

91

Там же. С. 94.

92

Ленин в действии. Его роман с Елизаветой К. // Иллюстрированная Россия. Париж. 1936. № 46. С. 8.

93

Там же.

94

Памяти Инессы Арманд. Сборник под ред. Н.К. Крупской. М.-Л.: Госиздат, 1926. Цит. по: Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 114.

95

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 210.

96

Ленин в действии. Его роман с Елизаветой К. // Иллюстрированная Россия. Париж. 1936. № 49. С. 5–6.

97

Там же. № 50. С. 4.

98

Там же. С. 5.

99

Памяти Инессы Арманд. Сборник под ред. Н.К. Крупской. М.-Л.: Госиздат, 1926. Цит. по: Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 116–117.

100

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. С. 118–119.

101

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 303–304.

102

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. С. 129–130.

103

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 56–57.

104

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. С. 135.

105

Кунецкая Л. И., Маштакова К.А. Крупская. С. 187–188.

106

Фишер Л. Жизнь Ленина. Пер. с англ. Лондон, 1970. С. 123.

107

Там же. С. 123–124.

108

Валентинов Н.В. Встречи с Лениным. С. 97, 101–102.

109

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 286.

110

Раковский Х. Ильич и Украина // Коммунист. От 21 января 1925.

111

Авторханов А. Ленин в судьбах России. Размышления историка. Гармиш-Партенкирхен, 1990. С. 136.

112

Шуб Д.Н. Ленин и Вильгельм II. Новое о германо-большевистском заговоре 1917 г. // Новый журнал. Нью-Йорк, 1959, № 57. С. 246.

113

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 170.

114

Там же. С. 302.

115

Там же. С. 13–14.

116

Там же. Т. 26. С. 354–355.

117

International Socialist Conference at Zimmerwald Manifesto. См.: https://www.marxists.org/history/international/social-democracy/zimmerwald/manifesto-1915.htm (Последнее обращение 07.12.2022).

118

Жирнов Е. «Владимиру Ильичу уже успели впрыснуть морфий». См.: https://www.kommersant.ru/doc/1961892 (Последнее обращение 07.12.2022).

119

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 371.

120

Там же. Т. 30. С. 327, 328.

121

Там же. Т. 49. С. 370.

122

Крупская Н.К. Мой муж – Владимир Ленин. С. 149.

123

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 403.

124

Там же. С. 404–406.

125

Там же. С. 404.

126

Карпинский В.А. Как это было решено // Правда. 1927. № 87. 16 апреля. С. 3.

127

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 322.

128

Там же. Т. 49. С. 408.

129

Там же. С. 424.

130

Там же. С. 417.

131

О Ленине. Воспоминания зарубежных современников 2-е изд. М., 1966. С. 156.

132

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 215.

133

Ludendorff E. Meine Kriegserinnerungen 1914–1918. Berlin. 1919. S. 47.

134

Революции посвящается // Пражский телеграф. См.: https://ptel.cz/2011/09/revolyuciiposvyashhaetsya-2/ (Последнее обращение 07.12.2022).

135

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2: Россия во Франции. М. – Берлин, 2019. С. 252–253.

136

Там же. 253.

137

Там же.

138

Известия Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов от 2 марта 1917. № 3. С. 3.

139

Шуб Д.Н. Ленин и Вильгельм II. Новое о германо-большевистском заговоре 1917 г. С. 252.

140

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 438–439.

141

Звягинцев А.Г. Роковая Фемида. М., 2010. С. 116

142

Суханов Н.Н. Записки о революции. В 3 тт. Т. 2. М., 1991. С. 301.

143

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 267.

144

Суханов Н.Н. Записки о революции. В 3 тт. Т. 2. С. 329.

145

Там же. С. 330, 332.

146

Там же. С.334.

147

VI съезд РСДРП. Протоколы. Август 1917. М., 1934 С. 271–272.

148

Булгаков М.А. Собр. соч. в 5 тт. Т. 5. М., 1990. С. 180.

149

Там же. С. 374–375.

150

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 1. Минск, 2002. С. 414.

151

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 1993. С. 29.

152

Исхаков С.М. Меньшевик А. Цаликов об отношении российских мусульман к Первой мировой войне. 1917 г. // XX век и Россия: общество, реформы, революции. Электронный сборник. Вып. 2. Самара, 2014. С. 194,

153

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 109.

154

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 315.

155

Латукка Ю.К. Ленин в подполье в Финляндии // Ленин в Октябре. Воспоминания. М., 1957. С. 275.

156

Хереш Э. Купленная революция. Тайное дело Парвуса. Пер. с нем. М., 2004. С. 314.

157

Фельштинский Ю.Г. Германия и революция в России. 1915–1918.: Сборник документов. М., 2013. С. 117.

158

Там же. С. 122.

159

Там же. С. 127–128.

160

Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. В 2 кн. Кн. 1. М., 1998. С. 222–223.

161

Там же. С. 223.

162

Фельштинский Ю.Г. Германия и революция в России. С. 2.

163

Там же. С. 3.

164

Ленин В.И. Декрет о мире // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 14.

165

Ленин В.И. Доклад об объединительном съезде РСДРП (письмо к петербургским рабочим) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 17.

166

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 349.

167

Там же. С. 367.

168

Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945 гг.). М., 1996. С. 640.

169

Заявление делегации РСФСР о прекращении войны // Троцкий Л. Сочинения. Т. 17. Ч. 1. М.; Л., 1926. С. 104.

170

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 31.

171

Там же. Т. 35. С. 137.

172

Троцкий Л.Д. Вокруг Октября. М., 2014. С. 27–28.

173

Чернов В.М. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк, 1953. С. 363.

174

Соколов Б.Ф. Защита Всероссийского Учредительного собрания / Архив русской революции. Т. 13. Берлин, 1924. С. 67.

175

Мещеряков Н.Л. В дни Учредительного собрания // Жизнь Ленина 1870–1924. Сборник воспоминаний его современников. М., 1925. С. 143–144.

176

Анин Д. Революция 1917 года глазами ее руководителей. Рим, 1971. С. 469.

177

Троцкий Л.Д. О Ленине. М., 1924. С. 89.

178

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 268.

179

Енко К. и Т. [Ткаченко В.Г., Ткаченко К.В.] Частная жизнь вождей: Ленин. Сталин. Троцкий. М., 2000. С. 60–61.

180

Чуев Ф.И. Молотов. Полудержавный властелин. М., 2002. С. 274.

181

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 165.

182

Троцкий Л.Д. О Ленине. Материалы для биографа. М., 1924. С. 158.

183

Новоселов В.М. Смерть Ленина. Медицинский детектив. М., 2020. С. 337.

184

ГУЛАГ (Главное управление лагерей) 1917–1960 / Под ред. А.Н. Яковлева. М., 2000. С. 15.

185

ш Красный террор в России. Нью-Йорк, 1979. С. 33.

186

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2. С. 256.

187

Там же. С. 258–259.

188

Записка Я.М.Юровского о расстреле царской семьи и сокрытии трупов. [1920 г.] // Электронная библиотека исторических документов. См.: http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/31707-zapiska-ya-m-yurovskogo-o-rasstreletsarskoy-semi-i-sokrytii-trupov-1920-g (Последнее обращение 07.12.2022).

189

Радзинский Э.С. Николай II: Жизнь и смерть. М., 1997. С. 404.

190

Известия ЦК КПСС, 1989, № 6. С. 177–178

191

Козлов А.И. Расказачивание: Дон, 1919 год // Судьбы российского крестьянства. – М., 1995. С. 173.

192

Ленину о Ленине. Письма 1918–1921 гг. // Неизвестная Россия. XX век. – М., 1992. С. 16.

193

Там же. С. 19.

194

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 84.

195

Ленин В.И. Успехи и трудности советской власти // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 43.

196

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 317. Речь о борьбе с Колчаком на конференции фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы 17 апреля 1919 г.

197

Рутгерс С. Встречи с Лениным // Историк-марксист. № 2–3(042–043). 1935. C. 89–90.

198

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 224–225.

199

Там же. С. 234.

200

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 19.

201

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 307–308.

202

Летописец. Ленин у власти. С. 5.

203

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 106.

204

Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996. С. 205.

205

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 142.

206

Записка Э.М. Склянскому. Конец октября – ноябрь 1920 г. // Опубликовано – The Trotsky papers. 1917–1922. V. II. The Hague, 1971. Р. 278.

207

Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. С. 44–45.

208

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 144.

209

Там же. Т. 40. С. 80.

210

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 144.

211

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.43. С. 11.

212

Горький А.М. Горький о Ленине.

213

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 294.

214

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 295.

215

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 262.

216

Там же. С. 260.

217

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 310–311.

218

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 271–272.

219

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 293–294.

220

Там же. С. 312–313.

221

Драбкина Е.Я. Зимний перевал. М., 1990. С. 29.

222

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 291.

223

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 258.

224

Там же. Т. 40. С. 232.

225

Там же. Т. 42. С. 30.

226

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2. С. 257–258.

227

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 327–328.

228

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 301.

229

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 109.

230

Новоселов В.М. Смерть Ленина. С. 317.

231

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2. С. 260.

232

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 447.

233

Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. М., 1997. С. 12.

234

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. С. 143.

235

Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 190–193.

236

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 190–191.

237

Новоселов В.М. Смерть Ленина. Медицинский детектив. М., 2020. С. 37.

238

Новикова И. Врач-гериатр рассказал, когда и где Ленин заразился смертельным заболеванием. Интервью с В.М. Новоселовым // См.: https:// nasledie.pravda.ru/1682365-vladimir_lenin/ (Последнее обращение 07.12.2022).

239

Новоселов В.М. Смерть Ленина. С. 314.

240

Бажанов Б.Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 41.

241

Новоселов В.М. Смерть Ленина. С. 269.

242

В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 2017. С. 542–543.

243

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 345.

244

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 308.

245

Новикова И. Врач-гериатр рассказал, когда и где Ленин заразился смертельным заболеванием.

246

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 448.

247

Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. С. 23.

248

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 309.

249

Там же. С. 302–303.

250

Новоселов В.М. Смерть Ленина. С. 95.

251

Там же. С. 99.

252

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 343–346. Письмо к съезду.

253

Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. Лондон, 1984. С. 55.

254

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 340.

255

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 329.

256

Ленин В.И. К вопросу о национальностях или об «автономизации» // Т. 45. С. 357.

257

Дридзо В.С. О Крупской //Коммунист, 1989, № 5. С. 103–104.

258

М. И. Ульянова об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину // Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198.

259

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 192.

260

Там же. С. 191.

261

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 329–330.

262

Там же. Т. 45. С. 486.

263

Сталин И.В. Сочинения. Т. 16. М., 1997. С. 251.

264

Соколов Б.В. Арманд и Крупская. С. 322.

265

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 343.

266

М. И. Ульянова об отношении В. И. Ленина к И. В. Сталину // Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. С. 198–199.

267

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 344.

268

Сталин И.В. Сочинения. Т. 16. М., 1997. С. 252–253.

269

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 347.

270

Жирнов Е. «Это они меня за дурака считают» // Коммерсантъ Власть. От 16 июля 2012. № 28. См.: https://www. kommersant.ru/doc/1967455 (Последнее обращение 07.12.2022).

271

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 349–350.

272

Там же. С. 351.

273

Новоселов В.М. Смерть Ленина. С. 350.

274

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 351.

275

Там же. С. 351–352.

276

Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. С. 181–183.

277

Там же. С. 156–158.

278

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 360.

279

Там же. С. 359.

280

Там же. С. 352.

281

Там же. С. 360.

282

Там же. С. 361.

283

Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. С. 174–176.

284

Волкогонов Д.А. Ленин. Кн. 2. С. 361.

285

Там же. С. 369.

286

Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969. С. 467–468.

287

Бажанов Б.Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. С. 86.

288

Гуль Р.Б. Я унес Россию. Т. 2. С. 260.

Content

Борис Вадимович Соколов
Ленин

Высказывания Владимира Ильича Ленина

Главные люди в жизни Владимира Ильича Ленина

Родственники Ленина

Противники Ленина

Русские социал-демократы

Соратники Ленина по большевистской партии

Введение

Глава первая. Юность

Глава вторая. Начало революционной деятельности

Глава третья. Первая русская революция

Глава четвертая. Вторая эмиграция

Глава пятая. Революция 1917 года

Глава шестая. У власти

Глава седьмая. Болезнь и смерть

Хронология жизни Владимира Ильича Ленина

Список литературы

Примечания