Влада Астафьева

Море играет со смертью

© Астафьева В., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Художественное оформление В. Половцев

* * *

Глава 1

Грозу в тот день никто не ждал

На кровати лежала женщина, а у женщины не было лица. И ее, конечно же, за это осуждали.

Она еще не осознала до конца, что случилось, и все надеялась на лучшее. После укола обезболивающего даже взбодрилась и теперь тянула руки к проходящим мимо врачам и медсестрам. Она умоляла их лишь об одном: дайте зеркало! Кто-нибудь, пожалуйста, дайте зеркало!

Она догадывалась о той новой правде, которой отныне будет наполнена вся ее жизнь. Просто верить не хотела.

Давать ей зеркало никто не спешил. У врачей не было на это времени: их не хватало, они разрывались между операционными залами и палатами. Медики, погруженные в мысли о лекарствах, диагнозах и возможных путях спасения, даже не слышали отчаянных просьб пациентки. Медсестры же слышали, но выполнять все равно не спешили. Одним было неловко и страшно рядом с ней, возле ее кровати они ускоряли шаг и старались не смотреть на женщину без лица. Другие бросали на нее укоризненные взгляды и ничего не говорили.

По крайней мере, не говорили ей. Друг с другом они ее обсуждали. Когда две медсестры, постарше и совсем девчонка, проходили мимо, Полина услышала, как первая сказала коллеге:

– Доигралась, дура! А ведь какая красивая была, куколка просто… Ничего, теперь на всю жизнь урок получила.

Медсестры не злорадствовали и не злились, нет. Такая реакция ожидала потом женщину без лица и от других. Медики же воспринимали ее историю через призму своего печального опыта. Они здесь боролись за каждого пациента, оплакивали погибших, ликовали, если кого-то удавалось вытянуть с того света. Они пропитывались горем, которое обрушилось на людей внезапно и без причины. А женщина без лица казалась им грешницей, потому что ее горя было так легко избежать… Раньше. Теперь уже нет.

Полина знала ее историю – и потому что по работе полагалось, и потому что все тут уже знали. Эта женщина не должна была пострадать и остаться без лица. Она вообще не должна была оказаться на месте аварии! Но пока спасатели, рискуя жизнями, выводили и выносили с территории предприятия рабочих, женщина эта прокралась туда сама.

Потому что она, тогда еще здоровая и красивая, была блогером. Она гналась за интересными кадрами и не смогла пройти мимо завывающего сиренами и исходящего клубами пара здания. Она решила, что найдет безопасный путь, запишет несколько интересных роликов и проведет прямой эфир для тысяч своих подписчиков. После этого она, естественно, вернется. Все ведь верят, что непоправимое случается с другими, а они, такие уникальные, хранимы невидимой дланью судьбы.

Однако жизнь оказалась лотереей, и в этот день женщине выпал неудачный билет. Последним, что она запомнила перед тем, как потерять сознание, была струя раскаленного пара, ударившая ей в лицо.

Полина смотрела последнее видео, записанное женщиной, и признавала, что любительница соцсетей была красивой. Теперь уже нет – теперь над шеей начиналось нечто опухшее, красное, шелушащееся и покрытое густыми комками мази. Хотя женщине повезло, на самом-то деле. Сейчас это вряд ли очевидно – но повезло. Она сохранила глаза. Не всем в этот день выпала такая возможность.

Некоторое время Полина тоже не подходила к пациентке – не для того, чтобы наказать и потомить ожиданием, а чтобы проанализировать поведение женщины, понять, что она собой представляет, и наметить стратегию их разговора. Это не казалось сложным, поскольку Полина ее как раз не осуждала. Возможно, она была единственным человеком в здании, который этого не делал.

Потому что Полине уже доводилось работать с такими вот «селфи-жертвами» – не раз и не два. Она видела тех, кто после попытки снять удачный кадр остался искалеченным на всю жизнь. Она прекрасно знала, что через экран смартфона реальность попросту воспринималась иначе, это глушило и страх, и инстинкт самосохранения.

Когда те же люди видели перед собой огонь, обвал или оголенные провода, они реагировали иначе. Они пугались и бежали прочь – как и задумано природой. Однако экран смартфона делал опасности ненастоящими, не такими уж серьезными. Как будто всё происходит не здесь и сейчас, а в каком-нибудь фильме. И главный герой, несмотря на все опасности, обязательно выживет. Кто же убивает главного героя?

Поэтому те, кто заменил глаза смартфонами, подходили вплотную к диким животным, прыгали в огонь и срывались с крыш. Они не хотели умирать. Они были уверены, что ничего плохого не случится, что за кадр не придется платить так много. Они умирали, а та самая аудитория, ради которой они старались, крутила пальцем у виска. Говорила о премии Дарвина. Освобождала себя от жалости осознанием чужой вины.

Полина же не назначала виноватых, потому что это не было ее работой. Ее работа – спасать.

Окончательно определившись с планом разговора, Полина направилась к женщине без лица. Та, заметив, что на нее наконец обратили внимание, замерла; теперь она смотрела на Полину слезящимися глазами – в прошлом восхитительно голубыми, а ныне исчерченными кровавыми прожилками.

– Здравствуйте, Татьяна. – Полина заняла стул возле кровати и улыбнулась пациентке. – Меня зовут Полина, я психолог.

– Психолог? Но у меня есть психотерапевтка, ее зовут Ульяна, она сейчас в Барселоне… Мы работаем уже два года, мне не это нужно!

Такой ответ Полину не удивил – не впервой сталкиваться с потоком слов, призванным унести подальше истинную проблему.

– Я не претендую на роль Ульяны в вашей жизни, – пояснила она. – Я психолог МЧС, я помогу вам понять, что произошло прямо сейчас. Как к вам лучше обращаться? Как вас называют друзья?

– Таша, – прошептала пациентка. – У меня что-то с лицом… Я его почти не чувствую! То есть чувствую, но как-то странно… Я уже сто раз попросила дать мне зеркало, но меня как будто никто не слышит! Я даже ощупать собственное лицо не могу, потому что – вот!

Таша подняла вверх обе руки, демонстрируя плотные белые повязки. Ожоги были и там: на левой – потому что женщина успела закрыть ею глаза и этим спасла их, на правой – потому что в ней Таша держала смартфон. Правая рука пострадала сильнее – врач сказал Полине, что с кожи пришлось срезать оплавившийся пластик.

– Вам сейчас не нужно зеркало, Таша, – мягко улыбнулась Полина. – Я расскажу вам, что произошло. Вас обожгло паром.

– Там не было пара! Я шла только туда, где не было пара, это точно, я же не дура какая! Клянусь! Там ничего не было!

Таша не выдержала, расплакалась. Полина пододвинула стул поближе, чтобы обнять дрожащие плечи пациентки.

– Таша, а теперь послушайте меня, прошу. Я буду говорить вам только правду. Сейчас вам нельзя смотреть в зеркало, потому что у вас может сложиться неверное впечатление о собственном будущем, это вас только расстроит. Вы когда-нибудь резали руку, Таша? Хотя бы чуть-чуть.

– Конечно! Со всеми же так было…

– Вот. Вы знаете, что какое-то время ранка выглядит не слишком приятно: она воспаляется, опухает, по краям появляется засохшая сукровица. Но потом все проходит, и кожа восстанавливается. То же самое с вашим лицом: сейчас вы на пике травмы. Дальше будет намного легче и лучше, поэтому просто не смотрите на то, что происходит сейчас, не нужно вам это.

Пациентка слушала ее – и успокаивалась. Полина знала, что так будет. Она работала уже много лет и изучила все свои преимущества и слабые места. Ее внешность не позволяла мгновенно получать дружеское доверие пациентов, зато она быстро производила впечатление человека, которому можно верить, который владеет ценной информацией, а не просто гуглить умеет.

Вот и теперь это работало. Таша как завороженная слушала ее спокойный бархатистый голос, и истерика отступала. Пациентка все еще плакала, однако нервная дрожь прошла, в голубых глазах мелькнула надежда.

– Значит, и шрама не останется? После царапин ведь шрамов не бывает?

– Иногда шрамы остаются и после царапин, – указала Полина. – И в вашем случае он, скорее всего, будет, Таша.

– Господи…

– Подождите, это еще не все. Я не сомневаюсь, что при первой же возможности вы начнете искать в интернете шрамы от ожогов и найдете совсем не то, что надо. Поэтому давайте я покажу вам пару картинок.

Наблюдая за ней со стороны, Полина подготовила и эту часть – визуальную, важную для таких людей, как Таша, связанных с интернетом и безоговорочно ему верящих. Психолог нашла примеры удачного заживления паровых ожогов, и теперь Таша смотрела не на ужасающие шрамы, которые с удовольствием демонстрировали, порой изготавливая с помощью грима, некоторые сайты, а на ровную, розоватую, туго натянутую кожу.

Для кого-то это стало бы хорошей новостью, но из глаз пациентки снова хлынули слезы. Таша попыталась прижать к лицу руки – и конечно же, не смогла.

– Я буду уродом! – всхлипнула она.

– Ни в коем случае. – Полина осторожно поглаживала ее по спине, говорила теперь тише, но все так же уверенно. – Таша, я просто не хочу, чтобы вы путали паровой ожог и полученный от открытого огня. У вас совсем неглубокое поражение тканей. Вам не понадобятся дополнительные операции. Вы выздоровеете от этого – как от болезни.

– Но я не буду прежней!

– Нет, не будете. Вы будете новой, но все равно прекрасной.

– Прекрасной? Да я буду пропаренным куском мяса! – Таша не выдержала, повысила голос. – Никто больше не станет смотреть мои видео! Лайки будут ставить только из жалости! Все начнут обсуждать, какой красивой я была и как тупо себя изуродовала! Думаете, я не знаю?!

Ее крики привлекли внимание. Ее осуждали теперь еще больше. Люди в белых халатах видели, как их пациенты теряют руки, ноги, глаза, как жизни теряют. Потеря лайков не впечатляла медиков, а злила. Кому-то из этих людей наверняка казалось, что Таша недостойна чудом доставшегося ей права жить нормальной жизнью после ошибки, которую совершила.

И только Полина понимала, что Таша на самом деле держалась не за подписчиков, лайки или эфиры. Она держалась за привычную жизнь, которая ускользала сквозь ее перебинтованные пальцы. Таша отчаянно не хотела обсуждать красавицу, которая каждое утро подмигивала ей из зеркала и будущее которой казалось гарантированно прекрасным.

Будущее же другой Таши, которую она пока не знала, стояло на руинах счастья и пугало неизвестностью. И никакое осознание ошибки тут не помогло бы, потому что не все можно исправить. Сама Таша наверняка знала, что сглупила, сунувшись на место аварии. И что она теперь могла сделать? Какую пользу принесло бы повторение одних и тех же обвинений? Хоть кому-то?

Поэтому Полина и считала обвинения излишними.

– Вам не обязательно менять свою жизнь кардинально, – сказала она. – Измените чуть-чуть – и добейтесь большего.

– Как это? – растерялась Таша.

– Переживите этот опыт – и поделитесь им. Расскажите миру свою историю. Предупредите других, чтобы не повторяли ваши ошибки.

Впервые с начала их разговора пациентка улыбнулась – робко, слабо, зато искренне.

– А ведь это можно… Я могу быть мотивационным спикером! Они тоже популярны!

– Вот видите? С вами случилась большая беда, но вы с ней обязательно справитесь, я вижу в вас силу, Таша.

– Да, я… Я тоже эту силу чувствую теперь! Спасибо вам! А вы проводите консультации?

– Нет, я работаю только на местах происшествий. Но вам это и не нужно, Таша, у вас все будет хорошо.

– Спасибо…

Перед уходом Полина обняла пациентку, а та прижалась к ней, доверчиво, как наплакавшийся ребенок. Полина ей не врала, она действительно видела, что Таша справится. Есть люди, которым нужно больше помощи, но эта пациентка была не из их числа. Одна нелепая ошибка не делала ее слабой и безмозглой и уж точно ни на чем не ставила крест.

Исправить нельзя только смерть, это Полина для себя определила уже давно. С остальным можно работать.

Таша стала ее последней пациенткой в этот день – и самой легкой по сравнению с остальными. Нужно было уходить, Полина чувствовала это: внутри уже клубилась пустота, которая становилась одним из финальных предупреждений перед срывом. Психологу хотелось помочь всем и сразу, однако она стала слишком опытной, чтобы попадаться в эту ловушку.

Всем помочь нельзя. Можно лишь отдать запас собственных сил тем, кому хватит, – и на сегодня Полина этот запас израсходовала.

Она вышла на улицу, и там все было другим – летним, теплым, бурлящим. Толпа не думала о тех, кто оказался пойман в здание больницы, как в клетку. Толпа жила мыслями о работе, покупках, прогулках, отпуске на море и поездке на дачу в выходные. И это нормально, потому что жизнь рвалась вперед, она была основным потоком, а горе – лишь боковыми ручьями, ответвляющимися от него.

Полина остановилась на углу, подняла лицо к небу, чувствуя на коже уютное тепло вечернего солнца. Она прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, прислушиваясь к ритму города. Чаще всего это помогало, но сегодня привычных мер оказалось недостаточно. Перед закрытыми глазами мелькали картины этого жуткого дня. Женщина без лица. Пожилой мужчина в ступоре уставился на руку – открытый перелом, оголенная кость. Красная кожа, желтые водянистые пузыри ожога. Рядом плачет парень – не потому, что ему больно. Потому что ожог не его. Если бы был его, он бы не плакал, он из тех, кто терпит с улыбкой и шуточками. Но ожог на коже его невесты, и парень хотел бы забрать ее страх и боль, но не может, и слезы льются сами…

Полина вздрогнула, открывая глаза. Ей показалось, что она снова чувствует острый запах лекарств и чуть приглушенный – обгоревшей кожи. Это не дело.

Она поспешила к метро. Там ей повезло: у перехода продавали садовые цветы с коробок, это не каждый день случалось. Полина, не торгуясь, купила огромный букет пионов – розовых и белых с тоненькими малиновыми полосками на лепестках. Прижалась к цветам лицом, вдохнула поглубже. Она чувствовала шелковистую прохладу, видела удивительную красоту кремовых лепестков, ощущала запах – густую сладость, как будто проникавшую и в легкие, и в голову, отзывавшуюся где-то в районе лба спокойными волнами. Полина позволила этим пионам заслонить собой весь мир, стать единственным образом в ее мыслях, перекрывая остальные.

Сейчас это помогло, стало своего рода перезагрузкой. Однако Полина не позволила себе расслабиться, она понимала, что день был из трудных. Значит, чтобы он ослабил хватку, нужно нечто большее – и уж точно не одинокая ночь.

Поэтому Полина решила отправиться к мужу.

Они не договаривались, что она приедет сегодня. Несмотря на несколько лет официального брака, общим жильем они не обзавелись, да и не собирались. У каждого – своя территория, на которой супругу, впрочем, всегда находилось место. Вот и теперь Петр не удивился ее приходу, не стал возмущаться или настороженно расспрашивать. Он впустил Полину в дом и направился доставать большую вазу с антресолей.

Петр Олейников был удивительным созданием, это Полина поняла сразу. Если бы каждому человеку при рождении доставался тотемный зверь, Петр с уверенностью получил бы панду. Он сам был огромным, мирным и несколько ленивым. Он никогда не разменивался на бурные страсти – потому что попросту не мог их испытывать. Вся его жизнь была сытой, обеспеченной и успешной, и его это вполне устраивало.

Поначалу Полина еще подозревала, что все не так однозначно. Встречаются такие люди, которые внешне напоминают ледяную глыбу, а внутри, под этими льдами, пылают вулканы. Однако Петр определенно не из их числа. В его душе шумели вечные бамбуковые рощи, далекие от ненужных переживаний и попыток изменить мир.

Кого-то такое оттолкнуло бы, а Полину, наоборот, привлекло. На фоне хаоса, которым была жизнь психолога МЧС, мир Петра оставался тихой гаванью. Туда Полина приходила, побитая чужими штормами, выпотрошенная, уставшая. Только Петру она могла спокойно рассказывать об обожженных женщинах и плачущих от горя мужчинах, зная, что его это не заденет – не сможет просто.

При этом дураком он не был – ни в коем случае. Он привлекал ее умом, успешностью, спокойствием. Естественно, ее собственная душа, сплетенная из совсем других нитей, любить его не могла. Но когда они познакомились, Полина в любви и не нуждалась, она восстанавливалась после любви. И Петр, стойкий, уверенный и неизменный в любых обстоятельствах, ускорил ее исцеление.

Она понимала и то, чем выгодна Петру – он ведь тоже ее не любил, попросту не был способен. Однако в сексе он нуждался, против интересной собеседницы не возражал, а главное, он рад был заполучить женщину, которая никогда не обвиняла его в недостатке романтики и не требовала рыцарских поступков.

На этом понимании их союз продержался несколько лет. Правда, теперь он должен был закончиться, но сегодня Полина заявилась еще на правах законной супруги.

– Ужинать будешь? – спросил Петр.

– Нет, так вымоталась, что даже есть не хочу, веришь?

– Верю. Бывает. Хочешь, кофе с халвой сделаю?

– О, вот это удачная мысль, – оживилась Полина. – Буду навеки благодарна!

– Что сегодня было?

– Промышленная авария. Крупная. Пострадали рабочие, наши ребята – спасатели, да еще девушка-блогер на свою беду сунулась…

– Я что-то такое слышал.

– Сейчас услышишь больше!

Она и правда пересказала ему все, что позволяла профессиональная этика. Полине это было нужно – чтобы отпустить жуткие образы из собственной памяти, чтобы они больше не кружили над ней, как стервятники. Она не позволила бы себе такого в общении с родственниками и подругами, потому что их бы эти истории задели, ранили, напугали. Но Петр? Он оставался скалой, по которой чужие беды стекали водопадами.

Поэтому Полине было хорошо здесь. Сидеть с ним, дышать пионами, греть руки о чашку кофе с халвой. Не любить своего мужа – но чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Уж такое не все могут позволить. Жаль, что с этим придется заканчивать.

Этой ночью они спали в одной постели. Петр не возражал – он никогда не возражал, с чего бы? А Полине важно было почувствовать себя живой и заснуть рядом с уютным теплом другого человека. Она понятия не имела, что принесет завтрашний день, но хотела встречать его с прежним запасом энергии.

Это помогло. Утром она чувствовала, что силы вернулись, онемение прошло, ее больше не держали черные когти мрачных видений. Если бы ей удалось провести с Петром и утро, получилось бы вообще замечательно. Но не сложилось – с незапланированным визитом пожаловало официальное лицо сил зла.

Впрочем, нет, вряд ли незапланированным. Любовь Петровна всегда приходила в квартиру сына в удачное время – она избегала неловких постельных сцен, однако не давала неугодной ей девице слишком уж обжиться в чужом гнезде. Полина не сомневалась, что этой даме за малую мзду докладывает кто-то из соседей. Она даже смогла бы вычислить, кто именно, да не хотела. Смысл? Она с самого начала знала, что Любовь Петровна – это сила, которую невозможно победить.

Собственно, именно эта сила когда-то стала основой их официального брака. Полина и Петр, познакомившись, быстро сошлись и ничего иного не желали. Их общение строилось на теплой дружбе и периодическом сексе, ни один из них не хотел большего.

Зато большего хотела Любовь Петровна. Она прекрасно знала, что в личной жизни ее сын тоже панда: если ему в клетку подсадят самочку – хорошо, если нет – гоняться за ней он не будет. Отношения с Полиной стали самыми долгими и серьезными в его жизни. Любовь Петровна предпочла не задумываться о том, есть ли там чувства и почему вообще так получилось. Ей хотелось закрепить успех и получить наконец-то внуков. Поэтому она с опытом многолетнего эксперта начала выклевывать печень всем вовлеченным сторонам и даже заручилась поддержкой родителей Полины.

Петр маму любил – спокойной, вялой, но единственной в его жизни любовью. Он не хотел ее расстраивать и попросил Полину подыграть. Она согласилась, потому что не нашла причин для отказа. Первое время Любовь Петровна даже была в эйфории – она победила, и это позволило ее воображению возвести воздушный замок этажей в десять.

Но время шло, и на новоиспеченную свекровь одно за другим обрушивались неприятные открытия. Например, то, что Полина не рвется рожать и сидеть дома с маленькими детками. Или то, что психолог МЧС – это такая профессия, при которой приходится мчаться в другую страну вечером, хотя еще утром на это время планировался поход в театр. Да что там говорить, молодожены даже съехаться не потрудились!

Сначала деятельная старушка приуныла, а потом признала, что ошиблась в невестке и партию нужно переиграть. Она позволила Полине и Петру оставаться супругами, лишь пока подыскивала замену. Но теперь подходящая «хорошая тихая девочка» была найдена, и каждый раз, стоило только в квартире появиться Полине, Любовь Петровна вваливалась к сыну с инспекцией.

– Я очень рада, что старые чувства то и дело вспыхивают, но с этим нужно заканчивать, – вещала Любовь Петровна из коридора, пока они одевались в спальне.

Полина без труда представляла недовольно нахмуренные брови и поджатые ниточки губ свекрови, которой предстояло стать бывшей. Знала она и то, как пройдет разговор – почти дословно. Ее это не беспокоило, она осознавала, что Любовь Петровна не расстроена, пожилая женщина злится, а Петр… Петр по-прежнему панда. Панду можно разве что напугать, но для этого требуется горячий конфликт, которого не будет – не на чем ему гореть.

Если бы Петр не был пандой, он давно бы установил на дверях замки, которые невозможно открыть снаружи, когда изнутри вставлен ключ. Но хороший сын и мысли об этом не допускал – ведь это расстроило бы маму.

– Когда вообще завершится ваша эпопея с разводом? – поинтересовалась Любовь Петровна.

– Послезавтра.

– Вот и славно. Надеюсь, все имущественные споры улажены?

– У нас не было никаких имущественных споров, мама, – напомнил Петр.

– Петенька, я понимаю, что вы честные люди, но ведь закон есть закон! Вы прописали, что у Полинушки нет никаких претензий на твое имущество? Точно прописали?

– У меня их и не было, – заметила Полина.

– Полинушка! – воскликнула Любовь Петровна, и в одном этом слове яда было больше, чем в жале скорпиона. – Я верю, что ты честная девочка! Но никогда не знаешь, как жизнь сложится. Лучше все решить сразу, на берегу, как говорится. Вот ты, например, вообще не должна была больше приходить – а все равно здесь.

– Мама, мы о таком не договаривались, – вяло возразил Петр, – что Полина не будет приходить.

– Но вы же в процессе развода, милый, все уже решено! Зачем приходить тогда?

– Исключительно ради полового сношения, – не удержалась Полина.

Она слишком хорошо знала свою свекровь. Все, что связано с сексом, представлялось Любови Петровне грязным, низменным и заслуживающим всяческого порицания. Она не допускала, что ее чистый светлый мальчик может быть заинтересован в чем-то подобном. Если Петенька и решится на такое, то только ради внуков, через простыню и с испуганно зажмуренными глазами.

Полина находила это как минимум забавным, из симпатии к мужу старалась лишний раз не бить по больному – но иногда все же позволяла себе такое. Для разнообразия.

Из коридора послышался грохот – Любовь Петровна то ли уронила что-то, то ли упала, то ли лопнула от гнева. Хотя третий вариант все же пришлось отмести после ее возмущенного вопля:

– Полина!

– Не надо ее троллить, – укоризненно посмотрел на жену Петр. – Она все-таки немолодой человек, у нее сердце больное…

Полина лишь усмехнулась. Легенда о больном сердце Любови Петровны сопровождала их семейную жизнь годами и ничем, кроме слов, не подтверждалась.

Они оба собрались и покинули спальню. Полина забрала с собой лишь пионы – не из жадности, просто знала, что иначе цветы отправятся в мусорное ведро, как только за ней захлопнется дверь. Свекровь терпеть не могла цветы, которые описывала емким словом «вонючки».

Как и ожидала Полина, Любовь Петровна встречала ее в привычной позе: ноги широко расставлены, руки скрещены на груди. Брови нахмурены, а губы поджаты так сильно, что в уголках размазалась темно-вишневая помада. Казалось, что Любовь Петровна давно была не прочь завершить все в честном кулачном бою, но сдерживалась, чтобы не разрушить легенду о больном сердце.

– Полинушка, ты понимаешь, что так больше нельзя? – поинтересовалась свекровь. – Твой ритм жизни разрушителен, ненормален для женщины. Я просила тебя этого не делать, а ты все равно делаешь – вмешиваешься в чужую судьбу! Разве ты мало натворила?

Она говорила что-то еще, но Полина уже не слушала – она профессионально умела не слушать, если не нужно. Она скрывалась в своем теле, как в крепости. Слова, призванные причинить ей боль, бились о стены крепости камнями, выпущенными из катапульт, но настоящего вреда не наносили.

Петр об этом не знал и попытался заступиться:

– Мама, если бы я не хотел видеть здесь Полину, она бы ушла. Но я хотел.

Однако это, как и следовало ожидать, спровоцировало лишь вспышку гнева посильнее предыдущих.

– Да? Ты и дальше будешь ее пускать? И когда вы наконец разведетесь? Тебе нужно освободить свою жизнь для хорошей девочки, вот тогда ты поймешь, что такое полноценные отношения. Ну а она что же? Бесполезное, бестолковое, бесплодное создание!

Один удар в крепость все же пролетел, оставил трещину на стене, разбил цветные витражи. Полина поняла, что уходить нужно поскорее.

– Я позвоню тебе, когда назначат время встречи, – бросила она Петру на прощание. – Скоро все закончится.

– Извини…

– Пустое.

– Петенька, за что ты извиняешься перед этой женщиной?!

Дальше она не слушала, позволила скандалу громыхать за закрытой дверью. Полина быстро спустилась по лестнице и окунулась в белые солнечные лучи летнего утра. Мир был приятно теплым, не жарким, свежим и новым. Букет в ее руках заполнял все вокруг тягучим ароматом. Глядя на цветы, Полина мысленно представила, как сгорают, разлетаясь серым пеплом, слова «бесплодное создание».

Она пришла сюда, чтобы отвлечься от работы. Теперь ей хотелось отвлечься работой от собственной жизни. Полина знала, что ждать долго не придется – один звонок, и хаос снова закружит, не оставляя времени смотреть назад.

* * *

В том, что в квартире есть кто-то еще, сомневаться не приходилось – этот человек и не таился. Ходил себе уверенно, гремел посудой на кухне, хотя и не должен был. Тут Марату, пожалуй, полагалось испугаться, потому что он никого не ждал и уж точно никого не впускал.

А страха все равно не было. Во-первых, он плохо помнил, чем закончился вчерашний день – возможно, он и приволок домой какую-нибудь девицу с влюбленным взглядом, хотя сто раз обещал себе такого больше не делать. Во-вторых, голова болела так сильно, что Марат не расстроился бы, и обнаружив на своей территории маньяка с топором. Пусть рубит, лишь бы это скорее закончилось!

Однако до кровавой расправы дело все никак не доходило, и Марат удосужился выглянуть из-под одеяла. Маньяка с топором поблизости не оказалось, зато к хозяину квартиры подошла Катрин и поставила на тумбочку возле кровати стакан с растворяющейся в воде таблеткой.

– Уходи и дай мне умереть спокойно, – простонал Марат.

– Выпей аспирин, станет легче.

– Не станет.

– Тебе сорок один год, – напомнила Катрин. – Поздновато прятаться от своих проблем под одеялом.

– Однако ж я попытаюсь.

– Марат!

– Ладно!

Из-под одеяла вылезать не хотелось, солнечный свет, пробивавшийся в окно, резал глаза. Марату пришлось собрать всю силу воли, чтобы рывком выбраться из укрытия и взять стакан. Помощи хотелось сразу, но пока прохладная вода лишь избавила от сухости во рту. Тошнота и головная боль никуда не исчезли, Марата не покидало ощущение, что его ночью переехал каток. Три раза.

– Что ты вообще здесь делаешь? – хмуро поинтересовался он. – Как в квартиру вошла?

– О, а это занимательная история! Подхожу я, значит, к твоей квартире, прикидываю, как буду тебя будить – хватит звонка в дверь или нужно будет вызывать пожарных? Но не понадобилось ни то, ни другое: в замке гостеприимно торчали ключи. Полагаю, что всю ночь.

– Ну, бывает и так! – развел руками Марат. – Как думаешь, грабанули?

– Думаю, что нет. Вся техника на месте, а где ты хранишь деньги – я не знаю. Но тебе не будет так везти вечно, это тревожный звоночек.

Марат был согласен с тем, что звоночек и правда не слишком мелодичный, однако настоящего страха не чувствовал. Его квартира располагалась в элитном жилом комплексе, попасть в подъезд не так-то просто – это Катрин знала код. Ну каковы шансы, что тут ночью бегали грабители и искали незапертые двери? Статистическая вероятность – на его стороне.

Вот только доказывать это Катрин бесполезно. Она продолжала наблюдать за ним с осуждением, зажгла сигарету, не спрашивая разрешения. Напоминать, что у него в доме не курят, бессмысленно. Обычно Марат просто забирал у нее сигарету и тушил сам, однако пока это было выше его сил.

– Где ты вообще шлялся? – спросила Катрин.

– Понятия не имею.

– На вечеринке у Юрченко.

– Очень может быть, – пожал плечами Марат.

– Это сейчас был не вопрос – я точно знаю, что ты торчал на вечеринке у Юрченко. Оттуда полно фотографий.

– Если знаешь, зачем спрашиваешь?

– Хотела проверить твою память.

– Ну и зря. Я там хоть не опозорился?

– Нет, на фотографиях ты смотришься очень достойно, публика по-прежнему тебя боготворит.

Эта новость Марата не обрадовала и даже не удивила, он знал, что так будет. Он отдал профессии большую часть жизни, правильное поведение перед камерами отработано до уровня инстинктов. Как только рядом появлялись фотографы, он принимал выигрышную позу, выдавал идеальную улыбку и никогда не срывался. Не важно, насколько он был пьян и как много запоминал. Важно, что попадало потом в интернет.

Катрин все это понимала, потому и не громыхала сейчас. И все же беспокоилась она не зря – это Марат тоже признавал. Он давно не срывался вот так, да и не должен был, не планировал, все получилось само собой. Причину он знал, просто думать о ней не хотел – слишком больно было. Даже сейчас, спустя столько месяцев.

– Слушай, я не хочу давить на возраст, а придется, – вздохнула Катрин. – Ты уже не мальчик. Одна такая попойка – не плохо, не критично. Но если это станет традицией…

– Не станет, – прервал ее Марат. – Все под контролем.

Аспирин наконец подействовал, головная боль не отступила окончательно, но утихла, да и мир перед глазами перестал искажаться. Марат позволил себе подняться с кровати и потянуться, разминая затекшие мышцы. Собственная нагота его не смущала, хотя Катрин и не думала отворачиваться. К чему этот ложный стыд? Что она там не видела?

Многие в тусовке считали, что они с Катрин любовники – а напрасно. Сейчас их удерживали вместе многочисленные общие проекты и старая дружба. Занимались сексом они раньше, в самом начале пути. Он был беззаботным и готовым покорять любые вершины. Она была нежной, робкой Катенькой с вьющимися волосами и глазами олененка. Они могли или остаться навсегда такими, или остаться в кинотусовке – одно из двух. Но Марат радовался тому, что они сошлись именно в то время и даже верили, что любят друг друга. Потом, конечно, стали достаточно взрослыми, чтобы препарировать собственные иллюзии, но тогда… Тогда было прекрасно.

А потом он осознал, что цепи и клетки существуют даже для тех, кто очень хочет быть свободным. Она же превратилась в циничную, сухую Катрин, которая выкуривала по двадцать сигарет в день и которую никто не мог сломить. Он невольно пустил свою жизнь под откос, она так и не вышла замуж, но давно уже не подпускала к себе любовников старше двадцати пяти лет. Впрочем, дружили они не вопреки, а благодаря всему этому. С годами людей, которым Марат мог доверять, оставалось все меньше – но каждого такого человека он ценил очень высоко.

– Все еще в форме, – одобрительно кивнула Катрин. – Хорошо. Одутловатых алкашей на рынке и так переизбыток, на них есть спрос, но предложение его превышает.

– Тогда я буду подтянутым алкашом.

– Я тебе вообще алкашом стать не позволю.

– Да я ж несерьезно, – отмахнулся Марат. – Жаль, что ты это увидела, я не хотел. Ты чего вообще вламываешься на частную территорию? Могла бы позвонить.

– Могла. И звонила. Но дозвониться на выключенный телефон даже в наш продвинутый век проблематично.

Сначала Марат подумал, что попросту потерял телефон в клубе, такое уже случалось. Однако аппарат обнаружился на полке, целый и невредимый, выключенный добровольно. Вспомнить, почему так получилось, было несложно, и Марат досадливо поморщился.

Катрин, прекрасно знавшая его историю, мгновенно поняла, что к чему:

– Она опять это сделала, да?

– Да уж…

– Я тебе действительно сочувствую. Если хочешь, я попытаюсь повлиять на нее.

– Не надо, – покачал головой Марат. – Она только этого и ждет. Ксюха поняла, что сама себя загнала в угол с точки зрения закона. Теперь она гадит не просто так. Она хочет добиться хоть какой-то реакции, ей нужно что-то продать журналистам. Даже если ты просто попытаешься с ней поговорить, шепотом и с десятью извинениями, она выставит все так, будто ты прокляла ее детей до третьего колена.

– И что теперь? Терпеть ее выходки?

– Получается, что так. Думаю, ей скоро надоест, да и я привыкаю.

У него получилось произнести это вполне убедительно, будто иначе и быть не могло. Марат не стал уточнять, что еще вчера утром он не собирался идти ни в какие клубы и напиваться там. Но Ксения решила снова развлечься телефонным терроризмом, и иного способа справиться с болью уже не осталось.

– Так же нельзя, – отметила Катрин, затушив сигарету в пепельнице, которую сама принесла в эту квартиру.

– Ну да. Но чем больше у меня получается, тем больше она бесится. Недавно у нее было затишье, но после швейцарцев опять началось.

Вот это как раз правда. Какое-то время от Ксении не было вестей, и он опрометчиво позволил себе поверить, что она угомонилась. Но вскоре с ним заключил контракт поставщик швейцарских часов, фотографии Марата появились по всему городу. Ксении это, видимо, очень не понравилось, а мстить она умела лишь одним способом.

– Думаю, я все-таки способна тебе помочь, – объявила Катрин.

– Прошу ведь: не лезь к ней!

– О, к ней я как раз не полезу, я вообще стараюсь не контактировать с дерьмом в человеческом обличье. Я планирую убить двух зайцев одним выстрелом: использовать тебя по делу, не давая тебе окончательно спиться, и сделать ее попытки связаться с тобой очень дорогими.

– Заинтриговала, – признал Марат. – Продолжай.

– Одни мои хорошие знакомые взялись за масштабный проект – уже под канал, бюджет есть, сценарий есть, команда, об этом даже не думай.

– Что за проект?

– О работе МЧС, – пояснила Катрин. – В нашей стране и в других странах, специфика, разные представители и все такое… Опять же, для этого есть сценарий, уже одобрен, там все учтено. Не хватало только раскрученного лица, чтобы вести это действо. Я предложила тебя, они осознали, что это гениальная идея. Ты подходишь по всем параметрам – уже не щенок, но песок из тебя не сыплется, в меру брутальный, твое имя на слуху.

– Еще немного, и сам собой восхищаться начну, – усмехнулся Марат.

– Зря ерничаешь, ты действительно отличный вариант, потому что у тебя, насколько я знаю, прямо сейчас никаких проектов нет, и это тоже важно.

– Вообще-то, я подумывал согласиться на одну роль…

– Вообще-то передумаешь. Тебе это тоже нужно.

– Даже так?

– И никак иначе, – хмыкнула Катрин. – Дело не в деньгах, хотя, держу пари, за документалку тебе заплатят больше, чем предлагали за ту роль. Ты постоянно будешь при деле, ты окажешься в условиях, когда бухать просто не получится. Ну а главное, ты много времени проведешь за пределами страны. Интернета там, скорее всего, не окажется, а бывшая твоя разорится отсылать тебе видео по мобильной связи. Да и опять же, сменишь обстановку, получишь новые впечатления! Это гарантированно поможет.

Насчет гарантий Марат уверен не был, но признавал, что Катрин права хотя бы отчасти. Он ведь уже многое перепробовал – и ничто по-настоящему не помогло. А это будет встряска во всех смыслах. Марат любил новые проекты, и такого в его жизни еще не случалось.

Аспирин действовал в полную силу, ясность мыслей вернулась, боль отступила, и жизнь казалась совсем не такой поганой, как час назад.

– Ладно, продано! – Марат демонстративно поднял вверх обе руки, словно сдаваясь в плен. – Куда ставить подпись, когда собирать чемодан и куда вообще летим?

* * *

Грозу в тот день никто не ждал.

Синоптики, суровые мужчины на метеорологических станциях и красивые женщины на телеэкране, дружно обещали, что грозовой фронт пройдет стороной. Пошумит возле гор, прольется над несколькими городами и поселками – и все. Ничего страшного. Ничего опасного.

Однако природа отказалась подыгрывать. Гроза пришла черным облаком, глухим рокотом, от горизонта до горизонта.

Она с силой трепала ветви старых сосен, порой ломая толстые прямые стволы. Она обрывала цветы с кустарников, поднимая их в воздух пестрыми смерчами. Она пела и хохотала над землей, и люди прятались, испуганные, издалека заслышав ее голос. Им не нравился этот голос – он был непривычно громким, заранее торжествующим, не сулящим ничего хорошего им, таким маленьким и беззащитным перед распахнутой пастью стихии.

Люди надеялись, что гроза пройдет стороной, а грозе хотелось поиграть – как охотничьей собаке, которую слишком долго держали на цепи, и вот она наконец сорвалась. Гроза била по проводам невидимыми плетями ветра – и рвались провода, и падали на землю. Желтые окна становились черными. Люди, пораженные темнотой, будто ослепшие, сжимались в своих укрытиях и дрожали в дрожащих от урагана домах. Смешные маленькие люди! Разве не знали они раньше, какие они хрупкие? Разве не знали они, что смертны?

Гроза добралась до моря и над ним переродилась в шторм. Шторм был сильнее грозы, и море любило его, как любят победителей. Оно тянуло к нему острые черные волны и сливалось с ним, сотворяя в этом союзе смертоносное чудовище, разозленного Кракена, древнее божество воды.

И снова люди смотрели в ужасе. Они не знали такого моря! Еще вчера оно было мирным и любило их, ласкало, качало на волнах. Оно мягко накатывало на песчаные пляжи, обтачивало для людей разноцветные камушки и дразнило облаками пены детей. Если и хмурилось оно, то все равно без битвы, без гнева – оно капризничало, забрасывая берега мусором, который люди смиренно уносили, и вновь наступал мир.

Но море, объединившееся со штормом, словно забыло про свое прошлое. Оно грохотало, поглощая испуганные крики. Оно бросалось на берег, забирая землю, которая никогда ему не принадлежала. Оно било таранами высоких черных волн по стенам, построенным над его берегами, оно ненавидело их, как клетку.

Оно поднялось высоко над белым зданием – до самой крыши почти – и рухнуло на него потоками воды. Здание выдержало. И снова штормовое море ударило – а здание выдержало. И люди, видя это, боялись моря, но верили в здание, потому что здания всегда побеждали.

Но не сегодня, нет, в этот день многое пошло не так. Когда в сотый раз ударило море, здание застонало и сдалось. Оно не отдавало победу по чуть-чуть, давая людям шанс уйти. Оно рухнуло разом, быстро, плита к плите и колонна к колонне. Внутри кричали и плакали, внутри метались и молили. Но не было больше здания – и не было больше времени. Камень, и дерево, и стекло сомкнулись единым капканом, сдавили, переломали, перемололи – и ничего не осталось, живое так легко и необратимо стало мертвым.

Волны, с триумфом возвращавшиеся в море, кипели алой пеной.

Глава 2

Здания умирают по-разному

За годы работы в МЧС Борису Доронину доводилось видеть гибель многих зданий. Он о таком не болтал, но порой они казались ему живыми существами, по-разному относящимися к собравшимся внутри людям.

Одни здания, даже погибая, старались завалиться так, чтобы никому не навредить – и у них каким-то чудом получалось. Другие, рухнув, создавали пустоты из плит и уцелевших колонн, в которых немногочисленные выжившие могли долгими днями укрываться в ожидании помощи.

Но здесь все было иначе. Корпус отеля просто схлопнулся, как тот пресловутый карточный домик. Основное здание лежало перед спасателями плоской грудой строительного мусора, в которой уже невозможно было опознать величественную в прошлом постройку.

Выживших в этом здании не оказалось. Их еще в первые дни находили в обрушившихся пристройках – среди которых, к сожалению, оказался и игровой клуб для детей. Тогда оставалась надежда, были радостные вести… Теперь уже нет. Руины проверили несколько раз всеми доступными методами. Жизни там больше не осталось.

Однако спасателей все равно ожидала грандиозная работа, ведь под завалами захоронено несколько сотен тел – в основном туристов и исключительно из России. Поэтому бригаду Бориса и направили сюда.

Отель, пусть и расположенный на территории Турции, принимал туристов только из одной страны, потому что львиная доля его акций принадлежала российской компании. Место в прошлом было прекрасное: старый сосновый лес, цветущие аллеи, несколько бассейнов, рестораны, бары, а главное – величественные белоснежные корпуса. Территория вечного праздника.

Теперь-то праздник предсказуемо прекратился. Жизнь продолжалась в уцелевших корпусах – их шторм не тронул, они располагались подальше от моря. Но там, возле обрушившегося здания, все замерло, затаилось, словно придавленное общим горем.

Чем ближе Борис подходил к руинам, тем больше было легкой белой пыли. Она лежала повсюду – на земле, на траве, даже на длинных иголках сосен. Когда корпус отеля рухнул, все было прибито водой. Однако жаркое южное солнце быстро высушило обломки, ветер подхватил строительную пыль и засыпал ею все вокруг. Из-за этого казалось, что в отеле только-только закончилась реконструкция, скоро все пойдет по-старому. А на самом деле белая взвесь означала смерть, и Борис не представлял, у кого хватит совести восстанавливать этот отель, снова строить развлекательное заведение на месте, где пролилось столько крови.

Хотя у кого-то, пожалуй, хватит. Торгаши сентиментальностью не отличаются, они станут думать лишь о том, что это выгодное место. Да и новые туристы, которые приедут сюда в следующие сезоны, предпочтут не знать, что здесь случилось раньше.

Однако хотя бы в этом году траур будет соблюден – и на том спасибо. Борис знал, что те туристы, которых трагедия совсем не коснулась, покинули отель при первой же возможности. В уцелевших корпусах остались только те, чьи родные угодили в больницу – или погибли. Их ожидала незавидная миссия опознания тел.

Ну а Борису предстояло тела доставать. Он готовился к этому в короткие минуты перерыва, прогуливался среди сосен и присыпанных строительной пылью цветущих кустарников, наблюдал за рыдающими людьми, которые все пытались прорваться за ограждение из пластиковых лент, однако охрана и полиция никого не пускали.

А потом его взгляд наткнулся на этих клоунов, и настроение, без того паршивое, рухнуло ниже дна. Борис уже знал, что на территории отеля проходят съемки документального фильма. Это вроде как должно было ему льстить – но не льстило. Он не верил, что такая вот киношка заставит кого-то с большим уважением относиться к работе спасателей или беречь собственную жизнь. Да и как ее убережешь, если на тебя отель падает?

Так что пользы Борис в этом не видел, лишь желание получить прибыль и рейтинги. Создать чудовищную кровавую картинку, за которой зрители будут наблюдать со своих уютных диванов и радоваться тому, что трагедия произошла не с ними.

Если бы выбор остался за Борисом, он бы и вовсе запретил клоунам доступ на территорию. Однако его начальство ко всему относилось иначе, и съемочная бригада тут чуть ли не царями ходила. Они еще актера этого с собой притащили, физиономию которого разве что на утюгах не размещали… Зачем? Какое отношение он имеет к спасателям? Показуха и постановка, не более.

– Ты на них так смотришь, будто выбираешь место, где их лучше прикопать, – прозвучал у него за спиной знакомый голос. – А так не надо. Грех это.

Отвлекшись на съемочную бригаду, Борис не услышал, как к нему подошли, но и не испугался. Хороший из него был бы спасатель, если бы его нервы так легко подводили! Он спокойно обернулся и пожал руку стоявшему перед ним священнику.

На места масштабных трагедий священники приезжали постоянно – в составе группы психологов. Просто встречались люди, которые психологам не доверяли в принципе, зато всегда были готовы довериться служителю церкви. Ну и конечно, там, где вмиг происходило столько смертей, с представителем духовенства проще, он говорил то, чего психологи сказать не могли.

При этом священники попадались разные: Борис работать мог с кем угодно, а вот ладил не со всеми. И отец Гавриил как раз был прекрасным вариантом. Он не только искренне веровал, он получил высшее психологическое образование, постоянно работал над собой, вел популярный канал в интернете и умел найти общий язык с любым собеседником. В священнике не ощущалось ни намека на фанатичность, он спокойно относился к тем, кто не принимал его помощь и даже его религию. Отец Гавриил считал, что рассудит всех Господь, а задача служителей Его – только помогать. Из-за седых волос он порой казался стариком, но Борис знал, что священнику около пятидесяти пяти лет. Впрочем, возраст значил для отца Гавриила не так уж много, он остался активным, подвижным и умудрялся успевать больше, чем от него ожидали.

Вот и теперь он выглядел бодрым, энергичным, хотя и не жизнерадостным – он ведь прекрасно знал, что здесь случилось.

– Не знал, что к нам приставили тебя, – отметил Борис.

– Горюешь?

– Нисколько. Мне уже сообщили, что местные не очень радуются нашему приезду, тут нужен кто-то деликатный.

– Постараюсь не подвести, – улыбнулся отец Гавриил. – Мы с психологами сегодня приехали, так получилось. Гроза все еще кружит, в аэропорту большие проблемы, нервно было… Но добрались – и слава Господу!

– Отлично, психологи приехали сегодня, а киношники – еще вчера! Один я понимаю, что это цирк?

– Может, и цирк. Почему тебя это печалит?

– Разве это не святотатство? Разве тебе как священнику не полагается их презирать?

– Священнику вообще никого презирать не полагается, не наше это дело. Что же до фильма, то от него может быть благо, в зависимости от того, как его сделают. Людям и так показывают достаточно забав. Иногда им нужно напомнить, что в мире полно горя, которое может коснуться каждого.

В этот момент Борис наблюдал, как артист, имя которого он никак не мог вспомнить, выдал на камеру отработанную улыбку. Ну и что этот человек может рассказать, что понять? Очередная пустышка с достаточно гибкой совестью, чтобы пиариться на трупах.

Для себя Борис уже решил, что его в эти съемки никак не втянут. Начальство может хоть пеной изойти – а уволить не посмеют, он прекрасно знал, что его считают одним из лучших.

– Снова злой взгляд, – невозмутимо указал отец Гавриил. – Множить злобу не надо, она и так расползается быстро, как плесень. Думай не о том, что угнетает тебя, а о прекрасном.

– Что может быть прекрасного на месте катастрофы?

– Люди. Люди – лучшее из созданий Божьих.

– И почему у тебя на все ответ готов – никогда не пойму, – вздохнул Борис. – Но пусть эти создания держатся подальше от меня, я здесь не для того, чтобы на них любоваться или с кем-то знакомиться. У меня на это нет ни времени, ни желания.

– Охотно верю. Но знакомиться и не нужно – вот меня ты знаешь, и не я один прибыл с командой психологов из числа твоих знакомых. Полина Розова тоже там. Ты же помнишь Полину?

Вопрос был почти провокацией, не слишком подходящей для священника, но и лишенной истинной язвительности. Борису вообще полагалось на такое не реагировать – потому что Полина вроде как не имела значения, не для него так точно.

А он почему-то оказался не готов. Вот так глупо и наивно – не готов к тому, что она будет здесь, на территории отеля, с которой нельзя уходить. Значит, они обязательно пересекутся, им придется говорить… Сколько они уже не работали вместе? Пять лет, шесть? А вне работы они и не должны были встречаться.

– Рад за нее, – только и сказал Борис. Но прозвучало это слишком поздно, чтобы сойти за банальную вежливость.

– Она уже знает, что ты здесь.

– Мне-то какое до этого дело? Я женатый человек!

Он и сам не понял, зачем ляпнул это, сорвалось, и все. Теперь Борис угрюмо уставился на отца Гавриила, ожидая, как отреагирует священник. Упрекнет его или нет? Должен бы упрекнуть, наверно…

Но отец Гавриил упрекать не стал.

– Я потому и сказал, чтобы для тебя это не стало шоком. Подготовишься – и встреча пройдет как по маслу.

– Да я не… В смысле, я… Короче, это уже не важно. Все, что было раньше, неважно.

– Прошлое не отпускает нас только потому, что нам этого хочется, – указал отец Гавриил. – Но ты все сказал верно, ты женатый человек, никогда не забывай об этом. Сколько там у тебя деток, двое?

– Трое уже.

– О, поздравляю! Это дело правильное и богоугодное. Ты муж и отец, Полина тоже жена, но это не значит, что вы не сможете стать друзьями, если все выстроите правильно.

И только Борису показалось, что он уже успокоился и больше не потеряет контроль, как в груди неприятно кольнуло.

– Она замужем?

– Я видел кольцо на пальце. Что тут удивительного? Полина – замечательная девушка, она действительно достойна счастья. Боря, то, что здесь происходит, коснулось многих людей, которым вы оба должны помочь. Забудьте эгоизм, думайте о них, и тогда все будет хорошо. Люди превыше всего!

Вот теперь отец Гавриил сказал все, что хотел. Он развернулся и зашагал прочь, а Борис еще некоторое время стоял на присыпанной строительной пылью дорожке, пытаясь понять, почему новость про чужую свадьбу его задела и почему вернулась старая, сто лет как позабытая боль. Не острая, слабая и ноющая, но все равно неуместная.

Ладно, это и правда не имеет значения. Он по опыту знал: как только доберется до руин и начнет доставать оттуда тела, все остальное быстро забудется.

* * *

Марат не единожды бывал в Турции и мог сказать, что это типичный дорогой отель – с великолепными номерами, ухоженной территорией и роскошью природы. Точнее, был типичным дорогим отелем. Теперь все иначе.

– Друзья, мы с вами находимся на территории отельного комплекса «Пайн Дрим», – рассказывал Марат объективу телекамеры. – Объект во многих отношениях уникальный. Главная его особенность в том, что он был построен на границе природного заповедника.

Работал Марат не первый год, знал, как говорить правильно – с какой громкостью, с какими интонациями. А главное, ему вообще не обязательно думать над словами. Он выдавал заученный текст сценария, а мысли уносились далеко отсюда – как раз к тому заповеднику.

Марат еще не успел толком осмотреться, съемочная бригада только-только добралась до «Пайн Дрим». Но даже первого впечатления было достаточно, чтобы отдать должное этому месту. Три здания отеля затерялись среди пологих холмов, заросших соснами, елями, можжевельником, иногда – акациями и деревьями, названия которых Марат не знал. Из-за этого мир казался зеленым, каким-то непривычно чистым и безмятежным. Дорога терялась среди холмов, и, стоя на вершине, несложно было представить, что ты оказался в далеком прошлом. В тех днях, когда сама планета недавно родилась, вокруг тебя – только лес, а прямо перед тобой – ровный синий горизонт моря.

Пожалуй, таким это место предстало много лет назад перед строителями, которые прибыли возводить отель. Интересно, было ли им жаль вырубать эти сосны? Или строители сентиментальностью не отличались? Может, кто-то и уходил, но на их место приходили новые. Проект стал слишком дорогим, чтобы от него отказаться.

– Это место идеально для того, чтобы укрыться от цивилизации, – продолжил рассказ Марат. – Ближайший большой город находится в двух часах езды на легковом автомобиле. До аэропорта – пять. Неподалеку от отеля расположился рыбацкий поселок, в нем набирали персонал. Но местечко это совсем маленькое, и о цивилизации оно уж точно не напоминает. В «Пайн Дрим» природа все же оставалась царицей.

В этот момент оператор отвлекся, чтобы снять черепаху, неспешно проходившую по ближайшей лужайке. Большую такую черепаху, коричнево-зеленую, с узорчатым панцирем и мордой существа, узревшего все беды мира и от всего утомившегося. Здесь таких водилось в избытке – как и прочего зверья, а уж птиц собралось столько, что их щебет не смолкал ни днем, ни ночью, гармонично сливаясь со стрекотом цикад.

Было ли здесь так же мелодично в дни строительства? Нет, вряд ли. Птиц и зверей наверняка распугал неизбежный грохот, с которым прибыли тяжелые строительные машины. И опустели леса, и ближайшие воды тоже наверняка опустели. Человек в очередной раз напомнил о своем месте в пищевой цепи.

Это в любом случае должно было случиться – такое явление людей, рано или поздно. Странно, что все-таки поздно, что и здесь не появился какой-нибудь поселок. Место оказалось примечательное: береговая линия делала изгиб, создавая среди холмов уютную тихую бухту. В ней было спокойно, даже когда море волновалось у горизонта.

Правда, только если оно волновалось несильно. Потом весь мир узнал, что бывает, когда сюда приходят большие волны.

Так ведь до этого проблем не возникало! Идеальное место для рыбацких лодок, на самом-то деле. Почему же люди не пришли? Не смогли собственными ограниченными средствами одолеть природу? Или какой-то тайной, на уровне инстинктов передающейся мудростью предугадали, что здесь однажды произойдет?

– Сделаем еще один дубль? – предложила молоденькая девица, которую Катрин послала организовывать съемки. Это было первое задание юной особы, и она волновалась до нервной дрожи. Марат никак не мог запомнить имя ассистентки, но каждый день обещал себе это исправить.

– Да без проблем, – пожал плечами он. – Сколько нужно.

Режиссер тоже не стал возражать, и вряд ли потому, что так уж ценил мнение своей юной спутницы. Марат уже успел заметить, что в отеле эти двое заселились в один номер.

Они сменили место съемки – перешли к аллее, где чередовались розовые и белые кусты олеандра. Это растение принес сюда человек, высадил, вырастил, и теперь ветер небрежно играл нежными ядовитыми цветами. Аллея прямой стрелой тянулась к морю, поэтому оператор решил снять проход. Марат не спорил, он по-прежнему думал о другом.

– «Пайн Дрим» уникален не только своим расположением. В то время как другие отели принадлежат в основном местным компаниям, этот комплекс со дня своего открытия стал международным. Им практически в равных долях владеют русская и турецкая фирмы. Именно поэтому основными клиентами «Пайн Дрим» становились выходцы из нашей страны и стран СНГ, реже – местные жители, которым хотелось отдохнуть так близко к заповеднику.

Проект получился по-царски роскошным – об этом зрителям сообщали не слова Марата, а картинка на экране. Среди сосен поднимались два светлых пятиэтажных корпуса – раньше их было три, но то, что осталось от третьего, появится в кадре потом. Два сохранившихся по-прежнему впечатляли аристократичной элегантностью: это были не просто дома-коробки для тех, кому нужно переночевать в перерывах между выходами на пляж. Они гармонично вписывались в густую зелень заповедника, не уродуя пространство, они не притягивали взгляд, как сальное пятно на безупречной картине. Нет, отелю полагалось создавать ощущение параллельного мира, где нет забот и бед.

Он справлялся с этой миссией – до недавних пор.

– Строительство началось в конце прошлого века, сразу же после подписания контракта. И в тысяча девятьсот девяносто девятом году «Пайн Дрим» открыл свои двери для первых туристов.

Зеленую гармонию пространства теперь разрезали яркие белые ленты, подвешенные среди деревьев. Они четко обозначали, куда отныне соваться нельзя, хотя с такой ролью неплохо справилась бы и строительная пыль: с каждым шагом к эпицентру трагедии ее становилось все больше и больше. Марат подозревал, что и без ленточек туда никто бы не пошел. А пластиковые полоски все равно висели, потому что так было положено. И эти белые линии становились границей, разделяющей реальность.

Одна сторона оставалась неизменной. Здесь стояли здания светлых корпусов, соединенные между собой узкими дорожками. Цвели цветы, искрились в лучах солнца бассейны, удачно оформленные под озера неправильной формы. Стояли на траве лежаки, работали кафе и бары – пусть и без музыки. До аллеи олеандров то и дело долетали запахи из ресторана – томатный суп, похоже, и жареное мясо. На площадке играли немногочисленные дети, еще оставшиеся в отеле. Сквозь заросли просматривался амфитеатр, который по вечерам становился центром всеобщего притяжения. Разве что водные горки не работали – тот самый шторм поломал их. В остальном отель был все тем же. Природа так и вовсе не сочла буйство стихии чем-то особенным, заплатив ему малую дань в пару сломанных деревьев.

А на другой стороне начинался маленький ад. Почувствовать его можно было, даже не видя руины отельного корпуса. По крайней мере, так казалось Марату. Он не мог избавиться от ощущения, что воздух здесь стал каким-то густым, словно пронизанным тем самым общим горем, осознанием того, что исправить уже нельзя.

И две грани мира словно издевались друг над другом. Слишком абсолютными были жизнь и смерть на каждой из них! Отель «Пайн Дрим» для многих и правда стал мечтой, той самой территорией, где можно разрешить себе расслабиться и отпустить все проблемы, отложив их до возвращения домой. Теперь же эту мечту исказили, изуродовали, превратив место покоя в место упокоения. Все вдруг оказалось таким хрупким… Люди, лежащие под руинами, были уверены в своих планах – на лето и на жизнь. Они даже не подозревали…

– Марат, ты что, заснул там? – окликнул его режиссер.

– Что?.. А, нет, задумался просто.

– Думать будешь в свободное время. Кусок вводной про корпуса не здесь снимать будем.

Пока что их бригада работала только на «безопасной» стороне ограждения, на руинах продолжались спасательные операции. Хотя какие они теперь спасательные? Спасти уже никого нельзя… В любом случае, и режиссер, и его юная помощница сошлись на мысли, что там съемку лучше провести попозже, когда народу станет меньше.

Они не говорили, почему так, однако догадаться было несложно. Марат прекрасно видел, как на них смотрят. Кто-то из постояльцев отеля его, конечно, узнал, и эти люди восхищались, даже не разобравшись до конца, что он здесь делает. Кому-то было все равно. Но хватало и таких, кто видел в нем стервятника, прилетевшего наживаться на чужом горе. Марат никому ничего не доказывал, знал, что это бесполезно. За всю карьеру его безосновательно ненавидели так же часто и бурно, как безосновательно любили.

– Вот здесь! – объявил режиссер. – Тут стань, я тебе на песке метку начертил, видишь? И с пятой страницы.

Локация и правда была удачной: лужайка, невысокий цветущий кустарник, а за ним – уцелевший корпус. На кустарнике полыхали немыслимые цветы, похожие одновременно на красные звезды салюта и помпоны зимних шапок.

– Сейчас, конечно же, будет много обсуждений и споров о причинах произошедшей трагедии, – доверительно сообщил камере Марат. – Отелю вполне предсказуемо припомнят год его открытия. Но здесь нужно учитывать, что девяносто девятый год – это сравнительно новая стартовая черта для здешнего бизнеса, многие отели вдоль побережья были открыты куда раньше. В центре внимания даже не это, а то, что в две тысячи десятом в «Пайн Дрим» провели капитальный ремонт, коснувшийся всех корпусов. Очень часто в отелях ремонт осуществляют по ходу дела – закрывают только один из корпусов, в то время как другие продолжают принимать гостей. Но руководство «Пайн Дрим» подошло к этому вопросу ответственно по многим причинам – и ради туристов, и из-за близости заповедника. Почти год отель не работал, и свои двери он распахнул уже полностью обновленным.

Вся эта часть сценария походила на оправдание компании, владевшей отелем… Да что там, это и было оправдание. Марат не вдавался во все подробности организации съемки, но подозревал, что эта часть стала обязательной для того, чтобы их сюда вообще пустили. Впрочем, то, что они снимут, не означало, что такие материалы войдут в фильм при монтаже.

Руководству отеля и правда сейчас не позавидуешь, их все равно станут обвинять во всех грехах… Хотя вряд ли они в чем-то по-настоящему виноваты. Марат уже знал, что шторм был действительно грандиозным. В ближайшем поселке не осталось ни одной уцелевшей лодки, дальше вдоль побережья частично обрушился еще один отель, даже аэропорт серьезно пострадал, а уж оборванным проводам, сломанным деревьям и пробитым крышам и вовсе не было числа.

Однако по масштабу трагедия в «Пайн Дрим» все равно вышла на печальное первое место. Никто до сих пор не брался назвать число погибших под завалами людей…

– И-и-и вот так нормально, – после четвертого дубля объявил режиссер. – Перерыв пятнадцать минут, хочу еще кое-что посмотреть. Не разбредайтесь далеко, встречаемся здесь же.

Далеко уходить Марат и не собирался – на территории отеля, такой же прекрасной, как обычно, и пропитанной солнцем, его не покидало ощущение, будто что-то очень тяжелое опустилось на плечи, и скинуть это уже не получится… Он старался отвлечься от грустных мыслей, не подходил близко к огороженной территории, гулял только там, где не было бело-серой пыли. Не помогало. Тревога уже поселилась в душе, закрепилась острыми коготками и отказывалась уходить.

Очередная сосновая аллея вывела его к высокому металлическому забору, оберегавшему территорию отеля. Отсюда хорошо просматривались главные ворота – и те, кто там собрался. Руководство отеля постаралось, обеспечило толковую охрану, которая пропускала не всех. Однако никто не мог запретить людям пользоваться дорогой – и они пользовались вовсю.

Больше всего там, естественно, оказалось журналистов, но иначе и быть не могло. Они уже не надеялись прорваться к руинам, съемку вели прямо у забора. Однако Марата заинтересовали не они, а небольшая группа женщин, прятавшаяся в тени старых акаций. Странных таких женщин, прибывших без какого-либо транспорта, одетых небогато, только в платья или юбки с блузами, никаких джинсов и уж тем более шорт. Все – с покрытыми головами, у кого-то определенно по мусульманским традициям, у кого-то просто по-деревенски намотанными платками.

Женщины, в отличие от журналистов, никуда не прорывались, ни о чем не просили, не голосили даже. Они вообще молчали, не сводя с ворот настороженных темных глаз. Одна из женщин, похожих на призраков, вдруг повернулась к Марату, посмотрела прямо на него, и он инстинктивно отступил, укрылся под защитой пушистых сосновых ветвей. От собственной реакции стало стыдно: что это он, в самом деле? Можно подойти туда, узнать, что за женщины, если получится, помочь им…

Но он не подошел и не помог. Марат и сам не понимал до конца, почему. Когда незнакомка на него посмотрела, в душе вдруг появилось обжигающее холодом чувство, будто он стоит у разрытой могилы.

Он поспешил вернуться на место съемки, радуясь, что перерыв наконец закончен. Но прежде чем он добрался туда, путь ему преградила женщина, выскочившая с соседней аллеи так резко и вовремя, что не оставалось сомнений: она ждала его.

Женщина была из туристок, тут и гадать не приходилось. Рыжее парео с розовыми цветами намотано на плотную фигуру в наивной уверенности, что это замена платью. На потном от летнего зноя лице чуть поплыл макияж. На шее – золотая цепь с крупным гранатовым кулоном, на обеих руках – браслеты из дутого желтого золота. Неоново-розовые губы улыбались Марату почти робко, но в глазах женщины уже застыло упрямство человека, намеренного получить свое во что бы то ни стало.

– Простите, вы ведь Марат Майоров? – кокетливо поинтересовалась она. – Боже мой, да это я так, из вежливости спрашиваю! Конечно же, я вас сразу узнала, думаете, я усомнилась бы, что это вы? Я ваша большая фанатка! Еще с тех пор, как вы снимались в сериале «Сибирский пес», помните? Боже мой, как я люблю ваши роли! Полковник Сухотин в «Тенях рассвета»! Андрей в «Снах Вероники»! Следователь Ян Эйлер! Кирилл Федорович в том фильме про Союз, забыла, как называется… У вас все получается великолепно!

Она говорила быстро, неоправданно громко, и Марату только и оставалось, что слушать. Он даже не собирался ей указывать, что она уже перепутала его с двумя другими актерами, лишь отдаленно похожими на него внешне. Какая разница? Женщина искренне хотела сделать ему комплимент, он же не намерен был продолжать с ней общение после этой встречи. Так зачем обижать человека?

Он прекрасно знал, к чему все идет, и даже не удивился, когда женщина протянула ему маркер и рекламный буклет отеля.

– Подпишите, пожалуйста! Я как вас увидела, сразу в номер побежала, у меня ж с собой ничего не было… Так спешила, что чуть сердце не выпрыгнуло, представляете! Боже мой! Так боялась, что не застану вас, я бы никогда себя не простила, если бы упустила такую возможность! Вы мой самый любимый артист в мире!

Это была сцена, которая повторялась в жизни Марата сотни, если не тысячи раз. Ему подсовывали какую-нибудь бумажку, он ставил на ней небрежный росчерк, потом фотографировался с фанатами – и был свободен.

Так он собирался поступить и сейчас, но почему-то не мог. Взгляд замер на фотографии: весь отельный комплекс с высоты. Три корпуса, черепичные крыши, проглядывающие среди деревьев. Пока еще три – уцелевшие и тот, обреченный, но не знающий о своей жуткой судьбе. Ничем не отличающийся от остальных двух, но наверняка самый популярный, потому что расположенный на берегу моря. Марату будто слышались голоса туристов, навеки оставшихся там:

– А поселите нас с детьми в первом корпусе, непременно!

– Да, там же такой вид, пусть маленькие посмотрят!

Он понимал, что говорит лишь его воображение. Но рука все равно не поднималась поставить автограф поверх этой фотографии.

А туристка его колебаний и вовсе не заметила, она торжествовала. Не было смысла спрашивать у нее, знала ли она кого-то из погибших. Она наверняка осталась, чтобы отбыть весь оплаченный по путевке срок, помощница режиссера сказала, что таких тут хватает.

– Вот уж не думала, что мне однажды повезет получить ваш автограф! Боже мой, все подруги умрут от зависти, когда я им покажу! Никогда бы не догадалась, что именно здесь шанс подвернется! – Неоново-розовые губы расплылись в широкой улыбке. – Знаете ведь, как говорят? Не было бы счастья, да несчастье помогло!

* * *

В такие трагедии нужно было погружаться, как в холодную мутную воду. Не ожидать, что тебе будет легко и уж тем более приятно. Не позволять себе в полной мере осознать развернувшийся здесь ужас – так можно и сорваться. Нет, самое главное, единственный надежный вариант – сосредоточить все усилия на том, что ты реально можешь изменить.

Именно это и делала теперь Полина. Ее одной никогда бы не хватило на столь масштабную операцию, поэтому она приехала в составе большой группы психологов. Она получала задания от координатора и отправлялась работать. В такие моменты она думала лишь о человеке, которому была способна помочь, о его истории и его беде. Все остальное ее, может, и настигнет… но лишь когда это станет ее личной проблемой. Сейчас важно оставаться спокойной и сильной, потому что именно такой она была нужна здесь.

Теперь Полина стояла напротив молодого мужчины и преграждала ему путь. Они оба оказались на узкой дорожке, которая, огибая разросшуюся розовую лагерстремию, вела прямо к руинам.

Мужчина был значительно выше и намного крупнее Полины. Он заметно злился, мог сорваться в любой момент, и это чувствовалось. Его глаза уже полыхали шальным блеском близкого безумия. Именно поэтому девочка, которую направили работать с ним изначально, быстро отступила – испугалась.

А Полина не боялась ничего.

– Вы привели туда собак? – громыхал мужчина. – Что-то я не видел там собак! Лучше, чем животные, никто не определит, есть ли под завалами кто живой!

– Егор, пожалуйста, успокойтесь, и давайте отойдем, – предложила Полина. – Я готова предоставить вам полный отчет о том, какие работы уже были проведены.

Но он не слышал ее, потому что не хотел слышать. Отчаяние уже несло его в воронку эмоций, из которой так просто не выберешься.

– Да и техники там было маловато… Звуковые тесты провели?

– Все нормы были соблюдены.

– Я посмотрел в интернете! Существует очень много способов проверить, есть ли под завалами живые! И все их нужно использовать! И только после того, как применят все способы, можно будет говорить о чем-то уверенно!

– Егор, поверьте, спасатели все проверили очень тщательно. Они уверены в своих выводах.

– Ложь! – неожиданно высоко крикнул мужчина. Но его голос сорвался лишь на миг, дальше он снова заговорил нормально. – Кто там эти спасатели? Турки, им на нас плевать!

– Они работали очень осторожно, и спасатели, прибывшие из России, подтвердили их выводы.

– Что они там подтвердили, идиоты эти? Моей сестры нет среди выживших, я уже все проверил! Ее там нет!

– Мне очень жаль, Егор, – мягко произнесла Полина. – Правда жаль. Но вы ведь понимаете, что это значит?

– Нет! – Мужчина сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Маша не могла умереть! Ты что, не понимаешь, идиотка? Моя сестра все еще там, под завалами, живая! Но сколько она пробудет живой – неизвестно, у нее осталось мало времени! А вы это время теряете! Все вы! И турки, и наши дебилы! Она умрет из-за вас!

– Егор, если Мария еще жива, ее обязательно вытащат…

– Они ее сами убьют! Я видел, как они работают – они ходят прямо по руинам, прямо по Маше! Они топчут ее, она же кричит, она меня зовет! Я должен спокойно стоять и смотреть, как убивают мою сестру?! Да пусти же ты!

Пускать его к руинам было нельзя. Мужчина дошел до такого состояния, когда уверенно мог начать драку, кого-то убить или покалечить. А мог рвануть к обвалу – и покалечиться сам. Полина уже жалела, что не перехватила его раньше, на центральных аллеях, там, где ей могли бы посодействовать охранники. Сейчас основную ставку она вынужденно делала на то, что женщину он не ударит…

Ставка с каждой секундой становилась все более сомнительной. Полина уже видела, что взгляд у мужчины не сфокусированный, что дышит Егор глубоко и часто, а на виске бьется, словно предупреждая о грядущей беде, вздувшаяся вена.

– Егор, прошу вас, давайте отойдем во второй корпус, я покажу вам все видеоматериалы с работ, вы убедитесь, что все сделали правильно…

Она надеялась словами вывести его из опасного, агрессивного ступора. Однако слова уже были не нужны, никакие. Полина могла открывать ему государственные тайны или петь военные песни – без разницы. Он вообще не слышал ее, не воспринимал как человека, она стала лишь помехой на пути к цели. Ему нужно прорваться туда, где звала на помощь никем не замеченная сестра, и ради этого он был готов на все.

Полина до последнего надеялась, что Егор ее не ударит, но при этом готовилась и к худшему варианту. Иногда нужно стерпеть удар – возможно, это или даже немного крови отрезвит ее собеседника, заставит вспомнить, что вокруг живые люди, которые не виноваты в его страданиях.

Он, не до конца понимающий, что делает, замахнулся на нее, и Полина напряглась, готовясь к неизбежному и лихорадочно продумывая, как смягчить удар. Но ей не пришлось даже пытаться, потому что Егору не позволили напасть. Кто-то, такой же высокий, как он, и куда более сильный, перехватил руку мужчины за запястье, выкрутил, толкнул Егора вперед. Секунда – и вот уже вырывающийся рычащий Егор стоит на коленях, пытается освободиться – и не может.

– Пусти меня! Пусти, урод! Я знаю, что здесь происходит! Это заговор! Куда вы дели Машу?! Вы хотите убить мою сестру, я не позволю вам, не позволю!

Полина пока на него не смотрела, это было бессмысленно. Ее больше интересовало, кто пришел к ней на помощь.

Она ожидала увидеть кого-то из охранников, что логичней всего. Или, может, кого-то из русских спасателей. Но выяснилось, что помощь все же пришла со стороны, даже если это казалось невозможным.

Полина встретилась с этим человеком впервые – и все равно узнала сразу. Перед ней стоял Марат Майоров собственной персоной. Полина не была увлеченной киноманкой, времени на телевизор у нее толком не оставалось. Однако чтобы знать Майорова, смотреть телевизор было не обязательно. Он с недавних пор вышел на пик популярности, его имя мелькало во всех журналах, его лицо – на многих рекламных постерах.

Догадаться о причине такой популярности несложно. В юности он, скорее всего, был обычной смазливой мордашкой, красивым мальчиком, которому только злых принцев и играть. Но возраст пошел ему на пользу, сделал черты лица острее, удачно прочертил морщины, добавил русым волосам благородное серебро седины. Да и Майоров уповал не только на природу, он держал себя в форме, определенно каждую неделю наведывался в спортзал и лишь после сорока лет дождался настоящей популярности.

Полина знала, что он на территории отеля, о документальном фильме психологам уже сообщили. У нее не было возможности обдумать, насколько это удачная идея, она сразу же погрузилась в работу. Да и какая разница? Не то чтобы кто-то интересовался ее мнением.

Уверена Полина была лишь в одном: их с Майоровым пути никак не пересекутся. Она не сомневалась, что холеный столичный артист не захочет замарать руки, испугается крови, а потому будет держаться подальше от места истинной трагедии, снимаясь где-нибудь в кустиках в дальней части отеля.

А получилось вот как. Именно Майоров первым поспешил ей на помощь и вполне умело скрутил завывающего мужчину. Теперь Егор как ни старался, не мог освободиться.

– Вы в порядке? – спросил Майоров, бросив на нее обеспокоенный взгляд.

– Все хорошо, он ничего сделать не успел, спасибо. Вы можете его еще подержать?

– Я только держать его и могу – если я его сейчас отпущу, плохо будет всем!

– Потерпите пять минут, я все улажу.

Полина надеялась, что в деле Егора удастся обойтись малым, но готова была приспосабливаться к любым обстоятельствам. Она нашла на аллее охранников, которые освободили Майорова от его извивающейся добычи. Егора увели во второй корпус, сделали ему укол, и после этого с ним все-таки получилось поговорить.

Разговор вышел долгий. Острый настолько, что казалось, будто каждое слово разрезает кожу и пускает кровь. Опустошающий. Но спасающий.

Полина не жалела сил, однако понимала, что это на сегодня последние. Под конец, когда взрослый двухметровый мужчина плакал у нее на плече, ее саму трясло. Мир перед глазами кружился, и становилось трудно дышать. Выдержки Полины хватило лишь на то, чтобы проводить Егора к выходу. После этого она сообщила координатору, что от нее раньше завтрашнего дня толку не будет.

Сидеть в номере Полина не собиралась: номера второго корпуса наверняка являлись точной копией номеров первого, рухнувшего, и это угнетало. Она покинула здание и направилась по узкой аллее вниз, к морю. Вокруг обнаружилось множество лавочек, окруженных цветами – белыми, красными и оранжевыми. Здесь пахло медом и свежестью, но задерживаться Полине нигде не хотелось, движение сейчас спасало.

Она ожидала, что проведет это время в одиночестве, но ошиблась. Майоров появился рядом с ней почти сразу, как только она отошла от второго корпуса.

– А вы как здесь оказались? – удивилась Полина.

– Тогда, днем, случайно, а теперь – запланированно. Я вас ждал.

– В смысле? Несколько часов же прошло!

– Несколько часов и ждал, – подтвердил Майоров. – Мне нетрудно.

Да уж… Наверно, когда ты звезда, тебе можно работать по желанию. Полина понимала, что это злые мысли, спровоцированные скорее усталостью, чем реальным положением дел. Но думать по-другому пока не получалось.

– Зачем вы меня ждали?

– Хотел убедиться, что с вами все в порядке. Сцена была жуткая… Вы – и этот бугай перед вами… Он ведь реально собирался вас ударить!

– Да, – кивнула Полина. – Собирался.

– Не понимаю, почему… Он что, пьяный был?

– Нет. Это от боли.

– И что, боль – оправдание для чего угодно?

Ей вообще не хотелось с ним разговаривать. Он не мог понять. В его ярком глянцевом мире, полном тусовок и роскоши, все наверняка четко и ясно. Трагедии оставались только в сценариях. Люди умирали не по-настоящему, кровь была бутафорской и ничем не пахла. Ну и к чему такого развлекать беседой?

Однако Полина по-прежнему помнила о фильме. Был шанс, что хотя бы часть ее слов отложится у Майорова в памяти – и потом дойдет до нормальных людей.

– Боль бывает разной. И вот такая, неожиданная, абсолютная боль потери способна сломить человека, который в иных обстоятельствах выдержал бы очень многое.

– Так значит, он кого-то потерял в том здании? – тихо спросил Майоров.

– Потерял. Но главная беда даже не в этом. Или, точнее, главная сложность.

– Не уверен, что понимаю…

– Вы и не понимаете, – согласилась Полина. – Потому что такое невозможно ни понять, ни представить, не зная всех деталей. Егор и его сестра Мария жили в первом корпусе, в соседних номерах. Они с детства были близки, тот сценарий семейных отношений, когда брат и сестра становятся лучшими друзьями, поэтому они и прибыли на отдых вместе. Но это не значит, что они постоянно держались за руки, они взрослые молодые люди, у каждого своя жизнь и свои увлечения. Та гроза… Она ведь началась не очень поздно. Просто когда она достигла пика, она принесла с собой одну непрекращающуюся ночь. Но дождь и ветер в тот день загнали всех под крышу часов в семь-восемь.

– Сбили привычный распорядок?

– Именно так, а люди на отдыхе не любят сидеть без дела, им кажется, что они упускают важные возможности. Поэтому Егор отправился в третий корпус – в тренажерный зал. Мария осталась у себя. Через час в отеле отключилось электричество, шторм усилился. Вот тогда Егор хотел вернуться, но ему не позволили.

– Почему?

– На улице стало слишком опасно, расстояние между корпусами большое. Считалось, что те, кто окажется снаружи, могут пострадать. Поэтому ни Егору не позволили вернуться, ни Марии – уйти к нему. Сейчас он убедил себя, что у него появилось дурное предчувствие, которое предупреждало его и давало шанс спасти сестру. Но это всего лишь жестокий трюк, который проделывает его подсознание. Он не знал, что корпус рухнет. Никто не знал, невозможно такое предугадать!

– Но он все равно винит себя… Почему? Он же ни в чем не виноват!

Она видела, что Майоров искренне удивлен и даже подавлен. Это чуть снизило раздражение Полины: значит, с ним еще не все потеряно.

– Потому что Егор – человек деятельный по натуре. Именно поэтому потеря сестры стала для него двойным ударом. Он снова и снова думает о том, что мог бы спасти ее. Мог настоять, вырваться, выбраться и бежать в первый корпус. Все предвидеть и всех спасти. Но получилось иначе: его сестра умерла в пяти минутах ходьбы от него. То, что вы видели, что произошло сегодня… Он проецирует случившееся тогда на сегодняшний день. Ему кажется, что Мария все еще жива и только он может ее спасти. Если он спасет ее сейчас, остальные его грехи будут отменены.

– И он действительно не понимает, что она мертва?

– Понимает. Он просто не позволяет себе поверить, человеческая психика достаточно сложна для такого контроля.

– Абсурдного? – поразился Майоров.

– Самосохраняющего. Для Егора вера в то, что никто из спасателей не ошибся и Мария действительно мертва, означает принятие неизбежного. Той реальности, в которой у него больше нет сестры, а значит, он и не брат теперь. Все возможные действия остались в прошлом… Поэтому он и пытался ударить меня. Он не имел ничего против меня лично, я просто подталкивала его к принятию боли. И я была бы рада, если бы нашелся другой путь… Но его нет. Нам всем остается только справляться с последствиями.

Аллея вывела их к склону холма. В нем были вырезаны широкие плоские ступени, плавно уходящие вниз – к песчаному пляжу. Там даже собрались отдыхающие, всего пара семей, но все же… Их мир в день грозы дрогнул, однако не рухнул, все осталось прежним. Поэтому они могли позволить себе наслаждаться солнечным днем и не смотреть в сторону белых лент.

Полина прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, наполняя легкие морским ветром, удерживая его внутри сколько получится. От моря пахло арбузно-огуречной свежестью. На губах Полина чувствовала легкий привкус соли.

– Как вы это выдерживаете? – спросил Майоров, все еще стоявший рядом с ней. – Как принимаете такую реальность?

– Она не всегда такая. Но когда такая… Принимаю ее день за днем и стараюсь исправить то, что можно.

– Ясно… Как думаете, шторм вернется?

Этот вопрос заставил Полину открыть глаза и посмотреть вперед. Небо над отелем и заповедником было ясным, бледно-голубым, выгоревшим от солнца. А вот на далеком морском горизонте зависла темно-серая полоса, такая маленькая и нестрашная теперь, однако способная обернуться чем угодно.

– Понятия не имею, – признала Полина. – У меня не было времени прогноз узнать.

– Прогноз говорит, что грозы не будет, это я как раз узнавал. Но мне показалось, что местные ему не очень-то верят.

– Возможно, не зря. Мы сейчас находимся между морем и горами, здесь специфическая роза ветров. Движение грозового фронта меняется непредсказуемо, и случиться может что угодно.

* * *

Гроза устала.

Она играла, она танцевала и собирала трофеи. Она не имела ничего против людей… Она даже не задумывалась о том, что такое люди. Она просто меняла мир так, как делала всегда, испокон веков. Эти перемены ведь и создали его когда-то.

И даже о своих трофеях гроза не думала, как о победах. Она не забирала их с собой, она порой бросала их там же, где нашла, или близко, или где придется. Сразу забывала.

Пределом ее возможностей была лишь усталость. Как устала – так и остановилась. Как устала – так и развеялась. Из зловещего круглого пятна на спутниковом снимке превратилась сначала в дымку, а потом в пустоту. Какой спрос с пустоты? Какие на пустоту жалобы?

Вот и теперь гроза готовилась раствориться, но неожиданно для себя вышла на новый круг. Уже не такой дикий и разрушительный, как прежде, сил бы не хватило. Но все равно рычащий и рокочущий, вызывающий куда больший страх, чем следовало бы – на фоне того, что уже случилось.

Люди ведь не могли знать, что гроза вернулась не рвать и метать.

Это была прощальная прогулка, возможность посмотреть на то, что уже получилось.

А еще – отдать людям последние темные дары…

Глава 3

На берегу кричали чайки

Борис знал, что высшее руководство отеля прислало своих представителей в «Пайн Дрим», новостью это не стало. Такой поступок, в отличие от дурацкого документального фильма, казался ему правильным. Может, они ни в чем и не были виноваты, но они все равно должны держать ответ перед людьми, такая уж у них работа.

Турецкую сторону представлял Орхан Саглам. Он даже не приезжал сюда, он здесь и жил – работал директором отеля. Прибыл только его сын, да и понятно, зачем. Орхан не был стариком, но не был он и молод – Борис предполагал, что ему около шестидесяти. Турок заметно нервничал, промокал лицо платком, даже когда оно не было потным, и не мог скрыть нервный тик. Сын прекрасно понимал, в каком состоянии его отец, и следовал за ним неслышной тенью, готовый поддержать в любой момент. Гадать о причинах такой реакции не приходилось: Орхан ведь сам принимал гостей, погибших в первом корпусе, он знал сотрудников, работавших там… Чудо, что он вообще способен хоть что-то делать!

Представитель российской стороны держался куда уверенней, он был здесь чужим – прибыл одновременно со спасателями. Сначала такой выбор посланника показался Борису странным: Александр Зотов отличался очевидной, почти болезненной полнотой. Однако выяснилось, что грандиозный лишний вес не мешает ему свободно двигаться, а главное, соображает Зотов быстро и умеет находить общий язык со всеми. Именно он наконец сумел вышвырнуть за ворота журналистов и заставить местную полицию работать как надо. Уже за это Борис готов был многое ему простить.

Первое время оба руководителя трудились на местах и не считали нужным проводить общие собрания. Но теперь ситуация изменилась: вечером снова начался дождь, вдалеке урчал, пока еще лениво, первый гром. Раньше никто и внимания бы на это не обратил, а теперь люди боялись, нервничали. Некоторые так и вовсе побросали вещи в чемоданы, быстренько сдули резиновых уточек и требовали сейчас же доставить их в Россию. Вот прямо отсюда и первым классом.

Тогда Зотов и объявил об общем собрании. Оно проходило в третьем корпусе – расположенном дальше всего от моря. Куда лучше для этого подошел бы амфитеатр, но там крышу заменял навес, а навесам теперь не доверяли. Да и первый корпус оставался слишком близко: тихая общая могила…

Пришлось довольствоваться концертным залом, который едва вместил всех желающих послушать, что там способно предложить начальство.

– Дорогие мои, друзья, коллеги, уважаемые клиенты! – обратился к ним Зотов. Орхан стоял за его спиной и снова нервно промокал сухое лицо платком. – Прежде всего позвольте вас успокоить! Мы находимся на непрерывной связи с синоптиками. Пока что все указывает, что эпицентр грозы останется далеко над морем, нас он не коснется. Но даже если случится иначе, эта гроза намного, намного слабее предыдущей… той самой. В десятки раз! Их ни в коем случае нельзя сравнивать.

Пока он говорил, Борис украдкой оглядывался по сторонам. Киношники, конечно, тоже пришли – в первом ряду сидят, почетные гости! Скучают, кажется. И Майоров тоже скучает. Зато не скучают все те женщины, которые уселись вокруг него плотным кольцом и теперь пялятся на своего кумира.

От этого Борису становилось тошно. Он сегодня доставал из-под завалов тело молоденькой девушки – искаженное, едва опознаваемое. Вот что было главным. Вот о чем нужно было думать – а не о том, что какой-то клоун сюда сниматься приехал! Правда, Борис не смог бы точно объяснить, какого именно поведения ждет от Майорова и его фанаток. Но безотчетный гнев уже клубился в груди облаками горячего пара.

Взгляд скользнул дальше, по рядам собравшихся. Сотрудники. Гости. Представители полиции. Кто-то из спасателей, отец Гавриил. Ее нет… Хотя наверняка все-таки где-то в толпе, Полина бы такое никогда не пропустила. Впрочем, какая ему разница? Ему уже много лет не должно быть дела до Полины.

– Но если гроза такая слабая и безопасная, почему нас заперли здесь? – поинтересовалась женщина откуда-то из середины зала. Другие отдыхающие тут же одобрительно загудели, словно только этих слов и ждали, как условного сигнала. – Я, например, хочу домой!

– Мы многим предлагали отправиться на эвакуационный рейс, – напомнил Орхан Саглам. По-русски он говорил бегло и уверенно, пусть и с небольшим гортанным акцентом. – Простите, мадам, но желающие уехали…

– Я вам не мадам! – немедленно оскорбилась женщина, заранее готовая на что-нибудь оскорбиться. – Утром я не хотела уезжать, потому что было солнце! Никто не предупреждал меня, что будет дождь!

– Да не слушайте вы ее! – не выдержала другая туристка, молодая, смертельно бледная, с темными кругами под глазами, без слов рассказывавшими о мучительных бессонных ночах. – Почему мы должны оставаться именно в этом отеле? Я бы хотела уехать в город, ближе к больнице, там моя подруга! Она… Я должна находиться рядом с ней!

Женщина не выдержала, закрыла лицо руками. Гул в зале нарастал. Зотов был вынужден поднять обе руки, призывая собравшихся к тишине и вниманию.

– Дорогие мои, родные, прошу вас, не нервничайте! Я сейчас все объясню. К сожалению, во время того самого шторма, на который этот, напоминаю, совсем не похож, пострадал не только наш отель. Есть аварии на дорогах, есть повреждения линий электропередач, да и в аэропорту не все гладко.

Об этом Борис как раз знал – и уже давно. В аэропорту никто не пострадал, однако одна из взлетно-посадочных полос получила серьезные повреждения. Это не парализовало работу, просто значительно увеличило очередь на вылет. Борис подозревал, что люди, которые сегодня утром согласились на возвращение домой, еще дожидаются своего часа в аэропорту. А новых просили пока не подвозить, чтобы избежать опасной давки и скандалов.

К тому же грозовой фронт и правда не отступал, кружил, двигался то в одну сторону, то в другую. При планировании полетов это учитывалось, даже немногочисленные оставшиеся рейсы могли отменить в любой момент.

Примерно это и объяснял теперь постояльцам Зотов.

– Так что всем, кто не нуждается в медицинской помощи, придется остаться здесь, – завершил он. – Не переживайте, все будет хорошо, вас обеспечат всем необходимым! Да и шторм завтра отступит, снова выйдет солнце. Что же до переезда в город… Простите, но там сейчас свободных мест нет. Очень многие пострадали, больницы переполнены. Места в гостиницах достаются в первую очередь родителям, дети которых оказались в больнице. Взрослым людям придется дожидаться здесь. Но отель со своей стороны сделает все, чтобы у вас была постоянная связь с родными и близкими.

За окном блеснула белая, яркая, как вспышка фотоаппарата, молния. Гул снова взвился над толпой – и снова Зотову пришлось успокаивать людей:

– Пожалуйста, тише! Ну что вы, в самом деле? Помните, как нас учили в детстве: чтобы определить, как близко гроза, нужно считать время между молнией и громом. Молния была, я с вами вот говорю и говорю, а где же гром? Вы понимаете теперь, как далеко шторм? Над морем – там пусть и остается! Мы все в безопасности!

– Да брехня все это! – неожиданно выкрикнул хриплый мужской голос. – Мы не в безопасности! И никогда не были в безопасности!

Борис, как и многие другие, тут же обернулся, чтобы рассмотреть говорящего. У дверей стоял мужчина лет шестидесяти пяти, еще крепкий, не тянувший на древнего старика, но какой-то растрепанный и неопрятный. Он сошел бы за бродягу, если бы не тот факт, что в отель бродяга забраться не мог. Да и откуда в этом диком уголке русскоязычный бродяга?

Нет, это был кто-то из туристов, из тех, что пострадали сильнее. И для кого главной заботой была вовсе не испортившаяся погода. Поначалу Борис даже решил, что мужчина этот – из помешавшихся от горя, однако на окружающих он не кидался, смотрел только на руководителей отеля – и на них направлял свою ярость.

– Я понимаю ваши опасения, но, уверяю, для них нет оснований, – сдержанно улыбнулся Зотов. – Ситуация под контролем.

– Черта с два! Она у вас и раньше была под контролем, и что теперь? Маленький мальчик погиб! Его звали Кирюша! Ему было четыре года! Он впервые увидел море, впервые!

По щекам мужчины катились крупные слезы, но он, казалось, не замечал их. Он по-прежнему стоял с гордо расправленными плечами, словно ждал расстрела. Зотов выглядел смущенным.

– Я искренне соболезную вашему горю…

– Не надо! Вот этого лицемерия не надо, ничего не надо! Вы это натворили!

– Боюсь, над грозой мы не властны.

– Дело не в грозе, а в здании! Оно не должно было рухнуть! Я знаю, о чем говорю, не должно было!

Продолжить обсуждение ему не позволили. Мужчину под обе руки подхватили подоспевшие охранники и осторожно, но решительно вынесли из зала. Он пытался сопротивляться, однако тягаться с молодыми и сильными соперниками не мог. Очень скоро его возмущенные крики затихли в коридоре. Борис успел лишь заметить, как следом за ним и охранниками по-кошачьи ловко скользнул сквозь толпу темный силуэт.

Полина. Конечно, она, Борис ее сразу узнавал – хоть за секунду, хоть за долю секунды. Наверняка отправилась помогать этому мужчине, она никогда в стороне от такого не оставалась. И все это было ее делом, личным и профессиональным, Бориса вроде как не касалось, однако он едва заставил себя сидеть на месте. Хотелось встать и пойти за ней, но – нельзя. Потому что нет причин, по которым можно.

Собрание неоправданно затянулось. Зотов снова и снова доказывал, что все будет замечательно, слышите, уже и дождь стихает? Орхан выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок, сын вывел его из зала еще до конца собрания. Это вроде как казалось напрасной потерей времени, но Борис без труда разобрался, чего добивается Зотов. Споря и возмущаясь здесь, люди забыли о своих истинных страхах. А когда постояльцев все-таки отпустили, пригласив на ужин в ресторан, гроза и вовсе затихла, остался только дождь.

Ужинать Борису не хотелось, но он заставил себя. Не новичок ведь, уже попадал в эту ловушку: сегодня нет аппетита, а завтра не получится толком работать, потому что в теле не осталось энергии. К своему корпусу он возвращался ближе к десяти, спрятавшись от мира под выданным в отеле черным зонтом.

Хотя до корпуса он все равно не дошел, свернул к ближайшей ажурной беседке из белого дерева. Потому что там неожиданно обнаружилась знакомая фигура.

Полина тоже его заметила. Она устроилась на единственной сухой лавочке и наблюдала за приближением Бориса с мягкой усталой улыбкой.

– Привет, – кивнула она. – Всегда считала, что у тебя в родне были хамелеоны.

– Почему это? – растерялся Борис.

– Потому что ты видишь все вокруг на триста шестьдесят градусов.

– Может, я тебя сердцем чувствую?

– Только если как надвигающуюся беду! – рассмеялась Полина. – Но я рада тебя видеть, правда. Отлично выглядишь.

Она все и всегда умудрялась говорить искренне и естественно, и это звучало правдой. Но Борис прекрасно знал, что ее слова могут оказаться и ложью – шансы пятьдесят на пятьдесят. Полина была действительно хорошим психологом, и дар ее работал в разных направлениях. Она могла как понять людей, так и внушить им то, что они хотели услышать.

Раньше это выводило Бориса из себя, превращая любой разговор с ней в прогулку по минному полю. Теперь же переродилось в теплые, немного грустные воспоминания о том, что уже не повторится.

– Избавилась от воинственного деда? – полюбопытствовал Борис. Хотелось подойти ближе, сесть рядом или хотя бы поцеловать в щеку. Но он слишком хорошо помнил, что теперь стоит между ними. Борис остался у входа в беседку, и дождь по-прежнему барабанил по черному зонту.

– Он не воинственный дед, – покачала головой Полина. – Федор Михайлович потерял слишком многих слишком быстро, от такого невозможно просто отмахнуться.

– Извини, туповато прозвучало…

– Не извиняйся, я прекрасно знаю, что ты на самом деле все понимаешь. Для его семьи эта поездка должна была стать большим событием: три поколения вместе. Он с женой, его сын с женой и два внука.

– А один из внуков умер?

– Не только это. Умер внук и умер сын, а второй внук и невестка в реанимации. Выживут или нет – пока непонятно.

– Да уж… – Борис не знал, что еще можно сказать. Слова всегда оставались вотчиной Полины.

– Не пострадали только Федор Михайлович и его жена, потому что их поселили в другой корпус, – продолжила Полина.

– И что теперь? Он считает, что руководство отеля виновато… в чем? Что не эвакуировало весь первый корпус с началом грозы?

– В том, что вообще использовало его. Федор Михайлович считает, что первый корпус был аварийным и руководство об этом прекрасно знало.

– Очередная теория заговора… Как ты там говорила? Способ справиться с потерей?

– Именно так. У каждого свой. Как ты держишься вообще? Страшно ведь там?

– Да, – вздохнул Борис. – Но ведь и на твоей стороне страшно?

– Иначе и быть не могло.

Когда-то такие разговоры были для них нормой – и даже спасением. Борис и Полина могли работать на разных объектах, но по вечерам всегда встречались дома. Он говорил ей о том, что видел. Она рассказывала ему о том, что слышала. Потом они засыпали, прижавшись друг к другу, плотно, жарко, словно боялись отпустить.

Это помогало ему. Уже потом, с другой женщиной, Борис пытался такое повторить, да не сумел.

Впрочем, не повторялось это и сейчас, с Полиной, просто напоминало о былом. Это не то же самое, если нельзя подойти поближе и хотя бы взять ее за руку. Даже если хочется… особенно потому, что хочется. Борис вдруг осознал, что долго так не простоит. Подсознание скоро начнет подкидывать ему оправдания: что они одни, что никто не увидит их сквозь ночь и дождь, что никто не узнает…

Нужно было уходить немедленно, пока ни одно из этих оправданий еще не сработало.

– Ну, я пойду… – неловко улыбнулся он. – Завтра рано вставать.

Полина не собиралась его удерживать. К сожалению.

– Спокойной ночи, – только и сказала она. – Надеюсь, эта ночь будет действительно спокойной.

* * *

На берегу кричали чайки, словно предупреждая о возвращении непогоды, а потом затихли – и начался дождь. Порыкивание грозы, слабое и безобидное, разогнало людей по номерам. Марат видел, что они напуганы, а сам страха не чувствовал. Может, это было несколько наивно, однако его не покидала уверенность: тот самый шторм уже не повторится.

Поэтому Марат на собрании слушал руководство отеля вполуха. Он и сам знал то, о чем они твердили снова и снова, чувствовал на уровне инстинктов.

Когда все эти бессмысленные посиделки были закончены, он вместе с режиссером и его ассистенткой отправился отсматривать сторонний видеоматериал, закупленный для будущего фильма. Надо все-таки вспомнить, как зовут эту девицу, а то уже неловко… Там же что-то простое было… Катя? Лена? Нет, без вариантов.

А потом Марат отвлекся на сценарий и вообще перестал думать об ассистентке.

В сценарии была запланирована и часть о жертвах, погибших не при крушении здания. Марат думал, что их вообще нет, а таких оказалось немало. Сотрудники, которых выгнали на пляж собирать мебель – нескольких унесло кипящими волнами. Пятеро человек, друзья, приехавшие вместе, отправились в заповедник, на холмы – снимать приближение шторма с вершин. Больше их никто не видел. Похожая судьба постигла и молодого парапланериста, который решил подняться в небо и, как он сказал родным, «лично встретиться с непогодой». Его на это уговорили местные дельцы, обычно катавшие туристов на катерах.

Встретился, ничего не скажешь. Гроза подобралась к пляжу куда быстрее, чем можно было ожидать. Трос оборвался, и несчастного парапланериста унесло куда-то в сторону деревьев. Потом злые языки поговаривали, что никакого случайного обрыва не было. Чтобы спастись, владельцам катера требовалось как можно быстрее добраться до берега, а огромный парашют их здорово задерживал, тут еще и нож под руку подвернулся… Разбираться с этим предстояло местной полиции.

Ну и конечно, был «Сонай». Большой прогулочный катер, организовывавший дальние экскурсии – вдоль побережья, с остановкой в живописных бухтах на купание, а потом – с рыбалкой в открытом море. В тот злополучный день он уплыл с утра, когда никто еще не знал о грядущей беде. С тех пор он не выходил на связь, судьбы экипажа и туристов оставались под вопросом.

Все эти жертвы считались не погибшими, а пропавшими без вести, таков закон. Он оставлял за родственниками право надеяться до последнего, и они за это право держались. Марат даже видел их несколько раз на территории отеля: группы замученных, потерянных людей, державшихся вместе. Они большую часть времени оставались у моря, словно только оттуда могло прийти спасение. Они повторяли друг другу и окружающим, что если тела не нашли сразу – то люди живы, обязательно живы, без вариантов!..

Это было объяснимо, но наивно. Парапланериста, например, обнаружили довольно быстро. Ветер играл с ним, пусть и недолго, а потом швырнул надоевшую игрушку вниз – на сосны, и сухие острые ветви пробили молодого мужчину насквозь. Когда его нашли, кто-то снял тело на видео, и для документального фильма зачем-то купили эти кадры.

Теперь Марат смотрел на экран и видел не человека даже, а огромную странную бабочку. Обрывки параплана превратились в крылья, шлем и очки искажали человеческие черты, и возникала иллюзия, что все не по-настоящему, очередной спецэффект, постановка…

Это чувство появилось не впервые – и оно тревожило Марата. Чужое горе обжигало его, но почему-то не воспринималось до конца. Как будто он снова оказался на съемках художественного фильма, где он всего лишь играет роль, как и все вокруг него.

Никто не ранен.

Никто не умер.

Слезы на щеки накапали гримеры, чтобы в кадре смотрелось красиво.

Это никак не могло быть нормальным. Здесь, в этом отеле, Марат получил подтверждение того, что мир на самом деле очень хрупкий. Вроде как все это знают, но забывают, потому что забыть удобней. А потом… одно неловкое движение, изнутри или извне, и вот мир рассыпается на бессмысленные осколки. Как это принять? Как вообще что-то планировать? И почему не больно от этого осознания? Недостаточно больно… Марату казалось, что именно боль в таких случаях удерживает на границе человечности. Может, он уже соскользнул? Начал тогда, давно, когда ему об этом кричала в ярости Ксения, а завершил уже сейчас, и обратного пути нет… Ксения ведь говорила, что он бездушное чудовище. Может, права была?

Хотелось обсудить это хоть с кем-то, но уж точно не с режиссером и его безымянной юной ассистенткой. Они даже на экран не смотрели, они забыли про кровавого человека-мотылька. Они думали только друг о друге и все ждали, когда же Марат наконец уберется и оставит их наедине.

Марат не стал испытывать их терпение, ушел, не объясняя причин. Дождь на улице не прекратился, так что прогулки исключались. Но оно, может, и к лучшему: все сейчас собрались в двух уцелевших корпусах, и ему проще будет найти кого-то из психологов.

В иных условиях Майорову и в голову не приходило обсуждать с кем-то свои проблемы. По опыту коллег Марат прекрасно знал, что любая тайна, пусть и врачебная, рисковала просочиться в интернет – да так, что никто ничего не докажет. К тому же ему это было просто не нужно: он считал, что никто не разберется с его бедами лучше, чем он сам.

Однако сейчас – ситуация неординарная. Здесь Марат видел людей, которые не деньги из клиентов тянули за лишнюю болтовню, а реально стремились помочь, у них не было никакой другой мотивации. Даже если никто из них не сможет объяснить, почему он перестал чувствовать разницу между реальностью и иллюзиями искусства, поговорить с ними будет как минимум любопытно.

Марат признавал, что не отказался бы побеседовать не просто с каким-нибудь психологом, а с весьма конкретным. Женщина, которую он встретил днем, ему запомнилась. Не красотой, нет – он, окруженный лучшими из актрис, не смог бы уверенно назвать ее красивой, да и никто бы не смог. Она была тонкой, худощавой, бледной – как будто не человеком, а существом из фантастического фильма, эльфийкой какой-нибудь… или ведьмой. Скорее, ведьмой. Это впечатление усиливали длинные черные волосы, строгие зеленые глаза и крупный тонкий нос с заметной горбинкой. Она не казалась милой ласковой подругой, с которой сразу тянет поболтать по душам, однако ведьминская часть ее внешности дарила ощущение, что этой женщине открыты многие тайны, она знает, о чем говорит, ей можно верить.

Она, вероятнее всего, понимала, как влияет на людей. У нее не получилось угомонить только того бугая, которого вынужден был остановить Марат. Потом Майоров наблюдал, как она работает с другими клиентами, и все они слушали ее как завороженные.

Так что она, вероятно, смогла бы дать ему ответы… вот только ее нигде не было. Марат обошел несколько общих залов, но знакомую тонкую фигуру так и не нашел. Зато в библиотеке, которой за всю историю отеля наверняка еще не пользовались так часто и активно, обнаружился пункт психологической помощи.

Там сейчас дежурила женщина, которую Марат раньше не видел – хотя он много кого не видел, был занят на съемках. Эта оказалась совсем не похожа на ту, темноволосую. Она как раз была очаровательной, круглолицей, с по-детски наивными голубыми глазами и длинной золотой косой.

Когда Марат вошел, она беседовала с худенькой девочкой лет четырнадцати, и он не стал вмешиваться, устроился в стороне. Сюда, за стеллажи книг, доносились лишь обрывки разговора, но даже к ним не хотелось прислушиваться. Психолог попросту сюсюкала с девочкой, снова и снова повторяя, что все обязательно будет хорошо, нужно только немного потерпеть. Это не слишком впечатляло, но, возможно, с детьми только так и следовало общаться… Наверняка Марат не знал, а потому не лез.

Когда девочка, все такая же печальная и задумчивая, ушла, психолог не стала его дожидаться, сама чуть ли не бегом добралась за стеллажи.

– Марат, здравствуйте! – очаровательно улыбнулась она. – Как приятно вас видеть! Чем вам помочь?

И вот в этот момент Марат понял, что разговора по душам не получится. Слишком быстро она его узнала, слишком преданно смотрела. Ему был прекрасно знаком этот взгляд: фанатка, значит. Еще одна.

Обожание фанаток давно уже не льстило ему. По молодости, когда это только началось, было дело. А потом он понял, что все эти женщины влюблены вовсе не в него, на него им плевать. Их интересовали те отважные следователи, хитрые шпионы и безупречные рыцари, которыми он был на экране. Их мечты, воплощенные во вполне привлекательной оболочке. И бессмысленно доказывать, что сам он, если честно, совсем другой… Он и не доказывал. Он позволял им сохранить образ кумира на совместном фото.

Теперь он вдруг подумал: что, если он играл слишком много и теперь от него только и осталась сохраненная память этих персонажей? Вот почему для него стирается разница между реальностью и сценарием. Может, сам он настолько вымотался, выцвел, выгорел после свалившихся на него трагедий, что и нет его настоящего уже давно?

– Вы хотите поговорить? – робко напомнила о себе психолог. – Я бы сочла за честь…

– Что вы, никогда еще разговоры со мной честью не были. – Марат выдал ей одну из отработанных, любимых камерой улыбок. – Я просто пришел за книгой… Хочется, знаете ли, сбежать сегодня в придуманный мир.

* * *

Ночь выдалась тяжелая, слова кружились в памяти роем разозленных пчел, гудели, не давали покоя. Но Полина знала, что так будет.

За годы ее работы случались разные задания, одни – не слишком сложные, другие – напряженные, но терпимые. Однако то, что произошло в «Пайн Дрим», она уверенно могла отнести к худшему опыту за всю свою карьеру. Столько погибших… и столько боли. Погибшим она помочь не в силах, она следила за тем, чтобы оставшиеся не сдались, нашли в себе силы и желание двигаться дальше. Она говорила с ними, обнимала, вместе с ними тревожно следила за новостями из больниц. Не умер ли кто-нибудь еще? Не увеличилась ли страшная цифра, которой предстояло навсегда стать связанной с этой тихой гаванью?

Люди реагировали на ее предложение о помощи по-разному. Кто-то соглашался сразу, даже тянулся к ней. Кто-то поначалу отказывался, потому что привык считать разговоры с психологом глупостью. Были и те, кто кричал на нее, пытался ударить, обвинял в том, что тут произошло, хотя это никак не могло быть ее виной. Полина принимала любые варианты, она знала людей – и знала себя. Она остановилась ровно в тот момент, когда сил у нее не осталось.

Ночью ей полагалось восстанавливать силы, но психика, перегруженная эмоциями, не знала покоя. Заснуть пока не получалось, и Полина не корила себя за это. Нет значит нет, первый раз, что ли? Опыт подсказывал, что в таком стрессе она может до трех суток обходиться без сна, не теряя работоспособности. Ничего хорошего ей это не сулило, но если надо…

Поэтому она просто лежала на спине, смотрела на темный потолок и позволяла своей памяти торопливо и нервно разбирать обрывки событий и ленточки разговоров. В этот момент Полина чувствовала себя пустой оболочкой, всего лишь ракушкой, наполненной до предела чужими словами. Им нужно было дать успокоиться, остыть, осесть в ней слоями и переродиться в новый опыт, который поможет кому-то еще. Вот этого Полина и ждала – а потом все-таки уснула.

Сон был недолгим и тревожным, наполненным видениями, которые ей совсем не хотелось запоминать. Где-то снаружи снова шел дождь, рокотала гроза, это еще вечером началось. Руководство отеля убеждало их, что гроза совсем другая. Безопасная, мирная, чуть ли не дружелюбная. Однако Полину не покидало ощущение, что это та самая гроза, просто уже уставшая, вернувшаяся с прощальным визитом. Естественно, вслух Полина о таком не говорила, психологу полагалось успокаивать людей, а не в панику вгонять.

Обычно она лучше засыпала в дождь – помогали древние инстинкты, унаследованные людьми от далеких предков. Те знали, что в дождь хищники не выходят на охоту, и спали спокойно. Но сегодня мозг, созданный цивилизацией, не думал о древнем, он думал о близком, и Полине достались жалкие часы рваного отдыха.

Когда она проснулась, дождь закончился, небо было ясным и словно вернувшим всю насыщенность голубого цвета. Солнце только-только начало свой путь, на часах не было и шести. Полина не позволила себе отлеживаться, ее ожидал трудный день, и чем больше она успеет, тем лучше. Она несколько минут постояла на балконе, наблюдая, как солнечные лучи купаются в крупных каплях, оставленных дождем на зеленых листьях. Полина сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя медовую нежность цветочных ароматов. Усилием воли прогнала оставшееся напряжение из мышц и даже улыбнулась.

Она в порядке. И всегда будет в порядке. Даже при том, что сквозь сон ей снова слышался плач, надрывный, не отпускавший ее годами…

Утром она не позволяла себе погружаться в воспоминания, она и так отдала им большую часть ночи. Полина готовилась к новому дню, прикидывала, что нужно сделать сегодня. Ей хотелось побеседовать со всеми, чьи родственники пострадали при крушении отеля, без исключений.

Потому что порой кажется, что человек в норме. Он весел, он бодр, он насмешливо отмахивается от взволнованных вопросов. У тебя все хорошо? Точно? Конечно! Помощь для слабаков!

А внутри этот же человек рыдает, истекает кровью, надеется, что кто-то догадается, увидит правду сквозь улыбку и смех. Протянет руку, не даст эту руку оттолкнуть… Но чудеса случаются редко. И вот уже человек, улыбавшийся утром, днем делает шаг с десятого этажа или вечером выпивает куда больше таблеток, чем следовало бы. Когда такое случается, даже боль меркнет на фоне злого удивления толпы. Да как он мог? Говорил же, что все в порядке! Обманул, всех обманул…

Полина слишком хорошо понимала, что есть люди, которые в таких ситуациях не могут не обманывать. Они несут боль в себе… В английском языке есть эквивалент образа капли, переполняющей чашу, – соломинка, ломающая спину верблюду. Этот вариант Полина считала более подходящим для своей работы. Сегодня она планировала искать как раз их: зверей, способных безропотно тащить чудовищный груз, пока не сломается позвоночник.

Ресторан открывался в семь утра, Полина использовала оставшееся время, чтобы собраться и уже не возвращаться в отельный номер. Она предпочла закрытое белое платье с капюшоном – на случай, если все же доведется побеседовать с местными женщинами, каждый день дежурящими у ворот. Эти женщины ее напрягали.

Волосы она заплела в косу, чуть подкрасилась – но не слишком. Полина прекрасно знала, что с ярким макияжем она будет похожа или на злую ведьму, или на цыганку – пародийную, какими их показывали в старых фильмах. Так уж вышло, что ее специфическая внешность куда лучше смотрелась без косметики. Отец Гавриил, смеясь, называл ее «дворяночкой». Они оба знали, что шуткой это было лишь наполовину.

В столь ранний час мир еще спал. Солнце же вело себя как шаловливый ребенок, который праздничным утром проснулся раньше родителей. Оно целовало лепестки цветов, и они, еще влажные, нежные, расправляли пестрые крылышки. Оно будило птиц, и птицы порхали высоко в синеве, создавая первую мелодию дня разнотонным пением. Оно испаряло крошечные капельки с сосновых иголок, и повсюду вился пряный аромат хвои.

Полине нравилось наблюдать за этим, она устроилась на открытой террасе ресторана, пустой в такой час. На столике стояла вазочка из белого фарфора с маленькими садовыми розами. Чуть снулый, но вечно веселый русский повар лично испек для ранней гостьи пышные блинчики. Розовое варенье, полупрозрачное и полное забавных пузырьков воздуха, искрилось на солнце. Мед был похож на янтарь – светлый, словно едва простившийся с волнами Балтийского моря. Официант принес Полине чашку кофе, на котором молочной пенкой был нарисован цветок гибискуса.

Сейчас ей хотелось думать лишь об этом, видеть, чувствовать… А потом уже заняться всем остальным. Полина старалась оградить свободное время от работы, за едой же тревога и вовсе была недопустима: тогда ко всем проблемам дня прибавится еще и расстройство желудка. Сомнительная радость.

Поэтому за завтраком Полина позволяла себе забыть о том, кто она такая на самом деле и где находится. Она превращалась в обычную туристку, жизнь которой течет мерно и правильно. Она лишь отдыхает в этом райском уголке, а дальше все обязательно будет хорошо.

В памяти вертелась строчка из стихотворения Александра Блока: «Мои мечты – священные чертоги». Само стихотворение Полина не любила, а вот эта строка возвращалась снова и снова в дни, когда ей хотелось спрятаться от мира, пусть даже в собственном воображении.

– Доброе утро, Полина. Я вам не помешаю?

Она, засмотревшаяся на просыпающийся сад, даже не заметила, как к ней подошел Марат Майоров собственной персоной. Странно было видеть его здесь, почему-то казалось, что представители столичной богемы обязательно должны спать до полудня.

Но судя по тому, что Майоров был бодр, свежевыбрит и одет не в первые попавшиеся под руку вещи, он так рано проснулся не случайно, а по привычке. Теперь он держал в руках чашку кофе щедрого объема и улыбался Полине. Улыбка была не отработанная на камеру, а на удивление очаровательная, словно они и правда были старыми друзьями.

Майорову не обязательно было садиться с ней – вся терраса оставалась свободной. И им вроде как не о чем говорить. Однако он слишком идеально вписывался в ее утреннюю фантазию, чтобы прогнать его. Лучше всех, пожалуй.

Кто еще подошел бы? Боря Доронин на таких заданиях ходил с видом мрачным и траурным – да и понятно почему, но легче от этого не становилось. К тому же им лучше пока не оставаться наедине. Ее коллеги на этом задании настоящими подругами не были, они рвались обсуждать истории пострадавших днем и ночью, а Полина такое не любила. Отец Гавриил, при всем своем уме, круглые сутки оставался служителем церкви, и это следовало учитывать.

Ну а Майоров – он ведь не зря искусству обмана служит. Он был красивым, постановочным элементом этого утра. Улыбчивый, обаятельный, не обозленный, не страдающий, жизнью не избитый. Способный отстраняться и смеяться, идеальная пара для беззаботной туристки, которую придумала Полина.

Мои мечты – священные чертоги…

– Садитесь, – кивнула Полина. – Я вот, знаете, после нашего разговора все никак не могла вспомнить: назвала я вам свое имя или нет?

– Не назвали, но это моя оплошность – я был так очарован, что не спросил. Пришлось узнавать окольными путями, я ошибся – мне и исправлять.

– Не так уж велика ошибка, я ваше имя тоже, кажется, не спросила. Но вас не удивляет то, что оно известно по умолчанию.

Он не смутился, однако Полина и не ожидала от него смущения.

– Есть просто некие грани реальности, к которым привыкаешь. Я не считаю вас своей фанаткой, кстати. Не думаю, что вы вообще видели хоть один фильм с моим участием.

– Я не собиралась делать на этом акцент.

– О, вам и не нужно. Собственно, я здесь как раз потому, что безразличен вам. От иного быстро устаешь.

Полина знала, что он с ней флиртует, – и знала, что в этом нет ничего личного. Такой вот парадокс. Майоров был частью светской тусовки, там свои модели поведения. Вряд ли он даже осознавал их, просто действовал так, как привык. Но опять же, для фантазии идеального утра подходил как раз этот смеющийся мужчина.

Впрочем, смеялся он недолго. Майоров тоже перевел взгляд на ухоженный сад, прижал обе руки к чашке кофе, словно пытаясь согреться. Похоже, его что-то волновало, и это было любопытно – но не настолько, чтобы задавать вопросы. Потому что ответы могли оказаться связаны с ее профессией, а переключаться на это Полине пока не хотелось.

Да и потом, она не забывала, что любые ее слова, прозвучавшие в беседе с ним, могут попасть в фильм или, того хуже, на ток-шоу. Сомнительная радость.

– Как думаете, долго это будет продолжаться? – наконец спросил он. Голос звучал тихо и непривычно печально. – Все, что здесь происходит… когда это закончится? У вас в таких делах опыта побольше.

– Опыт здесь не имеет такого уж большого значения. Каждая история индивидуальна и непредсказуема. Слишком много переменных.

– Каких же?

– Какая будет погода и как она повлияет на темп работ. Что мы найдем под завалами. Какая судьба постигнет пропавших без вести. Достаточно примеров?

Полине не хотелось задеть его, поэтому пока она говорила спокойно. Такая беседа уже не укладывалась в сценарий идеального утра, но… За фантазии можно держаться лишь до определенного предела.

– То есть неизвестность, – задумчиво указал Майоров. – И долго ее можно выносить?

– Прежде всего следует выстроить правильное отношение к ней. В нынешней ситуации худшее уже произошло… Могут быть еще трагедии, но менее масштабные. Поэтому мы должны сосредоточиться на восстановлении и исцелении, не думая о времени, которое для этого понадобится.

– Я даже завидую вашей уверенности… Полина, вы ведь, наверно, уже догадались, что у меня есть к вам вопрос?

– Я уже даже услышала несколько.

– Нет, я… Я имею в виду вопрос личного характера – для меня…

Любопытство все же вспыхнуло, не слишком сильное, однако достаточное для того, чтобы не сворачивать разговор с вежливой улыбкой.

– Что за вопрос?

– Он несколько нелепый, наверно… Думаю, даже смешной. Но мне почему-то показалось, что вы его поймете…

Полина не торопила его, не заверяла, что смешных личных вопросов не бывает, – этого не требовалось. Для многих людей вся эта лишняя болтовня становится способом подавить робость, не более того. Вот только Майоров прежде казался ей человеком, который не способен смущаться, прет к цели напролом. Похоже, она поторопилась с его портретом и теперь готовилась к работе над ошибками.

Но услышать его вопрос Полина так и не успела, отвлеклась, потому что в отеле стало неспокойно.

Сначала это было лишь общее ощущение – что мир встрепенулся, пропали расслабленность и сонливость утра. Потом у этого ощущения появились отдельные признаки: охранники, что-то кричащие с улицы поварам, повышенные голоса, бегущие куда-то люди. Они не радовались – они были встревожены. Значит, неожиданная новость, которая распространялась все быстрее, не из приятных.

От таких новостей нельзя прятаться, даже если хочется. На них нужно реагировать как можно скорее.

Майоров тоже заметил растущее напряжение:

– Что происходит? Вы тоже это видите?

– Что-то случилось, – коротко пояснила Полина.

С этого момента Майоров попросту не имел значения. Он был, по сути, одним из туристов; обывателем, не способным повлиять на происходящее. А она должна…

Полина поспешно покинула ресторан и огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему было немноголюдно, но те, кто уже проснулся, спешили к пляжу, именно там нарастал теперь гул голосов.

Это было очень плохо – о причинах Полина догадывалась. Она ни на секунду не забывала, что ночью прошел шторм, пусть и не такой сильный, как изначально. А после любого шторма море обычно вышвыривает на пляжи какой-нибудь мусор: водоросли, пластик, обломки досок. Судя по тревоге, переходящей в страх, на этот раз одним лишь мусором дело не обошлось.

Полина побежала вперед, за пару минут добралась до лестницы, ведущей вниз, – и замерла, не в силах двинуться дальше.

На пляже лежали человеческие тела. Немного, меньше десяти, но и это было страшно. Утонувшие не только что, уже побитые о камни, обмотанные водорослями, они замерли там, где не так давно добровольно ложились, загорая, и в этом чувствовалась какая-то чудовищная издевка мироздания. Неподалеку кружили чайки, возмущенно кричали, но не приближались, потому что на пляже были теперь и живые люди.

И вот это оказалось хуже всего. Полина уже видела небольшую, стихийно сбившуюся группу постояльцев, бродившую по территории отеля, – в нее входили друзья и родственники тех, кто в ночь большого шторма пропал без вести. Они иногда возмущались, что спасатели ничего для них не делают, но чаще пытались справляться своими силами: рыскали по лесам, сидели у моря. Они, кажется, и нашли несчастного парапланериста… а теперь вот обнаружили зловещий подарок ночного шторма. Вряд ли они все просыпались так рано, скорее всего, кто-то из них дежурил тут с рассвета, а потом позвал остальных.

Сейчас эти люди прибежали первыми, увидели то, к чему иначе их так легко не подпустили бы, – и сами себе сделали хуже. Они ведь до последнего надеялись, что их родные еще живы, спаслись каким-то чудом, и плевать на жестокую теорию вероятности. Спаслись, и все!

Теперь же они видели не просто близких людей, изувеченных смертью. Они видели рухнувшие мечты и бесплодные надежды. Мертвых тел на пляже было куда меньше, чем пропавших без вести, поэтому многие родственники растерянно топтались в стороне и лишь некоторые рыдали, стоя на коленях на мокром песке.

Полина поспешила вниз, отчаянно прикидывая, что можно сделать в такой ситуации, как ее исправить. Но стало не лучше, а хуже, пусть и не из-за психолога. Она едва спустилась, когда над побережьем, затихшим перед лицом трагедии, вдруг пронесся крик, громкий, резкий, резанувший по нервам всех собравшихся:

– Где наш сын?!

Те, кто узнал в мертвецах своих близких, не касались тел, боялись их, смотрели со стороны, впитывая образы, которые им еще долго придется изгонять из памяти, и лишь одна женщина вела себя иначе.

Она налетела на потемневшего, распухшего мертвеца, отчаянно сжала тонкими пальцами остатки его одежды, умудрилась даже приподнять его – хотя сама была раза в два меньше. Женщина эта, маленькая, хрупкая, казалась демоном, вырвавшимся из пустоты. Ее глаза сияли безумием, горели двумя звездами на посеревшем от горя лице. Ее длинные волосы, выгоревшие на солнце, смотрелись седыми. Они разметались вокруг головы белыми змеями, растрепанными на ветру крыльями чайки. Женщина, напряженная, дрожащая, трясла мертвеца так отчаянно, словно надеялась его разбудить. Ее даже смерть не могла ни отпугнуть, ни остановить, ей нужны были ответы. Ее голос, отчаянно громкий, разлетался теперь и над землей, и над морем:

– Андрей, где наш сын? Где Тимур? Ты должен был присматривать за ним!

Ее пытались отвести в сторону сначала мягко, потом решительно, но не получалось. В ее худеньком теле появилась необъяснимая, превосходящая человеческие возможности сила. Она прижалась к мертвецу, словно слилась с ним, и все остальные перестали для нее существовать. Для нее они вообще не имели значения, важны были только ее мертвый муж и мальчик, которого море так и не вернуло.

Потом до пляжа добрались спасатели, женщине сделали укол и унесли ее, обмякшую, затихшую, в корпус отеля. Людей и прогонять было не нужно, они, потрясенные ее криками, сами отшатнулись. Первый шок прошел, началась работа.

Но даже теперь, когда пляж огородили, а жизнь входила пусть и в страшную, но знакомую колею, Полине в голосах чаек снова слышался рвущийся из груди на свободу материнский крик:

– Где наш сын?!

Глава 4

Добрые сны приносят печаль

Ночью Борис увидел прекрасный сон, поэтому проснулся спасатель в отвратительном настроении. Как знал, что день будет паршивым!

Все почему-то боятся кошмаров… или, по крайней мере, не любят их. Борису кошмары снились редко и не оставляли после себя никаких впечатлений. Проснувшись, он мгновенно понимал, что ничего плохого с ним не случится, успокаивался и позволял себе забыть.

А вот хорошие сны были редкостной дрянью, потому что они обычно нарастали вокруг самых дорогих воспоминаний. Сновидения снова и снова заставляли его окунуться в то, что нельзя вернуть, почувствовать счастье, которое осталось где-то в далеком прошлом, утерянное навсегда. И он понимал, проснувшись, что это все не по-настоящему и настоящим уже не будет. Однако облегчения такое открытие не приносило.

Этой ночью ему снилась Полина – и он сам. Те два наивных студента, почти ребенка, которыми они были тогда. Их первая поездка к морю… Видно, здешние красоты напомнили. Был май, и все вокруг цвело. Полина поражалась тому, какие красивые на юге каштаны – крупные, яркие, иногда даже розовые. Она на каждый указывала рукой и улыбалась:

– Смотри, смотри!.. Какой!

Борис снисходительно улыбался в ответ и иногда даже закатывал глаза. Не мог же он открыто восхищаться какими-то там цветочками, в самом деле? Он, скорее, восхищался ею, ее сияющим от восторга взглядом, ее чуть вьющимися от соли и высокой влажности волосами. Но и об этом он молчал, любые слова казались какими-то натужными, слишком романтичными, неподходящими. Он и тогда, и весь их брак любил ее молча, даже себе не признаваясь, что любит.

В реальности каштановая аллея была совсем короткой. Во сне она тянулась бесконечно, и Полина смеялась, и солнечные лучи пробивались сквозь густую листву и оседали на волосах девушки рыжими пятнами…

Вот потому настроение у Бориса было хуже некуда с самого утра. К чему эти сны, зачем? Да еще такие, что счастье в какой-то момент ощущается реальным. Кому это нужно? Он серьезный человек, у него трое детей!.. Он в срочном порядке находил в памяти все эти солидные, важные аргументы и засыпал ими оставленное сном счастье, как пожар засыпают песком. Кажется, помогло. Но настроение лучше не стало.

Ну а дальше у него и вовсе появились причины держаться за это плохое настроение – он узнал о мертвых телах, которые шторм вымыл на берег. Трупов оказалось семь, все с «Соная» – прогулочного катера, который тем утром ушел в море. Шесть туристов, один член экипажа. Мало, конечно, на борту было гораздо больше народа. Но тут важен сам факт…

«Сонай» ведь до последнего оставался среди добрых надежд. Да, с катером не было связи несколько дней. Но это не означало гибель: могло быть повреждено оборудование, мог исчезнуть сигнал. Многие предпочитали верить, что катер просто потерялся в море, дрейфует где-то там, ждет спасения. Или что он добрался до дальнего порта и из-за общей неразберихи, созданной штормом, никак не может связаться с отелем. «Сонай» был относительно большим и новым судном, у него сохранялись все шансы выжить.

И вот появились эти мертвецы. Возможно, их попросту вымыло за борт, так что надежда на возвращение катера оставалась, но уже не такая сильная, как раньше. Она теперь едва теплилась…

Борис, проходя мимо пляжа, видел, что с родственниками погибших работает Полина. Она была не такой, как в его сне, – и при этом такой же. Странное сочетание, злившее его еще больше. Злость требовала выхода, и он предпочел обратить ее в энергию, столь необходимую при разборе завалов.

Но и тут не все было гладко. Упавшие стены и перекрытия сдвигались с трудом, бетон крошился, дерево рассыпалось. Борису казалось, что рухнувший отель издевается над ним, и спасателю понадобилась вся сила воли, чтобы скрыть это чувство от окружающих.

Из-за того, что сегодня решительно все шло не так, работа продвигалась мучительно медленно. Миновала половина дня – а им удалось извлечь из руин только два трупа. Злость начинала брать верх, Борис понял, что это не дело, и объявил перерыв чуть раньше, чем планировал. Людям сейчас нужно было отдохнуть, отдышаться, очиститься от вездесущей сероватой пыли, а ему – прийти в себя.

Делать это он предпочитал в одиночестве, но на сей раз одиночество бесцеремонно украли. Стоило Борису отойти в сторону с бутылкой воды, как на лавку рядом с ним всем своим грандиозным весом плюхнулся Александр Зотов. Лавка жалобно заскрипела, прогнулась, но выдержала.

– Борис Эдуардович, добрый день, – кивнул ему Зотов. – Как у вас там? Что-нибудь нужно?

– Желательно, чтобы не было логистических проблем, как сегодня. Цирк на ровном месте.

Борис не стал продолжать, в этом не было необходимости. Судя по мрачному взгляду Зотова, руководитель и так знал, что произошло.

Тела погибших не хранились на территории отеля – из-за отсутствия подходящих условий. Их на специальных машинах отправляли в ближайший город, уже там проводились и вскрытия, и все процедуры, необходимые для пересылки трупа в другую страну. Процесс был налажен неплохо, машины дежурили в «Пайн Дрим» постоянно и быстро уезжали.

Но сегодня быстро не получилось. У ворот устроили стихийный митинг местные женщины. Их было немного, но они оказались на удивление шумными и буйными. Борис понятия не имел, что им нужно, да и не интересовался. Его заботила лишь судьба мертвых тел, которые могли пострадать из-за этой напрасной суеты.

Полиция подоспела вовремя, женщин разогнали, задержка получилась незначительная – всего на полчаса. Но это не должно было становиться традицией, потому что вести о новых извлеченных из-под завалов телах быстро разлетались, к машинам стягивались родственники, жаждущие узнать, не их ли близких наконец освободили для вечного покоя.

– Я сделаю все, чтобы это не повторилось, – заверил его Зотов.

– Да уж надеюсь… Чего они вообще хотели?

– А чего могут от нас хотеть местные? Эта их, с позволения сказать, стачка была спровоцирована двумя основными причинами.

– Какими же?

– Жаждой наживы и суевериями. Человеческая глупость не отступает даже перед лицом трагедии. Пожалуйста, не думайте об этом.

Борис сомневался, что там все было настолько просто – он видел ярость и отчаяние, с которыми женщины бросались на металлическую ограду, прорываясь внутрь. Но он не хотел тратить время и силы, чтобы разбираться с этим, ему своих забот хватало.

– Мне нужно идти, – сказал он.

– Подождите, прошу. Так значит, с разбором завалов все нормально? Новое оборудование не нужно?

– Там больше ручная работа идет, оборудование пока не нужно.

– Я тут нашел план здания, возможно, пригодится.

Зотов протянул ему сложенный пополам лист белой бумаги, слишком новый, чтобы быть оригиналом чертежей. Но брать документ Борис в любом случае не собирался, он кивнул на руины, просматривавшиеся за усыпанной строительным мусором лужайкой.

– Там план уже не принципиален, это хорошо утрамбованная груда мусора.

– Я тут подумал: возможно, удастся скорректировать раскопки, ориентируясь на план? – многозначительно поинтересовался Зотов, заглянув в глаза собеседнику.

Вот они и дошли до самого главного. Борис был удивлен, но не сильно, он с самого начала сомневался, что представитель компании подошел к нему лишь для приятной беседы.

– Забудьте, – сухо отозвался Борис. – Мы будем действовать так, как безопасней для людей и лучше для сохранности тел, насколько это вообще возможно. А то, что у вас где-то там сейф завалялся, меня не волнует.

Зотов наконец смутился:

– Дело не в этом, что вы!.. Да я бы никогда!..

– Мне не важно, в чем дело. Сейчас я вижу единственно возможный путь работы. Поэтому все свои пожелания можете записать на бумажку, сжечь, а пепел выпить с шампанским на Новый год.

Борис поднялся с лавки и ушел, не дожидаясь ответа Зотова. Паршивое настроение закрепилось на весь день.

* * *

Образ женщины, кричащей на пляже, не покидал его еще много часов. Такая белая, такая хрупкая… Похожая на птицу, попавшую в силки. Марат не хотел думать о ней, а не думать не получалось.

Конечно же, кто-то снял на мобильный телефон и ее. Время сейчас такое: желание получить пару эффектных кадров легко подавляет и мораль, и нравственность. К чести рода людского, доморощенных операторов было немного, всего один нашелся.

Продать ролик через Сеть снимавший не мог: интернет был отключен. Официально считалось, что это из-за грозы, но Марат знал, что погода здесь давно уже ни при чем. Сеть глушили намеренно: чтобы по миру мгновенно не разлетались шокирующие кадры.

При этом такие ролики быстро теряли актуальность и цену. Человек, снявший жуткие кадры, знал об этом, а денег ему как раз хотелось. Поэтому с видео рыдающей женщины он сразу же направился к съемочной бригаде документального фильма. Он рассудил, что если у них есть деньги на самого Марата Майорова, они заплатят и за эффектный материал.

И вот тут в бригаде случился первый крупный конфликт. Режиссер, естественно, пришел от видео в восторг и захотел использовать такие искренние, болезненные кадры в фильме. Марат уперся, заявив, что если в фильме будут эти кадры, то там не будет его, Марата. Режиссер был оскорблен по самую кепку, он рвал, метал, громыхал что-то о зажравшихся звездах, цена которым – грош в базарный день. Марат указывал, что если он откажется, его не купят ни за грош, ни за два.

В качестве третейского судьи привлекли Катрин. Она, едва проснувшаяся после несомненно бурной ночи, долгое время вообще не понимала, чего от нее хотят. Когда расклад до нее дошел, продюсер немедленно стала на сторону режиссера – потому что чужое горе продается хорошо и дорого. Марат ожидал этого, он повторил ей те же аргументы, что и всем остальным. Катрин, в отличие от режиссера, правильно оценивала уровень его упрямства. Она не сомневалась, что если понадобится сорваться с цепи, Марат собственную кожу и мышцы в кровь порвет, кости переломает, но сделает так, как решил. Подсчитав что-то в уме, она пришла к выводу, что раскрученный артист принесет фильму больше денег, чем минутный ролик удручающего качества.

В итоге видео купил Марат на собственные деньги – и тут же удалил, лично осмотрев телефон оператора и убедившись, что копии не осталось нигде. Оператор, не понимавший этих манипуляций, радостно попросил автограф, но разговор получился коротким и далеко не дружелюбным.

Когда проклятое видео было удалено, стало легче. Марат погрузился в работу, конфликт с режиссером требовалось сгладить, поэтому он больше ни в чем не возражал. Однако думать продолжал о той женщине на берегу… Он чувствовал ее боль. Отчасти – но чувствовал! Получается, он настоящий еще не слился с собственными ролями, он по-прежнему существует. Вот только чувствует он одну лишь боль, и ни к чему хорошему это не приведет.

Режиссер отпустил его во второй половине дня, ближе часам к четырем. Отвлекаться на работу больше не получалось, а отвлечься хотелось. Цели у Марата не было, и он бродил по отелю, только-только оживавшему после пика полуденной жары.

Так он и добрался до одного из бассейнов, удачно оформленных под природные озера. До трагедии тут наверняка было не протолкнуться в такое время – все лежаки занимали или потные маслянистые тела, или небрежно скомканные полотенца. Теперь же постояльцам отеля было не до отдыха, особенно после утреннего открытия. Люди занимали лишь треть лежаков и старались держаться подальше друг от друга, говорили мало, глаза прятали под солнечными очками. Плавал и вовсе один человек.

И этого человека, к своему немалому удивлению, Марат сразу же узнал. Искристую воду ловко, как рыбка, рассекала тонкая фигура, казавшаяся черно-белой из-за контраста бледной кожи и закрытого черного купальника. Полина плавала не расслабленно, а быстро и почти профессионально. Сохраняя ровный темп, она наматывала по бассейну круг за кругом.

В этом, пожалуй, не было ничего особенного. Перерывы нужны всем – спасателям и психологам тоже. Но от того, что именно она отдыхает именно так, почему-то становилось неприятно. Она ведь тоже была там – стояла к кричащей женщине куда ближе, чем он. Неужели это не имело значения? Или вот так развивается профессиональный цинизм, первый вестник выгорания?

Хотелось упрекнуть ее за это, но он не имел такого права и попросту застыл в паре шагов от бассейна в нерешительности. Вскоре Полина закончила наматывать круги в воде. Она выбралась из бассейна и почти сразу заметила Марата.

– Что-то часто мы стали встречаться, – только и сказала она.

Полина направилась к своему лежаку, а Марат, чуть подумав, пошел за ней. Он пока и сам не понимал, зачем.

– Мне нужно переодеться, – предупредила она. – А вы, пожалуйста, принесите мне из бара сок – мультифрукт, если есть. Потом поговорим о том, что вас волнует.

Марат окончательно растерялся:

– Что меня волнует?..

– Этого я еще не знаю, но сейчас выясню.

Ситуация становилась все более странной, ему только и оставалось, что плыть по течению. Он медленно, чтобы дать ей нужное время, прошелся к бару, вернулся оттуда уже с высоким бокалом, до краев наполненным густым оранжевым соком и кубиками льда. Полина к этому моменту сменила купальник на расшитый цветами сарафан, собрала вещи в пляжную сумку и готова была уходить.

– Благодарю, – кивнула она. – У вас ведь есть время?

– Да, сегодня съемок уже не будет.

– Хорошо. Можем пройтись.

Она сразу направилась не к корпусам, а к дальним аллеям. Марат присоединился; шли по узкой дорожке, с одной стороны росли молоденькие пальмы, с другой – кусты с похожими на миниатюрные букеты цветами. Цветы состояли из крошечных соцветий, розовых по краям и желтых в середине. Марат видел их десятки раз, но название так и не узнал.

Они быстро миновали территорию отеля и подошли к калитке, ведущей к заповеднику. Полина не остановилась и здесь, она уверенно шагнула под крышу из пушистых сосновых ветвей. Плитки под ногами больше не было, только ковер из хвои с редкими вкраплениями хрустящих шишек. Человеческие голоса поблизости не звучали, сменившись беззаботным пением птиц.

Здесь Полина снова заговорила:

– Задавайте свой вопрос.

– Так вы уверены, что он у меня есть?

– Уверена, как и в том, что он непростой. Во-первых, он был у вас еще утром. Во-вторых, мне слишком знакомо выражение лица человека, который не решается задать важный для него вопрос.

– Это не тот, что был утром, – признал Марат. – Тот отошел на второй план под влиянием… обстоятельств.

– Все равно задавайте.

– Он может показаться вам оскорбительным.

Полина бросила на него насмешливый взгляд.

– Взрослого человека невозможно оскорбить, если он не хочет быть оскорбленным.

Заявление было сомнительным, однако он предпочел поверить. Марату и правда интересно было услышать ответ. Иные вопросы похожи на занозу: не оставят в покое, если не вытянешь их из себя. Он лишь попытался подобрать более-менее вежливую форму для того, что его по-настоящему волновало, но быстро понял, что это невозможно. Он только запутается в паутине слов, проще сразу перейти к сути.

– Как вы можете вообще жить… вот так? Как будто ничего не случилось? После столкновения с таким горем – как будто его и не было… Вы же видели ту женщину, слышали ее!.. Это было сегодня, но вот вы снова улыбаетесь и отдыхаете как ни в чем не бывало.

Все равно получилось коряво, конечно. Но Полина, кажется, поняла.

– Я не осуждаю ваш шок. Но горе вот так бьет и вышибает из жизни, когда сталкиваешься с ним очень редко. Эмоциональный иммунитет – тоже иммунитет, у всех он развит по-разному.

– Так что же, это профессиональное отстранение от эмпатии?

– Ни в коем случае. Это профессиональное сохранение эмпатии. В идеальном мире люди вообще не должны сталкиваться с таким абсолютным, глобальным горем. Но идеальный мир ведь не существует, правда? Горе все равно приходит, рано или поздно. Просто чаще всего оно индивидуальное, и его очень удобно не замечать тем, кого оно не касается. Это не жестокость, это закон природы: человеческий род как таковой направлен на выживание, поэтому думает в первую очередь о жизни. Но когда случается нечто по-настоящему значимое, как падение «Пайн Дрим», у всех вовлеченных может сложиться впечатление, что мир задолжал им всеобщий траур. Любое проявление обычной жизни раздражает, счастья – тем более. И это так же нормально, как то, что обычная жизнь и счастье продолжают существовать. Другой вопрос, что при первичном опыте это тяжело понять. Собственное желание жить видится оскорблением тех, у кого настоящее горе. И ты замираешь, таишься, скорбишь или хотя бы изображаешь скорбь, потому что это кажется приличным и уместным. То, что кто-то к этому не примкнул, раздражает так, как вас сегодня огорчило мое плавание.

– Да нет… Все не так просто…

– А это ни в коем случае не просто, – покачала головой Полина. – Но иногда необходимо предпринять усилие и позволить себе жить. Потому что у человека есть лишь определенный запас остроты эмоций, после которого приходит тот самый цинизм. Представьте себе остроту ножа: если не точить лезвие, оно становится бесполезным. Мне и моим коллегам приходится сталкиваться с горем чаще, чем другим людям. Для нас опасен не отдых, а мысли о горе двадцать четыре часа в сутки. Сначала мы не даем себе отвлечься – а потом привыкаем. Но привыкать нельзя, потому что перестаешь чувствовать все эмоции с их тонкостями и нюансами. Считаешь их мелочью. Становишься черствым, отстраняешься, потому что внутри уже ничего не осталось.

Хотелось с ней спорить, говорить, что это как-то неправильно. Но что именно неправильно – Марат определить не мог. Да и что она еще должна делать? Писать слезливые посты в социальные сети? Ей это совсем не шло, и он сильно сомневался, что у нее вообще есть там страницы. Такие посты могли позволить себе те, кого горе коснулось по касательной. Полина же погружалась в него с головой – и действовала.

– К тому же реакция на стресс у каждого своя, – продолжила она. – Кто-то плачет. Кто-то совершает определенные поступки. Кто-то работает в два раза усердней. Кто-то все время проводит с детьми. Нет единого канона, определяющего порядочность и человечность в таких ситуациях. Тот, кто публично выражает свою печаль и бурно осуждает тех, кто продолжает жить, в свободное время может устраивать вечеринки, просто тайно.

Теперь Марат окончательно смутился:

– Я совсем не то имел в виду!

– Это не про вас. Но я знаю таких людей. А еще знаю своих коллег, которые сочли единственно верным, человечным поведением постоянный траур в дни работы. Это привело к нервным срывам и к тому, что в какой-то момент им стало на все плевать. Словно они уже вынесли свою долю горя, дальше – не обязательно. Ну а я… Я знаю себя и только на основе этого знания определяю, как мне работать и отдыхать. Когда я рядом с пострадавшими, я сочувствую им, мне больно, и я пытаюсь их спасти. Но когда я наедине с собой, я спасаю себя. Имею право – чтобы я же потом спасала других.

Она ни разу не повысила голос, не сорвалась на причитания и не попыталась ерничать. Возможно, поэтому Марату было так легко поверить ей. А может, потому что в этом заповеднике ее глаза казались темными, как сосновая хвоя, совсем не подходящими ее возрасту, будто уже прожившими десяток жизней вместе с теми, чьи истории она знала.

– Чувствую потребность извиниться, но не могу сформулировать, за что именно, – невесело усмехнулся Марат.

– Ни за что извиняться не надо. Просто если в вашем лице в мире станет меньше на одного человека, готового осуждать других за недостаток благодетели, я буду счастлива.

– Постараюсь не разочаровать. Так как же вы спасаете себя? Я бы не отказался от проверенного способа… Или он только вам подходит?

– Почему же? Многим подходит, хоть и не всем. Иногда вокруг оказывается так много смерти и боли, что жизнь кажется откровенно бессмысленной, а будущее – далеко не приятным.

– Да уж… И что тогда?

Полина огляделась по сторонам, сошла с тропинки и наклонила вниз ветку сосны, на которой красовались три вытянутые шишки. Шишки были еще зеленые, крепкие, покрытые искристыми капельками свежей смолы. Полина осторожно коснулась шершавой поверхности кончиками пальцев.

– Я заземляюсь, сосредотачиваюсь на настоящем моменте, – еле заметно улыбнулась она. – Вот возьмем, к примеру, эту шишку… У нее есть цвет, текстура и запах. Я сосредотачиваюсь на красоте того, что рядом, стараюсь оценить это, воспринять. Настоящий момент точно не обманет, в отличие от ожиданий. Он уже существует. Когда больно, можно замереть в нем, затаиться, думать о простом. Смотреть на красоту. Вдыхать аромат, закрыв глаза. Думать о вкусе продуктов, их форме, их подаче. Обеспечивать себя маленькими радостями, так или иначе связанными с органами чувств. Если этого недостаточно – дарить себе простое движение, как это было в бассейне, но не бездумное, нет. На движении можно концентрироваться.

– Но ведь этого мало… Думать все равно о чем-то захочется, нельзя же часами сосредотачиваться только на примитивных чувствах!

– Нет, часами не получится. Но и мысли подчиняются контролю, вы знали? Если я понимаю, что не готова принять реальность такой, какая она есть, я дополняю ее фантазиями. Мечтами, если угодно. Я жду, когда снова почувствую себя спокойной и сильной. Именно такой я должна идти и помогать людям. Не неврастеничкой, готовой сорваться в любой момент. Не затюканной теткой, которая просто хочет, чтобы ее смена побыстрее закончилась. Что-то толковое я могу обеспечить лишь с полной отдачей, и люди ждут от меня не слез, соплей и неврозов.

Ему только и оставалось, что кивнуть. Не потому, что она завалила его аргументами – дело тут было даже не в словах. Просто Марата не оставляло спокойное понимание: для нее это правильно. Для кого-то, может, и нет, и не факт, что у него когда-нибудь получится вот так остановить момент. Но для нее – правильно.

Полина и сама считала, что сказала достаточно. Она отпустила сосновую ветку, но на дорожку не вернулась, а двинулась сквозь высокую траву к вершине холма, и Марат последовал за ней.

Отсюда открывался великолепный вид на море. Сегодня оно было спокойным, как будто невинным – отрицающим то, на что оказалось способно прошлой ночью. Разные оттенки синего указывали на разную глубину. Запах соленого ветра причудливо сливался с ароматом хвои. Мир и правда оставался одинаковым всегда, и при радости людей, и при их трагедиях.

Марат размышлял об этом, когда услышал приближающиеся шаги – их выдавал шорох хвои на дорожке. Ничего странного в этом не было, гулять в заповеднике не запрещалось, но Марат все равно напрягся. Ему не хотелось сейчас встречаться с очередной фанаткой, способной обрушить то хрупкое внутреннее равновесие, которое ему едва-едва удалось установить.

Но к холму вышла не фанатка. У подножия остановится тот самый старик, который привлек всеобщее внимание на собрании. Он тогда вопил, обвиняя в чем-то владельцев отеля, и его вывели. Марат даже подозревал, что дебошира депортируют тем же вечером. Однако старик по-прежнему был здесь и казался куда более спокойным, чем недавно.

– Вот вы где, – проворчал он. – Я тут никакой интим не нарушил?

– Не говорите глупостей, Федор Михайлович, – улыбнулась Полина. – Господину Майорову тоже требовалась консультация, и мы поговорили. Я могу вам чем-то помочь?

– Я хотел бы кое-что обсудить… Наедине.

– Все то же?

Марат не знал, о чем они говорили раньше, но догадаться было несложно. Старик этот еще на собрании дал понять, что у него свое видение происходящего в отеле.

– В прошлый раз мы не договорили, – напомнил Федор Михайлович.

– Вы уснули.

– Мне сделали укол!

– Для вашего же блага.

– Вы выслушаете меня или нет?

Уже было ясно, что нападать он не станет. Федор Михайлович полностью контролировал себя и, хотя злился, готов был разве что развернуться и уйти, а не начать драку с женщиной.

Однако Полина не собиралась доводить даже до такого. Она огляделась по сторонам, нашла старое упавшее дерево и уютно устроилась на прогретом солнцем стволе, всем своим видом показывая, что готова слушать.

Вот только рассказывать Федор Михайлович не торопился, он указал на Марата, стоявшего на вершине холма:

– Ему лучше уйти.

– Он все слышит и неплохо воспринимает прямые обращения в свой адрес, – сухо указал Марат. – Я не собираюсь оставлять вас наедине.

– Вы же были наедине!

– Я драку с охранниками не устраивал.

– Думаю, этот спор неуместен, – вмешалась Полина. – Конечно, я могу попросить Марата уйти. Но вы уже знаете, Федор Михайлович, что мы с вами по многим вопросам не согласны. Разве вы не заинтересованы в присутствии третьей стороны, способной рассудить нас?

Над таким вариантом старик задумался, потом медленно кивнул:

– Да, может, оно и к лучшему… И он из прессы, тоже пригодится.

– Я из киноиндустрии.

– Какая разница?

Полине снова пришлось направлять их:

– Думаю, нам лучше сразу перейти к основной теме. Федор Михайлович, насколько я поняла, у вас претензии к руководству отеля.

– Это не претензии, я обвиняю их в преступлении! – мгновенно вспыхнул старик. – Преступлении, которое прямо сейчас пытаются замолчать, потому что я не вижу здесь полицейских – кроме тех, что охраняют ворота. Сотни людей погибли – и никто за это не будет наказан!

– Проблематично арестовать грозу, – заметил Марат.

– Гроза здесь ни при чем!

– Силу этой грозы сложно переоценить, – мягко возразила Полина. – Вспомните обо всех разрушениях, которые она принесла. Пострадал не только «Пайн Дрим», многие здания были повреждены.

– Но не так! Вы не видите главного!

– Федор Михайлович, пожалуйста, успокойтесь, сделайте глубокий вдох, как я учила.

Полина остановила его не просто так: старик волновался слишком сильно. Он покраснел, чуть ли не задыхался. Дело тут было не только в нервах, на него влияла и жара, пусть и ослабившая хватку по сравнению с полуднем, но все равно ощутимая.

Федор Михайлович и сам это понял. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, потом повторил еще пару раз. После этого он заговорил куда спокойней:

– Послушайте… Я понимаю, кем предстаю перед вами. Старый маразматик, окончательно скатившийся в безумие после гибели сына и внука. Так? Мне даже собственная жена не верит!

– Я не говорю, что вы безумны, и никогда не говорила, – напомнила Полина. – Но вы должны признать, что причины сомневаться в объективности вашего подхода у меня есть.

– Да знаю я это, я все знаю! Я и сам себе иногда не верю… Потому что не могу поверить. Слишком это чудовищно! Но и закрыть глаза я тоже не могу. Вы просто послушайте меня, а потом или проверьте, или легко отмахнитесь. Но что, если я прав? Как вообще с этим дальше жить?

– Я слушаю вас.

– Я всю жизнь проработал в строительстве. Начинал с низов – сам кирпичи таскал! А уходил уже руководителем, было это четыре года назад. Я знаю, как здания строятся, что они выдерживают и как обрушаются. И я вам со всей ответственностью заявляю: здание отеля, о котором нам всем рассказывают, не могло рухнуть вот так. Оно могло обвалиться, но не до такого состояния – оно же сейчас плоское, как блин! И даже эти руины выглядят слишком ветхими. Если уж на то пошло, гроза вообще не должна была навредить этому корпусу. Посмотрите на остальные два – на них ни одно стеклышко не треснуло!

– Только тот корпус стоял на берегу моря, – напомнил Марат.

– Допустим. Волны могли подмыть основание – и тогда часть здания ушла бы вниз. Часть, не все! И даже это я ставлю под большое сомнение, потому что я видел, какие волны были той ночью.

– Какие же?

– Недостаточно сильные! Даже для того, чтобы стену в этом здании снести. А оно просто сложилось! Я вижу только одну причину: здание было ветхим, опасно ветхим, волны его просто добили. И администрация об этом знала!

– Это очень серьезное обвинение, – отметила Полина. – Вы обвиняете их в убийстве сотен человек.

– Не в убийстве, нет… Они же не знали, что гроза будет сильная! Я обвиняю их в том, что они использовали ветхое здание, неоправданно рисковали… Они не могли не знать, многое на это указывает!

– Что же? – поинтересовался Марат.

После этого короткого вопроса Федор Михайлович как-то разом сник, но говорить продолжил:

– Знаете, почему получилось… вот так? Почему мы с женой и дети были в разных зданиях в тот вечер? Мы забронировали два семейных номера. Когда мы приехали, оказалось, что в корпусе у моря остался только один, второй предложили в любом из двух других корпусов – на выбор. Тогда мы не заподозрили неладного, это показалось логичным: все хотят, проснувшись, видеть море! Дети, конечно, попросили, чтобы номер достался им. Мы согласились.

– Вы были там, ваши дети жили там, но никому этот корпус не показался ветхим и опасным, – указала Полина.

– Нет, он не выглядел ветхим… Странность была в другом. Сын сказал мне, что корпус стоит полупустой. Понимаете? Нам не позволили поселиться рядом – а половина номеров пустует! Мы, конечно, тут же кинулись с возмущением к администрации, но им хватило наглости врать нам в глаза. Мол, мы ошиблись, они-то лучше знают! Но мой сын упрямый… был. – Старик на пару секунд сделал паузу, прикрыв глаза рукой. – Он лично прошел по номерам, стучал в каждую дверь. Ему открывали только в каждом третьем случае – в среднем. Ночью он вышел, чтобы посмотреть на окна, и горело значительно меньше половины.

– Ну и что это значит? – растерялась Полина.

А вот Марат догадался сразу:

– Это значит, в теории Федора Михайловича, что администрация, зная о состоянии здания, использовала его лишь наполовину, чтобы оно не рухнуло под весом отдыхающих.

– Именно! – кивнул старик. – Потому что нет ни одной другой причины оставлять полупустым самый популярный из корпусов!

– Но это, уж простите, ваши домыслы, – возразил Марат, – основанные на наблюдениях, и не думаю, что продолжительных. Ваш сын отдыхал и вряд ли осмотрел всё детально. Та же история со стройматериалами: сейчас невозможно определить их ветхость. То же и с формой руин. Здание снесло волнами, на это нужно делать поправку.

– Думайте что хотите, – устало отмахнулся от него Федор Михайлович. – Они неплохо замели следы… Конечно, все поверят документам и экспертам, а не старому безумцу, который потерял самое дорогое в жизни! Я уже и не надеюсь… Но я должен был сказать – и я сказал.

Когда мужчина пришел сюда, он пылал – гневом, возмущением, нетерпением. Теперь же он как-то разом сник и вдруг показался такими же руинами, как упавший на берегу отель. Старик устало заковылял обратно, а Полине и Марату только и оставалось, что провожать его сочувствующими взглядами, пытаясь хотя бы для себя решить, чему верить.

* * *

– Она пришла! – торопливо, почти жалобно прошептала Анфиса. – Пришла и сидит там… Ты можешь что-нибудь сделать? Я боюсь к ней подходить…

Они с Анфисой впервые работали вместе, Полина ее толком не знала. Понаблюдала разве что на этом задании и осталась не слишком довольна методами коллеги, однако свое мнение придержала при себе, потому что критиковать других психологов в условиях чрезвычайной ситуации – последнее дело. Анфиса вроде как справлялась, пусть даже пытаясь убедить окружающих, что все будет хорошо. Многие ей верили.

Теперь же вернулась «та самая», проблемная женщина. Об этом служащие отеля испуганно сообщили Анфисе, а она побежала искать другого психолога, ссылаясь на то, что привыкла работать в основном с детьми.

Первой на ее пути попалась Полина. Ей тоже стало не по себе от такого поворота, однако отступать она не собиралась.

– Я займусь ею, спасибо.

Полина предполагала, что никто из них больше не увидит женщину, кричавшую на берегу. Там у гостьи был нервный срыв, одна из худших его форм, после такого нужно долго восстанавливаться… да и не у всех получается. Женщине сделали успокоительный укол и положили в местный лазарет. Полина тогда настаивала, чтобы туристку забрали в больницу.

Но больницы уже переполнены, женщина пришла в себя и показалась врачам спокойной, поэтому ее отпустили. Она побрела в свой номер и не высовывалась оттуда до утра.

А уже утром она сидела на пляже. Там, где еще вчера днем лежали мертвые тела. Она больше не кричала и не бросалась на волны, она просто смотрела вперед, на ясный морской горизонт. Но именно благодаря этому спокойствию она казалась не живым человеком, а то ли статуей, призванной увековечить трагедию, то ли призраком, по нелепой случайности задержавшимся среди живых.

Оставлять ее там просто так было нельзя. Врачи и спасатели за ней тоже следить не могли, у них своих забот хватало. Это по всем пунктам работа психологов, и Полина признавала, что лучше туристкой заняться ей самой, чем Анфисе.

Полина спустилась на пляж и первое время не спешила начинать разговор, она наблюдала. Женщина определенно поработала над собой: переоделась в длинное светлое платье, умылась, собрала волосы в аккуратный пучок на затылке, и теперь морской ветер играл лишь редкими выбившимися прядями. На ее лице сохранились следы страдания – недавнего и непрекращающегося. Но даже при этой худобе, при бледности и полном отсутствии косметики она осталась красивой… Или стала красивой? Глядя на ее лицо, Полина почему-то вспомнила спокойные и строгие лики икон.

Пока психолог прикидывала, что тут можно и нужно сказать, женщина обратилась к ней сама:

– От меня здесь все шарахаются, как от бешеной собаки. Думаю, я это заслужила.

Ее голос звучал ровно и чуть хрипло – вчера она так кричала, что, похоже, сорвала его, и связки не до конца восстановились. Женщина не смотрела на свою собеседницу, только на море.

Полина подошла ближе и тоже опустилась на песок, сохраняя между собой и женщиной расстояние в несколько шагов. Не из-за страха: она уже не сомневалась, что вчерашняя истерика не повторится. Просто только это и казалось сейчас правильным. Незнакомка была рядом – но она же была сама по себе, окруженная болью, как незримой броней.

– Я вчера не сделала вам ничего плохого? – спросила женщина. – Мне сказали, что я даже кого-то ударила… Не вас? Я совершенно не помню вчерашний день. Только… фрагменты.

– Вы мне ничего плохого не сделали.

– Это хорошо. Я бы хотела извиниться перед всеми, кому сделала, но я их не помню.

Они еще несколько минут молчали. Море было мирным, сине-зеленым, с легким кружевом пены. Его тонкий запах казался с утра особенно пряным, приятно сладким, манящим. Волны соблазняли чистотой и прохладой, вот только Полина слишком хорошо помнила, как много тел еще может находиться поблизости. Судьба «Соная» оставалась неизвестной.

– Как вас зовут? – наконец спросила Полина.

Ее собеседницу звали Еленой. Оказалось, что на отдых они приехали всей семьей – Елена, муж и сын. И отпуск этот был для них не простым, так они хотели удержать целым то, что уже покрылось трещинами.

– У нас ведь изначально была идеальная семья, – печально улыбнулась Елена. – У меня и Андрюши… Мы еще в школе познакомились, а поженились на первом курсе. Нас все отговаривали: рано, не нагулялись, подождите! Но чего нам ждать? Мы очень любили друг друга… Как я его любила! А нам говорили: любовь проходит. Наступает быт, вы не выдержите, лодка разобьется о камни и все такое… Всем ведь это говорят?

– Многим.

– Ну вот… Это не было правдой. Да, у нас возникали сложности в быту, но мы преодолевали их. Для нас все эти трудности становились приключением, верите? Нам было весело преодолевать их. Трудно – но весело. Перед лицом испытаний мы сплотились еще больше. Трудно сделалось после них… Наша лодка разбилась не о камни. Она тихо и скучно затонула сама по себе. От этого даже обидней.

Полина пока молчала, слушала, иногда кивала. Обычно она старалась получить хоть какую-то информацию о людях, которым должна помочь, но сегодняшний разговор происходил чуть ли не случайно, и она ничего не выяснила заранее. Сейчас ей нужно было узнать историю этой семьи, понять, с кем она имеет дело.

Андрей и Елена действительно любили друг друга, они были во многом похожи – огненные натуры, которые не боятся трудностей и уверенно идут в бой. Но потом жизнь наладилась, проблем стало куда меньше, и оказалось, что супругам это не во благо. Другим – да, им – нет. Им хотелось потрясений, противостояние с теми общими врагами, которых они побеждали раньше. И не важно, кто становился врагом: человек или обстоятельства. Важно было, что это не давало расслабиться, объединяло, подкидывало тему для разговоров по вечерам и энергию, которую Андрей и Лена отдавали друг другу по ночам.

Их любовь, как пылающее пламя, грязью завалили серые будни. Они оба нашли престижную, но монотонную работу. Им не на что было жаловаться, им даже многие завидовали. Но сами они остывали, они хотели рваться в свое будущее, как раньше, и не находили в себе нужных сил. Они подумывали о разводе, хотя никогда не говорили об этом. Тогда еще развод им казался кощунственным – жертвоприношение школьной любви, которая мало кому достается и которой положено длиться всю жизнь.

– Тогда я и забеременела Тимуром, – сказала Елена. – Мне бы радоваться… Я из тех, кто с детства мечтает о ребенке. И вот я узнала, что моя мечта осуществилась… Когда я представляла себе такой момент за несколько лет до этого, я думала, что буду прыгать до потолка и орать так, что в Африке услышат! Но знаете, как получилось на самом деле?

– Вы не почувствовали уверенности, – тихо ответила Полина.

– Да… Да, именно так. Я узнала о величайшем чуде, о котором мечтала, молилась даже – хотя я, если честно, всегда была посредственной верующей, просто приученной к церкви… Это не важно. Я хотела! Теперь вот получила – и растерялась.

– О чем вы тогда думали?

– Что оказалась на перекрестке. Я могла пойти одним путем, другим, и это были бы очень разные пути. Мне даже посоветоваться было не с кем! Я не оказалась в одиночестве, нет… Просто я, настоящая я, очень отличалась от той меня, которую знали родные и близкие. Они бы никогда не поняли моих сомнений… С чего мне сомневаться? У меня крепкий брак, любящий муж, работа, квартира, машина, дача… Господи, у меня все было! Люди считают, что если у тебя все есть – не выпендривайся, ты не имеешь права чувствовать себя несчастной! Да я и не была несчастной, просто… Я поняла: если я оставлю ребенка, я уже не смогу уйти. Если я хочу подать на развод, мне нужно сделать аборт. Я кажусь вам чудовищем, да?

– Нет, не кажетесь.

– А самой себе кажусь, – покачала головой Елена. – Какая кощунственная мысль: убить моего Тимку, моего Тимура! Меня оправдывает лишь то, что тогда он не был Тимкой. Это был мой плоский живот и задержка месячных. Эти два факта не равнялись для меня ребенку. Я хотела вырваться… Я прожила в браке почти десять лет, но тогда впервые подумала о том, что не нагулялась. Но кто же простит женщину, которая сделала аборт только потому, что захотела свободы?

– Поэтому вы оставили ребенка?

– Не только поэтому… Я вдруг подумала: что, если в новых обстоятельствах наши прошлые отношения вернутся? У нас еще не было такого опыта. Мы снова станем командой, способной на все! И мы будем любить друг друга, как раньше… Вот тогда я рассказала про беременность Андрею. Он так обрадовался… Мысли про аборт исчезли, сомнения тоже, но я ведь их запомнила… Просто они на долгие годы стали неважными.

Поначалу надежды Елены действительно оправдывались: их маленькую семью сплотила беременность. Все перемены они проходили вместе и принимали если не с восторгом, то с интересом. Когда двое поддерживают друг друга, многое становится простым.

Рождение ребенка сделалось тем испытанием, тем грандиозным потрясением в их устоявшемся мирке, которого они давно ждали. Правда, Елена уже не чувствовала былой любви к мужу, да и за Андреем больше не замечала слепого обожания. Однако любовь к сыну с лихвой компенсировала это им обоим.

– А через несколько лет оказалось, что только такая любовь у нас и осталась, – признала Елена. – Если говорить о настоящей любви… Мы оба любили Тимура, но не друг друга. Он держал нас вместе, как… Ну… Как общая цель удерживает команду, наверно. Команду чужих людей. Я уже тогда начала злиться на Андрея за все сразу… Часто это было нечестно, совсем уж нечестно, но я все равно злилась…

– За что именно?

– За то, что он не любил меня так, как раньше. И за то, что я больше не могла любить его так, как раньше. Представляете? Несправедливо, но иначе не получалось. Та любовь, которая была у меня изначально, оставалась чувством в себе. Она была не путем к какой-то цели, а моей наградой. Я была счастлива чувствовать ее! А больше не могла… Любовь к сыну – это совсем другое. Мне было обидно из-за того, что мы с Андреем стали такими, я не могла поверить, что это навсегда. Но о разводе уже и речи не шло, по крайней мере, до совершеннолетия Тимура. Мы ничего такого не обсуждали, это казалось каким-то негласным договором между нами. И Андрей первым нарушил этот договор! Он завел любовницу…

За годы, вновь ставшие долгими и бесцветными, Елена и сама не раз подумывала о том, чтобы найти себе другого мужчину. Возможно, ненадолго, просто чтобы попробовать… Ну что она в жизни знала? И кого она знала? Муж стал ее первым мужчиной – и остался единственным. В годы их любви она и мысли не допускала о том, что этого может быть недостаточно. А теперь ее не покидало раздражающее чувство, будто она упустила нечто важное, и нужно наверстывать, пока не стало слишком поздно… если уже не стало.

Но она все равно оставляла желания при себе и не решалась ни с кем познакомиться. Андрей же пошел дальше. Возможно, из-за таких же сомнений, как у нее. А может, не было никакой сложной причины. Ему просто захотелось разнообразия в постели, которое Елена не могла обеспечить. Он перед ней не отчитывался – он вообще надеялся, что жена ни о чем не узнает, но вышло иначе.

– Я даже не представляю, была ли та любовница у него первой… Просто она стала первой, о которой я узнала наверняка. Было так больно и обидно… И из-за того, что он предал меня, и из-за того, что я-то, дура, не решалась, считая это подлостью, а он ни в чем себе не отказывал…

– Что вы сделали, когда узнали об измене? – спросила Полина.

– Скрывать это я не стала, да я и не смогла бы это скрыть! Я устроила скандал, вышвырнула Андрея вон. Он очень извинялся, кричал, что это первый и последний раз, молил пустить его домой. Клялся, что любит меня и сына, жить без нас не может. Это вроде как снова было потрясение, нечто новое в нашей семье, но меня не покидало ощущение, что мы живем в каком-то дешевом ситкоме. Все, что с нами происходит, типично… Вот муж, который изменяет и кается. Вот жена, которая, как овца, прощает и верит, будто это действительно последний раз. Я сначала пустила его, ведь иначе меня бы снова не поняли… И я так разозлилась на себя за это! За то, что пустила его домой так легко, и за то, что не могла не думать о мнении других. Мне вдруг показалось, что он слишком мало наказан, он недостаточно страдал за свой проступок. Начать с ним скандал после примирения я не могла, я бы выглядела истеричкой… Уж лучше бы я устроила скандал! Я сделала куда большую глупость…

Полина уже видела, что этой семье просто не повезло. И Елена, и ее муж были людьми самодостаточными, умными, умеющими зарабатывать. Вместе их держали только чувства, у них не было острой необходимости жить под одной крышей. Увы, рядом не оказалось никого, кто сумел бы помочь им, подсказать, что все на самом деле не так уж плохо, просто бурная студенческая любовь переродилась в нечто новое, крепкое, важное… Вместо этого понимания пришли конфликты, и ситуация покатилась под откос.

– Я рассказала обо всем Тимуру, – продолжила Елена. – О том, что у папы появилась другая женщина, что папа хотел от нас уйти… Не знаю, чем я думала. Но мне так хотелось наказать Андрея! Чтобы он страдал, как я страдала…

– Нельзя измерить чужое страдание.

– Мне тогда казалось, что можно… А еще казалось, что ничего по-настоящему плохого не случится. Тимурка просто покошмарит папу, потом забудет. Для Андрея это стало бы куда более значимым наказанием, чем моя обида, сына он всегда обожал. А Тимуру исполнилось тогда всего одиннадцать лет, он должен был забыть!

Полина едва удержалась от того, чтобы укоризненно покачать головой – сейчас это стало бы лишним и ненужным. Но слишком уж распространенной была ошибка… Родители за эти одиннадцать лет привыкают, что их ребенок – милый, зависящий от них малыш. Принимающий их слова как абсолютную истину. Они часто упускают момент, когда перед ними оказывается вполне сформировавшаяся личность, делающая собственные выводы.

Вот и Елена угодила в такую ловушку. Слова, которые она считала безобидной местью, повлияли на Тимура куда сильнее, чем она ожидала. Мальчик затаил глубокую, искреннюю обиду на отца. Уже и Елена простила мужа – а Тимур не мог.

– Что-то сломалось в отношениях между ними, – признала Елена. – Большую часть времени все было нормально, но… Даже в те мирные дни я замечала, что Тимка нет-нет да и взглянет на Андрея волчонком. Он думал о чем-то своем, но не говорил нам, о чем. А уж если они ссорились… Рано или поздно доходило до воспоминаний о той измене. Андрей пытается упрекнуть Тиму за плохие оценки, а тот в ответ: «Какая тебе разница, как я учусь? Ты все равно скоро уйдешь к другой и заведешь себе новых детей, вот их и расти умными». Я ему такого не говорила, клянусь! Он это уже сам додумал…

– Слова – это просто семя, падающее на определенную почву, – указала Полина. – И во многом от почвы зависит, насколько сильным будет растение.

– Там почва оказалась неожиданно плодородной… Из этого семени выросло нечто такое, чего я не могла понять. Я уже и извинялась перед Тимкой, беседовала с ним, все объясняла… мы даже к детскому психологу его водили! Бесполезно. Он вбил себе в голову, что отец его не любит и вот-вот бросит. Они общались натянуто, мне показалось, что и Андрей перестает его любить… А все из-за того, что я ляпнула, не подумав!

– Не из-за этого.

– Кто уже теперь знает? Я видела, что наша семья разваливается на части. Вот тогда я по-настоящему поняла, насколько сильно не хочу ее терять! Я должна была что-то сделать – и я сделала.

Поездка к морю казалась способом снова сплотиться, получить приятные воспоминания, побыть вместе. Елена все организовала, и Тимур, рвавшийся к морю, наконец перестал обижаться на весь мир, да и Андрей выглядел приободрившимся. Они снова смеялись вместе, словно стали прежними, очистившимися от горечи разочарований и искаженных слов.

А потом случился «Сонай».

– Это была моя идея. – Из глаз Елены, все еще устремленных к морю, скользнули первые слезы, но она даже не заметила этого. – Я уговорила их на экскурсию! Я купила билеты… Это был сюрприз, все сделала я! Этот день, эта лодка…

– Почему вы сделали именно такой выбор?

– Я хотела, чтобы мальчики побыли вдвоем, без меня… Они уже хорошо общались на отдыхе, и я надеялась, что к нашему возвращению в Москву они окончательно преодолеют эту жуткую ситуацию… Экскурсия включала рыбалку, им такое обоим нравилось. Андрей всегда учил Тимку… Это же такой хороший мужской отдых! Им понравился сюрприз, у Тимки горели глаза… Никто не предупреждал нас про шторм! Про шторм тогда не говорили! Утром уже были облака, но нам сказали, что это мелочи, стороной пройдут… Даже ветра толкового не было! Про шторм никто не знал…

Полина наконец решилась придвинуться ближе и мягко опустила руку на плечо Елены. Та будто и не почувствовала прикосновение, она продолжила:

– Я их сама проводила на лодку… У меня не было никакого дурного предчувствия, я радовалась за них до последнего – и они радовались… Говорят же, что материнское сердце чувствует беду? Мое ничего не почувствовало. Я обнимала мужа и сына и не знала… про последний раз…

– Лена, вы ни в чем не виноваты.

– Нет, думаю, все-таки я. – Елена повернулась к собеседнице, но все еще не смотрела на нее по-настоящему. Она, кажется, по-прежнему видела перед собой то солнечное утро и улыбающиеся лица сына и мужа. – С тех пор как я пришла в себя, я все задаю себе этот вопрос: за что? Чем я заслужила?

– Это нормально – задавать такие вопросы. Они у многих появляются.

– Но я ведь и ответы знаю! Я уже очень много подобрала таких «за что»… За то, что думала отказаться от рождения ребенка, недостаточно ценила – и потеряла его! За то, что так слабо и плохо любила Андрея, он ведь большего заслуживал… За то, что мстила!

Она не выдержала, разрыдалась, закрыв лицо руками. Но это было не повторение вчерашнего срыва, а вполне осознанные слезы женщины, в один миг потерявшей самых дорогих людей – и только через потерю осознавшей свою любовь к ним.

– Лена, послушайте меня… Появление вопроса «За что?» логично, потому что люди – вообще очень логичные создания. Они стараются всему найти объяснение, придумать правила и законы. Это позволило нам построить цивилизацию и сделать мир своим – или поверить, что он наш. Но на этом фоне мы забываем, что такие законы работают только для человеческого общества. Нет никакого «за что» для природы… Это просто происходит. Это не кара вам. Это трагедия. Я больше чем уверена, что Андрей и Тимур никогда не обвинили бы вас в том, в чем вы вините себя. Я понимаю, что сейчас это кажется невозможным, но… отпустите их. Они бы хотели, чтобы вы продолжили жить.

– Нет! – Елена встрепенулась, посмотрела на Полину с таким удивлением, будто только сейчас осознала, что рядом с ней кто-то есть. – Нет-нет… Нет никаких «они»! Андрей погиб… Я плохо все помню, но знаю это. Андрей умер. Но Тимур жив!

– Что?..

– Мой сын жив, – твердо повторила Елена. – Он не мог погибнуть в море. Он в четыре года научился плавать. С шести лет ходит в секцию по плаванию. Он умеет правильно нырять и задерживать дыхание.

– Лена…

– Нет, дослушайте! Тимур выигрывал соревнования, у нас дома вся стена в дипломах и медалях! Он говорил мне, что плавать в море намного легче, чем в бассейне, требует меньше сил, он тут хоть сто часов плавать готов был! Даже его тренер отмечал, что у Тимки невероятная для ребенка выносливость. Поэтому теперь я точно знаю: мой мальчик не мог утонуть, он спасся, просто оказался не здесь. И я не покину этот берег, пока мой сын не вернется ко мне!

Глава 5

Иногда бывает слишком поздно

На заданиях, связанных с массовой гибелью людей, по определению ничего хорошего ждать не приходится. И все же они бывают разными. Иногда еще получается помочь – найти, спасти, вытащить из-под завалов живого, когда этого уже никто не ждал. Заглянуть в глаза человеку, успевшему поверить в свою смерть, протянуть ему руку, сотворить для него чудо… Вот за такие моменты Борис больше всего любил свою работу.

Здесь ничего подобного не ожидалось. Они целыми днями возились среди руин, осторожно вытаскивая переломанные, перемолотые тела. Чуть легче была задача у той бригады, которую послали в бухту. Там парни ныряли с аквалангами и осматривали дно, чтобы определить, не готовит ли море им очередной «подарок».

Но в бухте трупов больше не было, потому там и казалось проще. Борис не сомневался, что если еще ничего не нашли, то уже и не найдут, все на глубине осталось. Он же никогда не брал легкие задания. Других он жалеть умел, а себя – нет.

Эта решимость не означала, что он всегда должен оставаться в прекрасном настроении. Какое там! Задание оказалось куда сложнее, чем он ожидал. Вот и теперь он шел к руинам мрачнее тучи – а потом заметил на дорожке девочку.

Девочке было лет тринадцать-четырнадцать, вроде и не совсем маленькая, но все равно еще ребенок. Борис пару раз видел ее с психологами, но он тут много кого видел. Девочка не нуждалась в помощи спасателей, а потому не интересовала его.

Теперь же она стояла на пути, смотрела на него, не скрывая, что хочет поговорить. Борис тут же нацепил на лицо улыбку, которая вряд ли выглядела естественной или уместной. Он просто толком не знал, как вести себя с одиноким чужим ребенком. Может, все-таки пройдет мимо?

Но нет, девочка обратилась к нему, тихо, но решительно:

– Простите, что отвлекаю… Вы ведь из спасателей? Я вас видела… там…

– Да, из спасателей.

– И вы у них главный?

– В некотором смысле. А что такое?

– Просто, мне кажется, главный работает дольше, чем остальные, у вас опыта побольше, и я хотела спросить… Человек, который побывал под завалами, но его вытащили живым, он ведь выживет? Такие люди обычно выживают?

– Тут нельзя вот так обобщенно говорить, нужно больше деталей учитывать…

Если у этой девочки кто-то оставался сейчас под руинами, то шансов увидеть его живым не было вообще никаких. И Борис молил всех известных ему богов о том, чтобы не ему пришлось сообщать такое ребенку.

Однако девочка пояснила:

– Моя мама была под руинами, в пристройке. Ее еще в первый день забрали, она в реанимации. Поэтому я и хотела узнать: такие люди… они ведь выживают?

Вот теперь Борис мог вздохнуть с облегчением.

– Чаще всего – да. Все обязательно будет хорошо!

– Я могу как-нибудь узнать, что случилось с моей мамой?

– Слушай, о таком лучше поговорить с психологами нашими, вот честно. Они тебе все расскажут! Но все будет хорошо, надо об этом думать. Ты знаешь, где психологов найти?

– Все будет хорошо, – задумчиво повторила девочка. – Психологи сказали мне то же самое. Да, я знаю, где их найти, спасибо…

– Вот видишь! Если все одно и то же говорят, надо верить!

Девочка кивнула и побрела прочь. Борис еще долго стоял на дорожке и смотрел ей вслед. Он вроде как все сделал правильно, что еще он мог сказать этому ребенку? Но ощущение, будто он был способен помочь ей и не помог, осталось. Настроение упало еще ниже. А он-то думал, что это вообще невозможно, однако настроение словно начало вкапываться в дно.

На руинах, как бы парадоксально это ни звучало, стало чуть легче. Борис все еще искал мертвые тела, но здесь от него требовалось полное сосредоточение на работе. Он должен был просчитывать, как сдвинуть и закрепить плиты, чем убрать битые кирпичи, кого направить к западной части рухнувшего здания. На этом фоне мысли обо всем остальном отступали на задний план, таяли, растворялись…

Вернуться к этим мыслям пришлось лишь днем, когда Борису сообщили, что его ищет Полина. Это было неожиданно – и почему-то обрадовало. Беспричинно. Он не стал ни о чем рассуждать, просто взял бутылку воды, раз уж устроил себе перерыв, и направился на встречу.

Полина дожидалась его возле высокого куста с острыми листьями и нежными белыми цветами. Она и правда осталась прежней… Интересно, как она умудрилась? Совсем такой же… Как будто подойди к ней, обними, прижми к себе – и время обернется вспять…

А вот Полина его прежним не считала:

– Привет! Что-то случилось? Ты сегодня какой-то особенно суровый! Никак не привыкну к твоей бороде, ты с ней совсем в викинга превратился…

– Я скоро и сам, чую, от нее отвыкать буду, – усмехнулся Борис. – Надоело таскать на лице годовой запас строительной пыли!

– Тебя это расстраивает?

Хотелось сказать, что его вообще ничего не расстраивает. Однако он знал, что ложь Полина распознает быстро. Ее зеленые глаза всегда видели его насквозь… Так что выбор оставался очень простой: соврать намеренно, сворачивая эту тему, или признаться.

Лучшим вариантом он счел первое. А выбрал второе.

– Нет, пыль меня бесит. А расстраивает меня то, что я из спасателя в могильщика превратился!

Начал с этого – и выложил ей все, что преследовало в эти дни. Разом. При этом в голове почему-то крутился вопрос: «А что сейчас сказала бы Тоня?» Не о том, что он разговаривает со своей бывшей, а о том, что его волнует. Как бы отреагировала его жена?

Пожалуй, она расстроилась бы, обняла, начала гладить по волосам и повторять «Бедненький мой, потерпи!» Она всегда так утешала – и Бориса, и их детей. А может, вообще не дослушала бы до конца. Тоня очень боялась мертвецов и после каждого задания требовала, чтобы он при ней мыл руки не менее десяти минут таким ядреным мылом, что кожа потом трескалась до крови. Она где-то вычитала, что только так можно смыть «мертвые человеческие клетки». Разубедить ее оказалось сложнее, чем подыграть.

Полина, конечно, была другой, но это и не удивительно. Полина сама работала с горем. И она не была матерью трех детей, готовой защищать их даже от «мертвых клеток».

Когда он закончил, она кивнула:

– Я понимаю, почему это напрягает тебя. Но в твоей цепочке рассуждений притаился косяк, причем в самом начале. Это довольно распространенная ситуация: когда ошибка в вводных данных влияет на все выводы.

– И где тут ошибка?

– Ты думаешь, что, вытаскивая мертвые тела, ты помогаешь только мертвым. Ты забываешь о том, насколько это важно живым. Найденное тело – это точка в очень сложной и болезненной истории. Возможность попрощаться с близким человеком и отпустить. Если нет тела, остается недосказанность, порой даже надежда, но надежда разрушительная. Она не дает двигаться дальше, превращается в цепь, которая всегда будет держать близко к травмирующему моменту. Сейчас на берегу моря сидит женщина, которая не верит в смерть своего сына только потому, что не видела его тело. Возможно, не поверит никогда, если тело не найдут. Ей все равно придется уйти с этого берега, улететь в Москву и, вполне вероятно, до конца дней делить квартиру с призраком своего пропавшего ребенка. Вот от чего ты избавляешь очень многих. Не нужно относиться к этому так, будто тебе мусор доверили подмести, умоляю. Смерть требует особого уважения и почтения, сам ведь знаешь. Я каждый день говорю с людьми, живущими здесь. Я прекрасно знаю, как много ты им даешь.

Это было совсем как раньше… Борис слушал ее голос – и успокаивался. Он не знал, в чем именно дело: в тональности, в интонациях, в словах или во всем сразу. Ему было все равно до тех пор, пока это работало.

Черная туча, громыхавшая внутри, наконец отступала.

Когда Полина закончила, ему показалось – всего на секунду, и Борис никому не признался бы в этом – что они по-прежнему муж и жена. Тогда, много лет назад, они не допустили ни одной ошибки и все еще вместе. Теперь она просто пришла навестить его, близкие ведь так поступают!

Но иллюзия быстро отступила. Они больше не семья. Его семья – совсем другие люди, да и у нее на пальце обручальное кольцо. Она помогла ему, да, но пришла она не ради него.

– Ты что-то хотела? – спросил Борис, когда она закончила. Кто-то другой на ее месте обиделся бы на столь резкую смену темы, но он не сомневался, что Полина все поймет правильно.

– Да, я хотела поговорить про руины первого корпуса… Они не показались тебе слишком ветхими?

– Странное определение… С чего это вдруг?

– Я общалась с одним из родственников пострадавших, бывшим строителем… Он считает, что здание было ветхим, потому и упало.

– Это, случаем, не Пешков ли? – усмехнулся Борис. – Забыл, как его… Федор как-то там…

– Федор Михайлович, – подсказала Полина. – Ты знаешь его?

– Пришлось узнать. Он у нас тут поначалу крутился – не прогнать было! И тоже эту тему задвигал: тыкал во все пальцами и кричал, что оно должно было рухнуть, вот и рухнуло.

– Так он ошибается?

– Он толковый дядька, но ты же знаешь, как люди ведут себя в горе. Он просто пытается устроить охоту на ведьм, думая, что от этого станет легче. Но разве такое когда-нибудь помогало?

– Я тоже сначала так подумала, – кивнула Полина. – Но потом я снова пообщалась с ним, и у меня возникло ощущение, что в нем говорит не только отчаяние. Так ты считаешь, что он во всем не прав?

– Я считаю, что он не может мыслить здраво и путает причину и следствие. Мы ведь прибыли сюда не первыми, спасательные работы начались задолго до нашего приезда! Когда мы до отеля добрались, живых уже достали. Для этого технику подгоняли, она каталась туда-сюда, дробила кирпичи и бетон, вот и возникло ощущение, что тут все разваливается на части.

– Ты говорил это ему?

– Пытался сказать, но он не готов был услышать. Он подгонял факты так, чтобы они подтверждали его правоту, цеплялся к форме обвала… да к чему угодно цеплялся!

– Мне эти руины, если честно, тоже ветхими показались.

Борис обернулся на площадку, где все еще продолжали работать спасатели.

– Ну да, есть маленько… Мы чем глубже прокапываемся, тем больше мне приходится думать, как все это дело закрепить, чтобы ничего не осыпалось прямо на нас. Знаешь, до чего дошло? Я там уже специальные укрепленные боксы с рациями оставляю! Никогда такого не делал, только тут, чтоб самому спокойней было.

– Зачем? – удивилась Полина.

– Сюда посторонних не пускают, но это днем, а ночью за всем не уследишь. Я боюсь, что кто-то из родственников все же проберется сюда, своих искать… Помнишь, был этот мужик, который орал, что он один знает, как работы проводить?

– Помню. У него сестра осталась под завалами.

– Ну вот. Я перестраховываюсь на случай, если такой умник придет сюда ночью откапывать сестру и что-нибудь на себя обрушит. Если не помрет сразу, получит шанс найти рацию и позвать на помощь.

– По-прежнему добряк, а?

– Так, ты давай не порти мне тут репутацию! – показательно нахмурился Борис. – А эти мысли про теорию заговора оставь, Поля. Сама ведь знаешь: что простительно скорбящему деду, то для тебя непозволительно. Твое дело – отговаривать их от дурацких идей, а не подтверждать их веру.

– Ты прав, извини. Но мне и правда нужно было узнать твое мнение.

Полина ушла, вернулась во второй корпус отеля. Борис же перевел взгляд на ее следы, оставшиеся на земле. Подумал о том, что никогда, ни на одном месте обвала он еще не видел столько строительной пыли. Потом порадовался, что не ляпнул это при Полине – она сама ему когда-то говорила, что не стоит поддаваться фантазиям пострадавших, пусть даже самым убедительным.

Работать теперь стало легче. Борис не стеснялся того, что слова Полины настолько повлияли на него – в конце концов, ее ведь не зря считают одним из лучших психологов. Если это влияние принесло пользу, зачем упрямиться?

К вечеру захотелось увидеть ее снова. У него вроде как не было причин, он их и придумать бы не смог. Борису только и оставалось, что уповать на случайную встречу. Но в центрах, где работали сейчас психологи, Полины не оказалось, да и не любила она такие посиделки. Она предпочитала беседовать с пострадавшими в местах, которые выбирали они сами, где они ощущали себя в безопасности.

Так что Борис отправился бродить по территории, украдкой рассматривая всех, кто оказывался рядом. Удача в этот день была не на его стороне: в предзакатных сумерках ему попадался кто угодно, только не она.

Зато в какой-то момент он уловил разговор на повышенных тонах – и знакомыми голосами. Слов Борис не понимал, потому что разговаривали на турецком. А вот по голосам очень быстро узнал здешнее руководство.

Орхан Саглам работал в «Пайн Дрим» постоянно, он числился директором. Его сын Ясин приехал уже после трагедии – поддержать отца. Когда они появлялись на публике, все проходило вполне предсказуемо: говорил Орхан, пусть и сильно взволнованный, а Ясин смиренно молчал, стоя за плечом у отца.

Теперь же все было наоборот: вопил и ругался как раз Ясин, а голос Орхана звучал намного тише, почти жалко… Это интриговало по многим причинам. Орхан был старше, он руководил и отелем, и компанией, да и вообще, у восточных людей так не принято – полностью игнорировать разницу поколений. Но не похоже, что все это хоть сколько-то волновало Ясина, он даже позабыл, как много рядом посторонних, или понадеялся на отдаленность этой части сада.

Бориса все это вообще не касалось, ему полагалось пройти мимо. Но порой не поддаться любопытству просто нереально, спасателю хотелось убедиться, что он все распознал верно. Поэтому он осторожно посмотрел сквозь кусты, покрытые мелкими желтыми цветами, на соседнюю аллею.

Там и правда стояли те, кого он ожидал увидеть. Орхан как-то устало опустил плечи, словно сжался в испуге перед собственным сыном. Ясин же, который и так был выше, почти нависал над отцом, обозленный, раскрасневшийся.

Вмешиваться в их разговор, пусть даже некрасивый, Борис не собирался. Орхан не маленький мальчик, сможет постоять за себя, посторонним такое видеть вообще не полагается! И все же спасатель себя выдал – то ли шелестом листвы, то ли веткой, хрустнувшей под ногой. Ясин резко замолчал, повернулся в его сторону. Борис тут же подался назад, замер, ожидая, придется ему оправдываться или нет.

Оправдываться не пришлось, но и отец с сыном вряд ли сочли, будто им почудилось. Они поспешили уйти из сада, оставив Бориса одного в облаке медового аромата желтых цветов.

* * *

Иногда правду можно выяснить лишь не самыми приятными способами. Через блеф, например, или вооружившись запредельной наглостью. Об этом думал Марат, набирая номер Катрин.

Слова того старика не давали ему покоя. Марат понимал, что это, скорее всего, бред, последние попытки травмированного сознания отвлечься от боли. И все же… Руины первого корпуса действительно выглядели скорее как свалка, чем как место обрушения относительно нового здания. Что-то тут не сходилось. Да еще и число погибших… Марат уже видел предварительные списки. Людей в первом корпусе оказалось куда меньше, чем он мог вместить. Конечно, следовало радоваться, что погибших меньше возможного, а не больше. И Марат бы радовался – если бы все это не сходилось с теорией Федора Михайловича.

Марат понимал, что поиски информации через интернет займут слишком много времени, да и толкового доступа в Сеть на территории «Пайн Дрим» по-прежнему не было. Поэтому он сразу сделал ставку на Катрин.

На этот раз она ответила быстро, значит, он ее не разбудил. Но голос продюсера все равно звучал мрачно, Катрин даже не собиралась притворяться, будто рада этому звонку.

– С кем ты там уже поссорился? – осведомилась она. – Опять шантажировать будешь?

– Шантажировать не буду. А поссорился я с тобой.

– Что?.. Когда это?

– Примерно через пять минут.

– Марат, что ты несешь? Ты там что, бухать опять начал?

– Вот и меня интересует: что я несу? Причем на камеру и трезвый. Катя, какой дегенерат писал этот сценарий?

– Отлично, ему уже и сценарий не нравится! Ты, звезда моя, совсем капризный стал.

– Как еще я должен реагировать, если я людям рассказываю, что этот отель построили в девяносто девятом году, хотя по факту он намного старше?

Это был блеф. У Марата не нашлось бы никаких доказательств, что отель построили раньше указанного срока, были только домыслы страдающего старика. Но Майоров перестал бы себя уважать как артиста, если бы не смог произнести эту фразу с должным гневом и возмущением.

Нехитрый трюк сработал: в трубке повисла пауза. И это служило лучшим доказательством того, что он попал в точку. Если бы предположение оказалось совсем уж бредовым, Катрин взорвалась бы мгновенно, оценила бы интеллектуальные способности Майорова и пообещала урезать гонорар. Но теперь она молчала…

Потому что ей полагалось все знать. Вроде как это была работа любого продюсера, но не любой таким озадачивался, а Катрин – всегда. Прежде чем ввязаться в проект, она узнавала о нем все – вплоть до девичьих фамилий матерей здешних уборщиц. И то, что теперь она молчала, указывало, что всю правду Марату знать и не полагалось.

– Выкладывай давай, – поторопил он. – Тут не самые достоверные источники. Если я буду полагаться только на них, наслушаюсь ужасов, испугаюсь и убегу.

– И вот ты опять шантажируешь!

– Я? Будущее предвижу.

– Предсказатель хренов, – проворчала Катрин. – Кто тебе уже что ляпнул?

– А какая разница? Я интересуюсь только тем, что связано с моей работой. Я буду говорить людям, что «Пайн Дрим» был построен в девяносто девятом году, а это окажется брехней. О репутационных потерях когда-нибудь слышала?

– Слышала, что их не несут люди, которые проверяют факты, а не верят каким-то там слухам. «Пайн Дрим» был создан в девяносто девятом году, это никто не опровергнет. До него был «Акгюль», про который ты на камеру не говоришь ни слова.

– Что? – растерялся Марат. – Какой еще «Акгюль»?

– Так и знала, что ты ни черта толком не выяснил!

– Выяснил бы все – не звонил бы тебе. Рассказывай уже, раз начала! Ты же знаешь: беспокойный я, меня лучше в неведении не держать.

– Да уж, связалась на свою голову…

Так Марат и выяснил, что первый корпус отеля «Пайн Дрим» был когда-то отдельным отелем, построенным куда раньше современного комплекса.

Изначально эти места казались лакомым куском, на который претендовали многие, а получить не могли из-за близости заповедника. Но вот какая-то фирма немыслимым образом добыла разрешение на строительство. Потом местные чиновники раскаялись, разрешение собирались отозвать, но поздно: деревья на площадке уже вырубили, коммуникации и дорогу подвели. Отель продолжили строить – маленький, элитный и очень дорогой.

Вот только своих создателей «Акгюль» не озолотил. Отель пользовался популярностью у желающих отдохнуть на природе жителей больших городов Турции, но до международного уровня не дотягивал – слишком многого не хватало. Компания, которая по непроверенным, но весьма похожим на правду слухам сильно потратилась на взятки, оказалась на грани банкротства. Отель продали конкуренту – группе компаний «Саглам».

Те отель некоторое время не трогали. Себя он окупал и благодаря местному туризму, международный же рынок требовал иных масштабов. В восьмидесятом году «Саглам» лишь отремонтировала его, добавив детскую комнату и ночной клуб, однако принципиально это ничего не изменило. Отелю требовался крупный инвестор.

Такой инвестор нашелся почти через двадцать лет в лице российской компании, владеющей отелем и по сей день. Тогда были достроены еще два корпуса, а «Акгюль» снова отремонтировали, чтобы он не выделялся на общем фоне. Именно поэтому здания казались абсолютно одинаковыми. В две тысячи десятом году они вместе прошли реконструкцию, и единый облик отельного комплекса сохранился.

– То есть первый корпус действительно был в два с половиной раза старше остальных, – указал Марат.

– То есть первый корпус не единожды проходил реконструкцию и был осмотрен людьми, куда более квалифицированными, чем твои нынешние источники. Ты думаешь, я не знаю, где ты этого нахватался?

– А что, внезапно знаешь?

– Вчера вечером в интернете появилась статья, написанная якобы постояльцем отеля – о том, что в обрушении корпуса виноват не шторм, а состояние этого самого корпуса. И тут вдруг ты мне звонишь и начинаешь такие расспросы. Я теперь очень надеюсь, что ты не имеешь к этой статье никакого отношения!

Что ж, настойчивостью Федора Михайловича оставалось лишь восхищаться… Интересно, как он до интернета добрался? В поселок съездил? Скорее всего, ведь на территории отеля с этим по-прежнему были проблемы.

– Про статью я ничего не слышал, – признал Марат. – Но догадываюсь, кто ее написал. Тебе не скажу.

– А мне и не надо, это не моя проблема. Моя проблема – это ты. Точнее, можешь ею стать, но, надеюсь, не станешь. Как видишь, я ничего не скрываю, потому что нечего на самом деле скрывать.

– Тогда почему все это не включено в сценарий? Дай догадаюсь: его нужно было согласовать с руководством «Пайн Дрим».

– Нужно было, и мы согласовали. Это нормальная практика, Марат. Весь этот исторический экскурс с покупкой «Акгюль» людям на самом деле даром не нужен. Всегда найдутся желающие спекулировать на трагедии – такое уже произошло. Мы рассказываем о работе МЧС, а не выискиваем скандалы и интриги. Ну так что? Мы пришли к взаимопониманию?

– Пришли. От меня твоим нервам бутылка, когда вернусь.

– Свои нервы побереги, – хмыкнула Катрин и тут же посерьезнела: – Обиды и правда нет, потому что я догадываюсь, какая там сейчас обстановка. Думаешь, я просто так с вами не поехала? Нет, я в это даже окунаться не хочу, на местах больших трагедий всегда веет паранойей. Но вы уж не поддавайтесь, додержитесь. Мертвых мы не воскресим и трагедию не отменим, ты сейчас там, чтобы сделать для людей хоть что-нибудь хорошее.

* * *

Полина не любила обращаться за помощью даже к коллегам, а уж к священникам и подавно: ей казалось, что этим она просто перекладывает ответственность на других. Но порой обойтись своими силами нельзя, а тут еще и в команде оказался отец Гавриил, которого она всегда уважала. Поэтому в ресторане Полина сидела до тех пор, пока в зал не пришел священник.

Она сразу же созналась:

– Хочу присоединиться к вам за ужином и загрузить работой. Это большой грех?

– И не грех это вовсе, а очень даже благое дело, – рассудил отец Гавриил. – Потому что Господу служат не в рабочие часы, а до самой смерти. Что уже случилось?

– Я хотела поговорить о той женщине, которая сидит на берегу. Вы слышали о ней?

– Я видел, как ты с ней беседовала.

– Тем лучше.

За ними наблюдали, но этого и следовало ожидать, отец Гавриил всегда привлекал внимание. Полине это не мешало, она знала, что никто просто так не подойдет. Они лишь заняли дальний столик, чтобы их не подслушали случайно.

Там Полина и рассказала священнику о Елене. Женщина оказалась верной своему слову и продолжила дежурить на берегу. При этом оснований для того, чтобы вызвать медиков и увести ее насильно, не было. Елена нормально общалась с окружающими, не проявляла никакой агрессии, в нужное время ходила в ресторан, ела и пила, а потом возвращалась. Нельзя запретить ей находиться на пляже – это никому не запрещалось. И все же видеть ее там было жутко…

Отец Гавриил выслушал все это спокойно, возмущаться или бурно жалеть Елену он не спешил. Он лишь спросил:

– И что она там делает? Просто сидит?

– Нет, она… Она молится. Поэтому я и пришла к вам. Елена убедила себя, что все случившееся в ее семье – это наказание за ее проступки. В принципе, так делают достаточно часто: берут на себя несуществующую вину, чтобы придать горю хоть какой-то смысл.

– Но? Ты сейчас обязательно скажешь «но».

Полина не стала спорить:

– Но в случае Елены это усугубляется еще одним моментом. Она верит, что если будет молиться достаточно усердно, ее сын к ней вернется. Она не признает, что он умер и все уже кончено.

– А уже досконально известно, что он мертв?

– Нет никаких оснований считать, что он жив…

– Это не одно и то же, – покачал головой отец Гавриил. – Скажу честно, когда все идет хорошо, люди вспоминают о Боге куда реже, чем когда им что-то нужно. Но стоит случиться беде – и начинаются торги с Небом. Если я сейчас пойду туда и скажу этой женщине, что она ничего не добьется, она не поверит мне. Люди, испытывающие непередаваемую боль, хватаются за любое обезболивающее, независимо от того, какие могут быть последствия.

– Ну и что тогда? Просто позволить ей верить в то, что не случится?

– Оставить ее в покое хотя бы на некоторое время. Молитва, пусть даже начатая от отчаяния, дарует смирение. Проводя дни за таким занятием, эта женщина сама может успокоиться и принять волю Божию. Или отыщут тело ее сына, и это тоже поможет. Но прямо сейчас оставь право выбора за ней. Чем ей еще заниматься? Тихо плакать в своей комнате? Говорить с тобой? Но ты не в силах помогать ей круглые сутки, ты нужна другим. Я понимаю, что ты – натура деятельная, однако иногда нужно куда больше усилий, чтобы не делать что-то.

Полина не была уверена, что это действительно правильный путь, однако ничего лучше она все равно не предложила бы. Елена уже не стала ее слушать, она отклоняла советы психолога мягко, но решительно. Оставалось лишь надеяться, что со священником будет иначе, так ведь его нельзя затащить туда силой!

Значит, придется ждать. Полина не собиралась позволять этому ожиданию мучить себя. Она сделала для Елены все, что могла, но теперь настал момент отстраниться и позволить ситуации развиваться без участия психолога.

Уходить посреди ужина было неловко, поэтому она задержалась в компании отца Гавриила. И не только из вежливости: он являлся умным собеседником, не затрагивавшим религиозные темы без необходимости. Здесь Полина, вымотавшаяся за бесконечно долгий и мучительный день, по-настоящему отдыхала.

Полина даже расслабилась, но оказалось, что с этим она поторопилась. Когда ужин был закончен, она собиралась уходить, но отец Гавриил попросил ее подождать.

– Я хотел бы кое-что показать тебе, – пояснил он.

Священник достал из кармана смартфон, быстро что-то нашел и повернул экран к своей собеседнице. С яркой цветной фотографии на Полину смотрела большая счастливая семья. Из пяти человек, оказавшихся на снимке, она знала лишь одного, но мгновенно догадалась, что к чему.

Вот Боря – улыбается натянуто, но не потому, что несчастен, а потому, что он всегда ненавидел позировать на камеру. На руках он держит розовощекого младенца, а тому камера безразлична, малыш тянется к папе, на которого удивительно похож. Рядом с Борисом стоит невысокая, пухленькая, нежно красивая женщина, и вот она как раз улыбается искренне. К ней с обеих сторон прижались девочки-погодки, такие же золотоволосые, как она, но очаровательно объединившие в себе черты обоих родителей.

Полина знала, что внешне она осталась невозмутимой. А что она чувствовала сейчас – это ее личное дело.

– Красивый кадр, – только и сказала она. – Вы сделали?

– Я. Ты знакома с Тоней?

– Нет.

– А я очень хорошо знаю эту семью. Замечательная семья.

В этом сомневаться не приходилось, и Полина понимала, что должна радоваться за Борю. Радость действительно была – но мерцающая слабыми искрами на фоне урагана других эмоций, бушевавших сейчас в душе.

На фотографии действительно хорошая семья, хорошая цель, к которой Борис всегда стремился… А еще это могла бы быть их семья, если бы много лет назад они решили по-другому. Хотя какие «они»? В основном она. Тоня же, вон, сумела…

– Охотно верю, – кивнула Полина. – И что? Если вы на что-то намекаете – не надо, я слишком задолбалась сегодня. Говорите уже прямым текстом.

– Я всего лишь прошу тебя быть осторожней.

– Я ничего не делаю.

– И ничего не чувствуешь? – прищурился отец Гавриил. – Совсем?

Тут он ее подловил. Она чувствовала, потому что хотела чувствовать. Полина каждый день говорила с десятками людей о боли и потерях. Рассказывала, что после разорвавшейся связи с близкими остается рана, и это нормально, если такая рана болит и кровоточит. Больно, но нормально, время поможет. А пока боль очень остра, нужно держаться за оставшихся людей и любить, любить…

Она говорила об этом – и помнила, что ей любить некого, да и вряд ли у нее получится. Поэтому ей нравилось смотреть на Бориса, иногда говорить с ним, а думать о другой себе и о другом Боре, которые любить умели, они даже делали это легко. В такие моменты становилось легче, как будто и для нее не все потеряно…

Полина не подозревала, что это заметно со стороны. Но отец Гавриил оказался внимательней, чем она ожидала.

– Я ни в чем тебя не обвиняю, – вздохнул он, убирая телефон. – Я даже не сомневаюсь, что у тебя не было на него никаких планов. Но он слабее тебя, поэтому я вынужден просить тебя о сдержанности и осторожности.

– Он? Боря? Ай, перестаньте! Ему это надо даже меньше, чем мне, все давно закончилось!

– Вот тут ты не права. Я не очень много знаю о вашем прошлом – но знаю достаточно.

– Не думала, что Борис Доронин склонен к таким откровениям.

– Он рассказывал об этом Тоне, она – мне. Ну а я делаю свои выводы. Возможно, когда-то ты и любила его больше, чем он тебя. Но потом вы расстались, ты перегорела, от времени или от обиды… Но обида в любом случае была. Он же эту обиду нанес, а не получил, для него все сложилось иначе. Он тогда любил слабее, но не факт, что преодолел это. Бывают такие костры, в которых угли еще долго тлеют, даже когда пламя отгорело. Если их раздуть, огонь вернется. Вот я и прошу тебя: не надо раздувать.

Полина почувствовала, как глаза предательски защипало. Она отвернулась к окну, но за ним уже стемнело, и яркие огни внутри ресторана мешали увидеть сад.

– Я понимаю.

– Надеюсь на это, – мягко произнес отец Гавриил. – Если я скажу ему то же самое, он не согласится, начнет спорить – такой уж характер. Поэтому я и говорю это тебе, хотя не для тебя тут самый большой соблазн. Я понимаю, психологи любят рассуждать о том, что понятия «слишком поздно» не существует. Всегда можно сделать то, что хочется – прекрасный принцип. Но согласись, иногда действия становятся натужными, способными принести радость лишь на определенном этапе развития. Бросить все и отправиться путешествовать автостопом в шестнадцать лет – не то же самое, что в сорок. С любовью похожая история: она в каждом возрасте разная. В юности вы ныряли в нее с головой и сейчас тянетесь к этим воспоминаниям. Но если ты спровоцируешь Бориса бросить семью, вы все равно не вернете то, что у вас было.

– Еще раз – я понимаю это, – спокойно повторила Полина. – Я услышала все, что нужно, волноваться вам не о чем.

Отец Гавриил примирительно улыбнулся.

– Похоже, я несколько увлекся… Но я рад, что мы поговорили. Жизнь должна двигаться вперед, там тоже много прекрасного.

– Я пойду, пожалуй.

Ей действительно пора, Полина понимала, что долго не продержится. В других обстоятельствах она вынесла бы этот разговор достойней, но не теперь. Ее утомил сегодняшний день – и предыдущие. Да, она умела восстанавливаться, приучилась уже. Но нельзя полностью восстановиться при таком ритме работы, слишком многое навалилось.

Она понимала, что не сдержится, не сумеет сохранить спокойствие. Ей только и оставалось, что уйти подальше, чтобы ее не видели будущие пациенты. Для них она должна оставаться всеведущей и безупречной, им не нужно знать, что она тоже умеет плакать.

А не плакать было нельзя. Слезы рвались на свободу вместе с рыданиями, и сдерживать их Полина не собиралась. Это всегда последнее дело… опасное даже. Невыплаканные слезы способны обратиться чем угодно – и печалью, и опухолью, и болезнью. Тело и душа неразрывно связаны, и слезы становятся самой простой материальной формой для душевной боли.

Полина уже неплохо изучила сад, поэтому знала, куда нужно идти. Она забралась подальше от людей, в темноту, в дурманящий аромат ночных цветов. Уже там, где фонари были отключены ради экономии, она опустилась на лавку и позволила себе разрыдаться. Рот все равно пришлось зажимать ладонью, чтобы не получилось слишком громко, но это ничего, по-своему привычно…

Слезы вытягивали из сознания все те мысли, от которых она обычно отстранялась. О чужих судьбах. О собственных неудачах. О высоком и отчаянном плаче младенца в темноте. О пьяных от счастья юноше и девушке, которые только-только поженились и не могли представить, что однажды расстанутся. Полина не пыталась удержать эти мысли или изменить их. Она просто позволяла им проплывать мимо, а себе – грустить о них.

Слишком поздно порой становится, да… И это не страшно, если утерянное удается заменить новым. Борис сумел, у него все прекрасно – его дома ждут четыре любящих человека. Она не сумела, потому что сама, кажется, любить разучилась. Но и это еще не конец, она все еще нужна многим как психолог – даже если не нужна как Полина Розова.

Она знала, что срыв не унесет всю боль, облегчит только. Этого Полина и ждала, когда у нее неожиданно появилась компания.

Полина была уверена, что никого в этой части сада нет, но тут из темноты выскользнул Майоров. К такому психолог оказалась не готова, она попыталась прийти в себя, заглушить рыдания, прикинуть, как много он способен разглядеть сейчас. Когда позволяешь себе побыть слабой, нельзя по щелчку пальцев снова стать сильной, а она все равно пыталась…

Вот только он от нее этого не ждал.

– Я понимаю, что я сейчас лишний, а уйти все равно не получилось.

– Что-то часто мы с вами стали встречаться! – Полина заставила себя улыбнуться. Она еще надеялась свести все к шутке.

– Раньше это действительно было случайно, теперь – нет, я за вами следил, не скрою.

– Зачем?

– Хотел поговорить, но это теперь не важно. Завтра поговорим. Можно, я вам кое-что покажу? Прозвучало странно, но, думаю, вам нужно отвлечься.

Эта встреча продолжала идти непредсказуемо, и у Полины никак не получалось понять, как реагировать. После сильных слез чуть кружилась голова – а может, это от необходимости так резко собраться и снова играть роль. Хотелось отказать ему, чтобы все побыстрее закончилось, но Полина подозревала, что если она сейчас останется одна в темноте, станет только хуже.

– Умеете вы заинтриговать, показывайте!

Марат подал ей руку. Касаться его почему-то не хотелось, но головокружение при столь скудном освещении прогулкам не способствовало. Полина лишь надеялась, что все это не сведется к примитивному соблазнению со стороны популярного артиста, которому обычно не отказывают. Вот тогда она рисковала кое-кого покалечить…

Но Майоров оказался умнее, он не пытался затащить ее в ближайшие кусты. По аллее они дошли до спуска к морю, там свернули в сторону и скоро, миновав увитую цветами арку, оказались перед большими подвесными качелями. В прошлом это место наверняка пользовалось популярностью: здесь были установлены миниатюрные фонарики, на деревьях висели световые гирлянды. Однако сейчас, в дни траура, ничего не работало. Сияли только крупные южные звезды, пьяняще пульсировали ароматами цветы, совсем близко шуршали мягкими крыльями крупные мотыльки.

Днем с этих качелей можно было наблюдать за морем, а ночью – смотреть на усеянное бриллиантами небо, которое казалось бесконечным. Спокойное, вечное небо, на фоне которого все представало такой мелочью…

Полина устроилась на качелях, Майоров сел рядом с ней, обнял за плечи. Это было не лишним: с моря веяло прохладой. Он осторожно придал качелям движение, и звезды вздрогнули, затанцевали над ними…

– Мне не хочется говорить, – признала Полина. – Я просто попрошу по возможности не сводить этот вечер в пошлость, хорошо?

– Шутите, что ли? Мы тут с вами сейчас сидим, как те ежик и медвежонок из старого мультфильма… Более асексуальную ситуацию я и представить не берусь!

Полина тихо засмеялась, хотя почувствовала, что слезы вернулись с новой силой. Их все-таки нужно было выпустить. Но здесь, в темноте, под светом звезд и с теплом другого человека так близко, это оказалось на удивление легко.

И все было бы прекрасно, если бы в памяти кривым осколком не засело проклятое «слишком поздно»…

Глава 6

Сколько выдерживает сердце

Вчерашний вечер пошел не по плану, но это было даже к лучшему. Марат искал Полину, чтобы еще раз обсудить теории Федора Михайловича – уже с поправкой на то, что удалось узнать об истории отеля. Да, все рассказанное Катрин было вполне логичным и мыслей о преступлении не вызывало. И все же причин для беспокойства хватало: почему новые владельцы старательно пытались отстраниться от истории с покупкой «Акгюль»? Почему отель вообще переименовали? Действительно ли восстановление первого корпуса прошло хорошо – или только по документам?

Но когда он увидел Полину, плачущую на темной аллее, сразу стало ясно, что теориям заговора придется подождать. Девушка не смогла бы сейчас на этом сосредоточиться. Марат не представлял, что там у нее случилось, однако на мелочь это не тянуло.

И он… Он никому не признался бы в этом, особенно Полине, но он рад был увидеть ее такой. Не потому, что ей было больно – этому он как раз сочувствовал. Просто боль, глубокая и настоящая, доказывала, что Полина действительно человек. Вроде как это и так было понятно… Она даже объяснила ему, как умудряется быстро восстановиться после погружения в чужое горе.

Но одно дело – услышать на словах, другое – увидеть настоящие чувства, пульсирующие под маской холодного профессионализма. Слова нынче и роботы плести умеют. А Полина тем вечером была не роботом, не ожесточившейся стервой – она была обычным человеком, которому приходится тащить на себе слишком много – и который иногда не выдерживает.

Марату следовало уйти. Развернуться до того, как она его заметила, оставить ей право на уединение в горе. А он почему-то не сумел, ему захотелось помочь. Тут он еще и удачно про качели эти вспомнил… Уютный уголок нашел не он, эта заслуга принадлежала ассистентке режиссера, которая оказалась Галей – он все-таки выяснил ее имя путем сложной сети наводящих вопросов. Днем на качелях проходили съемки небольшого эпизода, и Марат отметил для себя, что неплохо будет показать это место Полине. И вдруг все сошлось…

Они и правда больше ни о чем не говорили. Она просто прижималась к нему, плакала, и он чувствовал, как девушку бьет мелкая нервная дрожь. Марат пытался согреть Полину, и, кажется, у него получалось, но этого все равно было недостаточно. Ему оставалось лишь ждать, быть рядом, хотя он обычно предпочитал действовать! А еще он терпеть не мог женских слез, что таить… Когда рядом с ним плакала женщина, он быстро находил способ успокоить ее, рассмешить, и всем становилось легче.

Однако все тот же незнакомый инстинкт подсказывал: Полина сейчас смеяться не будет, его потуги пошутить покажутся жалкими и неуместными. Поэтому Марат заставил себя молчать, глядя то на небо, то на свою спутницу. А она… Она будто пропиталась за эти дни чужими слезами, забрала их у других людей, носила в себе, сколько могла, чтобы теперь выпустить на волю.

Поздней ночью он проводил ее до номера и ушел, а утром, конечно же, искал. Марат подозревал, что после вчерашнего она будет отсыпаться, но Полина себе такого не позволяла. Она пришла в ресторан все так же рано, собранная, улыбчивая, и о вчерашнем срыве напоминали лишь припухшие веки.

Он понятия не имел, как себя вести, и был рад, когда она сама кивнула на стул за своим столиком.

– Приятно видеть, что у вас все в порядке, – признал он.

Марату было куда привычней обращаться к людям на «ты» – если он встречался с ними хотя бы пару раз. Это не имело никакого отношения к возрасту или к искренней дружбе, просто так уж в его профессии принято.

Но здесь действовали несколько иные правила. Дело было в Полине – в ее холодной собранности, ее ведьминском спокойствии. А еще дело было в «Пайн Дрим» – бывший храм развлечений превратился в храм памяти и скорби. Марат ни на секунду не забывал, сколько людей погибло здесь всего несколько дней назад. Это волей-неволей подталкивало к сдержанности.

– Спасибо, – улыбнулась ему Полина. Слабо, зато искренне.

– Да не за что… Я был рад, что оказался рядом.

– Не оказались рядом, а следили, насколько я помню? – хитро прищурилась она. Из окна пробивался белый свет утреннего солнца, в котором ее зеленые глаза казались светлее, чем обычно.

– Ну да… следил.

– Не могу сказать, что я к такому привыкла – или что это мне льстит.

– Но это было не сталкерство ради сталкерства, – поспешно уточнил Марат. – Я хотел поговорить про отель… Помните наш разговор? После встречи с Федором Михайловичем?

Он видел, что и ее слова старика не оставили равнодушной. Полина была профессиональным психологом, она умела отличить человека, поддавшегося паранойе, от человека, способного рассуждать здраво. Ее отношение значило для Марата даже больше, чем сами слова.

Правда, лезть в это слишком глубоко Полина не хотела: у нее не было на такое времени, многие в отеле ждали ее помощи. Сошлись они на том, что историю отеля узнает Марат, а Полина поговорит с каким-то другом, работающим сейчас на завалах. Ее друг точно должен знать, была конструкция ветхой или нет.

Теперь Марат пересказал ей все, что выяснил у Катрин. Полина слушала внимательно, не перебивала и не пыталась сделать вид, что ей все равно. Она хмурилась, явно обдумывая что-то, но когда Марат закончил, с пояснениями не спешила.

А он никогда терпением не отличался, он поторопил почти сразу:

– Ну так что? Говорили вы со своим знакомым?

– Во-первых, предлагаю перейти на «ты», раз уж мы активно обсуждаем вопросы, с работой никак не связанные, – предложила Полина.

– Поддерживаю.

– Во-вторых… да, я с ним говорила. Он признает, что руины достаточно хрупкие, если можно так сказать, их нужно постоянно укреплять, чтобы они самих спасателей не завалили.

– Вот! Ну вот же! – оживился Марат.

– Поспокойней, пожалуйста, на тебя и так половина зала смотрит.

Полина оказалась права. Сегодня они встретились за завтраком чуть позже, чем обычно, и зал оказался не пустым. Вынужденные постояльцы отеля занимали все новые и новые столики, ресторан заполнялся мерным гулом голосов.

Многих не волновал не только Марат, а вообще все вокруг. Они смотрели вперед и, кажется, ничего не видели. Они не ходили к общим столам сами, ели то, что приносили им другие, и вряд ли даже задумывались о том, что делают. Они существовали по инерции, будто ожидая момента, когда им наконец позволят проснуться. Глядя на них, Марат невольно вспомнил, как плакала вчера Полина… за них и плакала. Они-то не могли.

Но были и другие отдыхающие, вполне бодрые. Они как раз наблюдали за Маратом, женщины и мужчины, все – с разным выражением. Они вряд ли могли расслышать, что он говорил, но голос действительно повышать не стоило.

– Мой друг вполне логично объяснил состояние завалов, – отметила Полина. – Он не считает, что с отелем было что-то не так.

– Если бы все было очевидно, преступление заметили бы сразу! Просто есть намеки, которые нужно проверять… А ты видишь тут хоть намек на проверку? Об этом и речи не идет. Если полиция не занялась этим сразу, то уже и не займется.

– Может, и занималась, просто до нашего приезда.

– Короче, пока все это очень сомнительно, – признал Марат. – Я бы хотел снова поговорить с этим дедом. Вдруг он подскажет, что способно стать по-настоящему весомым аргументом?

– Так поговори, он будет рад обсудить эту тему.

– Я его давно уже не видел… И если честно, я бы хотел, чтобы ты выступила в роли переводчика, что ли…

Обычно у Марата не было проблем в общении с людьми, он мог наладить контакт с кем угодно. Но случай с Федором Михайловичем – особый. Старик остался жив, он даже не пострадал – и все равно рядом с ним как будто висело ощущение смерти. Да, чужой, но всегда готовой к новым жертвам… Марат боялся ляпнуть лишнего, сказать нечто такое, что снова подтолкнет немолодого мужчину к безумной ярости.

Полина тоже это понимала.

– Пожалуй, ты прав… Прямо сейчас я не могу его искать.

– Так прямо сейчас и я не могу – съемки продолжаются. Вечером можем попробовать… Слушай, а это нормально вообще?

Полина сидела возле окна и наблюдала за цветами, окружавшими ресторан плотным кольцом. А вот у Марата, устроившегося напротив нее, открывался великолепный вид на зал ресторана. Поэтому Майоров первым заметил нечто странное – не пугающее, но настораживающее на уровне тех самых инстинктов, которые в «Пайн Дрим» неожиданно обострились и приобрели особое значение.

Завтрак в отеле шел своим чередом, люди выбирали блюда у общего стола и возвращались к своим столикам. Лишь один человек никуда не спешил: худенькая девочка лет четырнадцати. Она стояла с подносом в руках, на подносе уже была глубокая миска, тарелка с булочками, стакан сока и чашка кофе. Девочке полагалось нести все это к столику, чтобы не удерживать такую тяжесть на весу, а она просто застыла. Как игрушка, у которой неожиданно кончился завод.

Люди не обращали на нее внимания, как будто она вдруг превратилась в одну из колонн, поддерживающих потолок. Они обходили ее – кто молча, кто с ворчанием, а кто демонстративно задевая, хотя места для прохода хватало. Девочка же не реагировала ни на упреки, ни на оскорбления. Ее лицо оставалось ничего не выражающим, как у манекена. Глаза, широко распахнутые и устремленные в никуда, медленно наполнялись пеленой слез.

– Это ведь плохо, да? – прошептал Марат.

– Это очень плохо, – напряженно ответила Полина, тоже заметившая девочку.

– Я ее видел раньше, она с психологами сидела… Ты с ней работала?

– Я не работаю с детьми, не мой профиль.

– Да? А какой профиль у того, кто оставил ее в таком состоянии?

– Человек – это не игрушка, которую можно за пять минут починить. Нам сейчас нужно не спорить, а увести ее отсюда как можно скорее, потом разберемся с остальным. Она вот-вот сорвется…

Но увести ее они не успели – девочка сорвалась раньше. Они только-только начали вставать, чтобы не спугнуть ее, как маленького загнанного в угол зверька. И вот тогда девочка приподняла поднос чуть выше, а потом изо всех сил швырнула на каменный пол.

Был грохот, дребезжание металла, звон стекла – и все это такое гулкое, оглушительное в тихом утреннем ресторане. Отлетел в сторону металлический поднос. Разбилась на крупные белые осколки миска, оказавшаяся в луже молока и размякших хлопьев – забавных кругляшков, похожих на миниатюрные пончики. Стакан превратился в прозрачные айсберги, проглядывающие в оранжевом море сока. Чашка кофе оказалась самой мстительной: она разлетелась на части у ног девочки, обжигая кожу горячим напитком, оставляя на память кровавый порез.

Но девочка будто не заметила ни грохота, ни крови, ни устремленных на нее взглядов. Она прижала обе руки к голове, словно закрываясь от града невидимых пуль, и крикнула:

– Почему никто не говорит мне, что происходит?!

– За мной, – коротко скомандовала Полина.

Могла бы и не говорить, Марат и сам не остался бы на месте. Он видел, что толпа уже приходит в себя после первого шока и раздражается, злится, готовится выкрикнуть какую-нибудь глупость. Наверняка обвинить и отчитать. Подростки многими воспринимаются как существа, которых можно без стеснения отчитывать, пока они еще не стали «полноценными» людьми. Марат не понимал до конца, что происходит с этой девочкой, но чувствовал: если на нее успеет обрушиться рев оскорбленной грохотом толпы, станет намного хуже.

Вот поэтому он подошел к ней одновременно с Полиной, накинул на плечи девочке собственную байковую рубашку – он вышел из отеля рано, до того, как утренняя прохлада отступила к близким горам. Девочке вряд ли было холодно, но она тут же закуталась в эту байку, как в одеяло. Полина стала с одной стороны, Марат – с другой, и втроем они направились к выходу.

Лазарет располагался в том же здании, что и ресторан. Заправлял там всем турок средних лет, с трудом изъясняющийся по-английски, а на русском знающий только слово «нет». Он выглядел сонным в любое время суток и старался сделать все, чтобы его не перехватили в кабинете. Не было его на месте и сейчас, и никто не знал, где его вообще носит. Но он и не понадобился: Марат просто взял у пожилой медсестры перевязочные материалы. Полина в это время отвела девочку на открытую террасу и вместе с пострадавшей устроилась на плетеном диванчике.

К возвращению Марата девочка смогла лишь сообщить, что ее зовут Марго, а больше ничего – она рыдала на груди у Полины, словно только этого и ждала все дни. Когда Марат видел ее в библиотеке с другим психологом, она вела себя иначе: нервно улыбалась, отводила взгляд, но оставалась собранной.

Изменилась и Полина. Сейчас, общаясь с ребенком, она уже не казалась профессионально безупречной, достаточно мудрой, чтобы не поддаваться страстям и знать все тайны мироздания. Она что-то шептала на ухо девочке, гладила ее одной рукой по волосам, а второй набирала сообщение на смартфоне. Марат сначала не понял, зачем ей это понадобилось, а потом Полина повернула телефон к нему, и он прочитал: «Ее мать зовут Лариса Сухова. Иди к спасателям и узнай, что с ней стало. Будут выпендриваться – спроси Бориса Доронина».

Марат лишь кивнул и поспешил уйти, ему так было даже легче – точно знать, что от него требуется, чтобы помочь. Девочка его ухода, кажется, даже не заметила.

Полина оказалась права: спасатели на контакт не шли. Они прекрасно знали, кто такой Майоров, и в этом была проблема. Им почему-то казалось, что вся жизнь Марата сосредоточена вокруг кино, соцсетей и безмозглой погони за хайпом. Если он что-то спрашивает, это нужно для скандала – и никак иначе!

Ему пришлось вызывать спасателя, на которого указала Полина. Им оказался хмурый бородатый здоровяк, который выглядел так, будто последнюю неделю основу его рациона составляли битые кирпичи. Ему Марат тоже не понравился, и он не собирался этого скрывать. Но он все же позвонил кому-то и дал ответы, а на остальное Марату было плевать – к неприязни незнакомцев он относился точно так же, как к слепому обожанию своих фанаток.

Когда он вернулся на террасу, девочка окончательно успокоилась, она лишь жалобно всхлипывала, прислонившись к Полине. Полина же успела аккуратно перебинтовать ей ногу.

– Узнал? – коротко поинтересовалась она.

– Что с моей мамой? – встрепенулась девочка.

– Она… в больнице, – уклончиво ответил Марат. Он не был уверен, что нужно сообщать всю правду, потому что правда эта была неприятной.

Девочка посмотрела на него так, будто он ее ударил:

– Вы опять? Опять будете рассказывать мне, что мама поправится и все будет хорошо?! Опять одно и то же?!

– Тихо, тихо, – успокоила ее Полина. – Марат так делать не будет. Он расскажет все, что узнал, слово в слово.

Идея по-прежнему казалась ему сомнительной, но он решил довериться Полине. Мать этой девочки лежала в реанимации – она оказалась среди тех немногих, кто выжил после обрушения первого корпуса, да и то потому, что находилась в пристройке. Впрочем, сложно было сказать, что ей повезло. Травмы оказались очень серьезными – переломы, ушибы, повреждение многих внутренних органов… В первые сутки врачи даже сомневались, что она выживет, теперь сомнения отпали. Но сказать, что с этой женщиной «все будет хорошо», – явное преувеличение.

Девочка, к удивлению Марата, успокаивалась. Она не радовалась, нет, но она уже не выглядела так, будто вот-вот расплачется. Когда Марат закончил, заговорила Полина, не позволившая паузе затянуться:

– Все эти медицинские термины, по большому счету, означают нехитрые, хоть и неприятные вещи. Твоя мама обязательно выживет, жизни уже ничто не угрожает. Но ее ожидает долгая и трудная реабилитация. Все то, что сейчас перечислил Марат, поправимо. Придется потерпеть, помочь ей, но это лечится. Когда твоей маме станет чуть лучше, ее перевезут в Россию, и вы с отцом вернетесь вместе с ней. Дальше лечение пойдет в наших больницах, и ты сможешь ее навещать. Приготовься к тому, что маме понадобится помощь, что из-за боли она иногда будет вести себя неприятно – это не навсегда…

Полина долго говорила с ней, а Марат уже не вмешивался, просто слушал. Неловкость сковывала его еще некоторое время: привычная вера в то, что детям такое не рассказывают, мешала успокоиться. Но он наблюдал за Марго и видел, что ей становится лучше. Это было важнее всего.

Когда за девочкой наконец пришел насмерть перепуганный, слабо представляющий, что нужно делать, отец, Полина поговорила и с ним. Когда все закончилось, Марат уже отчаянно опаздывал на съемки, телефон в кармане не смолкал, но Майоров просто отключил звук. Ему не хотелось сейчас убегать, он собирался проводить Полину до соседнего корпуса, в котором ей сегодня предстояло работать.

– Почему вообще так произошло? – спросил он. – Ты говоришь, что не работаешь с детьми, но только ты и помогла ей…

– Потому что я помогала ей как взрослой. С подростками это скользящая грань, ее легко упустить. Беда Марго еще и в том, что она выглядит младше своих шестнадцати…

– Сколько ей?!

– Вот именно, – слабо улыбнулась Полина. – Не ты один купился. Хотя отмечу, что мои коллеги на такую отговорку не имеют права. Так вот, объяснение «все будет хорошо» применимо только в утешении совсем маленьких деток, да и то если шанс на это «хорошо» есть хоть какой-то. В случае подростков абстрактные утешения лишь усиливают тревогу. Со взрослыми то же самое. «Все будет хорошо» – фраза нейтральная. Но когда тебе ее повторяют в критической ситуации, кажется, что правда настолько ужасна, что она тебя раздавит. Неизвестность пугает, подключается воображение – и вот результат. Мать Марго не просто попала в больницу, она не выходила на связь много дней. Как после этого поверить во «все будет хорошо»?

– Ее отец мог бы разузнать все, что узнал я, – заметил Марат.

– Он, скорее всего, знал, у родственников есть право запроса. Чего он не знал, так это способа сообщить своей дочери правду. И он, наблюдая за психологами, подключился к всеобщему флешмобу «Все будет хорошо». Марго держалась, сколько могла, но ее срыв все равно был закономерным.

– Правда получилась не очень утешительная…

– Но это уже не нейтральные фразы, а факты. С фактами можно работать, – пояснила Полина. – Бороться со страхом через действие. С людьми нужно говорить, вот как я считаю, а не оглядываться на возраст и какие-то там правила.

– Зря ты с детьми не работаешь. В роли заботливой матушки ты смотрелась вполне гармонично!

Это была шутка. Задумывалось как шутка – и прозвучало как шутка, уж что-что, а интонации Марат подбирать умел. Вот только Полина смеяться не спешила. Она напряглась, помрачнела и торопливо бросила ему:

– Мне нужно идти, я и так задержалась. Увидимся… когда-нибудь потом.

Сказала это – и ушла, скрылась в отеле, оставив Марата в полнейшем замешательстве.

* * *

Территорию опасных работ превратили в какой-то проходной двор, и это безумно раздражало.

Борис понимал, что все на самом деле не так плохо, что настроение у него изначально было паршивое, как и всегда в эти дни, и уже на настроение наложилось остальное. Но легче от этого не становилось. Мало ему было работы, так еще и дополнительные сложности появились…

Сначала заявился Майоров и стал требовать закрытую информацию. Его послали подальше, а он не уходил. Звезда же! Звезды, видите ли, не ходят, куда их посылают. Борис подумывал вышвырнуть его вон, но решил не обострять. Майоров ссылался на просьбу Полины, и его слова вполне могли оказаться правдой. Борис заметил, что в последнее время эти двое начали больше времени проводить вместе. Это его не касалось – и все равно бесило.

Потом ближе к полудню явился Орхан Саглам. Хотя ему лучше было бы сидеть в номере в обнимку с кондиционером – выглядел он откровенно плохо. Директор отеля сильно потел, бессмысленно пытался стереть пот уже мокрым насквозь платком и постоянно прикрывал лицо рукой как козырьком. Он тяжело дышал, глаза покраснели – похоже, от недосыпа, да и нервный тик никуда не исчез.

Турок с трудом забрался вверх по обломкам, по той дорожке, которую обустроили спасатели. Оказавшись на краю ямы, в которой шли работы, он чуть не рухнул вниз, и Борису пришлось его поддержать.

– Вы зачем здесь? – хмуро поинтересовалась спасатель.

– Я хотел бы посмотреть…

– Это не лучшее шоу. Шли бы вы к себе.

– Я бы хотел посмотреть, – упрямо повторил Орхан, снова проводя по лбу дрожащей рукой. – Пожалуйста.

Он не обязан был просить. Он мог бы приказать, устроить скандал, привлечь охрану… Но он этого не делал, и Борис решил, что на тропу войны лучше не торопиться.

– Что именно вы хотите увидеть?

– Их… Я хочу увидеть погибших туристов. Вы сегодня достанете какое-нибудь тело, да?

– Мы работаем над этим.

– Можно я посмотрю?

– Что уж там… смотрите, только не мешайте.

Борис отвел директора в сторону, туда, где Орхан не путался под ногами и не рисковал в любой момент свалиться им на голову. Несложно было догадаться, что появление турка нравится не всем спасателям… да никому не нравится! Просто некоторым было все равно, для них директор не имел значения. А некоторых он раздражал, и молчали они лишь потому, что слишком уважали Бориса.

Чуть позже об Орхане позабыли все. Им наконец удалось сдвинуть перекрытие, разломившееся прямо в воздухе на три крупные плиты. Под ним обнаружились тела двух женщин – опознаваемые в основном благодаря одежде. Слишком уж сильно их придавило, сжало вместе, исказило так, что уже и лиц не найти.

– Давайте носилки побольше! – решил Борис. – Будем вместе доставать, пускай медики разъединяют!

Он такое уже видел – и видел многое похуже. Он научил себя отстраняться от этого, думать о телах как об особо ценном и хрупком грузе. Но не как о живых, нет… А Орхан так не умел. Он ни на секунду не забывал о том, что вот это – его гостьи, женщины, которые приехали в его отель за отдыхом и удовольствием, но уж точно не за тем покоем, который получили.

Это зрелище не прошло директору даром. Когда Борис снова вспомнил о нем и пошел проверить, как он, Орхана колотило настолько сильно, что сам он спуститься вниз уже не мог, пришлось снова ему помогать. Директор прошептал что-то на турецком, потом вспомнил, где находится, и сказал:

– Благодарю. Вы герои. Мне нужно идти…

– Не приходите сюда больше, – попросил Борис и добавил: – Это не ваша вина. Подозреваю, что вас все равно будут винить, так всегда бывает. Но стихия – такая штука… Нельзя подготовиться ко всему.

– Да, да… Вы правы. Спасибо.

Борис подумывал довести немолодого мужчину до лазарета, однако от этого Орхан решительно отказался. Директор так и ушел, шатаясь, как пьяный. Борис проследил за ним взглядом, убедился, что его перехватили охранники, а потом вернулся к работе.

Больше они тел не нашли, отвлекаться было не на что, разбор завалов проходил спокойней. Это, как ни странно, не слишком радовало. На такой жаре с поиском погибших лучше было не затягивать. Да и потом, монотонная работа освобождала путь для ненужных мыслей, которые сами собой неслись к Полине и Майорову.

Что вообще держит этих двоих вместе? Фанаткой Полина никогда не была, не только его, вообще ничьей – у нее и времени-то не хватало на телевизор! Или она поддалась обаянию этого клоуна уже здесь? Человек с обложки журнала, вечно ухоженный, в отличие от покрытых пылью, уставших спасателей… Тоже не ее стиль. Но люди ведь меняются – и она могла измениться.

Вроде как его это не касалось, а Борис все равно чувствовал закипающую злость. У Полины ведь муж есть, она кольцо носит. Если он, Борис, должен постоянно думать о семье, то и она должна. И он обязан намекнуть ей на это – как друг, разумеется.

Правда, он без труда догадывался о том, куда будет послан. Вежливо, конечно, в фирменном стиле Полины, так, что он сначала пойдет, а опомнится уже в пункте назначения. Дружеские беседы в чистом виде вряд ли могли помочь, тут требовалось нечто большее.

В обеденный перерыв Борис не пошел в ресторан. Он направился к небольшой площадке, где можно было получить ограниченный доступ в интернет. Пускали туда не всех, и Борис этой привилегией чаще всего не пользовался, а сегодня вот пришлось.

Он успокаивал себя лишь тем, что никто ничего не узнает.

Как только он подключился к Сети, на экран тут же полетели значки непрочитанных сообщений. В основном они были от Тони – фото, видео и звуковые. Она рассказывала, чем занимались дети, у кого были проблемы со стулом, но уже все в порядке, кто выучил две новые буквы… Борис просмотрел все это по диагонали, прикинул, какой реакции от него ожидают, понял, что любая реакция приведет к немедленному видеовызову, и решил пока затаиться. Позже, перед выходом из Сети, можно будет послать Тоне какой-нибудь смайлик с сердечком, чтобы она просто не успела отреагировать. Пока же Борису предстояло заняться делом, перерыв не вечный.

О Марате Майорове он изначально знал немного, да и то потому, что артисты получали неоправданное внимание. Теперь же Борис искал личное, подробности, штрихи к портрету – и находил больше, чем ожидал.

Его это обрадовало, но лишь в первые минуты. Потом злость вернулась и усилилась. Майоров оказался даже большей тварью, чем предполагал Борис. И этот человек заслужил внимание Полины? Втерся к ней в доверие? Неужели она не могла проверить его биографию – все же на виду!

Хотя нет, Полина бы не стала. Это не в ее правилах. Она привыкла видеть лучшее в людях и вряд ли догадалась бы, что совсем недавно сотворил ее новый знакомый. Но ведь для такого и нужны друзья: чтобы вовремя раскрывать глаза.

Борис сделал пару скриншотов самых скандальных статей, едва не забыл отправить Тоне сердечко, а потом покинул площадку и вернулся к работе. Он знал, что днем разыскивать Полину бессмысленно – она занята с постояльцами и не станет отвлекаться даже на серьезный разговор. Поэтому он ждал вечера.

Но вечером ему стало не до того. Часа в четыре он заметил проблесковые огни: к главным воротам спешила «Скорая». Причем настоящая, а не очередной служебный автомобиль, предназначенный для перевозки найденных тел.

Заинтригованный, Борис направился к основной парковке и успел застать момент, когда Орхана Саглама на носилках грузили в машину. Директор отеля был без сознания, он вообще казался мертвым, но простыня накрывала его не полностью, значит, шанс спасти его оставался.

Рядом сновал его сын, парень сердито раздавал указания врачам на турецком, но когда все было готово, не поехал с отцом в город. Ясин лишь наблюдал, как за автомобилем закрываются ворота, и испуганным не выглядел.

За отъездом следила небольшая толпа. Полины здесь не было, но другие психологи пришли, и Борис даже слышал их разговор.

– Что это с ним?

– Говорят, сердце прихватило…

– От жары?

– Ну, к жаре-то он привычный! От всего этого.

– Вот уж не думала, что бизнесмены такими сентиментальными могут быть…

– Вряд ли он сентиментальный. Но то, что здесь творится… Говорят, он на убитых ходил смотреть, представляешь? Даже самое черствое сердце выдерживает не так уж много… Не все так точно.

Через пару часов эту версию подтвердили официально. У Орхана Саглама случился сердечный приступ. И пока уважаемый директор не придет в себя, выполнять обязанности в отеле будет его сын – Ясин.

* * *

В какой-то момент Полина еще сомневалась, нужно ли тревожить Федора Михайловича. Его состояние только-только удалось стабилизировать, любое возвращение к опасной теме могло серьезно навредить. Но произошедшее с Орханом Сагламом заставило ее действовать решительней.

Сердечный приступ директора после того, как он увидел погибших туристок, ничего официально не доказывал. И все же Полина перестала бы уважать себя как психолога, если бы поверила, что опытный и, по слухам, жесткий управленец так впечатлился из чистой сентиментальности. Другое дело – если у него были причины считать себя виноватым в том, что случилось с этими женщинами.

Но если она просто сомневалась, то Майоров счел случившееся стопроцентным доказательством. От немедленного поиска Федора Михайловича его смог удержать лишь режиссер, который напомнил, что они, вообще-то, не погулять в этот отель приехали.

Они с Полиной договорились поискать старика вечером, когда освободятся, но случилось неожиданное.

Из города пришла печальная новость: в больнице скончалась невестка Федора Михайловича. Трагедия стала не первой, многих выживших извлекли в таком состоянии, что за их будущее никто не мог поручиться. Однако в этом случае чувство грома среди ясного неба оказалось для семьи вполне оправданным. Их ведь не раз заверяли, что молодая женщина выберется, все не так уж плохо, и вдруг – смерть…

Это стало для пожилых супругов двойным ударом. Они не просто лишились близкого человека, они теперь боялись каждого нового звонка. Что, если им сообщат, что умер и внук? Что тогда? Какой смысл вообще держаться?

Естественно, в тот вечер обсуждать теории заговора стало бы кощунством. Даже Майоров это понял, он больше не лез, затаился. Полина хотела помочь старикам оправиться, но с ними уже работали другие психологи, узнавшие обо всем первыми, ее содействие не требовалось.

Новый шанс на беседу, когда и она, и Майоров были свободны, появился лишь на следующий день. Но тогда не было уже Федора Михайловича. В номере оставалась только его жена, вмиг постаревшая, как будто потухшая, безразличная ко всему. Когда спросили, где ее муж, пожилая женщина не стала интересоваться, зачем он понадобился и кому. Она давала ответы, как машина: монотонно и коротко.

– Он ушел гулять. Утром.

– Он не говорил, когда вернется?

– Нет.

Полина сильно сомневалась, что в таком состоянии Федор Михайлович направился бы просто гулять – но тем хуже. Им нужно было найти его как можно скорее и уже не только ради обсуждения отеля.

С такими сложными случаями она обычно предпочитала справляться сама, даже коллег с собой не звала, а теперь вот радовалась, что Майоров рядом. Он оказался не совсем таким, как она ожидала. Полина пока не разобралась, как так получилось, но в нем не ощущалось и тени самолюбования, присущего людям столь высокого уровня популярности. Была пресыщенность жизнью, которая порой оборачивалась неприязнью к людям, но до цинизма она пока не дошла. Майоров признавал свои достижения, но при этом не считал себя избранным, он понимал, что именно на людях держится его будущее, они дают ему возможность заниматься любимым делом. Он снисходительно относился к своим фанатам, его не впечатляло буйное преклонение. Однако он был способен искренне стремиться к помощи тем, кто в ней нуждался.

Ну и то, что он был рослым, крепким, сильным мужчиной, сейчас успокаивало. Полина ведь пока не знала, как Федор Михайлович отреагирует на стресс такого уровня – не зря же он предпочел держаться подальше от собственной жены!

Мог ли он напасть на кого-то из сотрудников отеля? Очень даже, особенно на кого-то из руководства. Мог ли он напасть на Полину? Это не так вероятно, но тоже возможно, он ведь уже обращался за помощью – а психолог не помогла. Если он не сообразит, что это никак не повлияло бы на судьбу его невестки, то попытается выместить злость на Полине. Может ли он навредить себе? Этот вариант казался Полине наименее вероятным. Федор Михайлович относился к людям, которые на боль реагируют действием, меняя мир до последнего. Самоубийство – это лишение себя всех иных путей влияния на реальность. Если бы у него никого не осталось, он бы мог пойти на это, но его внук все еще был жив.

Найти пожилого мужчину следовало в любом случае, и хорошо, что Майоров согласился помочь.

– Похоже, у тебя была ссора с режиссером? – спросила Полина. – Или мне показалось?

– Большинство известных мне режиссеров общаются так, что даже пожелание доброго утра у них выглядит как скандал с вызовом на дуэль. Не обращай внимания.

– Ты же знаешь, что не обязан помогать мне, если это угрожает твоей карьере?

– Кто кому помогает? – искренне удивился Майоров. – Как говорит одна моя знакомая Катя, единственная угроза моей карьере – это я. Слушай, ну какой юркий дед! Куда он мог запропаститься?

То, что Федора Михайловича не оказалось на основных аллеях, напрягало. Раньше он тоже держался сам по себе, но в основном оставался на виду. На пляже неизменно дежурила лишь светлая фигурка Елены, отпугивавшая, как призрак, всех остальных. Возле рухнувшего корпуса работали только спасатели. На узких дальних аллеях попадались неспешно прогуливающиеся туристы, но старика среди них не было.

Наконец у одного из поваров им удалось выяснить, что Федора Михайловича видели возле дорожки, ведущей к заповеднику. Это было не страшно, Полина и сама любила там гулять. Но именно сегодня такой выбор места ей не понравился, и она ускорила шаг.

Заповедник дела людей не интересовали. Он был неизменно прекрасен в солнечном свете, спокоен, расслаблен. Здесь пахло соснами и теплой корой, иногда – пряным морским ветром и цветочной сладостью. Среди кустов стрекотали насекомые, над ветвями порхали с чириканьем маленькие птички. Лучи, пробивавшиеся сквозь густую хвою, ложились на плечи тяжелыми горячими пятнами. Тропинки, протоптанные отдыхающими, были пусты.

– Федор Михайлович! – позвала Полина. – Вы слышите? Вы не могли бы подойти сюда? Нам нужно обсудить нечто важное.

Она почти злилась на своих коллег. Почему они бросили его без присмотра, если уж взялись помогать? Понятно, что и других пациентов тут много… но не все же в таком состоянии! Хотя вряд ли она имела право на эту злость: она тоже не осталась рядом с пожилыми супругами.

Откуда-то издалека послышался высокий, отчаянный детский плач. Полина невольно вздрогнула, замерла, хотя прекрасно знала, что не нужно. Просто это давно не случалось днем… Вдруг это вообще не то, что она подумала?

– Что с тобой? – удивился Майоров.

– Ты слышал что-нибудь?..

– Ничего особенного… Ты о чем именно?

– Да нет, ни о чем… Голос послышался.

– Голоса точно не было, – уверенно заявил ее спутник.

Конечно, не было. Просто она опять поддается своим демонам. Знает их, а все равно поддается. Полина уже привыкла к такому по ночам, но днем крик давно не возвращался. Это тревожный сигнал, который пока мог подождать – найти старика сейчас важнее.

Майоров заметил его первым – увидел светлый силуэт среди темной листвы.

– Там кто-то есть. Не гарантирую, что это наш дед-ниндзя, но очень похоже.

– Федор Михайлович! – крикнула Полина.

Фигура впереди вздрогнула – значит, зов как минимум услышали. Посторонний вообще не должен был реагировать на чужое имя, он мог бы пойти дальше или пояснить, что его приняли за другого. Однако тот, кто двигался впереди, резко сорвался на бег.

– Это ведь нехорошо? – мрачно осведомился Майоров.

– Совсем нехорошо…

Он побежал первым, Полина последовала за ним. Они оба двигались быстро – и уж точно быстрее старика. Они должны были вот-вот догнать его, и он понимал это. Федор Михайлович резко свернул и скрылся за темно-зеленой стеной молодых сосен. Полина побежала в ту же сторону, но была вынуждена остановиться, едва миновав деревья.

Все они оказались на обрыве. Просто Федор Михайлович стоял ближе всего – на самом краю. Полина и Майоров остановились в нескольких шагах, чтобы случайно не спугнуть старика.

Море в этот день было мирным, оно безмятежно плескалось внизу, словно желая доказать: оно безопасно! Но угрожало ведь не оно, угрожала высота – и клыки острых темно-коричневых камней внизу. Именно поэтому на калитке, ведущей в заповедник, висела табличка, предупреждающая, что прыгать в воду строжайше запрещено.

Только вряд ли Федор Михайлович помнил об этом. Он выглядел усталым и откровенно больным. Полине не сразу удалось перехватить его взгляд, но когда все-таки удалось, это ничего не изменило. Старик смотрел на нее – и как будто не видел.

– Что это с ним? – тихо спросил Майоров.

Полина жестом велела своему спутнику молчать. Она сейчас обращалась только к старику и смотрела тоже только на него.

– Федор Михайлович, что вы здесь делаете? Вы далековато зашли. Вы заблудились? Давайте мы проводим вас обратно в отель, ваша жена беспокоится!

Никакой реакции. Старик все так же стоял на месте, чуть пошатываясь. Это могло быть стрессом, но, опять же, совершенно несвойственным тому Федору Пешкову, психологический портрет которого Полина для себя уже составила. Он казался пьяным – однако не до конца, он только вел себя странно, никаких привычных внешних признаков опьянения она не находила. Все это можно было обдумать позже, сейчас Полине требовалось во что бы то ни стало отвести его от обрыва. Она видела, что Федор Михайлович рискует упасть из-за первого же неловкого движения. Да и то, что он прибежал именно сюда, внушало определенные опасения.

Боковым зрением она видела, что ее спутник остается предельно напряженным, как натянутая тетива. Майоров был готов сорваться с места, перехватить старика, оттащить в сторону. Но чтобы это стало возможным, Федору Михайловичу нужно отойти от края обрыва хотя бы чуть-чуть.

Полина терпеть не могла ложь, особенно эмоциональную. Ложь работает легко, но чаще всего оставляет травму и сбивает доверие. Поэтому психолог предпочитала иметь дело с фактами. Однако сейчас был не обычный сеанс – и она готова была пойти на крайние меры.

– Федор Михайлович, мы ведь оказались здесь не просто так, мы вас искали! Сегодня звонили из больницы, ваш внук пришел в сознание, вы с женой можете немедленно ехать к нему!

Упоминание внука действительно сработало, но иначе и быть не могло: Федор Михайлович должен был отреагировать на судьбу самого дорогого человека на свете. Он и отреагировал: посмотрел в глаза Полине уже осознанно, прошептал что-то неслышно, одними губами, а потом развернулся и прыгнул со скалы.

Полина не ожидала такого. Никак, и мысли не допускала! Поэтому она замерла в шоке, надеясь, что это лишь иллюзия, все не так, не может быть так…

А вот Майоров не растерялся. Он все-таки побежал вперед, оттолкнулся ногами от выступа – и тоже полетел вниз. Полине показалось, что на миг время вокруг них остановилось. Она так четко видела эту секунду, этот образ: летящий черный силуэт на фоне бьющего в глаза солнца. А потом миг закончился – и Майоров сорвался.

Оцепенения больше не было. Полина почувствовала, как ее душу сжимает ледяная хватка ужаса, однако ужас этот был деятельным, заставляющим держаться за надежду, даже когда все уже закончилось.

Полина подбежала к краю обрыва, на ходу доставая из кармана телефон, посмотрела вниз. Мягкие волны, добираясь до камней, завивались, пенились, не позволяя увидеть, есть ли кто-то внизу… Кто-то живой. Мертвых тел на камнях она тоже не видела, и это сейчас было главным.

Дозвонившись до спасателей, Полина рассказала о двух живых людях, случайно упавших с обрыва. Непременно живых, она в этом точно уверена. Нужно просто помочь им скорее – здесь недалеко…

Она знала, что спасатели доберутся сюда минут через десять-пятнадцать. Она не готова была ждать даже столько, ей следовало спуститься. Полина понимала, что за обоих упавших должна беспокоиться одинаково, но признавала, что один из них сразу же отошел на второй план. Ей было куда страшнее, чем она ожидала, и этот ужас, абсолютный, почти звериный, мешал мыслить здраво. Ей казалось: если она не увидит, что Майоров жив, прямо сейчас, она и сама умрет… Ну не мог же он погибнуть вот так глупо, когда она стояла в двух шагах! Оставляя ее на всю жизнь с воспоминаниями о черном силуэте.

Купаться на диких берегах строжайше запрещено, как и прыгать в море. Но люди не были бы собой, если бы следовали разумным запретам. Неподалеку от обрыва уже протоптали дорожку к крошечному каменному пляжу.

Полина не знала, каким чудом не упала, не сорвалась. Ее это не волновало, она даже не запомнила толком, как добралась до пляжа. Девушка замерла на линии прибоя, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди. Она боялась звать, понимая, что не получит ответ. Она до рези в глазах всматривалась в сияющую от солнца воду, опасаясь увидеть дрейфующие на поверхности окровавленные тела – и надеясь различить движение.

Надежда оправдалась. Сначала усилился плеск воды, а потом, огибая камни, появился и человек – плывущий сам и удерживающий на плаву другого человека. Полина бросилась ему навстречу, на мелководье. Здесь соленая вода помогала, и Полина смогла поддержать старика, пока Майоров пытался отдышаться.

Марат почти не пострадал. Его руки были изодраны о камни, но более серьезных ран Полина не видела, да и взгляд Майорова оставался ясным. Похоже, это как раз тот случай, когда судьба балует шальных: прыгнув с немыслимой высоты, Марат вошел в воду умело, удачно, и вреда это ему не причинило.

Федору Михайловичу повезло куда меньше. Полина уже видела глубокую, залепленную мокрыми волосами рану у него на голове, заметила, как болтается плечо, как неестественно вывернута рука. Даже к лучшему, что он потерял сознание и ничего не чувствует…

Но старик все еще жив! Он не должен был выжить – с такими травмами он утонул бы за считаные минуты. Вот только Майоров не дал ему этих минут, он сразу же оказался рядом. Поэтому старик дышал, когда его осторожно вынесли на берег. Он дышал, когда его передали спасателям, а Полина судорожно обнимала Майорова – так сильно, что он начал показательно опасаться за целостность ребер. Она не обращала на его шуточки внимания, ей сейчас нужно было держаться за него, чтобы убедиться, что все обошлось, он действительно рядом, его не забрала темная вода, чтобы вернуть через несколько дней едва опознаваемым телом.

Старик дышал, когда спасатели оказали ему первую помощь, остановили кровь, зафиксировали сломанные кости и понесли носилки с ним наверх, обратно к отелю, где уже дожидалась машина «Скорой».

А по пути в больницу он дышать перестал.

Глава 7

Люди открываются нам с разных сторон

За прыжок со скалы Марат заплатил на удивление дешево: всего-то пара неглубоких порезов на руках и синяк на плече. Могло получиться и по-другому… могло и совсем печально. Но ему повезло: помня уроки плавания, полученные еще лет пять назад перед крупной ролью, он нырнул очень удачно, да еще добрался до глубины, там опасных камней не было.

К Федору Михайловичу судьба не была благосклонна. Он расшибся то ли о воду, то ли о камни – в этом будут разбираться эксперты. Когда Марат нашел его, он уже истекал кровью. Майоров сделал для старика все что мог, поддерживал его до последнего, но от спасателя к тому моменту уже ничего не зависело. Оказалось, что с такими травмами можно было лишь прожить чуть дольше, не отправившись на дно, а вот остаться в живых – нельзя.

От этого было горько, и думал Марат лишь о том, что не сумел спасти. А о собственной возможной печальной участи не думал. Зачем? Все же обошлось!

Зато за него об этом подумали другие.

Катрин полчаса орала в трубку. Марат толком не слушал, он как раз переодевался, поставив смартфон на громкую связь, и включился в разговор, лишь когда продюсер пожелала добавить этот эпизод в документальный фильм. Марат честно сказал, что ему все равно.

Режиссер тоже поорал, но скорее для приличия. Когда он узнал, что у Катрин претензий нет, он задал себе вполне справедливый вопрос: мне что, больше всех надо?

Фанатки Марата, услышав о случившемся, сочли своим долгом выразить кумиру восхищение. И беспокойство. И сделать пару многозначительных намеков. Марат раздал очередную партию автографов, поблагодарил за беспокойство и сделал вид, что намеков не понял.

Ну и конечно, была Полина. Он редко интересовался чьим-то мнением относительно собственной судьбы, но ее мнение оказалось важным – неожиданно важным для него. Там, в заповеднике, он прыгнул за стариком не ради нее, о ней он тогда вообще не думал. Но когда все закончилось, ему вдруг стало важно, как к этому отнесется она. Он помнил, как отчаянно Полина обнимала его на берегу – кажется, синяк все-таки остался… Но то было первое впечатление. Обдумав все, она могла бы изменить свое отношение.

Когда на Марата орала Катрин, поздравляя с почетным званием героического идиота, ему это было глубоко безразлично. Но если бы такой же трюк попробовала провернуть Полина… это оказалось бы неприятно, и что-то важное, не до конца понятное ему исчезло бы навсегда.

Полина не вопила. Она рассматривала Марата глазами цвета сосновой хвои и улыбалась. Она не собиралась обсуждать случившееся, он не выдержал первым, спросил:

– И что должен означать этот взгляд?

– Это было важное открытие о тебе. Оно, признаюсь, за гранью всего, что я могла предположить.

– Что я умею плавать? – попытался отшутиться Марат.

Но Полина не согласилась переходить на шутливый тон, оставаясь серьезной.

– Нет, что ты способен прыгнуть. Ты не раздумывал там, просто сделал, и все.

– Да уж, мои интеллектуальные способности по этому поводу уже оценили…

– Интеллект тут ни при чем, – покачала головой Полина. – У тебя не было времени думать, это была мгновенная реакция. Это, скорее, показатель моральных качеств. Ты мог умереть, но все равно рискнул, чтобы спасти кого-то.

– Да ладно тебе! Сама же говоришь, что я просто не успел понять.

– Разумом – нет, но подсознание оценивает риски куда быстрее. В тебе есть способность поставить на кон собственную жизнь. Если честно, я бы не хотела, чтобы ты так рисковал, и мне тоже хочется злиться на тебя и обвинять тебя. Но я понимаю, почему ты не мог иначе.

Марат себя героем не считал, и все же ему нравилось то, что она сумела понять. Забавно даже… Он, еще недавно чуть не потерявшийся в череде сыгранных ролей, вдруг увидел себя настоящего, отраженного в зеленых глазах. Приятное открытие.

А больше приятных открытий не осталось.

Вместе с Федором Михайловичем исчезла надежда узнать, что он считал ключевыми уликами, что мог подсказать. И вроде как это произошло случайно… Он попытался покончить с собой после известия о смерти невестки, такое кого угодно сломает. Но Марат, как и Полина, не верил, что речь действительно идет о самоубийстве.

Во-первых, старик боролся до последнего. Катрин, скорее всего, была права, это Федор Михайлович запустил в соцсети новость о том, что отель рухнул не случайно. Значительного результата его неумелая диверсия не принесла, однако она доказала, что он готов искать разные пути. Даже если бы он потерял всех – у него осталось бы желание отомстить. Да и потом, всех он не потерял, его внук все еще был жив! Федор Михайлович не покончил с собой после гибели одного внука и сына – но решился на это из-за смерти невестки? Версия сомнительная.

Во-вторых, Марат ведь видел его в тот день, старик явно был не в себе. И его состояние больше напоминало наркотический транс, чем эмоциональное потрясение. Марат уже сказал об этом медикам, забиравшим Федора Михайловича, и собирался лично проследить за тем, чтобы вскрытие провели как надо.

Но сейчас это не помогло бы, и Марат решился на пусть и некрасивый, но единственный доступный теперь шаг. Он отправился к вдове.

Полину Майоров с собой не позвал, зная, что она это не одобрит. А ссориться с ней сейчас не хотелось – как и портить впечатление о себе. Марат и сам бы, может, сомневался, если бы не узнал о близком отъезде вдовы.

После смерти мужа на пожилую женщину было страшно смотреть, оставлять ее одну никто бы не рискнул. Поэтому ей предстояло отправиться в ту же больницу, где сейчас лежал ее внук. Она присматривала бы за ним – а врачи присматривали бы за ней. Марат считал это правильным решением, но именно оно разрывало последнюю связь с возможным наследием Федора Михайловича.

Майоров встретился с вдовой на парковке – она сидела на чемоданах в ожидании автомобиля. Марат даже растерялся, не зная, как начать разговор. Но пожилая женщина облегчила ему задачу, она подошла сама.

– Это ведь вы пытались спасти Федю? Спасибо…

– Я, – кивнул Марат. – И мне очень жаль, что у меня не получилось. Я хотел сказать вам, что он не пытался покончить с собой. Я знаю, что болтают всякое, я там был и могу подтвердить: он упал случайно.

Этого Марат говорить не планировал, все получилось само собой, но теперь он понимал, что такие слова должны были прозвучать. Родственникам самоубийц всегда тяжело: остается так много вопросов, на которые никогда не найдется ответов, и чувство вины, которое невозможно заглушить. Пожилой женщине и так досталось, ей не нужны выжигающие душу мысли в стиле «Что было бы, если бы я…»

– Люди всегда болтают, – горько усмехнулась вдова. – Это не остановить. Но мне не важно, что они говорят о нем. Я знаю, что Федя никогда бы так не поступил со мной. Упасть случайно он мог… Он в последнее время почти не спал, стал очень рассеянным… Разве могло быть иначе?

– Не могло, – согласился Марат. – Мне кажется, если бы он собирался, вы бы знали… Он же ничего такого не говорил?

– Нет, нет… Этого бы никогда не случилось. Федя готов был воевать со всем миром, только не с самим собой. Он в последнее время мог думать только о мести, даже понимая, что некому мстить.

– Что именно он говорил?

Но тут вдова его разочаровала:

– Я не слушала… Я очень обижалась на него за такую болтовню. Знала, почему он не мог иначе, и все равно обижалась. Но это не было жалобами… Да что уже говорить? Все, кто общался с Федей хотя бы раз, знают, что он никогда бы так не поступил. Вы, та девушка-психолог, которая ему помогала, Александр…

Марат, поверивший, что разговор можно сворачивать, насторожился.

– Какой Александр?

– Зотов Александр, – пояснила вдова. – Очень хороший человек… Один из директоров тут, кажется, я не знаю его точную должность. Сначала Федя к нему приставал со своими глупостями, помните, на собрании еще? Но Александр добрый человек, он понимает, что такое горе отца и деда. Он мне сейчас помогает до больницы добраться, он Федю до последнего успокоить пытался… Он, как и вы, сказал, что это не самоубийство, а трагическая случайность… Что ж теперь… Это мое лето трагических случайностей…

Марат оставался с ней рядом до тех пор, пока не прибыл автомобиль. Потом помог вдове уложить чемоданы в багажник, закрыл за ней дверцу, долго смотрел вслед. Майоров не представлял, что она чувствует и как будет жить дальше. Он лишь надеялся, что она справится – каким-то чудом.

Его же мысли с Федора Михайловича переключились на Александра Зотова. Поверить, что бизнесмен решил изобразить доброго самаритянина просто так, не получалось. Почему он следил за стариком? Здесь было очень много страдающих людей – и скорбящих тихо, и обвиняющих весь мир открыто. А Зотов оставался рядом с тем, кто вполне обоснованно говорил о проблемах его отеля, да еще и в соцсети написать об этом умудрился.

Потом вдруг умерла невестка Федора Михайловича, которая вроде как не должна была умереть, и старик в течение суток решил прыгнуть со скалы. Да, от этого веяло теорией заговора на уровне шизофрении. Но ведь и принять это за совпадение не получалось – слишком уж четко все сошлось…

Полина была права: неизвестность раздражает больше всего. Терпеть это Марат не собирался, он сразу же отправился искать Зотова. Выполнить эту задачу оказалось несложно – крупная округлая фигура директора просматривалась издалека.

Зотов в эти дни большую часть времени проводил в кабинете, но утром и вечером старался беседовать с оставшимися постояльцами, выяснял, что им нужно, не в силах ли он чем-то помочь. Опытный коммерсант понимал: однажды эти люди уедут и все-таки напишут о своем опыте. Он хотел, чтобы жаловались они только на стихию, но уж никак не на руководство отеля.

Директор тоже заметил Марата издалека, заулыбался, направился навстречу.

– Господин Майоров, здравствуйте! Давно вас не видел, а вы за это время из кинозвезды в супергерои успели переквалифицироваться! Восхищаюсь вами!

Марат внимательно наблюдал за ним, пытаясь поймать хоть один многозначительный взгляд или натянутую улыбку, призванную скрыть враждебность. Но нет, Зотов радовался ему, как обретенному после многолетней разлуки старому другу.

– К сожалению, сделать то, чем можно было бы искренне восхищаться, мне так и не удалось, – вздохнул Марат.

– Не вините себя. Если бы мы были властны над судьбой, жизнь стала бы намного легче, да?

– Если уж кого благодарить, так это вас – за то, что вы помогли бабушке воссоединиться с внуком. Я хотел поговорить с ней перед отъездом, и она очень вас хвалила. Упомянула, что вы много общались с Федором Михайловичем перед его смертью.

– Не было такого! – возмутился Зотов, но быстро взял себя в руки и снова заулыбался. – Простите, громковато получилось… Я жалею, что не общался с ним больше, потому что тогда, возможно, сумел бы что-то изменить. Но на самом деле мы не общались. Может, это она и имела в виду? Что мне следовало бы поговорить с ним?

Выход из роли был быстрый и едва заметный – но он был, уж в таком Марат разбирался. Теперь Зотов снова смотрел на собеседника с искренним беспокойством, словно они сейчас делили одну трагедию на двоих.

И все-таки по какой-то причине Федор Михайлович интересовал его больше, чем следовало. Перед трагедией Зотов разговаривал со стариком. А может, еще что-то произошло? Ведь не зря же Федор Михайлович выглядел одурманенным… Нет, за судебной экспертизой определенно нужно будет проследить. Хотя если за всем стоит Зотов, он сумеет замести и этот след.

– Мне пора идти, – кивнул ему Марат. – Еще раз спасибо за все, что вы делаете.

– О, это взаимно! Не пропадайте, господин Майоров, – усмехнулся Зотов. – Будем сотрудничать, и тогда у нас, глядишь, и получится что-нибудь толковое.

* * *

Когда Борис нашел Полину, она работала. Полина, в отличие от других психологов, не пыталась обустроить временный кабинет и принимать людей в порядке живой очереди. Она ходила по территории отеля и каким-то непостижимым, одной ей понятным способом определяла тех, кому нужна ее помощь. Так, по крайней мере, казалось Борису.

Сейчас она беседовала с семьей, только-только вернувшейся с опознания тел. Две женщины средних лет плакали, прижимались друг к другу, но Полину слушали. А она, как всегда собранная и невозмутимая, мягко им что-то объясняла, повторяла, если надо, осторожно касалась их рук.

Борис не представлял, что можно сказать в такой ситуации. Слова – штука дурацкая, никогда они ничего не исправят! Поэтому он терпеть не мог моменты, когда приходилось сообщать о чьей-то смерти или общаться с родственниками погибших. Но у Полины все получалось, профессию она выбрала правильно.

Разговор вышел долгим и снова успешным. Под конец мужчина и одна из женщин перестали плакать, да и вторая быстро успокаивалась. Они кивали Полине, похоже, благодарили ее. Прощаясь с ними, она выглядела все такой же уверенной и спокойной. Только когда они ушли, позволила себе выдохнуть, чуть сгорбиться, прикрывая глаза рукой, и стало понятно, насколько сильно она вымоталась.

Полина отошла в сторону и устроилась на ближайшей лужайке – села по-турецки на изумрудную траву. Дорожки были далеко, с трех сторон лужайку закрывали лианы, оформленные в живую стену при помощи металлических прутьев. На лианах росли крупные рыжие цветы, похожие на очень большие вытянутые колокольчики.

Борис выждал для приличия пару минут, потом подошел поближе. Он сорвал оранжевый цветок и тоже опустился на траву. Полина вроде как не открывала глаза, казалось, что она вообще спит сидя. Но Борис не сомневался, что она прекрасно знает, кто сейчас рядом с ней.

– У меня бабка жила на юге, я часто ездил к ней, – сказал он, вертя в руках рыжий цветок. – Там такие лианы просто так росли, никто за ними не следил. Мы, мелкие совсем, обрывали цветы, надевали на пальцы и притворялись, что это когти. А название цветка я так и не узнал, хотя видел его еще не раз.

Полина приоткрыла один глаз и покосилась на рыжий цветок.

– Кампсис, – подсказала она.

– Вот! Кто такое упомнит?

– Я помню.

– Ну, ты-то понятно, ты все на свете помнишь!

Она наконец открыла оба глаза и посмотрела на собеседника.

– Боря, я не отказываю тебе в праве зваться цветоводом-энтузиастом, но подозреваю, что пришел ты не за этим. И не для того, чтобы поделиться внезапно нахлынувшими воспоминаниями о детстве у бабули. Ты практичный человек, тебе что-то нужно. Что?

– Разговор есть, просто неприятный, вот и пытаюсь… подсластить пилюлю.

Это было не совсем правдой. Разговор предстоял неприятный, но в то же время желанный. Злорадный по-своему. Сочетание оказалось непривычным: Борису было неловко о таком говорить, он предпочитал решать проблемы другими методами. И все же сегодня эти знания, которые оставалось облечь в слова, тоже были оружием. Пожалуй, слова не всегда бесполезны…

Он и так долго медлил, потому что в отеле слишком многое случилось. Но вот это «слишком многое», включая смерть пожилого туриста, еще больше сблизило Полину с клоуном. Борис не мог этого допустить – потому что она, даже перестав быть близкой, оставалась другом. Как только он проговорил про себя эту причину, стало легче.

– Если ты подаришь кому-то кампсис, а потом ударишь этого человека кирпичом по голове, запомнится только удар по голове, – рассудила Полина. – Так что заканчивай со вступлением, переходи к сути.

Она снова собралась, снова была такой же спокойной, как при разговоре с плачущей семьей. Борису это не слишком понравилось, но отступать уже некуда.

– Как много ты знаешь о нашей новой звезде?

– О Майорове, что ли? – уточнила Полина.

– О ком же еще? У нас тут, слава богу, пока не медийный парад!

– Знаю ровно столько, сколько нужно. И просто для справки: определение «звезда» я нахожу слишком эмоциональным и даже пошловатым. Я знаю о Марате то, что он талантливый артист и хороший человек. Это тот минимум информации, с которым я готова двигаться дальше.

– Ну, про его умение фиглярствовать рассуждать не буду – я в таком не разбираюсь. – Борис надеялся, что злорадство, все же проскользнувшее наружу, не стало очевидным. – А вот насчет хорошего человека я бы на твоем месте не торопился! Я тут глянул его биографию…

– Зачем? – прервала Полина. Без раздражения прервала, с легким любопытством. Она смотрела на Бориса так, словно он был хомяком, который внезапно выскочил на дорожку и принялся жонглировать червяками. Это раздражало, но поддаваться Борис не собирался.

– Потому что я знал: сама ты этого не сделаешь, да и с интернетом тут беда. Поля, ты ведь знаешь, что все еще дорога мне.

– И при чем тут Майоров? Наша с ним связь слабее, чем ты вообразил.

– Вот не сказал бы… Ты слушать будешь или нет?

– Подозреваю, что служебный интернет вам оставлен совсем не для этого, но слушать все равно буду.

Уже что-то… Борису пришлось сделать очередное усилие над собой, чтобы продолжить. Он чувствовал себя базарной бабой, распространяющей сплетни, – такого он раньше не делал. Хотелось вообще махнуть на все рукой, вызвериться, отпустить. Но когда он вспоминал, как клоун шатался по аллеям с Полиной в обнимку, злость придавала Борису нужную решительность.

Полина умна, но и она может обмануться. Клоун каким-то образом создал себе репутацию героя. Борис ни на секунду не сомневался, что Майоров не прыгнул за стариком в море, а упал случайно, но доказать это было невозможно.

Борис начал собирать информацию о Майорове просто для того, чтобы знать, с кем имеет дело. Люди ведь открываются с разных сторон, и то, что клоун здесь притворился героем, не отменяет всего, что он делал раньше. Доронин подозревал, что за Майоровым, как и за остальными подобными звездунами, тянется шлейф скандалов и интриг. Но реальность превзошла даже его ожидания.

– Твой новый друг до недавних пор был человеком семейным… Ты знала?

– Мы о таком не говорим, – пожала плечами Полина. – И не думаю, что мне это будет интересно прямо сейчас.

– Нет, а ты послушай, послушай!

Такие клоуны, как Майоров, насколько было известно Борису, обычно до старости оставались холостыми. Может, для имиджа это было полезно, кто их поймет? Но Майоров оказался исключением, он женился пусть и не рано, но до тридцати.

Его избранницей оказалась коллега по театру, такая же мало кому известная актриса, как и Майоров в то время. Поскольку ни один из них еще не был настоящей звездой, свадьба стала их личным делом, которое с чистой совестью проигнорировали журналисты. Вскоре у пары родился ребенок – через пять месяцев после свадьбы, что вполне могло стать одной из причин создания ячейки общества.

И ребенок оказался инвалидом.

– Там что-то генетическое, – пояснил Борис. – Точный диагноз я не помню, в какой-то из статей был… Но разве это важно? Общая суть в том, что у ребенка серьезная задержка физического и умственного развития.

Майоров семью не бросил – показательно, как виделось Борису. В основном за ребенком следила мать, отказавшаяся ради этого от собственной карьеры. Майоров же предпочитал пропадать на съемках, потому что это наверняка было куда интересней, чем слушать ночами детский плач. Этот момент Борис подчеркнул особенно, прекрасно зная, как такое повлияет на Полину. Но она не порадовала – осталась такой же безмятежной, как прежде, словно и не поняла намек.

О ребенке Майоров вспоминал, когда приходило время попиариться. Он фотографировался с малышом, давал интервью и скромно принимал всеобщее восхищение собственным мужеством.

Спустя пять лет они с женой решились на второго ребенка, и… малыш родился таким же. Тут Борису хотелось подчеркнуть, что генетический дефект наверняка был виной Майорова. Всем ведь известно, что артисты, особенно по молодости, и пьют как не в себя, и таблетки принимают, и колются… Это должно было произойти с Майоровым, подорвать ему здоровье так, что платить за грехи папаши пришлось двум маленьким детям.

Но ничего из этого Борис не сказал, потому что доказать не мог, а домыслы Полина не любила. Он просто продолжил историю.

Появление второго ребенка-инвалида наверняка стало серьезным испытанием для супругов, однако они не расстались. Сложно было представить, что творилось за закрытыми дверями их квартиры, но на публике они оставались все той же счастливой парой. Он – великолепный и ухоженный. Она – очевидно уставшая женщина, которую стилисты пытались превратить в красавицу, и у них почти получалось, однако это натужное «почти» портило все дело.

Майоров продолжал набирать очки на больных детях. Он рекламировал благотворительный фонд, помогающий таким, как они. Он участвовал в ток-шоу, считался экспертом. Его не раз называли образцовым отцом, им восхищались.

А незадолго до того, как старшему ребенку исполнилось тринадцать лет, жена Майорова подала на развод. Тогда идеальный муж и отец вмиг куда-то испарился. Майоров нанял лучших адвокатов, которых его жена себе позволить не могла. Он добился, чтобы заседание проходило в закрытом режиме. Он хотел быть перед камерами лишь идеальным, и как только журналисты начали на него порыкивать, он тут же обозначил для них черту дозволенного.

– Ты не знаешь, чего он хотел или не хотел, – указала Полина.

– Ну все же очевидно!

– Нет. Тут ничего не очевидно.

– Да? А то, что он бросил своих детей – как тебе?

Адвокаты Майорова постарались на славу, никто так и не узнал, какие звучали показания, чего хотели стороны. Бывшие супруги скупо признали, что не сошлись характерами, и попросили уважать их право на личную жизнь.

Их развели, детей оставили с матерью. Ксения Майорова никогда не называла сумму алиментов, которую присудили бывшему мужу. Но не раз намекала, что финансовая помощь была далеко не звездная. И то, что жизнь ее отныне стала очень скромной, лишь доказывало это. Однако открыто жаловаться Ксения не пыталась и несла свою ношу с удивительным достоинством.

Майоров же после развода решил, что отыграл роль отца-героя сполна. Он больше не появлялся рядом с собственными детьми и даже не говорил о них. Когда его спрашивали напрямую, скучает ли он по малышам, он цеплял идеальную улыбку и дружелюбно, будто бы доверительно сообщал, что на эту тему беседовать не готов.

– Он просто вычеркнул их из своей жизни, – завершил рассказ Борис. – Он-то явно не бедствует! Насколько я понимаю, чем больше проектов, тем больше денег, так у этих клоу… артистов устроено. А его жена с детьми получила старую «трешку» – и все! Он платит ровно столько, сколько нужно по суду. Думаю, процент высчитывается из его официального заработка, он же к какому-то там театру приписан… Это копейки, сама понимаешь.

– Ты снова додумываешь.

– Поля, перестань! Уже то, что ты его защищаешь сейчас, доказывает, что я тебе вовремя все рассказал. Играть на публику он умеет, не скрою. Но насколько гнилым внутри нужно быть, чтобы бросить собственных детей? И жену, раз уж на то пошло. Она же половину жизни на уход за детьми положила – и всегда за ними ухаживать будет, это не изменится. Какое право он имел ее бросать? Есть же элементарная порядочность! Не важно, чего ему там захотелось – свободы или большой любви. Не мальчик уже, ответственность есть!

Борис ждал, когда Полина снова его перебьет. Она попытается спорить, доказывать, что Майоров не такой на самом деле, – и этим признает, что действительно попалась на крючок. Даже она не совершенна и не защищена от обаяния этого клоуна, поэтому кто-то должен был помочь ей!

Но она молчала и слушала, на домысел больше не указывала. Наконец Борис признал, что толку от спора не будет, и замолчал, глядя на собеседницу исподлобья.

– Порадовало давно забытое ощущение? – полюбопытствовала Полина. – Хотя, подозреваю, не забытое даже, а незнакомое.

– Ты о чем? Какое еще ощущение?

– Сладостное чувство шестнадцатилетнего подростка, который всех победил в интернете.

– Ты издеваешься, что ли?

– Нисколько. Мне жаль, что ты в это влез. Не следовало, я не уверена, что готова была узнать о тебе так много.

– Обо мне? – поразился Борис.

– Рассказывая о другом, мы рассказываем и о себе тоже, даже если это по долгу службы. А ты не по службе – тебе хотелось, и это делает твои откровения еще ценнее.

– Это были не мои откровения, при чем тут вообще я?

– Ты получаешь определенную информацию – и решаешь, какую ее часть сообщить. Ты расставляешь акценты. Ты выбираешь самое возмутительное, жестокое, характеризующее Майорова как человека. Ты выбрал историю его семьи.

– Поля, он бросил двух детей! Инвалидов! Отжал у женщины, которая ему доверяла, максимум денег! Просто вычеркнул родных из жизни и отправился развлекаться… Что может быть важнее, чем это? Его блистательная фильмография?

– Я понимаю, что в твоей картине мира логическая цепочка выстраивается очень четко, – вздохнула Полина. – Но опять же, фактами можно крутить по-разному, окрашивать их разными эмоциями, представлять в определенном свете. Что ты знаешь наверняка? Что он развелся с женой и суд определил некие алименты. Что ты додумал? Что он обязан был остаться, что алименты крошечные, что жена несчастна, что он обрек своих детей на непередаваемые мучения. Так про кого эта история?

Борису хотелось сказать, что она не права. Не сказать даже, а крикнуть. Но он не мог, было в его душе что-то такое, что предательски отзывалось на ее слова. Правда, которая уже закрепилась внутри и не интересовалась, готов он к ней или нет.

– Ну и что же в этой истории про меня? – насмешливо поинтересовался он, чувствуя, как сердце разгоняется в груди, словно протестуя против того безразличия, которое он изображает.

– Ты боишься уйти. Тебе хочется той свободы, жажду которой ты приписал Майорову. Но ты уважаешь свою жену, ты ценишь то, что она для тебя сделала. И ты прекрасно знаешь, что общество станет осуждать тебя, если ты разведешься с ней. Ты проецируешь на Майорова то, что придумал сам: что он позволил себе освободиться и стать счастливым. Следовательно, ты хочешь доказать, что он недостоин этого счастья, и ты тоже не будешь достоин, если сделаешь то, что хочется. Потому что так просто не поступают, и желания имеют меньший вес, чем ответственность.

Борис подскочил на ноги как ошпаренный. Полина осталась на траве, она все еще наблюдала за ним. В этот момент ее внешность, обычно привлекавшая его, показалась совсем уж ведьминской – зеленые глаза, горбатый нос, тонкие губы. Полина не могла видеть его насквозь как психолог, а значит, во всем происходящем сквозило нечто сродни черной магии, как бы глупо это ни звучало.

– Да пошла ты, – процедил Борис сквозь сжатые зубы.

– Мне жаль, что тебе пришлось с таким столкнуться. Но игнорировать это нельзя: сомнения порой перерождаются в нечто худшее. Когда вернешься в Россию, обратись, пожалуйста, к психологу. Только не ко мне, конечно, я заинтересованное лицо. Боря, все не так плохо, как тебе кажется, просто иногда нужен взгляд со стороны…

– Ты ни черта не знаешь ни обо мне, ни о моей семье! В такие моменты я особенно рад, что мы развелись!

– Да, – печально улыбнулась Полина. – Это было самое правильное из наших совместных решений.

Борис больше не мог находиться с ней рядом – ни видеть ее, ни слышать, ни позволять себе мысли о том, что она, быть может, права.

Не может она быть права. Ни в чем. Или, по крайней мере, не в этом.

Он резко развернулся и направился прочь. Ему было все равно, куда идти, лишь бы подальше от нее. Борис ожидал от разговора с Полиной совсем иного, он ведь сам все начал, и это злило его еще больше.

Ему требовалось успокоиться, убедиться, что она не права – несмотря ни на что. Он никогда не думал о том, чтобы бросить жену и детей. Он же не выродок какой! Он любит Тоню. Он счастлив с ней. У Тони мягкая улыбка и нежный взгляд. Тоня не пялится на него ведьмой и не придумывает небылицы о его душе.

Борис достал из кармана телефон, набрал номер в быстром доступе – самый главный, самый частый. Интернета здесь по-прежнему не было, а вот мобильная связь возле корпусов ловила отлично.

Жена ответила сразу, заворковала, радостная, добрая…

– Боренька! Я так рада, что ты позвонил. Я и сама очень хотела, но постеснялась тебя отвлекать, ты же делом занят… Ничего не случилось? У тебя все в порядке? Ты почему звонишь?

– Все в порядке, – заверил ее Борис. – Просто сейчас перерыв, а я по вам соскучился. Что там дома слышно?

– Да все замечательно, сидим, скучаем по папочке! Девочкам купила конструктор, они строят домики вовсю. Что говоришь? Мы тоже тебя любим, зайчик! А Костенька сам покакал на горшок, представляешь? Такие дела.

* * *

Полина прекрасно знала, какой реакции ожидал от нее Борис, когда рассказывал все это. Он никогда не умел скрывать свои истинные эмоции, да и желания, раз уж на то пошло. Ей полагалось ужаснуться. Всплеснуть руками, например. Заплакать? Можно и заплакать, почему нет? Слаба женщина и слепа в любви.

Я думала, он не такой!..

Подонок.

Предатель.

Не прощу!

Но подыгрывать Полина не собиралась, потому что это навредило бы в первую очередь Борису. Похоже, отец Гавриил был прав на его счет… Борис не отпустил прошлое, не до конца так точно. Это немного лестно, но не настолько, чтобы портить бывшему мужу жизнь. Полина искренне надеялась, что он, успокоившись и отпустив гнев, поступит правильно и обратится за помощью.

Ей же несложно изобразить перед ним ледяное спокойствие. Первый раз, что ли? Жаль только, что на самом деле она не была даже близка к спокойствию.

Похоже, она серьезно ошиблась, выстраивая психологический портрет Марата Майорова. Полина так делала при общении со всеми, кто встречался ей каждый день, а уж с теми, кто перешел с ней на «ты», и подавно. Просто общаться с человеком было как-то неловко, почти боязно. Ей требовалось знать, что он собой представляет и чего от него можно ожидать.

Она давно уже заметила, что в личности Майорова было нечто «детское». Но «детское» – это не плохо, это далеко не всегда инфантилизм. Порой это те искренние черты, которые проявляются в первые годы жизни, а потом подавляются и теряются навсегда.

Так вот, в Майорове ей виделось хорошее «детское». Понятно, что и привлекательная внешность играла роль – далеко не последнюю. Но красивых мужчин среди артистов было много, и не все они становились столь же популярными, как Майоров. Его словно переполняла жизнь, в нем кипела энергия, он умел наслаждаться моментом и пылать так ярко, что к нему тянулись усталые, не раз разочаровавшиеся люди. Это же стало главным топливом его таланта.

А еще именно это «детское», живое, кипящее дало ему нужную смелость, чтобы прыгнуть в море, спасая едва знакомого старика. Полина раньше не встречала людей с таким благородным безрассудством. Даже Борис, при всей его смелости, действовал осторожней. Полина не собиралась скрывать хотя бы от самой себя, что это редкое сочетание черт не только интриговало, но и привлекало ее.

И вот на нее обрушились новые знания. Не важно, чего там хотел Борис и в каком порядке он подал факты. Суть оставалась неизменной: был развод, была недовольная, судя по статьям в интернете, бывшая жена, были брошенные дети.

Это как раз инфантилизм. После такой истории Майоров представлялся великовозрастным ребенком, который выжал из детей-инвалидов все что мог, наигрался с ними, а потом бросил опостылевшие игрушки и двинулся дальше. Как будто те, кто раньше был центром его жизни, вмиг потеряли значение. Ответственностью тут и не пахло, это тоже «детское».

Вот только две такие черты обычно не уживаются вместе. Смелость – и подлость. Безответственность – и желание помочь, не получая ничего взамен. Полине уже было известно, что Марат готов ради славы далеко не на все: именно он выкупил видео с нервным срывом Елены – и не дал этому материалу стать достоянием общественности. Причем Майоров своим поступком не хвастался, Полина узнала правду от человека, который то видео снял.

Противоречия, сплошные противоречия… Нужно больше данных, а доставать их страшно, потому что разочарование может оказаться слишком велико. Полина даже не ожидала от себя такого, и к лучшему, что Борис невольно дал ей подсказку.

Она решила просто ограничить общение с Майоровым, пока не разберется, почему его портрет получился неточным. Да и зачем им общаться? Федора Михайловича больше нет, никто не подскажет, как искать доказательства виновности владельцев отеля, пустое это – изображать из себя чуть ли не детективов. У каждого из них была своя работа, ну а все подозрительные моменты… Нужно смотреть правде в глаза: кончина Федора Михайловича доказала, что его сознание все-таки помутилось после гибели близких людей. Так что его теории были продиктованы скорее желанием отомстить, чем опытом строителя. Полина готовилась отпустить эту историю, а потом появились новые обстоятельства, и ей стало не до того, даже размышлять о Майорове уже не получалось. Все поблекло на фоне одной-единственной новости…

Нашелся «Сонай».

Рыбацкие лодки, затонувшие во время большого шторма, отыскали быстро – они лежали на дне там, где недавно скользили по волнам. А вот судьба туристического катера долгое время оставалась неизвестной. На берег выбросило всего несколько тел, с тех пор волны не приносили ни трупов, ни обломков. Это подталкивало к выводу, что те несчастные – немногочисленные, нужно признать, – стали жертвой моря. Их смыло за борт, их печальная участь не была участью «Соная». Сам катер спасся, просто вынужден был сойти с привычного маршрута. Скорее всего, он оказался поврежден, потому и не смог связаться с берегом. Его отнесло далеко, он подрейфовал в открытом море, а потом его нашли – и обнаружили, что все пассажиры выжили… Могло же так быть? Правда?

Могло. Но не вышло. Правдой оказалось лишь то, что «Сонай» отплыл подальше, надеясь остаться в стороне от шторма и подстраиваясь под опасное течение. Скорее всего, катеру не удалось добраться до пристани возле отеля или рыбацкого поселка, его понесло в другую сторону. Ну а там был заповедник – дикие пляжи, опасные воды. Корабль, оказавшийся во власти шторма, разнесло об острые камни, скрытые под водой.

И это оказалось куда хуже, чем утонуть на глубине. Капитан допустил ошибку, предпочтя держаться поближе к берегу. Но какой теперь смысл винить мертвецов?

Видно, расчет был простой: даже если бы «Сонай» перевернулся, пассажиры получали возможность самостоятельно добраться до берега, у них имелись спасательные жилеты, не дававшие утонуть среди буйных волн. Это шанс!

Точнее, это стало бы шансом, если бы обстоятельства сложились по-другому. Но катер угодил на территорию камней, теперь он был похож на насекомое, нанизавшееся на шипы – раз и навсегда. «Сонай» разбился, многих пассажиров сразу же утянули на дно волны – тех, кто не успел или не сумел надеть жилет.

Те, у кого жилеты были, тоже долго не продержались, и неизвестно, чья участь оказалась печальней. Сопротивляться волнам они не могли – и никто бы не смог. Те люди погибли на камнях, от ударов жилеты защитить не могли.

Полиция нашла остатки катера еще позавчера, но с родственниками до последнего не связывалась. Кому-то это могло показаться кощунственным, а Полина считала, что местные стражи закона действовали верно. Им нужно было убедиться в судьбе «Соная», все проверить несколько раз, а потом уже сообщать печальные новости.

И вот теперь Полине и другим психологам предстояло передать эту весть родственникам тех, кто до сегодняшнего дня считался пропавшим без вести. Пропавший – это страшно, но это же надежда на чудо. Не важно, что с другими чудо не происходит. Каждый в глубине души считает себя единственным достойным.

Здесь чуда не случилось, и задача Полины была сложной в любом случае, но страшнее всего оказалось говорить об этом с Еленой.

Елена ведь так и не прекратила ждать. Она проводила на пляже каждый день – приходила ранним утром, уходила в темноте. Иногда она стояла на коленях, иногда сидела на песке, иногда ходила у кромки воды, но всегда шептала что-то. Молилась.

Если на пляж приходили другие люди, которым хотелось насладиться морем вопреки всему, она не мешала им. Елена не бросалась на них гарпией и не кричала, что они установили лежак на том самом месте, где недавно лежал ее мертвый муж. Она смиренно отходила в сторону, за укрытие из нежных бледных цветов, и молилась там.

Говорить с ней было бесполезно. Полина пыталась, да и отец Гавриил тоже. Елена выслушивала их спокойно, вежливо, но с пляжа не уходила, продолжая выполнять ей одной понятный ритуал.

Теперь оказалось, что ждать больше нечего. Полине очень хотелось перекинуть это задание на кого-нибудь другого, послать к Елене Анфису или Олю, может, Павла – он тоже из опытных… А она не могла. Ей придется пройти этот путь до конца.

Сегодня Елена оставалась на пляже одна, спокойная, прекрасная, как выточенная из белого мрамора статуя. Полина подошла к ней, села рядом, заговорила – непривычно сбивчиво, по-другому не получалось. Она очень условно представляла, какой реакции можно ожидать… Да какой угодно: от слез до попытки ввязаться в драку. Слишком уж уникальным был случай Елены, чтобы строить прогнозы.

Елена удивила ее и на этот раз. Известие о том, что ее сын все-таки погиб, она выслушала все так же невозмутимо, не отрывая взгляд от далекого морского горизонта. Когда Полина закончила говорить, с места ее собеседница так и не двинулась, просто перестала шептать молитву.

– Вы уйдете теперь? – тихо спросила Полина.

– Мне обязательно нужно покинуть отель?

– Что?.. Нет, не думаю… Это, конечно, не мне решать, но, полагаю, вы сможете остаться тут до конца работ…

– Тогда я бы хотела остаться на пляже.

– Но зачем? – не выдержала Полина. – Тимура больше нет. Простите, что говорю вот так прямо, но принять эту правду необходимо. Это ужасная правда, чудовищная, несправедливая, и все же она уже состоялась. Это не наказание за ваши грехи или поступки вашего мужа. Нет здесь никакого «за что?», есть просто трагедия. Мне жаль, но никакое умение плавать не помогло бы тринадцатилетнему ребенку выжить в такой ситуации.

Елена повернула к ней голову, встретилась взглядом с Полиной. Глаза гостьи не были глазами матери, обезумевшей от горя и давно поселившейся в собственном мире. Нет, Елена все прекрасно понимала. Принимая страдание и боль, которые невозможно представить, она сохраняла здравый рассудок.

И все равно не уходила.

– Я знаю, – сказала Елена, и ее голос напоминал шелест волн. – Я все знаю. Но разве тело Тимура нашли?

– Нет, насколько мне известно, тела, подходящего под описание, пока нет… Работы еще продолжаются.

– Вот поэтому я и останусь здесь. Я продолжу молиться, чтобы Тимур вернулся ко мне, хотя бы мертвый. Я не хочу хоронить его на чужой земле, я хочу отвезти его домой, как и обещала. Он обожал море, никак наплаваться не мог, к этому я привыкла, но он всегда возвращался. Поэтому я и теперь останусь с ним до конца.

Глава 8

Что делать, если делать нечего

Полина прекрасно знала, что он ничего не поймет. Это нормально: у него не было предпосылок для понимания, потому что про разговор с Борисом он не знал. В мире Майорова они отлично общались до последнего, а потом Полина вдруг резко начала его избегать.

Он хотел объяснений. Она объясняться не хотела, пока не подкорректирует психологический портрет. Все это могло превратиться в бразильский сериал, если бы их обоих не отвлекала работа. Полина уже знала, что в документальный фильм собирались включить немало информации про «Сонай», из-за этого требовалось переснять несколько дублей, и Майоров постоянно был при деле. Да и у нее забот хватало: не все восприняли новость о крушении катера так же спокойно, как Елена, со многими пришлось работать не один час, чтобы хоть как-то их стабилизировать.

У временной паузы в общении имелся еще один плюс: Майоров чуть ли не зациклился на истории, которую подкинул им ныне покойный Федор Михайлович. Он считал, что старик докопался до чего-то серьезного, потому и был убит. Полина же пыталась просто отстраниться от этого, убеждая себя: не мог пожилой турист обнаружить то, что просмотрела полиция.

Какой вообще смысл держаться за его версию? Он им пояснений не даст, а больше информацию взять негде. По крайней мере, Полина верила в это, пока не увидела плакат.

Плакат был закреплен на заборе, с внешней стороны ворот, рядом со многими другими. Все они выглядели одинаково кустарно: куски картона, разноцветные маркеры, иногда – картинки, вырезанные из журналов и газет. Но в большинстве своем надписи на плакатах были сделаны на турецком, а потому оставались понятными лишь местному населению и переводчикам.

Теперь же среди них появился еще один, такой же бездарный с художественной точки зрения, как и остальные, но написанный на русском. Правда, надпись была далеко не дружелюбная: «Убирайтесь отсюда! Вы приносите только горе!» В этом, как подозревала Полина, плакат как раз не отличался от остальных. Но кто-то же его создал…

Она прекрасно знала, кто оставил здесь плакаты. Жители ближайшего поселка приходили к воротам уже не раз – в основном женщины, хотя порой мелькали среди них и мужчины. Женщины голосили так, что было слышно до самого моря, однако на частную территорию их никто не пускал.

Они на это бурно обижались, развешивали плакаты, игнорировали полицию. Да и полиция не рвалась их разгонять, других забот хватало. Полина как-то пыталась узнать у переводчика, чего, собственно, жаждет оскорбленная общественность.

– Не обращайте внимания, – отмахнулся тот. – У них тут у многих знакомые работали, тоже погибли под завалами. И они считают, что отель виновен в том, что столько рыбацких лодок затонуло.

– Каким это образом, интересно?

– Якобы отель изменил линию побережья, и это усилило волны, доходящие до деревни.

– Бред, – резюмировала Полина.

– Бред, но вовсе не безмозглый, тут мы имеем дело с примитивной деревенской хитростью.

– То есть?

– Со страховкой здесь дружат далеко не все, – пояснил переводчик. – От шторма они компенсации за затонувшие лодки не получат. А от отеля вот пытаются – и за людей, и за лодки. Вы думали, они на одних эмоциях сюда поорать приходят? Нет, эти люди хотят, чтобы от них откупились.

Однако откупаться от толпы отель не собирался, потому что местные ему не особо и мешали, на них никто не обращал внимания. Доигрались протестующие только один раз. Ранним утром они разложили вдоль забора небольшие кучки навоза и подожгли. Дым получился густой и предсказуемо вонючий. Его заметили и руководители отеля, и полицейские. Только вот отреагировали вовсе не компенсациями: местных жителей наконец прогнали прочь, теперь об их требованиях напоминали лишь плакаты.

Как и многие другие, Полина считала историю законченной, в детали она не вникала, пока не увидела плакат на русском. Тогда психолог и захотела поехать в поселок, причин для этого хватало.

Во-первых, ей нужно отвлечься и хоть как-то перезагрузиться. Полина чувствовала, как эмоциональная усталость опять накапливается, грозя нервным срывом. Сеансы медитации помогали, но все хуже и хуже. Смена обстановки могла дать гораздо больше.

Во-вторых, местные жители наверняка многое знали об отеле, они ведь работали здесь. Возможно, помнили историю этого места еще до появления «Пайн Дрим», кто знает… И уж точно у них было больше шансов, чем у туристов, заметить странности.

В-третьих, это давало ей возможность побыть вдали от Майорова и наконец решить вопрос с нестыковками в психологическом портрете. Наименее важная причина, но все же… Полина чувствовала: ей не хочется оставлять все как есть. Потерянное общение неплохо бы вернуть, без него стало как-то холодно.

И раз уж все это могла решить одна короткая поездка, зачем отказывать себе?

Идти туда пешком Полина даже не собиралась, и дело не только в нарастающей жаре. Просто провинциальные горные дороги оказались напрочь лишены не то что тротуаров – обочины. А местные водители будто каждый день узнавали об этом впервые, гоняли так, словно двухзначные показатели на спидометре оскорбляли их род до пятого колена.

Так что Полине требовался автомобиль, и она знала, что в собственности у отеля несколько служебных машин. Поэтому Полина сразу же направилась к Зотову и объяснила, что ей нужно. Правда, вдаваться в подробности не стала, просто упомянула, что хочет съездить в поселок.

Зотов так долго и показательно удивлялся, что у Полины даже возникло ощущение, будто он не хочет ее отпускать. Хотя с чего бы? От подозрений ее удержало лишь то, что у него вроде как не было для такого причин.

Он все равно вынудил ее ждать целый час и только потом выдал ключи от машины. Зато с полным баком и бесплатно, так что Полину все устраивало.

Карта ей была не нужна: дорога от отеля продолжалась только до поселка, упиралась в него и обрывалась. Дальше начинались крутые горы и дикие леса, их можно объехать только по большому шоссе, оставшемуся в стороне.

Полина прикидывала, как будет разыскивать того, кто владеет русским языком, что у него спросит, захочет ли он говорить. Был шанс, что ее просто отошлют прочь – но это худший вариант. Она помнила, что на дворе не пятнадцатый век, поселок вполне современный, правда, со своими особенностями. Но и их она учла – выбрала для поездки длинное светлое платье с капюшоном, закрывавшее ее с ног до головы.

Так что все было прекрасно до тех пор, пока Полина не обнаружила, что не работают тормоза.

Это открытие обрушилось на Полину лавиной. Она попробовала нажать на педаль снова – и снова нога словно провалилась в пустоту. А так не должно было случиться! Полина ведь не первый раз за поездку пользовалась тормозами, все работало прекрасно и вдруг сорвалось в один момент…

Страх был быстрым, сильным, окутывающим липким коконом паутины. Пульс ускорился, на коже выступила испарина, в висках барабанным боем застучали удары сердца. Собственное тело вдруг показалось Полине удивительно легким, а руки и ноги – тяжелыми, словно свинцом налитыми, не способными ничего исправить. Тело было главным, оно требовало действия. Мозг же оказался способен лишь вырывать из памяти образы из фильмов, страшные образы: машина уходит в вираж, срывается в пропасть, взрывается, и любой, кто оказался внутри, обречен на смерть…

Хотелось действовать – а умирать не хотелось. Инстинкты рвались вперед, кричали, что они все знают. Требовали вывернуть руль или хотя бы дернуть за «ручник», что угодно сделать, лишь бы не стало слишком поздно! Движение теперь казалось врагом, уходящая в пустоту педаль тормоза – палачом. Тихий голос из глубины подсознания шептал Полине, что если она немедленно не остановит автомобиль, то подставит голову под гильотину, и только она будет виновата…

Но инстинкты не всегда правы. Даже из добрых побуждений – не всегда, и ужас подсказывает отвратительные планы. Полина напомнила себе об этом в момент, когда рука уже сомкнулась вокруг стояночного тормоза. Пальцы будто судорогой свело, она держалась за пластиковую ручку, как утопающий хватается за соломинку, и ей потребовалась вся сила воли, чтобы остановить себя, не нажимать на кнопку, не тянуть тормоз вверх.

Это тоже вариант. Но не здесь и не сейчас. Не на такой скорости, не у самого обрыва…

Полина глубоко вдохнула и медленно выдохнула, стараясь успокоить сердце. От ускорившегося пульса темнело в глазах, становилось трудно дышать, это грозило ее погубить. Плакать и кричать можно потом, сейчас нужно собраться, иначе вместе с погибшими в отеле в родную страну отправят и ее – в ящике. Все закончится так глупо, она никогда больше не увидит ни Марата, ни друзей, ни родных…

Нет, на этом сосредотачиваться нельзя. Такие мысли подпитывают страх. Полина заставила себя успокоиться и думать обо всем, что она знала. Знакомый когда-то рассказывал ей, что тормоза порой ломаются неожиданно, но несерьезно. Если несколько раз плавно нажать на тормоз, будто накачивая мяч ножным насосом, все еще может восстановиться само. Вдруг?..

Нет, не вышло. Педаль тормоза продолжала проваливаться, страх усиливался. Полина сжала руль так, что побелели пальцы. Она постаралась направить все напряжение в руки, чтобы отвлечься от него, и размышлять дальше. «Ручник» все еще трогать опасно, нужно сбивать скорость… Машина оказалась на почти плоском, лишь слегка поднимающемся вверх участке дороги. Это хорошо. Это и скорость снизит, и не даст автомобилю резко покатиться обратно задним ходом. Понятно, что страх требует остановиться немедленно, но – нельзя, нужно терпеть.

Поэтому Полина сбавляла скорость постепенно, так медленно, что это казалось пыткой, однако сдаваться девушка не собиралась. Она пользовалась тем, что на дороге больше никого не было, перестраивалась с полосы на полосу, наплевав на двойную сплошную, и этими маневрами помогала автомобилю. Спидометр вознаграждал ее и за выдержку, и за усилия, стрелка снисходительно двигалась вниз, и можно было переключать передачи. С пятой на четвертую, с четвертой на третью… Полину трясло от напряжения, платье промокло насквозь и липло к телу. С третьей на вторую, почти все…

Но тут удача ее наконец покинула. Ровная часть дороги кончилась – начинался резкий спуск к поселку. Да, по хорошему асфальту, по прямой, но все это не очень-то помогало, если у машины не работали тормоза. На таком участке она бы не разогналась слишком сильно – и все равно существовала опасность двойной трагедии. Потому что там уже начинались дворы, там бегали животные и в любой момент могли появиться дети.

Теперь Полине не помогла бы выдержка, решение следовало принять за секунду. Пока скорость еще невысока, а машина не достигла спуска, на котором ее будет не остановить. Если кто и пострадает, то хотя бы одна Полина! Надо же, а ведь недавно она восхищалась Маратом за то, что он сумел поставить других выше себя, верила, что не сможет ничего подобного, но получилось вот как.

Показать предел твоих возможностей способна только крайняя необходимость. Жизнь или смерть, а не желание или отсутствие такового.

Мысли промелькнули быстро, не за секунду даже, а за долю секунды. Потом Полина все-таки сделала это: дернула вверх стояночный тормоз и вывернула руль, направляя машину к поросшим кустарником скалам…

* * *

Марат без малейших угрызений совести признавал, что Катрин с ним тяжело. Она уже наверняка десять раз пожалела, что не пригласила в проект кого-нибудь менее знаменитого, но более сговорчивого. Откуда она могла знать, что он доставит столько проблем? Он и сам тогда не знал!

Впрочем, проблемы эти были не так велики, как пыталась изобразить Катрин, ей просто лень было лишний раз напрягаться. Но и Марат умел настаивать на своем, а потому ей пришлось задействовать какие-то немыслимые связи и выяснять, чем закончилось вскрытие Федора Михайловича.

А вскрытие оказалось любопытным. Настолько, что, сообщая Майорову результат, Катрин даже спросила:

– Что у вас там происходит вообще? Дурдом какой-то!

– Так что было у него в крови?

– Бругмансия. Это растение такое, типа дурмана… Я предполагала, что эпизод в «Пайн Дрим» станет только частью фильма, а теперь думаю, что про это отдельный фильм делать надо!

– Да забудь ты про фильм…

– Я тебе дам – «забудь про фильм»! – взвилась Катрин.

– Хорошо, не забывай про фильм, но обсудим его позже. А пока расскажи мне, как в кровь деда попала эта брунгильда – как там ее?

– Бругмансия. Мне почем знать? Тебе это зачем-то понадобилось – ты и разбирайся!

Официальную версию произошедшего Марат узнал позже, от Зотова и Ясина Саглама. Они устроили совещание со спасателями, на которое проскользнула и съемочная группа. Там они утверждали, что Федор Михайлович стал жертвой несчастного случая. Бругмансия была декоративным растением, старик не знал, что она ядовита. Наркотический эффект сказался быстро, Федор Михайлович перестал понимать, где он находится и куда идет, так и упал со скалы в море.

Марат сразу же поставил эту версию под сомнение, указав, что пожилой мужчина, находившийся в отчаянии, вряд ли пошел бы жевать первый попавшийся цветущий куст, даже очень красивый. Зотов с едва скрываемым раздражением напомнил, что всех подробностей они никогда уже не узнают. На том и разошлись.

Принимать высказанную версию Марат не собирался. Хотелось поговорить об этом – а поговорить было не с кем. Полина внезапно исчезла из его жизни, сначала условно, а потом и буквально. Их последняя встреча прошла как-то неловко, теперь же Полины нигде не было.

Он решил не навязываться. Все это оставило неприятное чувство, от которого Марат попросту отстранился. Он уже знал о том, что случилось с «Сонаем», и понимал, что это прибавило работы Полине. Ей сейчас предстояло отнять надежду у многих семей, ей не позавидуешь. На этом фоне она имела все основания замыкаться в себе и сторониться его. Других причин попросту не было – они не ссорились, напротив, между ними все шло на удивление хорошо.

Поэтому Марат оставил за Полиной право на уединение и решил побеседовать с другим человеком. Из-за съемок он попал на обед позже обычного, минут за двадцать до закрытия ресторана. В такое время выбор блюд куда скуднее, зато повара заканчивали работу, освобождались. Это было для Марата куда важнее, чем двадцать видов салата на столе.

Точнее, интересовал его лишь один из поваров – русский, высокий голубоглазый блондин, его сложно было не заметить. Наладить с ним контакт оказалось легко: повар смотрел многие фильмы с участием Марата и гордился тем, что звезда такого уровня обращается к нему на «ты» и знает его имя.

– Степа, брат, свободен? – поинтересовался Марат, подходя к столу с мясными блюдами.

– Сейчас буду. Индейку берите, соус – космос просто!

– Всегда мечтал поглотить космос. Подходи, разговор есть.

Повар не заставил себя долго ждать. Парень он был простой, ни в чем не выискивающий тайные смыслы. Марат прекрасно знал: он потом не станет обдумывать, почему это вдруг артист задает такие вопросы. В мире Степана логичным казалось все – раз спросили, значит, надо.

Поэтому, как только повар присел за его столик, Марат поинтересовался:

– Ты знаешь, что такое бругмансия?

– Знаю, конечно! Поварам положено все ядовитые растения знать, какие на территории есть.

– Ага, значит, она действительно есть… Я слышал, ею случайно отравился турист.

– Случайно, как же, – хмыкнул Степан. – Ею случайно не травятся! Наркота это, просто не все о ней знают.

– Там, похоже, действительно случайно. Но я вот думаю: зачем такое на территории держать?

– Так красивая ж, зараза! Прям как с моей бывшей женой: знаешь, что ядовита, но за красоту все равно терпишь!

Степан расхохотался, довольный своей шуткой. Марат терпеливо выждал, пока он успокоится, чтобы уточнить:

– Насколько эта бругмансия вообще опасна? Мог человек ею случайно отравиться?

– Да мог, в принципе, хотя ее в отеле мало, и она в основном под надзором – наши наблюдают, чтобы туристы ее не хватали. Но бывает же всякое! Особенно сейчас… Я вот недавно на кухне пару цветков олеандра нашел, представляете?

– Серьезно?

Марат никогда не увлекался цветами и понятия не имел, как называется большая часть растений, высаженных на территории отеля. Но олеандр был исключением – нежные белые и розовые цветы уже заслужили определенную репутацию. О том, что олеандр очень ядовит, говорили часто и много, но никакие разговоры не могли повлиять на любовь владельцев отелей к этому неприхотливому кустарнику.

Однако если смириться с присутствием олеандра на клумбах было несложно, то новость о том, что яд находился очень близко к еде, точно не ободряла.

– Серьезнее некуда! – подтвердил Степан. – Пару дней назад это случилось. Я как увидел – чуть не поседел! Так орал, что голос сорвал, сутки потом хрипел.

– Но как олеандр мог попасть на кухню? Я думал, все про него знают!

– Ну, там уже никто не признался – после того как я им пообещал ноги поотрывать, в задницу засунуть и так запечь. Не понравилась им перспектива! Но я подозреваю, что это кто-то из новых официанток налажал. Они у нас маленькие, тупенькие, иногда полуграмотные, если из здешнего села. Скорее всего, олеандром они хотели какие-то блюда украсить, но, к счастью, не успели.

– А точно не успели?

– Точно, – кивнул повар. – Я потом медикам нашим рассказал об этом, они внимательно следили, но никто к ним так и не обратился. Обошлось на этот раз!

Обошлось – но не для всех. Хотя Марат сильно сомневался, что Федор Михайлович получил сок бругмансии случайно и в этом ресторане. А то слишком много случайностей набирается: случайно добрался до наркотика случайно именно тот, кто был очень неудобен руководству отеля, случайно дошел до края обрыва, случайно упал в тот день, когда умерла его родственница.

Все это подвело Марата к новому вопросу:

– Еще такое дело… Я тут краем уха слышал, что первый корпус разваливался до шторма. Было такое?

– Чего? – нахмурился Степан. – Фигня какая! Я в этом отеле первый сезон работаю – но не первый месяц! Ничего там не разваливалось.

– А ты так уж часто там бывал?

– Нет, я больше тут работаю… Но так-то я отличу аварийное здание от нормального! Обычный он был, первый корпус, такой, как этот. Хотя если вам прям эксперт нужен, то вы лучше не со мной поговорите, а с Айдином.

– Это еще кто?

– Бармен наш, он в баре первого корпуса работал. В тот день у него выходной был… Повезло, он и сам так говорит. Как узнал, от какой беды ушел, пьяный неделю ходил! А недавно снова на работу вышел, но уже в нашем корпусе, он по вечерам появляется, когда бар открыт. Вот придет – можете спросить у него: Айдин, падал тебе на голову потолок или нет?

– Да, этот вопрос я задаю большинству незнакомцев. Спасибо, Степа, сочтемся.

Марат не слишком надеялся на этого Айдина, но поговорить с ним все равно собирался. Почему нет, если это не сложно? Зато тему закроет, убедится, что все в этом отеле на самом деле в порядке и все случайности действительно случайны.

Ну а то, что цветы олеандра, влияющего, среди прочего, и на работу сердца обнаружились в ресторане примерно в то же время, когда у Орхана Саглама случился сердечный приступ… Очередное трагическое стечение обстоятельств – и не более того.

* * *

Руины хранили в себе многое.

Спасателей в первую очередь интересовали тела. Да, этих людей уже нельзя спасти, но можно обеспечить им достойное захоронение, подарить спокойствие и место памяти их родным и близким. При этом, делая приоритетом извлечение тел, о предметах тоже забывать нельзя.

Их ведь хватало там, предметов этих, сохранивших хоть какую-то ценность. Техники, которую можно было восстановить. Ювелирных украшений, смешавшихся с грязью. Чудом уцелевших картин. Чемоданов, в которых сохранилась дизайнерская одежда – тряпки для одних, сокровище для других. Ну и, конечно же, сейфов.

Сейфы выдерживали испытание обвалом лучше всего. Все эти металлические коробочки, установленные в каждом номере дорогого отеля, стали бы почти бесполезны при появлении настоящих грабителей – слишком примитивные замки. Но давление им было не так страшно, и теперь они могли многое рассказать о своих владельцах.

Возиться с сейфами ни Борис, ни другие спасатели не собирались. В одном из хозяйственных помещений на территории отеля уже был организован склад, в который помещали все найденные на руинах ценные предметы. Позже уже другие люди станут разбираться с ними, но никак не спасатели.

Попадались в завалах и сейфы покрупнее – принадлежавшие, должно быть, или отелю, или магазинчикам, располагавшимся в первом корпусе. Борис как раз прикидывал, как извлечь и перенести такой сейф, не вызвав обвал, когда на него упала чья-то тень.

Он сейчас работал в одной из ям, образовавшихся среди завалов: только так можно было добраться до того, что в прошлом называлось первыми этажами отеля. Человек же, подошедший к спасателю, стоял на краю ямы, из-за спины у него било солнце, и он казался всего лишь темным силуэтом.

Впрочем, узнать его можно было и по массивному силуэту.

– Вам что-нибудь нужно? – поинтересовался Борис, не отвлекаясь от работы.

Прозвучало это не слишком учтиво, но он считал необходимым минимумом вежливости обращение к этому человеку на «вы». Борис терпеть не мог, когда начальство пользовалось своим положением и приходило пялиться на место трагедии. Сначала Орхан, теперь этот вот…

Зотов не был обижен ни его тоном, ни выбором слов. А может, и был, но сумел это скрыть. Борис знал такую породу: хитрые лисицы, которые выглядят добродушными увальнями.

– Я вас надолго не задержу, – заверил его Зотов. – Мне сказали, что вы нашли один из больших сейфов?

Борис раздраженно поморщился. Сотрудники отеля о таком не знали – их не подпускали к руинам. Значит, Зотову докладывал кто-то из спасателей. Это было неприятно, но объяснимо: парням лишняя копейка не помешает, а такой слив информации – далеко не самый предосудительный способ подзаработать.

– Как видите, слух оказался верным, – Борис похлопал ладонью по металлической плите. – И что?

– Вы сможете его открыть?

– Здесь? Сейчас?

– Да, – кивнул Зотов.

– Я вам что, медвежатник? Сейф этот еще откапывать и откапывать, пока что у него дверца не откроется – некуда ей открываться. Я вообще подумываю временно оставить его тут.

– Почему это?

– Он может оказаться невольной несущей конструкцией. Видите, как он кирпичи останавливает?

– Не надо его бросать тут, в нем же ценные вещи!

– И что? Думаете, кто-то глухой ночью его откопает и с сейфом под мышкой уйдет лесами? Так я вас успокою: его один человек не поднимет, да и два тоже, тут отряд нужен и оборудование.

– Все равно не нужно его здесь оставлять, – настаивал Зотов. – Или извлечь содержимое в моем присутствии, или доставить на склад.

– Извлекать вы будете сами все, что душа пожелает, у меня даже кода от этой бандуры нет. Что-нибудь еще?

Чувствовалось, что Зотову хочется остаться и лично проследить, чтобы сейф достали без повреждений. Но взгляд Бориса сейчас говорил больше любых слов, и делец вынужден был откланяться.

Оно и к лучшему, что не остался. Извлечение проклятого сейфа затянулось на много часов. Обломки отеля трещали и трескались, Борис не был уверен, что сейчас внизу нет никаких пустот, которые могут рухнуть в самый неподходящий момент. Действовать приходилось по чуть-чуть, привлекая других спасателей и забывая обо всем остальном.

Такой подход, естественно, злил Бориса: он помнил, сколько тел еще оставалось под завалами. Они спасатели, они должны помогать людям, а не возиться с металлической коробкой! Однако жизнь научила Бориса тому, что порой с начальством лучше не спорить.

Солнце уже стало темно-рыжим, с красными подпалинами, когда сейф достали и увезли. Борис велел включить еще несколько фонарей и задержаться дольше обычного. Если не найти тела, то хотя бы закрепить обломки, чтобы тут ничего до утра не обрушилось.

Закончили спасатели поздно вечером, и когда мощные прожекторы погасли, мир на секунду стал совсем черным. Словно Борис и вовсе ослеп – увидел достаточно и больше не захотел. Когда-то такое пугало его, теперь он просто выждал пару секунд, позволяя глазам приспособиться к новым условиям.

Тело, усталое и грязное, требовало отдыха. А перед этим – долгого горячего душа, чтобы смыть с кожи корку из пыли и пота. Но Борис не мог позволить себе такое удовольствие, не сразу так точно. Раньше – да, а теперь на складе накопилось слишком много предметов, за которые он нес ответственность. Поэтому каждый день спасатель завершал визитом на этот склад, чтобы лично проверить, правильно ли сделана опись.

Это было не так уж сложно. Склад оставался в стороне от корпусов, но не очень далеко. Охрану в стиле военного объекта там не устраивали, просто запирали прочную металлическую дверь на ключ, а ключ у Бориса имелся.

Спасатель добрался до здания, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя остатки пыли. Единственным источником освещения поблизости был яркий фонарь над крыльцом. На белый свет слетались мотыльки и кружили, бились – словно души людей, которые пытались вернуть вмиг ставшие бесполезными предметы на складе.

От такого сравнения Борис невольно поежился. Лезет же в голову всякое на ночь глядя! Нужно как можно скорее покончить с этим и идти спать, так совсем с катушек слететь можно.

Он отпер дверь и вошел на склад. Хотел включить свет, но в этот момент услышал за спиной шорох. Борис начал оборачиваться, однако завершить движение так и не успел: было странное, не болезненное даже, а просто очень тяжелое прикосновение к затылку – и наступила темнота…

Очнулся Борис на полу склада, возле невысокой лестницы. За окнами было темно, значит, короткая южная ночь еще не миновала. Спасатель сначала не понял, что происходит, где он вообще находится. Потом вспомнил, резко приподнялся на локтях, огляделся вокруг, игнорируя пульсирующую в голове боль.

Он по-прежнему был на складе один, свет не горел. Его не связали и не избили, только голова и пострадала. Ключ, отельная карта и мобильный остались при нем.

Все еще ничего не понимая, Борис кое-как поднялся и включил свет, резко и неприятно ударивший по глазам. Свет ламп вырвал из темноты помещение, почти не оставляя теней. Теперь Борис мог убедиться, что он сейчас на складе один, на полках по-прежнему аккуратно разложены предметы с бирками. Понять, пропало что-то или нет, можно будет только при инвентаризации, но все же… Вот пакет с золотыми украшениями – его не тронули. Вот чей-то кошелек, полный наличных, тоже не забрали. Если бы сюда кто-то пробрался и оглушил Бориса, разве не начал бы он с самых очевидных ценных вещей?

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Борис, осторожно касаясь затылка.

Там уже прощупывалась плотная шишка, на волосах осталась запекшаяся кровь, совсем чуть-чуть. Еще пару минут назад Борис был уверен, что на него напали. Но ведь нападают по какой-то причине! Вариантов немного: убить или ограбить, а тут не сделали ни того, ни другого.

Борису пришлось признать: похоже, у него закружилась голова, он потерял сознание, скатился со ступеней, так и заработал шишку. Нечем тут гордиться, да и вся эта история достойна лишь того, чтобы о ней поскорее забыть.

Глава 9

Дорога домой короче, когда тебя ждут

Полина осторожно коснулась бинта на лбу и подумала, что ей очень повезло. Воображение, питаемое страхом, рисовало страшные образы сгоревшего трупа в остове машины, открытых переломов, пробитого насквозь тела… Полина отогнала их усилием воли. Нет смысла думать об этом, зачем пугать себя, если все обошлось?

Машину она все-таки разбила, а вот сама почти не пострадала. При столкновении был резкий рывок, норовивший вышвырнуть Полину вперед, прямо в лобовое стекло. Но ремень безопасности удержал, она просто ударилась головой об руль, так и заработала небольшую ссадину на линии роста волос. Кусты смягчили столкновение, замедлили машину, поэтому все закончилось относительно неплохо.

Полина сумела сразу же выбраться и позвонить в службу спасения. Полиция и «Скорая» прибыли на удивление быстро, еще раньше прибежали местные, которые, конечно, не заметить аварию не могли. Лоб девушке перебинтовали, машину готовились осмотреть, потом забрать. Врачи предлагали отвезти пострадавшую в больницу, но сама пострадавшая себя таковой не считала и отказалась.

Полина говорила всем, что тормоза подвели случайно и она ничего такого не подозревала. Она не была уверена, что это правда, но по взглядам полицейских видела, что ни к чему иному они не готовы. Стоит заговорить про диверсию – и ей наверняка заявят, что головой она приложилась сильнее, чем кажется.

Был во всей этой ситуации и огромный плюс: Полина еще там, у дороги, узнала, кто в поселке говорит по-русски. Как только местные, окружившие ее, сообразили, что она иностранка, то притащили откуда-то переводчицу.

Переводчицей оказалась женщина лет пятидесяти пяти, высокая, широкоплечая. Внешность у нее была специфическая: вытянутое лицо с широко посаженными глазами делало ее неуловимо похожей на грустную лошадь, четко обозначенные складки вокруг тонких губ и чуть сплюснутый нос сходство лишь усиливали. Нос, похоже, ломали, но очень давно. Женщина пришла в длинном традиционном платье и платке, закрывавшем голову. Наряд Полине показался слишком теплым для нынешней жары, однако женщину все устраивало. Из-под платка выбивались покрашенные в блонд волосы, подчеркивавшие насыщенный карий цвет глаз. Краска была, несомненно, дешевой.

Выяснилось, что только эта женщина во всем поселке и говорит по-русски, а значит, плакат тоже подготовила она. Но о плакате Полина упоминать пока не стала, чтобы не напомнить местным об их вражде с обитателями отеля.

Оказалось, что женщину зовут Лайла. Полина ни на секунду не усомнилась, что жительнице поселка родители дали другое имя. Дело тут было даже не в том, что Лайла говорила без малейшего акцента и определенно появилась на свет далеко от этих земель. Просто самостоятельно выбранное имя часто произносят с нажимом, скрытым вызовом, застывшим где-то в подсознании. Имя символизировало перемены, новую жизнь, которая должна была стать счастливой, но почему-то не стала.

Полицейские сказали, что оформление документов может затянуться. Лайла пригласила Полину к себе – без особого радушия, просто понимая, что так нужно. Этого от нее ждала Полина, у которой от жары кружилась голова, и местные, верные древним традициям гостеприимства. Собственные желания Лайлы на этом фоне имели куда меньшее значение, но она, похоже, к такому привыкла.

Домик у нее оказался небольшой и небогатый, но окруженный прекрасным цветущим садом. Полина устроилась у окна, из которого сквозь облака желтых цветов открывался вид на далекое море. Здесь она и застыла, осторожно ощупывая повязку, пока Лайла возилась с чем-то за рабочим столом.

– Зря ты в больницу не поехала, – бросила хозяйка дома через плечо. – Может, сотрясение какое?

Лайла слишком хорошо знала язык, чтобы забыть о правилах вежливого обращения. Полина не сомневалась, что это была не оговорка, а вызов, намек на то, что здесь гостье не очень-то рады. Если бы она возмутилась или тоже сразу перешла на «ты» с женщиной, которая очевидно старше, это дало бы Лайле повод вышвырнуть ее вон без малейшего стыда перед соседями.

Но уходить Полине пока не хотелось, поэтому она готова была приноровиться к любым правилам игры.

– Нет, все в порядке. Со мной в жизни случалось всякое, и сотрясение мозга тоже было. Это сейчас не оно, так, мелочи.

– Зачем ты сюда вообще ехала? Ты же из отеля? А ты из отеля – я знаю их машины.

– Куда тут еще ехать? До города далеко, если нужно отвлечься, только поселок и остается. Я не туристка, я в команде психологов, мы сейчас работаем с пострадавшими.

Эта новость чуть смягчила Лайлу: видно, в свои враги она записала лишь тех, кто развлекался на месте трагедии, и тех, кто зарабатывал на этом деньги.

– Ты голодная? Чай будешь? – спросила она.

– От чая точно не откажусь.

Лайла поставила перед ней тарелку с лепешкой – один из бесчисленного множества здешних видов выпечки, названия которых Полина даже не бралась запомнить. Лепешка была румяной, аппетитно блестящей от сливочного масла. Под слоем тонкого теста обнаружилась начинка из фарша, перемолотого с зеленью.

К лепешке хозяйка дома подала чай в изящно изогнутом стеклянном стакане. От чая чуть заметно пахло яблоками. Себе Лайла наполнила такой же стакан и уселась с ним напротив Полины.

Хозяйка дома слегка расслабилась, но не до конца, она была не из болтливых. Чтобы добиться от нее по-настоящему ценной информации, Полине придется сначала расположить ее к себе. Да и вообще любопытно, как эта женщина оказалась в такой глуши.

– Вы ведь не местная, правда? – спросила Полина. – Как вышло, что вы здесь поселились?

Лайла могла и не отвечать, вопрос вроде как слишком личный. Но если она сторонилась туристов, вряд ли у нее тут было много собеседников, способных поговорить с ней на родном языке. Да и потом, люди любят обсуждать собственную участь – в большинстве случаев.

Вот и Лайла после недолгой паузы признала:

– Я в Турции уже давно – больше двадцати лет.

– В этой деревне? – поразилась Полина.

– Нет, в этой деревне недавно… Сюда я переехала меньше двух лет назад.

Как и следовало ожидать, родилась Лайла, отказавшаяся упоминать свое настоящее имя, очень далеко от турецких берегов и долгое время не могла даже предположить, что однажды окажется здесь.

В первые годы ее жизнь развивалась типично, как у всех, кого она знала. Небогатые, но и далеко не маргинальные родители, детский сад, школа, институт. Первые свидания, осторожные мечты о будущем. Однокурсник, который ей очень нравился, а она нравилась ему. Это «нравится» вполне сошло за «я тебя люблю», потому что сравнить им обоим было не с чем. Робкое предложение пожениться, произнесенное дрожащим голосом в темноте. Кольца не было, конечно. Эту моду еще не задали.

– Я б сказала, что это была большая чистая любовь, пусть и щенячья… но не было там даже ее, – усмехнулась Лайла. – Помню, как обрадовалась сначала: ночью все кажется простым и романтичным. Но наступило утро, и я поняла, что мне дико страшно выходить замуж и из девочки-отличницы превращаться в чью-то жену.

Она сомневалась до последнего. Инстинктивно чувствовала, что не хочет, но разумом не находила причин оправдать себя. Жених был хороший, порядочный и перспективный. Его обожали ее родители и друзья. Ей было уже не восемнадцать, сколько она намерена тянуть? Она все-таки далеко не красавица, если начнет перебирать – вообще одна останется!

Лайла решила, что такую возможность упускать нельзя. Ей ведь было хорошо с ним, а любовь… Кто знает, есть ли она вообще? Не хотелось бы всю жизнь прождать чью-то иллюзию! Мало ли что в книжках пишут и в песнях поют… Драконов, вон, тоже выдумали, а где они?

Так что Лайла заставила себя дать согласие и держалась за него до конца. Было платье, которое мама сшила сама – из куска белой ткани, которую мамина подруга добыла где-то в Прибалтике, из новенькой кружевной шторы. «Не болтай глупостей, хорошее кружево, никто не поймет, что это занавеска!» Лайле показалось, что все поняли.

Первые годы брака получились неплохими. Все, конечно, двигалось к худшему, но жить было можно. Опять же, в ее мире не нашлось бы того, на что она смогла бы пожаловаться открыто и громко. Он пьет? Бьет тебя? Нет? Ну так чего ты ноешь? А что по дому не помогает, постоянно придирается – так он же мужик, кормилец, имеет право, тебе не понять! Цветов не дарит и комплиментов не говорит? Придумала тоже – ты не шестнадцатилетняя дурочка, должна видеть, что по-настоящему важно! Он принес не веник, который увянет через два дня, а великолепную баранью ногу. Цени. Готовь.

Все ключевые споры за свою жизнь Лайла неизменно проигрывала. Она никогда не отличалась красноречием и никак не могла объяснить, почему ей хочется однажды вместо куска вырезки получить букет роз. Огромный букет, такой большой, что его можно будет обнять двумя руками и прижаться лицом к белым бархатным лепесткам. Ну или чтобы можно было пойти в магазин и купить себе белье не из бежевого хлопка, а из чуть грубоватого ярко-красного кружева.

Но на белье приходилось просить деньги, объяснять, сколько надо и почему столько. Красный цвет проверку не прошел. «Ты ж у меня коровка, куда тебе эти кружевные труселя?»

Потом она родила дочь, и споры утихли сами собой. Что не дозволено жене, то молодой матери не дозволено вдвойне.

Между тем мир за пределами их тесной квартирки, подаренной его бабушкой на свадьбу, начал меняться к худшему. Что-то происходило со страной, и Лайла до конца не понимала, что именно. Ей всегда твердили, что не женское это дело – разбираться в таком, но ведь и ее муж ничего не понимал! Он потерял работу, новую найти не получалось, начал выпивать все больше. Так и выяснилось, что в пьяном угаре он становится агрессивным и иногда набрасывается с кулаками. Теперь Лайла наконец могла утвердительно ответить на тот самый вопрос «Пьет-бьет?», вроде как заработала официальное право жаловаться.

Но жаловаться стало некому – родители умерли, друзья сосредоточились на выживании в новой реальности. У Лайлы осталась только дочь… Но ради нее мать собралась.

– Помню, я тогда курить начала, – усмехнулась Лайла, задумчиво раскручивая в руках стакан с остывшим чаем. – Курила как паровоз. Только это и помогало, когда на сон оставалось часа два-три в сутки. Теперь-то пришлось бросить, здесь нормальных сигарет нет, делают в основном сами – и такую жуть, что кайфа никакого, один кашель. А по нормальным я скучаю…

Лайла устроилась на бухгалтерские курсы, успешно окончила их, быстро нашла работу. Она успевала все: ухаживать за дочерью и мужем, зарабатывать деньги. Втайне женщина надеялась, что муж окончательно сопьется и у нее появится веская причина вышвырнуть его из дома, не терзаясь муками совести.

Но он как будто все делал ей назло. Глядя, как много успевает она, он и сам подобрался. Бросил пить, устроился на новую работу, стал зарабатывать не меньше Лайлы – хотя и не больше. Он сблизился с дочерью, начал помогать по дому и даже – о чудо! – запомнил, что нужно дарить цветы на день рождения и Восьмое марта.

Он был терпимым. Неплохим даже. Кажется, он пытался отстроить их семью заново, но приучить себя к признаниям не сумел, только к цветам. Вернувшиеся подруги шипели на Лайлу, что она могла бы и подыграть, как-то поощрить, муж ведь старается! И она порой хотела, но в памяти в самые неудачные моменты всплывал образ пьяного до потери сознания мужа, лежащего в одних трусах рядом с лужей собственной рвоты. То, что она не могла забыть и преодолеть, как ни пыталась. Стоило ей только чуть подпустить мужа поближе, и образ возвращался, как внутренняя система тревоги.

– Тут бы психолог хороший помог, – не выдержала Полина. – Вы не искали?

– Какой еще психолог? – рассмеялась Лайла. – Я во всю эту дурь не верю! Конечно, тогда были психологи, тогда вообще шарлатанов развелось – и гадалок, и мошенников. Но в то время мода на всякую болтовню на диванчике была не очень распространена, это сейчас настала эпоха лохов, которые без психолога не могут туалетную бумагу выбрать!

Полина промолчала. Говорить об этом все равно было поздно. Лайла же продолжила рассказ: она скользила сквозь собственные воспоминания, как через теплые морские волны.

Семья, где зарабатывали оба супруга и деньги больше не спускались на выпивку, быстро продвигалась к верхушке среднего класса. Лайла перестала беспокоиться, где найти средства на празднование дня рождения дочери, и не делала маникюр сама, чтобы сэкономить. Они стали отдыхать на море минимум раз в год. Правда, всегда по отдельности, традиция сложилась почти сразу, и они ее не обсуждали. Муж уезжал в санаторий на Черном море. Она с дочерью летала в Турцию или Египет.

В одну из поездок Лайла и встретила того самого.

Мужу она изменяла и до этого. Он догадывался о ее изменах и тоже изменял ей, Лайла не сомневалась. Но они оба стали настолько чужими друг другу, что это уже не вызывало особых эмоций. Она позволяла себе то один роман, то другой, не столько ради секса даже, сколько ради возможности почувствовать себя желанной и любимой.

Получалось слабовато. Ее немногочисленные любовники, мужчины в основном женатые и занятые, вечно торопились и к красивым словам были не приучены. Молодой турок – на десять лет младше нее – едва говорил по-русски, но его это не останавливало. Он осыпал ее комплиментами, причудливо сплетенными из английского, русского и его родного языка. Он собирал для нее букеты. Он таскал в ее номер вино и закуски из ресторана. Он рисовал для нее сердца на песке.

Лайла прекрасно понимала все, на что ей указывали потом подруги. Что парень был из обслуживающего персонала, в отеле он занимался мелким ремонтом, и вряд ли это подразумевало даже законченное среднее образование, не говоря уже о высшем. Что подарки его были бесплатными, за систему «все включено» уже заплатили туристы, в том числе сама Лайла. Что ему просто хочется секса, а суровые местные ровесницы помнят о религиозных догмах и уединяться с кем попало не спешат.

Она все это знала, но ей было плевать. Дома Лайлу в ее тридцать с небольшим именовали женщиной средних лет. Считалось, что если у нее уже дочь школьница, причем закончившая младшие классы, то о дочери и нужно думать, а о себе уже поздно. Здесь, в этом маленьком осколке рая, Лайла наконец почувствовала себя любимой и желанной. Ей ведь даже родители в детстве внушали, что она не очень-то красивая и на внешность ей делать ставку не стоит, ну да ничего страшного, есть женщины и пострашнее – а по жизни устраиваются! Молодой турок не говорил ей, что она еще ничего в сравнении с кем-то. Она для него была лучшей, царицей и богиней. Его энтузиазм заглушал ее здравый смысл.

С окончанием отпуска все должно было завершиться. Лайла вернулась домой, в дождливое русское лето. Южный принц остался в сказке, как и положено. Часы пробили полночь, Золушка оказалась в тыкве, где и есть ее законное место.

А Лайла не могла смириться, она тосковала. Ей и раньше-то не нравилась собственная жизнь, теперь и вовсе опротивела. Да еще и принц не исчезал – он присылал сообщения, нечасто, раз в неделю, но этого хватало. В какой-то момент Лайла поняла, что больше не выдержит. Внутренний бунт, понемногу назревавший годами, прорвался наружу. Она собрала вещи и в конце сентября снова укатила на отдых в Турцию, теперь уже одна, без дочери.

Она поселилась в другом отеле, ее возлюбленный там не работал, но в этом не было ничего страшного. Лайла попросту оплатила его проживание, могла себе позволить. А он, видя, что дама способна на такое, взял и сделал ей предложение.

– Давай, говорит, поженимся – и переезжай сюда, – вздохнула Лайла. Она смотрела на темную поверхность чая, словно там видела отражение прежней, безумно влюбленной себя. – И я сразу согласилась! Я так сильно любила первый раз в жизни, на глаза как будто пелена упала… Веришь? И я была та же, и глаза у меня были те же, но мир казался совершенно другим. То, что привело в ужас мою семью и подруг, представлялось мне очень простой и легко решаемой ситуацией.

Лайла была одурманена любовью, но при этом полна все той же решимости, которая много лет назад позволила ей устроиться на работу и спасти семью. Женщина надеялась в первую очередь на себя, готовилась строить семейное гнездо для любимого мужчины и дочери.

О том, чтобы оставить ребенка с мужем, она и мысли не допускала. Конечно, девочка отказывалась лететь с ней, но Лайла считала, что это просто подростковые капризы. Прибудет в Турцию, поймет, как там прекрасно, и успокоится!

Однако у дочери были другие планы. Она сбежала от Лайлы в день отлета. Проснулась на час раньше матери, схватила чемодан и укатила в неизвестном направлении. Как потом оказалось – спряталась в доме подруги. У Лайлы не оставалось времени ее искать. Она вытянула из мужа обещание, что он потом отправит дочь в Турцию другим рейсом, и поехала в аэропорт.

Естественно, дочь он к ней так и не прислал, а с помощью сестры вырастил девочку сам.

– Она меня так и не простила, – горько признала Лайла. – Тогда я даже считала виноватой ее, а не себя. Потом поняла, что чуть было не натворила, связалась с ней по интернету, звонила, очень извинялась… Бесполезно. Она мне прямым текстом сказала, что никакой матери у нее давно уже нет. У меня внуки есть, представляешь? А я видела их только на фото в соцсетях, где все посмотреть могут… Я им бабушкой уже не буду. Какая я бабушка, если я не мать? Дочь меня ненавидит и презирает. Ненавидит – за то, что я тогда бросила ее и отца. Презирает – за то, что было дальше.

План, с которым Лайла прилетела в Турцию, работал. Она сумела открыть небольшую туристическую фирму, специализирующуюся на экскурсиях для русских туристов. Она получила развод от мужа и тут же заключила брак с молодым возлюбленным. Лайле казалось, что это лучшее доказательство ее правоты. Все говорили, что турок не воспринимает ее всерьез, а он вот, пожалуйста, сделал предложение! Доказал, что не врал и действительно ее любит!

Правда, его семья ее категорически не принимала. Лайла даже сменила имя и приняла мусульманство, чтобы хоть немного задобрить новых родственников, но ничего не вышло. Впрочем, пока они с мужем жили отдельно на съемной квартире, это было не так уж страшно. Лайла много работала. Чем занимался муж – она толком не знала, хватало того, что он встречал ее дома и оставался с ней по ночам.

На второй год жизни в Турции она забеременела. Ее радости не было предела: сама себя Лайла считала слишком старой, чтобы зачать ребенка, а получилось вот как. Правда, радость оказалась недолгой. Муж убедил ее, что они должны поселиться с его семьей, так будет легче.

Но легче не стало.

– Мне каждый день, каждую минуту, что мы проводили вместе, напоминали, что я не просто чужая. Я для них была существом второго сорта. Там вся семья полуграмотная, зарабатывали как придется и чем придется… Только я одна – стабильно и больше всех. Они жили на мои деньги, но все равно смотрели на меня свысока! Что за бред вообще?

Лайла пыталась объяснить все мужу, убедить его вернуться на съемную квартиру. Но он и мысли такой не допускал, оставался на стороне семьи. Его мать была божеством, его сестры обладали непререкаемым авторитетом. Он продолжал клясться Лайле в любви и осыпать ее комплиментами. Но она уже прекрасно видела: если его мать скажет, что она дура, он тут же начнет с готовностью кивать.

Это несколько остудило чувства Лайлы, однако деваться было некуда, вся ее жизнь теперь связана с этой страной. Появление на свет сына – мужчины, наследника – ничего не исправило. Его любили, Лайлу – нет. Она была не человеком даже, а специальным существом, нужным для ухода за ребенком и зарабатывания денег. Комплименты это чувство больше не отгоняли, они вообще ничего не значили. Муж мог хоть сто раз назвать ее первой красавицей мира, это не отменяло того факта, что в зеркале она видела усталую, замученную, не по годам старую женщину.

Слушая Лайлу, Полина невольно признавала, что ее собственная жизнь могла бы сложиться так же. Если бы ее брак с Петром был не игрой или забавой, а настоящей любовью, – ну, вдруг! – что бы с ней стало? Его мать не пожалела бы ее, Петр не защитил бы. Он просто не осознал бы, что ее нужно защищать… Хотя какой смысл размышлять о том, что могло быть? Полина не любила второго мужа. Она вообще уже никого не любила.

– Мне даже не позволили учить сына русскому языку, – тихо сказала Лайла. – Мне это не то чтобы принципиально было, так, почти в шутку предложила… А они налетели на меня со всех сторон! Кричали, что никогда этого не случится… Разве ж это плохо? Разве плохо знать больше, а не меньше?

Ту ссору она спустила на тормозах, но тревожный звоночек уже прозвучал. Муж каждое лето работал в отелях, и она старалась не думать, с кем и как он ей изменяет. Однако ее смирение не помогло, теперь уже и муж не считался с ней, поток комплиментов иссяк, деньги, которые она зарабатывала, воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Когда к ней начали относиться почти как к домашнему животному, Лайла попыталась отстаивать свои права.

– Муж говорить со мной не стал, он ударил сразу. И не в пьяном бреду, как первый, а вполне осознанно. На глазах у сына, но это считалось нормой. Сыну говорили, что меня можно бить, если я заслужила. Мой малыш еще маленький был, плакал, хотел меня защитить… Меня заставляли говорить ему, что все в порядке, папа прав, я действительно сама виновата. Я пыталась вразумить их, угрожала даже… Мне сказали, что если я не прекращу, сына у меня заберут, что прав у меня куда меньше, чем я имела глупость поверить.

Тогда Лайла и решилась на побег. Она никому ничего не говорила, усвоила уже, что доверять нельзя… А они все равно поняли. То ли по показательному смирению, то ли по новой уверенности во взгляде. Муж впервые избил Лайлу просто так, даже не называя причину. Свекровь забрала и порвала ее паспорт.

И снова Лайла не сдалась. Во время очередной прогулки с сыном она без вещей, в чем была, бросилась к русскому посольству и попросила о помощи.

Разразился скандал, но не слишком громкий. Скорее, позор местного уровня для семьи мужа. Он и его родственники были недостаточно важны для того, чтобы за них вступались влиятельные люди. Тут его побои даже пошли Лайле на пользу: она выглядела как женщина, которую нужно спасать. Сначала ее укрыли от назойливого внимания родни супруга за посольским забором, а потом и вовсе сделали ей и сыну документы и отправили в Россию.

Тогда Лайла торжествовала, ей казалось, что отныне начнется новая жизнь – уже третья для нее и вторая новая, ну так что с того? Все ведь получилось!

Но лишней она почувствовала себя и дома. Бывший муж помог снять квартиру, но в свою не поселил: дочь, колючий нервный подросток, не желала видеть на своей территории ни беглую мать, ни чернявого братика, как две капли воды похожего на своего отца. Подруги вроде и поддерживали, но многие – как-то по-змеиному, с осуждением, сквозящим через безобидные слова. Лайле снова и снова рассказывали, что она старая страшная дура, которая все испортила. Как будто это могло что-то исправить!

Параллельно с этим начал настоящие боевые действия турецкий муж. Он звонил ей, писал, плакал и клялся в любви. Он признавал, что сам во всем виноват, он был слепым, он заслужил наказание. Он обещал Лайле, что если она вернется, они поселятся отдельно от его родителей и обязательно будут счастливы, как раньше.

Апофеозом стал момент, когда ее на детской площадке приняли за бабушку собственного сына. Лайла решила, что зря она вернулась, она никому не нужна, да и сыну без отца не обойтись. С теми самыми документами, которые ей оформили в русском посольстве, она полетела обратно в Турцию.

– Тогда казалось, что я вынуждена, – вздохнула она. – Точнее, меня вынудили. Мне постоянно слышался смех за спиной. Я была уверена, что дочь хочет меня убить, не может просто. У меня в голове будто вулканы извергались, я чувствовала себя виноватой и злилась, и хотела плакать… Я думала, что одна против всех. Теперь, глядя назад, я вижу, что сглупила. И подруги на самом деле не издевались надо мной, не все так точно. И работу мне почти нашли. И дочка, кажется, начала оттаивать, ей просто нужно было больше времени… Но чтобы понять это, требовался опыт, которого у меня не было. Чтобы стать счастливой, мне нужно было постареть… Это очень смешно, правда?

– Нет. Это совсем не смешно.

Как и следовало ожидать, чуда не случилось. Муж был добрым и ласковым, когда встречал Лайлу с сыном в аэропорту и рядом находились люди. Он избил ее сразу же в день возвращения и не останавливался, пока она трижды не прокричала на турецком, что побег больше не повторится.

Она не врала. Огонь сопротивления в ее душе окончательно угас, она понимала, что уже не вырвется. Никто в посольстве не захочет ей помогать после того, как она их подвела. Никто не ждет ее в России. Некуда бежать. Она никому не нужна.

Когда она смирилась, стало чуть легче. Лайла больше не спорила, делала, что ей говорят, и ничего не просила. Летом муж вообще не появлялся дома, потом перестал приходить и в другие сезоны. Лайла прекрасно знала, что он завел себе постоянную сожительницу. Это тоже вписывалось в новую норму. Лайла продолжила жить в доме свекрови, принимая лишь незначительное, заранее согласованное участие в жизни сына – последнего ее лучика радости.

Ее сын стал первым в этой семье, кому по-настоящему хотелось учиться и действительно построить карьеру, а не довольствоваться простыми радостями жизни. Правда, русского языка он по-прежнему не знал и мать воспринимал преимущественно как прислугу, но это не мешало Лайле им гордиться. Он, пожалуй, даже любил ее, он просто считал ее положение в семье единственно возможным, не видел иного.

Школу мальчик окончил с неплохими оценками, но для высшего образования все равно нужны были деньги. Его отец давно уже все, что зарабатывал, тратил на себя и новую возлюбленную, копить он никогда не умел. В лучшие времена Лайла смогла бы оплатить учебу сына из своих накоплений или хотя бы позволить себе кредит. Но последние годы ударили по туристическому бизнесу, экскурсионному – в первую очередь.

Чтобы оплатить учебу сына, ей пришлось продать фирму. В семье это все восприняли как само собой разумеющееся. Лайла прекрасно знала, что не сможет начать с нуля, просто не хватит сил. Это волновало только ее.

Сын сумел поступить и отправился на учебу в другой город. Лайла, переставшая зарабатывать, оказалась не нужна. Ее отселили в этот поселок – в полуразвалившийся дом, принадлежавший какой-то дальней родне, которую все забыли. Оставшихся от продажи фирмы денег хватило, чтобы провести тут минимальный ремонт и не более того.

Здесь, в глуши, нестарой, в общем-то, женщине и предстояло доживать свой век. Родня присылала ей немного денег каждый месяц – чтобы она не беспокоила их, не напоминала о себе. Этого хватало только на еду, на билет до России уже не хватило бы…

– Да и не нужно мне туда, – с показательной небрежностью, за которой проще всего было скрыть печаль, сказала Лайла. – Оттуда я уехала с позором, дважды с позором… Ну кто я там? Тряпка. Предательница. Уж лучше здесь…

Она хотела вернуться, это Полина видела. Дом, который Лайла давным-давно покинула, наверняка снился ей по ночам, манил воспоминаниями детства и знакомыми лицами. Да и накопить на билет было бы несложно, но… Она сама себя заточила в темницу из причин, по которым должна оставаться здесь. Так надежно, что уже и не вырваться.

– Я вот думаю… Может, это все потому, что я когда-то предпочла чужую землю? – задумчиво спросила она. – Правду говорят про то, что где родился, там и пригодился? А я уехала… Своей не стала, потому что это невозможно.

– Дело не в этом. Очень многие люди меняют страну, и это не мешает им сделаться счастливыми, иногда даже помогает, – указала Полина. – Чужая земля… Она ведь по-настоящему не снаружи. Она внутри.

– Я говорила про другую страну!

– Я знаю. Но и другая страна может стать родной, любая страна. А чужая земля, которую мы носим внутри, – это как раз барьер для счастья. То, что заставляет нас чувствовать себя грешными и недостойными. Но и то, за что мы слепо держимся, чтобы не принимать ответственность.

– Вот поэтому я и не люблю психологов, – буркнула Лайла. – Болтаете всякую муть, которая на самом деле не помогает! Да, я кучу глупостей наделала, я не бегу от ответственности. Но меня уже нельзя спасти!

– Можно, на самом деле.

Полина сказала это – и тут же поняла, что зря. Проблему Лайлы нельзя решить одним дружеским разговором за чашечкой кофе. Чтобы что-то изменить в ее судьбе, нужны долгие напряженные сеансы терапии, а главное – желание самой Лайлы.

Только ничего из этого уже не получится. Лайла не захочет. Да и у Полины не было ни времени, ни сил, тут нужен кто-то другой, специализирующийся на таких историях… Что уже рассуждать? Лайла закрылась в своем прошлом как в раковине и бережно хранила там жемчужину несчастья.

Отчасти она и сама это понимала. Лайла прижалась лбом к стеклу, посмотрела на прекрасный сад, который ей предстояло видеть долгие годы, и прошептала:

– Господи, какая дурацкая получилась жизнь…

Спрашивать ее о чем-то сейчас казалось кощунственным. И не важно, какой путь для этого пришлось проделать и насколько сильно рискнуть. Усилия Полины не были проблемой Лайлы. Психолог и так уже спровоцировала не самый приятный разговор, ей следовало просто тихо уйти.

Но тут сама Лайла встрепенулась, словно проснувшись, снова скрылась под маской насмешливой тетки, которая могла бы свернуть ближайшие горы, если бы захотела, ей просто лень. Повезло горам.

– Так зачем ты приехала сюда на самом деле? – поинтересовалась она. – Только не говори, что случайно свернула! Что ты такого надеялась увидеть в этой дыре, что тебя взбодрило бы?

– Просто хоть что-то, отличающееся от отеля. Да и если честно, поговорить хотела. Я ведь видела все эти плакаты у ворот…

– Ясно все с тобой! У вас, у психологов, любопытство какое-то звериное, как будто кошачье: все вам надо, что вас не касается.

– Нельзя сказать, что без ответов я не выживу, – пожала плечами Полина. – Но если можно узнать, почему бы нет? Вы же митинговали там, с местными, вы знаете, что происходит…

– Да ни черта я не знаю, на самом-то деле, – фыркнула Лайла. – Просто тут как дело обстоит… Здесь нельзя просто жить, нужно быть частью общины, все друг друга знают. И если большинство бесятся из-за отеля, поорать должны все кто может. Не будешь орать – тебе это однажды припомнят. Я пошла туда, потому что не нашла причин отказаться. А когда плакат нарисовала, меня наконец-то за свою приняли, хотя почти два года носы воротили.

– То есть вы не в курсе, что именно их не устраивает?

– Что-то слышала, конечно, когда с ними ходила. Но нужно понимать, что тут люди такие… Очень приверженные традициям. Они верят, что из-за отеля море грязным стало, что купающиеся туристы всю рыбу распугали, ну и как вишенка на торте – что такое большое скопление «порочных людей» и не могло привести ни к чему хорошему. Раньше местные не возникали, потому что очень многие в отеле работали. Но теперь, когда эти люди умерли и речь зашла о компенсации, припомнили все и сразу.

– Я слышала, что отель был в плохом состоянии, потому и упал. Здесь тоже в это верят?

– Здесь используют все, благодаря чему можно побольше денег вытрясти из хозяев отеля. Беда в том, что у многих есть фото того самого первого корпуса, но их не предъявишь: там здание как раз нормальное, ничем не отличается от двух других. В этом споре у них только один аргумент есть, да и то толковый лишь наполовину.

– Это какой же? – насторожилась Полина.

– Мертвый инспектор. Чуть ли не местная легенда! Вроде как был какой-то инспектор, который грозился закрыть отель как раз по этой причине – счел опасным. Но инспектор этот не довел дело до конца, сорвался на машине с горной дороги, как раз когда ехал в отель. А новый, пришедший ему на смену, сказал, что нарушений нет.

– Но это же серьезное обвинение…

– Если оно имеет хоть какое-то отношение к правде, – заметила Лайла. – Это было лет пять назад, еще до меня, так что я лично ничего не видела. А местные не могут толком объяснить, что за инспектор, как звали, чем именно занимался. Очень похоже на фольклор! Осталось только придумать легенду о грустном привидении, шляющемся по горам, – и пожалуйста.

Полина рассеянно кивнула, обдумывая ситуацию. Пожалуй, Лайла права. Даже если эта история действительно случилась, прошло много лет, за такой срок были повторные инспекции, и если они ничего не нашли, то и не было проблем.

– Думаю, мне пора… Сюда можно как-нибудь вызвать такси? – спросила Полина.

– Вызывай сразу вертолет, что уж там! Официальному такси только до поселка часа три ехать. Можешь договориться с кем из местных, чтобы тебя подвезли, но я б на твоем месте не стала. Пешком и безопасней, и быстрее.

Полина невольно вспомнила извивающуюся, лишенную обочины дорогу.

– Не сказала бы я, что безопаснее…

– Потому что ты не о том думаешь. Тут же местные многие в отеле работали, считаешь, у всех машины были? Нет, напрямую ходили, через лес. Если так идти, не больше часа потребуется. Там в основном вытоптанная дорожка, но есть пара мест, где она вроде как теряется – из-за камней и кустарников. Это не страшно, правило простое: нужно идти так, чтобы у тебя ветки сосен постоянно над головой оставались, как прямая линия по диагонали. Тогда не заблудишься.

Идти час по незнакомому лесу в пусть и ослабшую, но вполне ощутимую жару было сомнительной перспективой. И все же Полина понимала, что Лайла права: лучше так, потому что местные порой непредсказуемы. Правда, после аварии ее задача становилась сложнее раза в два, но не настолько, чтобы впадать в панику и вызывать из отеля спасателей.

Что же до долгой дороги… Это даже хорошо. Ей было о чем подумать.

* * *

Полина пропала.

Марат мог сколько угодно напоминать себе про личные границы, этот простой факт не оставлял его в покое. Сначала Майоров ничего не замечал – работал сам, знал, что и она занята делом. Но Полина не появилась ни на обеде, ни на ужине. С тех пор как они оба оказались на территории отеля, не было такого дня, чтобы она хоть раз не мелькнула рядом, – кроме сегодняшнего. Так что к вечеру Марат уже не сомневался, что девушка исчезла.

Это было чертовски плохо. Нет, понятно, что у Полины своя жизнь, в которую она вряд ли хотела пускать… кого? Кто он ей? Просто приятель, даже до друга не дотягивает. Да и общались они в последний раз как-то странно: словно он стал ей неприятен. Тогда Марат отмахнулся от этого, теперь вот размышлял, что могло случиться. И о сердечном приступе Орхана думал, и о смерти старика. Не тянул этот отель на место, где чье-то отсутствие можно принять за простое желание отдохнуть. Марату было спокойней, когда Полина оставалась на виду.

После ужина он снова сходил к ее номеру, постучал и предсказуемо не получил ответа. Администраторы ее тоже не видели. Просто смириться и ждать Марат не мог, он вообще плохо смирялся с обстоятельствами. На проблему он привык отвечать действиями, а потому сразу направился к руинам первого корпуса, где все еще работали спасатели.

Он без особых проблем нашел хмурого бородача, который вроде как знал Полину лучше других. Марат объяснил ему, что произошло, однако спасатель не удивился.

– Значит, ходит где-то, – только и сказал он. – Ей на месте не сидится, она сама к людям подходит, а не в кабинете их ждет.

– Это понятно, но подходить к людям она может только на территории отеля, а ее здесь нет.

– Ну так позвони ей. Телефон дать?

– Телефон я уже раздобыл, – признал Марат. – Только это бесполезно: он отключен.

– Мог разрядиться.

– Мог. Но только не нравится мне все это…

Спасатель должен был понять его, любой друг, пусть и не близкий, уже начал бы волноваться. Но бородач почему-то разозлился еще больше:

– Что ты к ней вообще лезешь? Захотела и уехала куда-то. Полина со всем способна справиться сама, нечего над ней кудахтать.

– Ты настолько хорошо ее знаешь?

– Я ее бывший муж – конечно, я ее хорошо знаю!

Такого Марат почему-то не ожидал, но и шокирован не был. Ну муж и муж, что с того? Очевидно же, что Полине не восемнадцать, у нее есть определенная история, в которой Марат вообще не хотел копаться.

– Если знаешь, скажи, где она.

– Там, где ей хочется быть. Тебе-то что? Она, кстати, и сейчас замужем. Если вдруг ты на что-то надеялся.

Этот разговор все больше раздражал Марата, да и толку от болтовни не было. Майоров торопливо попрощался с бородачом и направился прочь, спиной чувствуя неприязненный взгляд.

Сгущались сумерки, перерождавшиеся в темноту. Насекомые в кустах стрекотали с каким-то особенным торжеством. В воздухе витал дурманящий аромат цветов, непонятно, каких именно – возможно, всех сразу.

Многие туристы, уже дождавшиеся печальных новостей и опознавшие погибших, покинули отель. Аэропорт окончательно привели в порядок, прежний график восстановился, так что улететь теперь было несложно. В «Пайн Дрим» оставались те немногие, чьих близких еще не нашли, или родственники людей, оказавшихся в больнице. Эти постояльцы большую часть времени проводили в номерах, гуляющих на аллеях оказалось совсем немного.

Сначала Марат искал Полину активно – спрашивал о ней всех, кого мог. Коллеги не представляли, куда она направилась. Александр Зотов сослался на занятость и убежал, даже не дослушав вопрос. Охранники старательно делали вид, что не понимают ни по-русски, ни по-английски, хотя Марат знал, что все они прекрасно понимают.

Потом поиски, не принесшие результата, перешли в пассивную и вроде как бессмысленную фазу: Марат просто наматывал круги по аллеям. Он то и дело подходил к окнам номера, принадлежащего Полине, но они оставались темными. Майоров понимал, что это глупо, что ему следовало бы уже отправиться к себе и лечь спать, он ведь никому ничем не обязан. Однако он просто не мог, знал, что заснуть не получится, лежать на месте будет почти нестерпимо, а движение снимет хотя бы часть беспокойства. Движение – это такой обман сознания: оно убеждает мозг, что борьба идет, хотя результата нет и не будет.

Марат уже ничего не ждал, когда Полина наконец появилась. Только вот она двигалась не со стороны аллей, не от корпусов и даже не от заповедника. Полина шла по дорожке, ведущей к лесу – мрачному, замершему на довольно крутых холмах, никак не располагающему к прогулкам.

Да она и не выглядела как человек, который просто гуляет. Марат издалека увидел белую повязку у нее на голове, засохшие пятна крови, пусть и небольшие, на светлом платье, грязь и пыль на подоле. Полина казалась измученной, и он понятия не имел, что с ней произошло.

Он гадать и не собирался. Минута – и Марат уже подошел к ней; Полина шарахнулась от него, хотя на призрака сейчас была похожа она.

– Ты что здесь делаешь? – пораженно прошептала она.

– Тебя жду. Я тут чуть с ума не сошел!

Затасканная фраза впервые на памяти Марата оказалась правдивой, разве что слегка преувеличенной. Рассудок он потерять не рисковал, но нервы расшатал неслабо.

– Зачем ты меня ждал? – нахмурилась Полина. – Мы же не договаривались…

– Тебя нет весь день, телефон отключен, никто тебя не видел… Дай подумать: есть ли в этом причина для беспокойства?

– Что тебе до меня?

– Сам не знаю, – пожал плечами Марат. – Хочешь послать меня – давай, вроде как имеешь право. Но я бы все-таки предпочел получить пояснение… Только с этим можно подождать. С тобой точно все в порядке? К врачу не нужно?

– К врачу не нужно, а вот за кофе буду благодарна. И что-нибудь сладкое. День выдался дурноватый.

– Это можно устроить.

Бросать ее здесь одну Майоров не собирался. Он позволил ей пройти шагов десять, но быстро заметил, что она хромает. Да и понятно, почему: ее кеды не были созданы для долгих прогулок. Марат без труда подхватил свою спутницу на руки, ей только и оставалось, что удивленно охнуть и инстинктивно обхватить руками его шею.

– Ты что делаешь? – поразилась Полина.

– Оказываю дружеское содействие.

– Да я в порядке, честно…

– Да? Насколько приятно сейчас будет снова перенести весь свой вес на ноги?

Видимо, ноги она стерла даже сильнее, чем предполагал Марат, потому что сдалась быстро:

– Ладно, неси!

Она оказалась на удивление легкой – наверняка легче, чем сама предполагала. Нести ее было нетрудно, хотелось разве что прижать к себе сильнее, однако Марат сдерживался. Он чувствовал, что она напряжена, и не хотел злоупотреблять ее доверием. Да и слова бородача о том, что Полина замужем, весьма некстати всплыли в памяти. Вроде как это не было новостью, Марат видел кольцо на ее пальце, и все же воспоминание отказывалось уходить, кружило рядом, как назойливый комар.

Майоров собирался отнести ее к корпусу, чтобы она вернулась к себе, но в номер ей пока не хотелось, и они свернули к беседке. Там он оставил Полину, а сам направился к бару, где добыл для нее кофе со сливками и тарелку с маленькими шоколадными пирожными – выбор тут был невелик.

Когда он вернулся, Полина не спешила принимать подношения или заводить разговор. Она смотрела на него долго, так, как в момент их предыдущего разговора, закончившегося не слишком приятно. Словно проводила мысленное заседание суда, на котором Марату доставалась незавидная роль обвиняемого. Вот только в чем? Он, как ни старался, не мог вспомнить, чем оскорбил ее или кого-то еще.

Наконец Полина вынесла приговор. Она улыбнулась Марату даже теплее, чем раньше.

– Спасибо тебе. Я была уверена, что никто не заметит мое отсутствие, не должен был заметить… Если бы знала, может, добралась бы раньше. Дорога домой короче, когда тебя ждут, ты не находишь?

– Меня тоже обычно никто не ждет, – усмехнулся Марат. – Но я бы все-таки хотел узнать, что с тобой произошло.

Видимо, мысленный приговор оправдал его по всем статьям, потому что Полина снова доверяла Марату. Она рассказала все – про плакат на русском, свою догадку и решение съездить в поселок. Когда она дошла до той части истории, где у машины отказали тормоза, Марат почувствовал, как страх в душе сливается с гневом. Полина пыталась свести все в шутку, она считала, что это несчастный случай. А вот Марат в такое поверить не мог. Потому что был наркотик в крови Федора Михайловича, был олеандр на кухне… Да, отказавшие тормоза могли стать случайностью, машины тут далеко не элитные. А могли и не стать. И, скорее всего, никакой случайности не было. Потому что сегодня, когда Марат попытался расспросить Зотова о Полине, этот колобок укатился прочь. Если упрекнуть его открыто, он наверняка со своей крысиной улыбочкой начнет утверждать, что не услышал, не так понял и ни в чем не виноват. Но он должен был хоть как-то отреагировать на ее имя! Так что вряд ли произошла случайность…

Она могла умереть там, как уже умер старик. Злость и страх в душе крепли. Хотелось сесть поближе к Полине, обнять ее, закрыть… а нельзя. Голос в памяти снова начнет трепаться про ее мужа. Да и она не так поймет, от репутации ловеласа не убежишь. Полина наверняка переменит решение мысленного суда и уйдет до того, как Марат успеет ей объяснить, что обнять ее и потискать фанатку – действия разные, и разницу эту он видит.

Поэтому он не сделал ничего и бурю пока держал в себе.

А Полина уже перешла к той части истории, в которой она отправилась в лес. Несмотря на все подсказки Лайлы, не слишком информативные, между прочим, она все-таки заплутала. К тому же головокружение вынудило ее укрыться в тени и переждать пару часов жары, а потом продолжить путь. Вот из-за этого Полина и добралась до отеля так поздно, хотя изначально рассчитывала попасть сюда к ужину.

Когда она замолчала, желание обнять ее вернулось. В темноте она казалась младше своих лет, какой-то непередаваемо хрупкой, способной сломаться, замерзнуть, если ей не помочь… И он даже готов был попробовать, на свой страх и риск, да просто не успел.

Крик, отчаянный, громкий, наполненный болью, вырвался откуда-то из переплетения центральных аллей и раненой птицей поднялся к небесам.

* * *

Дурдом, а не отель. И даже если учитывать, что это место трагедии, все равно дурдом.

У Бориса случались разные задания – опасные, нервные, спокойные. Но все они были предсказуемы, даже угрозу он мог предугадать и подготовиться к ней. А тут что? Он вышел на балкон своего номера уже перед сном, хотелось подышать свежим воздухом, и услышал дикие крики, разносившиеся над территорией отеля.

Причем услышал не только он: Борис видел, как из корпуса выскочили охранники, стали настороженно оглядываться по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится звук. Можно было оставить все им, не высовываться из комнаты, сделать вид, что он уже заснул, а тревожные новости узнать завтра и показательно удивиться. Но Борис так не мог. Он не для того стал спасателем.

Он выскочил из отеля и сразу же понял, откуда долетают крики. Голос был мужской, а вот знакомый или нет – не поймешь. Все знакомые обычно общались с Борисом спокойно, а не орали от боли. Да и не важно, кто это, спасатель готов был помочь кому угодно, даже тому клоуну, который повадился крутиться рядом с Полиной.

Только вот помощь понадобилась не ему. Борис добрался до места происшествия одним из первых, потому что охранники метались и двигались неуверенно, а он сразу определился с направлением и бежал вперед. В тусклом свете фонаря он увидел грузную фигуру, извивающуюся на земле.

Александра Зотова теперь можно было узнать в основном благодаря полноте, которой тут только он и отличался. Одежда и лицо менеджера были залиты кровью, лицо сильно покраснело от крика, а еще он прижимал руки к глазам. Борис пытался понять, что с ним случилось. Кровь была повсюду, однако совсем немного – маленькие темные пятна. У Зотова спросили, что произошло, но он был в шоке и только перестал вопить, говорить он пока не мог.

Неожиданно из темноты выскользнули Полина и клоун – вместе, и клоун поддерживал ее… Какого черта вообще? Это открытие даже отвлекло Бориса от трясущегося на земле Зотова.

А вот Полина по сторонам не смотрела, ее взгляд был направлен на пострадавшего. Она и догадалась, что с ним произошло:

– Похоже, в опунции упал в темноте или по пьяни.

Она сказала это – и все сошлось. Неподалеку располагалась большая клумба с роскошными, выше человеческого роста, опунциями. Колючие растения не были огорожены, но это казалось ненужным, их сложно не заметить.

Похоже, Зотов действительно был пьян или оступился на лестнице, расположенной неподалеку от клумбы… или его толкнули. Борис вспомнил собственное падение на складе и невольно напрягся.

И все равно было непонятно, почему Зотов так вопил. Да, он получил множественные колотые ранки, но совсем неглубокие, иглы у опунции покороче и послабее, чем у иных кактусов. Неужели он настолько нежный?

Успокаиваться Зотов не спешил, он сдавленно хрипел на земле. Пока остальные пытались сообразить, как помочь, подбежал здешний доктор, осмотрел, быстро крикнул что-то охраннику, тот достал телефон и начал трясущимися руками набирать номер.

– Похоже, он поранился случайно, но, пытаясь вырваться, измазался в соке олеандра, – пояснил медик по-английски. – Сок попал в раны, это плохо…

– Мы можем чем-то помочь? – спросила Полина.

– Нет, я сделаю укол… Сока попало совсем немного относительно массы тела, должен выжить!

После укола Зотову и правда стало легче, да и «Скорая» прибыла на удивление быстро. Никто не говорил о недавнем приступе Орхана Саглама, но многие наверняка об этом подумали. Потом машина сорвалась с места, растворилась в ночи, а отель лишился еще одного руководителя.

Глава 10

Кто выбирает ненависть

Теперь уже было смешно думать об этом. Вроде и нет в ситуации ничего смешного – а все равно смешно. Не из-за других, из-за себя. В какой-то момент Марат почти поверил, что у него сложилась толковая версия, что он увидел больше, чем полиция и спасатели, и сможет хоть для кого-то добиться справедливости… Заигрался, опять затерялся среди собственных ролей, которые порой брели за ним, как призраки.

В его сценарии роль главного злодея была доверена Александру Зотову. Почему нет? Один из хозяев отеля, осведомленный обо всех местных условиях – в том числе и том, какие ядовитые растения находятся на территории. Он избавился от Орхана Саглама, потому что их общение в последнее время стало откровенно натянутым, это многие замечали. А вот с Ясином, ссорившимся с собственным отцом, Зотов ладил прекрасно.

Ему же начал мешать Федор Михайлович со своими открытыми обвинениями, с дотошным упрямством. Потом появилась запись в соцсетях – и не стало Федора Михайловича.

А еще была Полина. Об этом до сих пор было неожиданно жутко вспоминать. Вроде как с ней ничего не случилось, она не считала аварию большой проблемой, Марата там вообще не было, и все же, все же… Как только он начинал представлять, как машина почти потеряла управление над пропастью, он думал лишь о том, что должен был находиться там. Почему должен? А черт его знает. Но должен – и быть рядом, и взять решение на себя, чтобы об этом не приходилось думать ей, чтобы обошлось даже без белой повязки на голове. С аварией тоже оказался связан Зотов… Полиция наверняка установит, что тормоза были повреждены случайно, нет оснований для других версий. Так ведь именно Зотов выбрал Полине машину, да еще и велел час подождать. Чего ждать? Чтобы аккуратно подрезали тормоза? Чтобы тормоза эти отказали в нужный момент, не сразу возле отеля? Чтобы все причастные остались вне подозрений? И Зотов же молчал, когда Марат спросил его о судьбе Полины. Идеальный кандидат.

Поэтому Зотова следовало подозревать, наблюдать за ним внимательно и ни в коем случае не доверять. А он перечеркнул и эти планы, и весь шпионский сценарий, когда сам стал жертвой покушения. Он выжил, даже серьезно не пострадал, ему вовремя помогли. Но он никак не мог объяснить, что привело к несчастному случаю. Зотов сказал, что его будто бы толкнули. При этом он неловко посмеивался, боялся показаться параноиком – рядом ведь никого не было, да и зачем толкать человека в заросли опунций? И все же он был недостаточно пьян, чтобы свалиться туда самостоятельно, в больнице это подтвердили. Кто-то хотел убрать его… во многих смыслах, если учитывать, что в дело снова вовлечен этот проклятый олеандр. Но кто тогда? Ясин Саглам, молодой турок?

Нет, ситуация стремительно катилась к голливудскому фильму про суперзлодеев и тридцать три заговора. В этот момент Марат и решил, что с него хватит. Полина рассказывала ему, что люди деятельные, сталкиваясь с горем, начинают искать справедливость, даже возможность отомстить. Что угодно, лишь бы не принимать волю слепой судьбы! Но это ловушка, потому что мстить на самом деле некому, виноватых они назначают сами.

Вот и Марат чувствовал, что угодил в такую ловушку, провалился – однако не до конца. Он вовремя заметил, что происходит, и заставил себя отстраниться и смириться. Теперь оставалось решить лишь один вопрос…

Полина.

Их общение все это время строилось на попытках разобраться в том, что на самом деле произошло с первым корпусом. Но если эти попытки больше не нужны, получается, что и общаться нет смысла – а он хотел! Марат и сам не до конца понимал, почему. Это не был типичный курортный роман, ведь место, объединившее их, по-прежнему оставалось храмом смерти и страдания для многих. Тут не хотелось бурно обниматься под луной и чокаться коктейлями с зонтиками. И Марату точно не требовался психолог, и подружка для болтовни тоже не нужна, с каких это пор? Майоров привык, что в жизни все играют роли, но для Полины роли пока не находилось.

Он решил не сосредотачиваться на поиске и просто обозначить то, что она ему дает. А давала она многое: с тех пор как он оказался здесь, Марат больше не чувствовал желания выпить столько, чтобы не думать и не чувствовать. Это было приятным разнообразием после того, что творилось с ним в Москве. К тому же и он никому не признался бы в этом, ему нравилось, что Полина порой понимала его мысли лучше, чем он сам. Они, мысли эти, казались комком букв, которые кто-то небрежно свалил в кучу, да так и оставил. Полина же разбирала их, снова составляла слова, помогая Марату лучше понять себя. Если бы он сказал это ей или кому-то еще, прозвучало бы смешно. Но сам-то он понимал…

Вот это ему и не хотелось терять. Ее спокойное, порой ведьминское понимание. Глаза цвета хвои, заглядывающие людям в души. И свою возможность поддержать это странное существо, свое тайное знание, что и она не всесильна.

Интриг Марат не любил и от собственного замысла придумать какой-нибудь хитрый план, удерживающий их вместе, отказался. Майоров решил говорить как есть.

Он нашел ее в обед, перехватил возле ресторана и предложил снова занять один столик. Но Полина, к его удивлению, сразу же отказалась. И снова с таким взглядом, как тогда, когда она послала его первый раз… Но ведь потом она, кажется, передумала! Тем вечером, когда пострадал Зотов, она явно размышляла об этом – а теперь опять смотрит с холодом статуи.

Марат не собирался гадать, что да почему. Не верил он и в то, что никакого «почему» вообще нет – только не для такого человека, как Полина. Ему оставалось лишь спросить:

– Что происходит?

– Не думаю, что у нас выйдет толковое общение, – вздохнула она. – Не без общей практической цели так точно. Я понимаю, что у каждого из нас за спиной свои проступки. Но суть проста: что-то мы можем принять в другом человеке, а что-то – нет. Именно в нем, даже если это дозволено другим.

– Та-ак… Начинаю понимать. Ты приписала мне какой-то грех и решила, что меня за это нужно в изоляцию. Потом ты подумала и решила, что меня ради общей цели можно и потерпеть.

– Да. Решила, что это не мое дело и не связано с тем, чем мы занимаемся. Но теперь нам не нужно работать вместе, а если речь идет о человеческом общении… прости, я не могу закрыть на это глаза. А лезть к тебе в душу не хочу, права не имею.

– О, нет, пожалуйста, приглашаю! – усмехнулся Марат. – Это за какое же преступление меня заочно приговорили к изгнанию?

Он знал, за какое. Как будто так сложно догадаться! Его долгое время спасало лишь то, что тут нет доступного интернета. Но если залезть в Сеть, все выяснить несложно… Точнее, увидеть, что там считается правдой. Его, Марата, правду там не сохранили.

Ему просто хотелось услышать это от нее, и Полина подтвердила:

– Речь о том, что ты отказался от собственных детей. Я знаю, что не должна осуждать тебя и это не мое дело. Но и делать вид, будто это не случилось, я не могу, прости.

Если бы такое сказал кто-то другой, Марат развернулся бы и ушел. Оставляя этим людям право верить во всякий бред, а за собой – право не оправдываться. Не конструктивно, но в его жизни и так было слишком много случайных людей, он не видел смысла их удерживать.

Только вот Полина случайной не была. И обиду на нее оказалось очень легко погасить мыслями о том, что она услышала эту историю не от него. Она знает то, что ей позволили узнать… И он тоже позволил: Марат давно уже не интересовался, какой грязью замазывают его имя в этих ямах со сплетнями. Как бы он отреагировал, если бы узнал то, что узнала она? Да примерно так же. Может, даже более эмоционально: он начал бы открыто обвинять ее в том, что она бессердечная стерва, не сдерживая себя ограничениями вроде «не мое дело».

– Насколько мне известно, психологи рекомендуют не замалчивать проблемы, не додумывать их значение, а обсуждать их, – указал он.

– Да, в случае проблем с друзьями и близкими – чтобы не потерять этих самых друзей и близких.

– Ну так вот… Хочешь обсудить?

Теперь ему был особенно важен ответ. По ней ведь не поймешь, что она думает и чувствует на самом деле. Полина умела казаться какой угодно. Она была перегружена чужими проблемами. Если бы он вообще ничего не значил для нее, она бы сейчас нашла способ вежливо отказаться.

И она наверняка думала об этом, с минуту, но ему и такой срок показался вечностью. Наконец она кивнула:

– Пожалуй, ты прав. Но не здесь.

Они взяли обед с собой – попросили повара упаковать выбранные блюда в пенопластовые контейнеры с фольгой. Повар, молодой турок, имени которого Марат не знал, бросал на них многозначительные взгляды, будто желая показать: да-да, ребята, я все понимаю, мужчине и женщине нужно порой немного романтики вдали ото всех! То, что сейчас происходило в «Пайн Дрим», повара не смущало. И это не было скрытым коварством, просто в мире молодого мужчины все оказалось простым: если он выжил, то надо жить, а не скорбеть. Если вот на него, повара, однажды рухнет потолок, разве поможет ему чужая скорбь? Нет, он будет жалеть лишь о минутах, когда не радовался сам.

Забрав контейнеры, они покинули ресторан, а после и территорию отеля. Прошли в заповедник, но не к морю – это место все еще напоминало о Федоре Михайловиче. На сей раз они повернули к лесу, нашли один из столиков, установленных для туристов. Знак на площадке призывал не мусорить и не жечь костры. Ни тем, ни другим Марат и Полина заниматься не собирались.

Полина казалась внимательной и дружелюбной – как психолог на приеме, она со всеми пациентами была такой. Это немного раздражало, Майорову хотелось, чтобы она сейчас волновалась. Хотя кто ее поймет, что она на самом деле чувствует? Марат тоже сумел бы это скрыть, если бы захотел.

Потому он и заставил себя говорить о том, о чем обычно молчал.

– Я знаю, какой мою историю с Ксюхой представляют всем… Какой выгодно, такой и представляют, я там плохой парень. Но все не так однозначно – пошлая фраза, понимаю, но иногда нужна и она.

С Ксенией их свел театр – оба там служили, еще молодые и никому не известные. Марат понимал, что это временно. Ксения вообще не думала о будущем, ей было хорошо в настоящем. Этим она и привлекла его: беззаботностью, искренностью, умением поверить, что в мире нет проблем и все достижимо. Ну и красотой, конечно. Она была совсем молоденькой, очаровательной, легко краснела и чем-то неуловимо напоминала фарфорового ангела.

Начиная этот роман, Марат и сам не представлял, что ему нужно. Мысли летели вперед, на другие сцены, на экраны кинотеатров. А с Ксюшей ему просто было очень хорошо. Мешала только мысль о том, что сейчас он ни к чему не готов: ни к браку, ни к детям, ни к стабильности. Он понимал, что если сосредоточится на карьере, ему будет трудно, он не сможет дать ей то, чего она заслуживает. И Марат решился на честный разговор, осознавая, что может потерять Ксюшу, что это окажется больно – но правильно.

Она развеяла его заботы. Ксюша призналась, что и ей ничего серьезного не нужно. Ну какая беременность, когда она только роли нормальные получать начала? Да и вообще, на свадьбу нет денег, и зачем что-то менять, если им и так хорошо… Он поверил ей. Неважно, насколько сильно он ее любил – или она его. Или вообще никто никого не любил. Им было хорошо вместе, и не нашлось бы ни одной причины это разрушить. Марат даже допускал, что однажды захочет жениться на Ксюше, искренне, потому что… почему нет?

Пока же осью его существования оставалась карьера. Он не мечтал – он был уверен, что рано или поздно доберется до вершины. Плевать, какова там статистическая вероятность – сделает, и все. Ксюшу раздражали такие разговоры, и она порой посмеивалась над его планами. Его раздражало то, что кто-то посмеивается над его планами. Круг замыкался. В эти дни мысли о свадьбе позорно отступали.

Но вот однажды Ксюша пришла к нему заплаканной. Рассказала про задержку, про положительный тест. Кричала, что не понимает, как это произошло – и он тоже не понимал. Марат не сваливал всю ответственность на нее, они оба перестраховывались, сейчас дети только помешают… Но что толку кричать и возмущаться, если ребенок уже был. Ксюша два раза все проверила, прежде чем прийти к любовнику.

– Мысль об измене мне тогда и в голову не пришла, – криво усмехнулся Марат. – О том, что ребенок не мой. Ксюха была со мной большую часть времени – жили вместе, служили в одном театре. Нужно быть гением стратегии, чтобы при таких условиях изменить мне. Тогда это казалось просто невозможным.

Выбор оставался нехитрый: свадьба или аборт. О том, что его ребенок родится вне брака и будет носить непонятно чью фамилию, Марат и не помышлял. Дело даже не в скандалах, в ту пору он был еще не слишком популярен, журналисты им не интересовались. Дело в его будущем – и в будущем этого ребенка.

Мысли об аборте долго не продержались. Марат и Ксения быстро сыграли свадьбу – просто заключили брак и отметили в театре, бурных празднований и белого платья не было, на это и правда не нашлось денег.

Они предполагали, что Ксюша родит, посидит с малышом годик-другой, а потом они наймут хорошую няньку, и молодая мать сможет вернуться в театр. Однако судьба распорядилась иначе: их Матвей родился инвалидом. В первые месяцы они еще на что-то надеялись, носились по врачам, цеплялись за любую возможность лечения. Но в итоге им пришлось признать: это не лечится, это навсегда. Жизнь семьи теперь будет строиться вокруг болезни ребенка.

О том, чтобы уйти, Марат не думал. Его родители обвиняли во всем Ксению: мол, это ее гены сказались, в их семье таких не было! Он никого не слушал. Он чувствовал и свою ответственность, оба супруга потом обследовались, но причину того, что произошло с Матвеем, так и не нашли. Врачи разводили руками и перекрывали все не слишком научным, однако неоспоримым аргументом:

– Такое иногда случается.

Они теперь жили по-другому. Ксения признала, что в театр больше не вернется, и приняла это с удивительным смирением. Материнские заботы накрыли ее с головой, времени на тоску по утерянным мечтам не оставалось.

Но не задержался в театре и Марат. Семье нужны были деньги, больше, чем раньше. Матвею требовались постоянное лечение и частая реабилитация. Кино приносило куда больше, чем театр, и Марат соглашался на любые роли, даже те, которые находил омерзительными. Ксюша лично просматривала его предложения и, если он хотел отказаться, молча подносила к нему рыдающего ребенка.

Театр неожиданно превратился в несбыточную мечту.

– Это мало кто поймет, – вздохнул Марат. – Людям со стороны кажется: тут роли и там роли. В кино просто платят больше. Все побеждают! Но театр – это не съемка, это другое… Лучшее. Тут словами не объяснишь… Ты видишь зрителей, чувствуешь их, ты как будто насыщаешься их энергией… Это тоже эйфория. К тому же есть роли, которые я мог сыграть только в театре, которые мне хотелось сыграть… Ксюха понимала это, она и сама была актрисой. Но она не собиралась давать мне поблажку, потому что ребенок ведь превыше всего. Она твердила мне, что Матвею не хватает, нужно больше… Из театра я тогда ушел, снова устроился уже после развода. Но перерыв получился больше десяти лет…

Зато карьера Марата в кино стремительно летела вверх. Его приглашали в фильмы и сериалы, его имя постепенно становилось одной из основ хороших сборов, и это увеличивало его гонорары. Проблемы с деньгами в семье наконец прекратились.

Вот тогда Ксения и захотела второго ребенка.

– Она говорила, что за Матвеем ухаживать уже легче, что ей одиноко целыми днями наедине с ним, что больше детей – лучше… Ну и про то, что в доме нужен здоровый ребенок, тоже говорила.

Марат сомневался долго. Он любил Матвея, наловчился возиться с ним, радовался его улыбкам. И все же в глубине души засел страх: вдруг ситуация повторится? Причину не нашли. Что они станут делать, если снова родится больной ребенок? Выдержит ли Марат страдания двух детей?

Ксения настаивала, и он согласился. Марата не покидало чувство вины за то, что она отдает семье куда больше, чем он: и карьеру, и молодость, и общение с подругами. В конце концов, если она уверена, что все сложится хорошо, кто он такой, чтобы ей отказывать?

Но, увы, подтвердились именно его страхи. Младшая девочка родилась с еще большим букетом диагнозов, чем ее брат.

Вот тогда Марат впервые сорвался, ушел в запой. Ксения злилась на него и обвиняла во всем на свете – в болезни дочери, в том, что он трусливо прячется от проблем, бухает, когда ей так нужна помощь. И Марат понимал, что как минимум в части своих обвинений она права, но ничего не мог с собой поделать. Боль, страх и стыд были настолько сильны, что он не выдерживал, спасался от них как мог; ему казалось, что иначе они просто его раздавят. Стыд был не за ребенка – за себя. Марата не покидало чувство, что он не предусмотрел все риски, что-то сделал не так, и отвечать за это станет маленькая девочка.

И снова медики разводили руками. Они признавали, что болезни у детей генетические, явно наследственные, но откуда они вдруг взялись – никто точно сказать не мог. Марат тогда укрепился лишь в одном решении: больше у него детей не будет. Никогда. Он даже подумывал в то время об операции, но быстро отказался от этой идеи, не хотелось издеваться над собой. Он просто стал внимателен ко всем доступным способам предохранения.

Жизнь, пошатнувшаяся от нового удара, вернулась в привычную колею. Он работал как проклятый, почти без выходных. Или съемки, или репетиции, или курсы, позволяющие подготовиться к роли – плавание, фехтование, верховая езда. Все, что требовало максимального сосредоточения и отвлекало от настоящего и будущего.

Это не значит, что он совсем отстранился от детей. Он поладил с ними, он умел за ними ухаживать, он их любил. Он подумывал о том, чтобы спрятать их от мира, но Ксения сказала, что это лишнее. Разве он прятал бы здоровых детей? Он что, стесняется их? Нет? Тогда они заслуживают любви его поклонников!

Марат не стал спорить, решил, что Ксении тоже хочется оказаться в центре внимания. Он согласился на интервью и фотосессии, он впустил журналистов в свой дом. И сосредоточился на мыслях о том, что хоть чем-то помогает родителям, которые тоже растят таких детей, а позже присоединился и к специальному фонду, поддерживающему их.

Марат делал все, чего требовала Ксения, но этого почему-то оказалось недостаточно. Она словно надеялась придумать для него нереальное требование, не могла и злилась все больше. Года через два после рождения дочери она перестала улыбаться мужу и делать вид, что все еще обожает его, а уход за детьми ей в радость. Ксения не просто прекратила следить за собой, она делала это демонстративно и порой смотрела на Марата долго, с вызовом, ждала скандала…

А скандала не было. Он полыхал внутри, в душе Марата, как лесной пожар. Но каждый раз, когда возникало желание наорать на жену или даже отвесить ей пощечину, Марат напоминал себе, что Ксюша не виновата. Не во всем так точно. Это у него яркая насыщенная жизнь за пределами квартиры, это его любят миллионы, он путешествует по миру. Ксения же вынуждена оставаться здесь и путешествовать только с детьми. Она не может не думать о том, что у нее могло быть то же, что и у мужа, если бы когда-то давно из всех мужчин она не выбрала Марата. Он держался за эту мысль, и она гасила гнев.

Несколько раз Марат предлагал жене нанять для детей сиделок, но Ксения никому не доверяла. Он предлагал ей оплатить спа-процедуры и салоны красоты, а она начинала плакать, обвиняя его в том, что муж ее ненавидит. Он перестал предлагать.

Но даже в своем вымученном смирении Марат мог оставаться лишь до определенного предела. Он давно уже не хотел собственную жену. Он и как жену-то ее не воспринимал, и не только из-за внешности – хотя от мыслей о фарфоровом ангеле, расплывшемся, как восковая свеча, избавиться не мог.

Ксения стала для него сестрой по несчастью, боевой подругой, он уважал ее жертву. Однако в ней не осталось ничего, что он мог бы желать как мужчина – а желания никуда не исчезали.

Он начал изменять ей. Не показательно: Марат до последнего надеялся все скрыть, но он стал слишком популярным для личной жизни. О его похождениях писали газеты. Ксения злилась все больше, она порой срывалась, бросалась на мужа с кулаками. Он никогда не бил ее в ответ, просто сдерживал или запирал в комнате, пока не угомонится. Это было нетрудно – при очевидном преимуществе в физической силе.

Уверенность в том, что так жить нельзя, нарастала. Их квартира превратилась в минное поле, Марат уже не знал, чем расстроит жену. Он стыдился измен – но не мог не изменять, иначе и сам срывался на окружающих обозленным псом. Он снова начал выпивать, не запойно, но регулярно, и это его напрягало.

Последней каплей стал день, когда Ксения, снова обозлившаяся на что-то, сначала швырнула в него стаканом, а потом, промазав, попыталась порезать осколками. Преуспела: на лице осталась уродливая кровавая полоса. К счастью, неглубокая, и обошлось без шрама, но роль Марат тогда потерял.

Он отказался от судебного преследования Ксении, однако признал, что развод неизбежен.

Зато Ксения расставаться не хотела. Ее почему-то устраивала их безумная, озлобленная жизнь, дом, полный ненависти, крики и невозможность расслабиться. Она приказала мужу остаться. Он сказал, что не сможет. Марат не отрицал своей вины, он готов был на любые условия, но… жить отныне хотел один. Спать в собственной кровати без опасений, что под утро ему перережут горло. За детей он не беспокоился: Ксения их искренне любила и на них за все эти годы даже голос не повысила.

Тогда она прибегла к последнему аргументу: заявила, что если Майоров посмеет развестись, сына и дочь он больше не увидит. Вот тут Марату пришлось быть непреклонным: по суду он сможет назначить время общения, и мать при всем желании этого не изменит. У отца тоже есть права.

Ксения как будто поняла это, затаилась. Ему не понравилось ее неожиданно быстрое смирение, но он успокаивал себя мыслями о том, что она все равно ничего не сможет изменить. Закон есть закон!

А Ксения его все-таки переиграла. Прямо на суде, при всех, она объявила, что эти дети не от Марата, значит, никакого отношения к нему они не имеют, свиданий не будет. В доказательство она принесла тест ДНК, подтверждавший, что отец мальчика и девочки – другой человек, причем один и тот же. Запись в свидетельстве о рождении? Ксения готова была это оспорить, тоже в судебном порядке.

Марату тогда показалось, что у него земля уходит из-под ног. Буквально – рушится основа, на которой так уверенно стоял его мир, и все вокруг рассыпается на осколки. Его дети – не его дети? Он и мысли об этом допустить не мог.

Он не сдался сразу, затребовал повторный тест ДНК. Ксения согласилась без вмешательства суда, даже с определенным злорадством, она-то знала правду. Марат лично следил, чтобы тест проводился по всем правилам, чтобы не осталось ни шанса на подтасовку. Однако результат от этого не изменился, у детей был другой отец.

Вспоминать то время до сих пор было трудно – Марата словно кружил водоворот, черный, могучий, беспросветный. Майоров просто существовал, отстраняясь от реальности, мало что запоминал, доверил все своим адвокатам. Он хотел представить, что это просто сон…

А Ксения не дала ему такой возможности, эту партию она планировала отыграть до конца. Она приходила к нему и кричала о своей ненависти. Он пытался узнать, за что. Она не объясняла. Она вопила, раскрасневшаяся, как будто безумная. Он понимал, что это не ложь и не каприз момента. Это была абсолютная, застаревшая ненависть, он был врагом – и кому? Родному человеку! Его впервые ненавидели так сильно и искренне, а он, как последний дурак, все повторял этот беспомощный вопрос:

– За что?

После первого шока пришла вторая волна – с пониманием того, как много он потерял, поддавшись на эту ложь. Он отказался от театра. Он жил с женщиной, которая его ненавидела. Он почти начал ненавидеть себя – из-за ежедневного чувства вины. У него не было детей… он чуть не потерял способность однажды получить наследников! Потому что он верил…

Впрочем, победа Ксении стала не абсолютной, кое в чем бывшая супруга оказала себе медвежью услугу. Доказав в суде, что дети не от Марата, их мать лишила себя права на алименты; адвокаты добились исключения его имени из свидетельств о рождении. Ксения бы и вовсе осталась ни с чем, если бы Марат не назначил ей добровольное ежемесячное пособие – то самое, которое журналисты окрестили «копеечными для звезды такого уровня алиментами». Он платил бывшей жене, чтобы она никому не сообщала о том, что дети не его.

Марат не боялся этого разоблачения. Оно даже пошло бы ему на пользу: поклонники восприняли бы его как жертву и всю свою злость обратили на Ксению. Но именно этого он и не хотел – чтобы вместе с ней пострадали дети, которые неизбежно почувствуют преследование матери. Он знал, что они, куда более уязвимые, чем здоровые дети, не выдержат. Он надеялся спасти их хотя бы так, раз Ксения больше не подпускала его к ним.

Развод состоялся, но бывшая жена не оставляла Марата в покое.

Она рассказала ему, от кого родила детей. Настоящим отцом оказался грузчик из магазина, расположенного возле театра, в котором они оба когда-то служили. Ксения с необъяснимым садистским наслаждением описывала, какой он алкаш и наркоман, школу так и не окончил, дважды сидел… И детей такого существа воспитывал Марат! Звезда первой величины! Что, кончилась звездность?

Бывшая жена присылала ему видео с плачущими детьми. Марат понимал, что она не издевалась над ними, просто выжидала, когда они заплачут сами – дети были непростые, такое случалось часто. Но никакое понимание не уберегало его от боли. Он любил их много лет – и не мог вот так, одним махом, забыть. Ему было жаль их, а он ничего не мог сделать. Он показывал ролики службе опеки, в доме Ксении проводили проверки, но настоящих нарушений не находили. Она за такие попытки вмешаться мстила новой ненавистью и новыми роликами. Чтобы прервать этот круг, Майоров заблокировал ее везде и всюду, отнял у нее столь желанную аудиторию. Это помогло: она перестала снимать видео.

Ксения была озлобленной, но далеко не безумной. Она вовсю пользовалась своей недолгой популярностью после развода: участвовала в ток-шоу, давала интервью всем, кто только предлагал. Не бесплатно, разумеется. В этих интервью она щедро поливала бывшего мужа грязью, но и о договоре не забывала. О том, что дети не от него, широкая общественность так и не узнала. Его считали подлецом и предателем, зато Ксению и детей оставили в покое.

Марат не любил рассказывать об этом, потому что ему до сих пор было больно. Раньше – больше, и он хватался за любую возможность забыться. Правда, он никогда не терял над собой контроль и не вредил карьере, потому что только карьера у него и осталась. После того, что сотворила с его жизнью Ксения, он доверял разве что старым проверенным друзьям. Новых людей Марат пускал в свой мир неохотно – новые люди могли оказаться посланниками от нее или ее копиями.

Он понимал, почему Полина поверила в этот бред. Марат ведь сам сделал все, чтобы люди верили! И все же от того, что на обман поддалась именно она, было чертовски обидно.

Хотя…

Может, и не поддалась? Не до конца так точно? Он вспомнил, как она смотрела на него той ночью, когда будто бы мысленно судила. Нельзя сказать, что она сразу же ухватилась за общедоступную ложь. Полина сомневалась в нем, и уже этим сомнением она заслужила право знать больше, чем остальные.

Она и теперь смотрела на него молча, и за темно-зеленым стеклом ее глаз Марат не мог прочитать ровным счетом ничего. Да он и не пытался, если честно. Он устал. Иногда слова утомляют больше, чем самая сложная работа.

– Знаешь, ты ведь неплохо разбираешься в людях, – задумчиво сказал он. – Я это сам видел! Иногда читаешь их лучше, чем они себя. Вот ты можешь сказать мне, за что она ненавидит меня? И годами ненавидела! Жила со мной, спала со мной – и ненавидела… За что?

Ему никогда не отвечали на этот вопрос честно. Иногда бросались обвинять Ксению во всех смертных грехах, поверхностно и неискренне, иногда признавали незнание сразу, иногда просто молчали.

Но Полина молчать не стала.

– Я не знаю Ксению лично, поэтому мои ответы не будут хоть сколько-то точными. Но я могу предположить.

– Тогда предположи… Если, конечно, это не будет что-то вроде «она сука бездушная, а ты зайчик».

– Она не сука бездушная, – покачала головой Полина. – А ты точно не зайчик. Но, мне кажется, я вижу логику в ее поведении.

– Логику?! Серьезно?

– Логика бывает и деструктивной. Смотри… Она ненавидела тебя за то, что ты разрушил ее мечты. Но сначала это не было ненавистью, нет, ненависть развилась с годами. Думаю, сначала она любила тебя или хотя бы была влюблена.

– Но ведь наш брак начался с того, что она мне изменила! – напомнил Марат.

– А мог ли он начаться с чего-то другого? Ты говорил ей прямым текстом, что жениться не хочешь. Ребенок – это, увы, распространенный способ удержания мужчины в таких случаях. Но ты и ребенка зачать не хотел, ты за этим строго следил. Ксения чувствовала себя оскорбленной, недостаточно нужной, недостаточно важной для тебя. Она хотела отомстить тебе – и одновременно оставить тебя себе.

– Так не бывает!

– Бывает. Эта эгоистичная пародия на любовь встречается не так уж редко. Ксения хотела посадить тебя на поводок, доказать тебе, что ты не выше ее, тебя тоже можно обмануть. Она была не против управлять твоей жизнью, которую ты уже считал распланированной и из которой ее исключил. Думаю, такого отца для ребенка она выбрала еще и потому, что он был полной противоположностью тебе – некрасивый, неуспешный, никому не нужный. То, что именно его ребенка ты будешь растить, наверняка тогда казалось ей достойной местью. Но, возможно, я приписываю ей излишнее коварство. Ты сам сказал, что у нее недоставало времени перебирать варианты. Она легла с первым, кто оказался поблизости и не стал бы интересоваться судьбой своего возможного потомства.

Марат невольно вспомнил покрасневшие глаза Ксении с крошечными алыми пятнышками лопнувших от крика сосудов, вспомнил пузырьки пены на губах, когда она признавалась ему в ненависти. Он даже не знал, что все эти детали успели прожечь его память.

– Нет, ты знаешь… Переоценить ее коварство сложно.

– Она не знала, что ребенок родится инвалидом, – указала Полина. – Не могла знать, это никто не в силах предсказать.

– С таким папашей – могла бы догадаться!

– Она тогда действовала импульсивно, это не похоже на продуманный план. Она представляла вашу жизнь совсем по-другому. В тот момент она хотела удержать тебя не ради ненависти, а ради любви. Пусть и на основе грандиозного обмана, но у вас сложилась бы полноценная семья. Вы бы оба работали. Ты бы остался с ней навсегда и научился любить. Еще одно ошибочное мнение подталкивает верить, будто мужчины непременно любят матерей своих детей. Тогда она любила тебя, Марат. Ненависть появилась потом.

– Но почему?! Я делал все, чего она требовала! Я ушел из театра, брал эти проклятые роли… я зарабатывал!

– Вот именно, ты делал. А она хотела, чтобы ты ее любил.

– Это же не получается просто так… – растерялся Марат.

Ему хотелось спорить с Полиной, но он слишком хорошо помнил взгляд Ксении в те дни. Сначала выжидающий, потом обиженный… Она хотела от мужа то, чего он не мог дать, даже если бы пожелал. Как будто от него это зависело!

Вот тогда, похоже, и зародилось семя ненависти, о которой он даже не подозревал.

– И что, второго ребенка она тоже решила родить, чтобы удержать меня? – устало спросил Марат.

– Нет, думаю, второй ребенок был уже плодом ненависти, на это намекает выбор того же отца. Ксении хотелось наказать тебя, заставить тебя обслуживать уже двух чужих детей.

– Выбирая того же алкаша, она могла бы и задуматься о том, что ребенок снова может родиться больным!

– А с чего ты взял, что она не допускала такую возможность? Полагаю, допускала, хотя наверняка знать не могла. Ее мышление за годы ухода за старшим сыном изменилось, болезнь не казалась ей чем-то противоестественным. Второй ребенок-инвалид стал бы лучшей гарантией того, что ты уже никуда не денешься. Твоя работа связана с публичностью, а публичность не любит скандалов.

И это тоже, скорее всего, было верно. Марат прекрасно помнил, что именно после рождения дочери Ксения окончательно махнула рукой и на себя, и на них как пару. Он думал, что все дело в стрессе. Он не знал… откуда он мог знать?

И этим незнанием он питал ненависть. Своим успехом, гонорарами, толпами поклонниц, засыпавшими подъезд цветами… Тем, что уже не воспринимал Ксению как женщину, что изменял, да много чем. Их общая жизнь сорвалась с невидимого обрыва, снежный ком проблем все нарастал.

– Она мстила тебе как могла, – продолжила Полина. – Отняла у тебя театр, заставляла выполнять ее распоряжения, убедила тебя, что ты виноват в болезнях детей. Но не представляй ее из-за этого, пожалуйста, какой-то хохочущей злодейкой. Все эти годы ей было больнее, чем тебе. Она-то знала всю правду, а еще… Ненависть никогда не допускает счастье. Вообще. Думаю, Ксения представляла себе жизнь без тебя, и эта жизнь всегда была радужной. Она считала, что стала бы великой актрисой, любимой женой, счастливой матерью здоровых деток… Дело не в ней, все мы представляем вероятное прошлое чаще всего лучшим, чем оно могло бы быть. Ее поведение на суде и после развода намекает, что эта ненависть осталась для нее самым сильным чувством. Да оно и понятно: ненависть, как и любовь, – эмоциональная доминанта, она легко затеняет все остальное. Я понимаю, это больно, но… Даже когда ты благородно согласился платить ей деньги и уберег от скандала ее детей, уже зная, что они чужие, ты не уменьшил ненависть, а усилил.

– Почему?.. – спросил Марат. Уже без гнева, на душе остались только искры, которые с готовностью поглощала пустота.

– Потому что ты уменьшил ее объективное право ненавидеть тебя. Ты не был настолько отвратительным, насколько она годами тебя представляла. Ты покусился на саму ненависть, дав повод для прощения.

– Значит, я виноват в том, что она меня ненавидит?

– Нет, – возразила Полина. – Это якобы очевидный, но ошибочный вывод. В ненависти всегда виноват тот, кто ненавидит – потому что он предпочитает ненавидеть. У Ксении не было объективных причин ненавидеть тебя, ты не причинил ей зла ни разу – насколько я могу судить. Но бывает и так, что ненависть становится ответной реакцией на боль или преступление. В любом случае выбор есть. На ненависть можно ответить действием, прощением, а можно культивировать саму ненависть. Питать ее в себе, упиваться ею и даже получать от нее определенное удовольствие.

– Зачем?

– Чтобы этой ненавистью укрыться от любой ответственности и необходимости вносить в свою жизнь перемены. Это в большинстве случаев проще, чем активно мстить. Ненависть становится эмоциональным наркотиком, без нее жизнь кажется потерянной.

Марату нечего было ответить, пустота внутри разрасталась. Он все еще находился в залитом солнцем сосновом лесу, но как будто и не там, а в квартире, перед кричащей Ксенией. За стеной плакали дети, он понимал, что виноват, но не знал, что сделать…

А оказалось, что он ничего сделать и не мог. Практически с самого начала. И изменить ничего нельзя – невозможно переиграть столько лет.

Никогда еще воспоминания о потерянной семье не приносили такую пустоту, как сейчас, всеобъемлющую, непробиваемую… Марат не знал, исчезнет она или нет. Ему хотелось услышать какие-нибудь волшебные спасительные слова, но в то же время он понимал, что таких слов просто нет.

Полина не собиралась даже пытаться отвлекать его, усыплять его боль звуками. Она пересела – раньше сидела напротив него, теперь устроилась рядом так, что он чувствовал плечом ее плечо. Взяла его за руку, переплетая пальцы. Молчала вместе с ним столько, сколько было нужно, и древний лес укрывал от мира их обоих.

* * *

Она ошиблась в нем сильнее, чем ожидала. Психологический портрет, составленный изначально, был неверным не наполовину даже, а на девяносто процентов. Потом Полина подкорректировала его, но не до конца. Она и теперь не подозревала истинной глубины…

Она не считала это своим промахом. Полина ведь тогда не знала Марата по-настоящему, она использовала стереотипы – те сведения, которые уже были у нее о мужчинах его возраста, его профессии, его характера. Стереотипы – это не всегда плохо, они созданы, чтобы ускорить познание мира. Подвох в том, что проверять их нужно очень внимательно, избегая ложного пути, он ни к чему хорошему обычно не приводит.

Полина и сейчас не считала, что раскусила и прочитала Марата. Такие люди – это бездна, с ними нужно осторожно. Тех, кто послабее, они поглощают, сами того не желая, как это случилось с Ксенией. И все же Полина была рада, что узнала больше, это помогло ей избавиться от образа бросившего своих детей подонка, который Майорову совсем не подходил.

Вопрос в том, что с этим знанием делать дальше.

То, что ее тянет к Майорову, новостью не стало. Полина давно это заметила и признала, все-таки уже не пятнадцатилетняя девочка, чтобы застенчиво хихикать и отнекиваться во внутренних диалогах. В иных обстоятельствах притяжение вспыхнуло бы раньше и сильнее на самом простом, телесном уровне. Но в этом месте, среди общей боли, все телесное отходило на второй план. Полина выматывалась, погружалась в чужое горе, и мысли о курортном романе таяли до того, как успевали сформироваться.

Так что притяжение возникло позже, когда Полина по-настоящему узнала этого человека. Не лицо с экрана, не мужественного героя из фильмов, слепленного чужими мыслями, а человека за маской. Сложного человека, глубокого и далеко не невинного. Ей хотелось большего, однако ничего хорошего такое желание не сулило.

К счастью, решение не нужно было принимать прямо сейчас – ни запрещать себе, ни позволять больше. Момент в залитом солнцем лесу закончился, им обоим следовало вернуться к привычной жизни. С Полиной хотели поговорить люди, нуждавшиеся в помощи. Майорова разыскивал на территории отеля разгневанный режиссер, который все никак не мог понять, почему должен носиться за одним-единственным артистом, как пастушья собака за потерявшейся овцой. Майоров, впрочем, был не в настроении и парой тихих фраз, которые Полина не расслышала, заставил режиссера втянуть весь гнев обратно и тщательно закусить, чтобы больше не вырывалось.

Они разошлись на много часов, и Полина освободилась первой. Возвращаться к мыслям о Марате не хотелось, и она направилась в бар. В этом изначально не было никакого тайного умысла, и лишь сидя за барной стойкой, девушка вспомнила, как Майоров рассказывал ей о турке, который работал в первом корпусе и знал о том здании очень много.

Это вроде как потеряло значение. Даже Майоров с его энтузиазмом признавал, что все закончилось, дальше лезть не надо. Они ошиблись, запутались в иллюзиях, захотели помочь там, где это невозможно. Но они вовремя остановились, одумались, их импровизированное расследование завершилось… В этом свете ей полагалось просто допить коктейль и идти к себе.

А она решила испытать судьбу. Непрофессионально, но жизнь иногда упрощает выбор – как подбрасывание монетки. Полина не могла быть уверена, что это тот самый турок, их тут работало несколько. Она решила проверить и завязать разговор, если это действительно окажется нужный ей бармен.

– Простите… вы Айдин?

Молодой мужчина подошел ближе, белоснежно улыбнулся ей.

– Айдин, – кивнул он. – Как прекрасна дама, знающая мое имя!

Он неплохо говорил по-русски – с сильным акцентом, но вполне бегло. Он сейчас действовал по привычной схеме: к нему подошла одинокая молодая женщина, заказала коктейль, обратилась сама… Конечно, ей нужно мужское внимание. Что же еще? Ни за чем другим к бармену не являлись.

Но Полина продолжала смотреть на него без улыбки, прекрасно зная, насколько тяжелый у нее сейчас взгляд. Айдин быстро посерьезнел, и вот тогда она снова заговорила:

– Мне сказали, что вы работали в обрушившемся отеле. Это правда?

– Простите, я… Плохо по-русски…

– Не надо, – поморщилась Полина. – Только время зря потратим. Это не официальная беседа, она останется между нами. Но если она вообще не состоится, я сама придумаю, что вы мне рассказали, и доложу об этом вашему начальству.

Судя по выражению лица, Айдин понял каждое русское слово, произнесенное ею. Эти слова ему не понравились, но он не рискнул отказаться. Не был он настолько тонким знатоком психологии, чтобы отличить блеф от реальной угрозы.

– Что нужно?

– Правда, что тот корпус находился в плохом состоянии?

– Корпус как корпус. Обычный.

– Тогда почему туда заселяли меньше туристов, чем в других зданиях?

– Не знаю, – пожал плечами бармен. – Не я селил.

– Вы не общались с администраторами? Верится с трудом.

– Они тоже не знали. Был приказ, сколько можно селить и куда. Были в компьютере номера, каждый раз новые. Но использовались все номера, просто не в одно время. В июне селили в одни, в августе другие. Не было плохих номеров.

Что ж, предсказуемо. Если бы отель очевидно разваливался, расследование давно началось бы – и завершилось логично. Но ведь сын Федора Михайловича заметил лишь отсутствие туристов, к номеру у него претензий не возникло.

– Там был ремонт? – поинтересовалась Полина. – Не капитальный десять лет назад, а отдельно от других корпусов.

– Большого не было.

– А небольшой?

– Был, – неохотно признал Айдин.

– Когда?

– Да всегда! Всегда ходили, трещинки мазали. Трещин быть не должно. Только появлялась, тут же мазали краской сверху. Все было хорошо.

Бармен и правда считал, что это хорошо, показатель ответственного подхода со стороны администрации. Однако Полина уловила в его словах совсем другой смысл.

– Как часто появлялись эти трещины? Раз в день? Раз в неделю?

– Не знаю… Зачем мне знать? Но они всех раздражали.

– На чем они появлялись, только на стенах? – допытывалась Полина.

– На всем. На стенах. На потолке. Иногда на полу. На всех этажах. Ну и что с того?

Он как будто не замечал, что в корпусе, в котором они находились, никаких трещин нет. Может, и правда не замечал, у бармена совсем другие заботы.

– Кто занимался ремонтом?

– Были люди… Умерли там. У каждого здания свои, и те умерли.

– Как они объясняли эти трещины? Они замазывали их часто, наверняка злились… Что они говорили по этому поводу?

Айдин уже смотрел на девушку с нескрываемой неприязнью. Необходимость вот так отчитываться перед женщиной его злила. Но сделать он ничего не мог, а Полине его неприязнь была даже на руку. Он станет отвечать быстро, не думая, лишь бы раздражающая собеседница поскорее ушла.

– Ничего не говорили. Что-то про Уура, он был виноват… Так не все думали, просто кто-то из старших наших, которые тут давно были…

– Как давно?

– Еще с «Акгюль», – пояснил бармен. – Работали там, нанялись тут. Они из поселка, так удобней, вариантов немного. Другие, кто на ремонте был, вообще не знали, что происходит. А кто работал в «Акгюль», те считали, что виноват Уур.

– Это еще кто такой?

Полина попыталась вспомнить, слышала ли она когда-либо это имя, но имени в памяти не нашла. Да и Айдин в который раз неопределенно пожал плечами:

– Не знаю такого. В поселке его нет. Может, прежний мастер какой. Может, еще кто. Зачем это вообще знать? Все умерли – и все закончилось.

* * *

Борис собственным глазам не верил: они снова сошлись. В таком месте, с учетом всех факторов… Полина теперь знала, что представляет собой этот клоун, и все равно улыбалась ему.

Раньше она такой не была. Хотелось подойти и сказать ей об этом, однако Борис слишком хорошо понимал, как нелепо выглядит такой поступок. Почти двухметровый, похожий на викинга спасатель толкнет речь, достойную бабки у подъезда. Про наркомана и проститутку. И не важно, какие слова он подберет, звучать будет все равно так.

Ему следовало вообще отстраниться, и он пытался – работал весь день без перерывов. Но работа не спасала, она теперь стала монотонной, занимала тело, оставляя разум в стороне. И разум не скучал, он рылся на полках памяти, подкидывая все новые и новые образы.

Полина, моложе, чем сейчас, чуть полнее, с широкой улыбкой и искрящимися глазами. Лето, поле подсолнухов. Небо светло-голубое, но темнеет – к сентябрю, к осени. Жужжат ленивые толстые шмели, суетятся пчелы. Цветы выше, чем она, Полина задирает голову, чтобы увидеть их. Пахнет медом. «Сфоткать тебя?» – «Нет, не надо, я буду смотреть, я хочу запомнить!» – «Кто в эпоху фотоаппаратов полагается на память?» – «Ты запомнишь это, вот увидишь!» Он тогда не поверил…

Синее море, на двоих, холодное, и они гуляют по пляжу в куртках. Полина что-то увлеченно рассказывает. Проглядывает солнце, и она вдруг скидывает куртку и ботинки, уходит в воду – в платье. Манит его за собой, и он, зная, что это глупо, все равно идет следом… Тоня бы сказала, что они простудятся. Но они в тот день не простудились, им было даже жарко… Они спугнули с пляжа пожилых туристов из Германии.

Маленькая квартирка, тесная, чужая. Но принадлежащая только им. Полина перебинтовывает ему руку и что-то рассказывает, хмурясь. Это был тяжелый день. Им не хочется страсти, они вдвоем сидят на подоконнике до рассвета и ни о чем не говорят.

Никто никогда не сможет любить тебя так, как я…

Верно сказала. Как в воду глядела.

– Я не помешаю?

Голос раздался неожиданно близко, Борис, утонувший в воспоминаниях, даже не заметил, как к нему подошли. Он вздрогнул, неловко дернулся, обрушил строительный мусор, который закреплял, и с недовольством посмотрел вверх. На краю ямы стоял отец Гавриил, раздобывший где-то шоколадное мороженое на палочке. Вот уж кто себя в перерывах не стеснял…

– Ты что здесь делаешь? – удивился Борис.

– Тебя искал. Мороженое хочешь?

– Нет.

– Оно и правильно, я бы все равно не дал.

– Разве Бог не велел делиться?

– А ты не страждущий, – рассудил отец Гавриил. – Побеседуем? Ты окопался здесь, как крот. Если ты не намерен завоевать эту территорию, я бы все же предпочел отойти.

Отойти действительно было лучше. Руины держались неплохо, но Борису они все равно не нравились. Тут сложно угадать, какая плита еще подержит, а какая скоро рассыплется. Поэтому он и посторонних к обвалу не пускал, и спасателям не разрешал шататься здесь по одному.

Они остановились в тени навеса для отдыха. Борис взял бутылку воды из переносного холодильника, полного подтаявшего льда.

– Так зачем я тебе понадобился?

– Две причины, – отозвался священник, явно наслаждавшийся мороженым. – Во-первых, меня попросили твои коллеги. Они считают, что ты стал даже злее, чем обычно, хотя раньше это казалось недостижимой высотой.

– Неженки хреновы…

– Ну а ты как хотел? Копаешь так, будто намерен пробраться к центру Земли, гневно сопишь, не отвечаешь на банальные приветствия.

– Я не слышал.

– То, что ты не слышал, не оправдание, а часть проблемы. Во-вторых, уже лично я наблюдал, как ты следишь за Полиной. Стоит ей появиться в зоне видимости – и все, глаз ты не спускаешь. А уж если рядом с ней кое-кто из телевизора, ты и вовсе начинаешь копытом бить. Нехорошо.

– И все эти многочисленные проблемы лечатся одной короткой фразой: это мое личное дело.

Борис прекрасно знал, что священник не проникнется и не отступит. Спасатель и сам не смог бы объяснить, зачем попытался спорить. Пожалуй, по инерции.

Отец Гавриил и правда не собирался уходить. Он только выглядел беззаботным, как будто собирался перекинуться парой слов со старым приятелем, пока не кончится мороженое. Если он решился на этот разговор, значит, действительно обеспокоен.

И Борис даже не мог сказать, что он неправ. Может, оно и к лучшему, что получится обсудить это с отцом Гавриилом? Воспоминания уже не походили на безобидную забаву, они оставляли после себя глухую боль в груди, с каждым разом все более ощутимую.

– Я говорил с Тоней, – обыденно сообщил отец Гавриил.

– Что?.. Зачем?!

– Не чужой человек все-таки, знакомы. Хотел узнать, как у нее дела. Она беспокоилась за тебя, жаловалась, что ты звонишь очень редко. Ты в курсе, что она общается с женами других спасателей? Она знает, что у них по-другому. По ним мужья скучают и звонят каждый день.

– И что же ты ответил ей на это? – сухо поинтересовался Борис.

– Правду сказал: что ты все-таки главный, очень занят, у тебя меньше свободного времени, чем у других.

– Ну и правильно сказал.

– Боря, я не буду прикрывать тебя вечно.

– А вечно и не понадобится. Между мной и Полиной даже сейчас ничего нет, а скоро мы и вовсе перестанем видеть друг друга. Не виделись же до этого столько лет!

– Дело не в Полине, – покачал головой священник. – Она как раз молодец.

– Молодец?! А ты видел, с кем она общается?

– Не с тобой – вот что главное. Еще раз: речь не о Полине. Речь о том, что ты совершенно не ценишь собственную жену. Тебе кажется, что это и не нужно, она всегда будет рядом. Ты об этом думаешь?

Думал он о цветущих полях и бесконечном звездном небе, о женщине, которая не боялась плавать в холодной воде… да и вообще ничего не боялась. Но священник этого не понял бы, и Борис лишь неопределенно пожал плечами.

– Это ошибка, которую допускают многие, – заметил отец Гавриил. – Тоня для тебя кто? Или что? Жена или вещь? Да она только и делает, что смотрит за домом и детьми. Но детей у вас трое – и это непросто. Она не даст тебе таких же ярких чувств и такого же взрыва страстей, как женщина вроде Полины. Но тебе это и не нужно.

– Ни фига ж себе, – присвистнул Борис. – Теперь так решается, что мне нужно?

– Можешь не верить мне сейчас, просто послушай и запомни, а потом обдумаешь и поймешь, что я был прав. Я знаю, что ты любил Полину – может, любишь до сих пор.

– Да я не…

– Слушай! Вы с ней работали вместе, и работа у каждого была интересная. Полина во многом была тебе ровней, в чем-то даже превосходила. Ее трудно было удерживать и завоевывать. Тонечка же другая, совершенно другая, вот ты и принял ее как состоявшийся факт. Но не нужно идеализировать свой первый брак. Может, он казался интересней, однако он развалился не просто так. Цени свое тихое счастье! Не гонись за призраками прошлого, не для тебя они.

– А если ты только с призраками и был счастлив? – невесело усмехнулся Борис.

– О чем я и говорю: сам в себе запутался. Ты тогда находился на пике адреналина, тебе никогда не было скучно. Но смог бы ты выдерживать такое годами?

– Мы с Полиной были женаты несколько лет, вообще-то.

– Да, вы вдвоем. А дети? А необходимость вести дом? Она бы это делала – или ты бы это делал? А кто-то должен! Теперь представь, что в твоей жизни нет Тони.

Что ж, возразить пока не получалось. При всех достоинствах Полины на образцовую домохозяйку она не тянула. В годы их брака маленькую съемную квартиру они убирали по очереди, а ужины порой сводились к лапше быстрого приготовления, залитой кипятком. Если бы у них родились дети… Кто ухаживал бы за малышами? Полина не отказалась бы от работы.

Борис попробовал на минуту представить возвращение в пустую квартиру, где нет никого и ничего. Картина оказалась далеко не привлекательная.

– О, вижу, погрустнел, – хмыкнул отец Гавриил.

– Священникам и троллить можно?

– Троллю я не как священник, а как человек. Как мужчина же я понимаю, чем привлекательны женщины вроде Полины Розовой. Вот не эталонная красавица же, согласись! Но внутри горит что-то такое, что манит. Только это нехороший огонь для тебя, ты на таком сгоришь. Тебе как раз нужен теплый домашний очаг.

– Я сгорю, а клоун, значит, нет?

– Какой клоун?.. Ты про Майорова, что ли?

Борис сдержанно кивнул. Он только сейчас сообразил, что клоун и Полина напрямую вроде как не связаны, ему не полагается на них смотреть, и такие сплетни вообще его не достойны. Но отец Гавриил на этот раз не стал упрекать, он и сам задумался.

– Ты когда-нибудь видел, как один пожар другим тушат? – наконец спросил он. – Красивое зрелище! Одна стихия на другую, две равные силы – и затухает огонь, и прекращается разрушение. Вопрос в том, хорошо это или плохо с точки зрения огня. Ну да ладно, мы уходим в философию, лучше уж вернуться к тебе. Помечтать о чем-то не так уж плохо, всяко лучше, чем обманывать себя и копить внутри недовольство. Но если возникнет гениальная идея воплотить желания в жизнь – представь свой дом, в котором нет ни Тони, ни детей. Научись, наконец, видеть, что по-настоящему важно! А если мороженое захочешь – в ресторане раздают.

От такой резкой смены темы Борис окончательно ошалел, а священник не стал дожидаться, пока он придет в себя. Отец Гавриил ушел, определенно довольный собой.

Гордился он не зря: его слова застряли в памяти, перекрывая поток воспоминаний. Теперь, даже если Борис намеренно пытался вызвать из памяти юную девушку с искристыми глазами, все заслонял собой образ серой пустой квартиры, где его никто не ждет.

Может, и прав священник – с поправкой на ехидство, ему, вообще-то, не положенное. В какой-то момент нужно перестать гнаться за южными ночами и направить усилия на то, чтобы сохранить, а не чтобы добыть нечто новое.

Борис пока не был уверен, что это способно принести хотя бы половину того счастья, которое дарила страсть. Но когда тем же вечером Полина подошла к нему, он ничего особенного не почувствовал – ни радости, ни недовольства. Да и клоуна рядом с ней не было, это тоже помогало.

Они пересеклись в комнате, которую использовали теперь для выхода в интернет. Борис собирался нормально поговорить с женой, но это пришлось отложить: Полина оказалась рядом не случайно, она его искала.

– Слушай, такое дело… Ты же видел все документы, связанные с рухнувшим корпусом? – поинтересовалась она.

– Видел то, что мне показали. А что?

– Тебе где-нибудь встречалось имя Уур? Знаю, вводные сомнительные, но чем богаты.

Вопрос был откровенно дурацкий, и все же смеяться Борис не спешил. На память он никогда не жаловался – наоборот, она хранила в себе слишком много. Вот и имя Уур в ней внезапно нашлось, хотя и не сразу – не в близком круге общения, а среди имен, которые он слышал недавно и просто не успел забыть.

– Уур Озчелик, – неуверенно произнес Борис. – Кажется, что-то такое… Если это тот, кто тебе нужен.

– Я пока понятия не имею, кто мне нужен. А где ты имя взял?

– Оно было на чертежах здания, с которым мы работаем, кто-то из руководства отеля притаскивал… Но это не принципиально. Не хочешь объяснить, зачем тебе имя понадобилось?

– Погоди секунду, сейчас должно стать яснее.

Полина ввела поисковый запрос на смартфоне, поводила пальцем по экрану, разыскивая что-то, начала читать. Борис не торопил. Он смотрел на ее лицо, залитое голубовато-белым светом монитора, и думал о том, что забыть ее будет не так-то просто.

И почему все не могло сложиться по-другому? Почему ей понадобилось делать то, что он никак не смог бы простить?

– Есть! – оживилась Полина, отвлекая его от неприятных мыслей. – Уур Озчелик – архитектор «Акгюль», так назывался отель, которым был когда-то первый корпус «Пайн Дрим».

– Я знаю, вообще-то, мне было важно понимать, с чем я работаю. Правда, имя архитектора мне ничего не дает, тебе тоже. Зачем он тебе?

Но Полина будто не услышала его. Она, только что обрадовавшаяся быстрому результату, вдруг увидела на экране нечто такое, что ее то ли расстроило, то ли насторожило, так сразу и не поймешь. Борису пришлось напомнить о себе:

– Ты что там уже вычитала?

– Ничего хорошего. Через два года после того, как открылся отель, Уур Озчелик покончил с собой, так что… поговорить с ним у меня не получится.

Глава 11

Для взрослых мальчиков и девочек не осталось чудес

Борис не знал, кто такой Уур Озчелик, и ему было искренне плевать. Он бы и не полез в это, но Полина настаивала, а настаивать она всегда умела. Пришлось узнавать.

Естественно, просто вбить поисковый запрос и получить все ответы в этом случае оказалось нельзя. Если бы это было возможно, Полина сделала бы все сама. Но этот Уур был не настолько знаменит, даже те скудные данные, которые удалось о нем найти, были написаны на турецком и переведены автоматическим переводчиком. Там не подтверждалось, что он действительно был архитектором «Акгюль», и не уточнялось, как именно он умер.

Поэтому Борису пришлось использовать связи с местными спасателями, а через них – с полицией. Задавая неловкие вопросы и ожидая более-менее точную информацию, он не мог не думать о том, что Тоня бы его о таком не попросила. Тоне это вообще было бы не интересно, она бы испугалась – и правильно сделала. Он прекрасно понимал, что это хорошо, а потом думал все о том же по второму кругу.

Местные скрывать судьбу Уура не стали да и настороженными не выглядели. Только удивленными, да оно и понятно. Если бы в России турецкий спасатель начал интересоваться судьбой какого-нибудь глубоко провинциального инженера, жившего в семидесятые, Борис бы тоже сильно удивился.

Уур Озчелик действительно был маленьким человеком своего времени. Мог бы стать большим, но проворонил этот шанс. Он родился в обеспеченной семье, занимавшейся отельным бизнесом. Уже это наталкивало на определенные подозрения, однако выводами Борис вообще не озадачивался, он просто читал присланные ему файлы дальше.

К бизнесу у Уура душа не лежала, а далеко от семейного дела отходить не хотелось, поэтому он и пошел учиться на архитектора. Учился вроде как неплохо, первый большой заказ получил то ли сразу после выпуска, то ли незадолго до него – год совпадал, а месяц не был указан. Заданием этим и стал отель «Акгюль», благополучно им спроектированный. Когда этот отель превратился в один из корпусов «Пайн Дрим», его серьезно переделали, чтобы привести к общему виду. Но на старых фото Борис видел, что и «Акгюль» смотрелся очень даже неплохо.

Это был великолепный старт, о котором другие выпускники могли разве что мечтать. Пока они проектировали обновления старых зданий или крошечные деревенские домики, Уур получил идеальную взлетную полосу… и не полетел.

Через год он отселился от семьи, снял квартиру в другом городе. Чем он занимался – неизвестно, закон не нарушал, так что полиция им не интересовалась. Но в других проектах его имя не мелькало, не похоже, что он все еще работал архитектором. Через два года Уур покончил с собой.

Никто не понимал, почему он это сделал. Странности его поведения считали вполне нормальными для молодого человека. Серьезных проблем с алкоголем у него не было, соседи запомнили его тихим и вежливым. Постоянную работу он не нашел, однако родители не лишали его финансовой поддержки, и он ни в чем не нуждался. А потом он перестал отвечать на телефонные звонки, не открывал дверь квартиры, и ту самую дверь сломали. Уура нашли повешенным. Записки он не оставил.

Вот эти данные Борис и передал Полине. Она просто поблагодарила его, и непонятно было, какие выводы при этом сделала. Но это ведь Полина, по ней всегда непонятно!

Теперь, когда странная просьба выполнена, Борис хотел забыть об этом – и не смог. Память с ярких образов счастливого прошлого переключилась на недавние подозрительные события. Руины, которые разбирал спасатель, действительно были слишком хрупкими. Орхан Саглам вел себя неоправданно нервно – как человек, который лично виноват в трагедии или хотя бы причастен к ней. Зотов постоянно крутился рядом с площадкой. Да еще то падение на складе… Был это несчастный случай или все-таки нечто большее?

Борису требовались ответы – потому что ему интересно и потому что с этим связана Полина. Но такую информацию напоказ не выставляют, она вообще мало кому известна.

К кому он мог обратиться? К Ясину Сагламу? Молодой турок, оставшийся в отеле единственным официальным руководителем, не знал ни минуты покоя. Он постоянно носился по территории, звонил кому-то или запирался на долгие часы в своем кабинете. Попасть к нему на прием было не так-то просто, да Борис и смысла не видел. Ясин этот – пацан совсем, когда умер Уур Озчелик, его еще и в проекте не было.

А вот папаша его был, хотя тогда он вряд ли возглавлял компанию. И Зотов тоже был. Но Зотов присоединился к делу позже, как раз на границе веков. Зато компания «Саглам» выкупила отель еще в семидесятых – но почему-то не стала активно использовать. Почему? Действительно не хватало инвестиций на обновление или по другой причине, о которой нельзя было говорить?

Борису нужно было увидеться с Орханом. Тот поначалу был совсем плох, а теперь, говорят, пришел в себя, хотя его ожидали долгие недели восстановления в больнице. Борис осознавал, что, если позвонить, Орхан разговаривать не станет – сошлется на усталость, а то и вовсе не снимет трубку. Чтобы хоть чего-то добиться, нужно ехать лично, стоять рядом, смотреть в глаза, распознавать возможную ложь и держаться за правду. А что перед этим придется провести несколько часов в дороге… неприятная, но необходимая плата.

Борис вполне допускал, что на такое придется потратить весь день или даже всю ночь. Но это не так страшно, его ночи давно уже стали слишком скучными.

* * *

Весть об отъезде пришла неожиданно. Еще этим утром Марат считал, что его ждет обычный день, а потом оказалось, что вечером за съемочной группой приедет такси, билеты на самолет уже заказаны.

Сдерживаться он не стал и сразу же набрал номер Катрин. Она ответила быстро и спокойно:

– Обсуждению не подлежит.

– Но почему? – удивился Марат. – Планировали же переснять несколько дублей!

– Будем работать с тем, что есть. Полностью материал отснят, а уж насколько идеален дубль – не принципиально. Между нами, руководство отеля решило прикрывать лавочку щедрости, вызванную трауром. Большую часть тел извлекли из-под обломков, раненые теперь транспортабельны, аэропорт привели в порядок.

– И что, все это повод вышвырнуть из отеля оставшихся людей?

– Не сразу, но, думаю, за неделю они тут все подчистят и начнут восстановительные работы, пора уже. Это рынок, у него свои законы.

Марат прекрасно знал, когда с продюсером спорить можно, а когда это не приведет ни к чему хорошему. Сейчас был как раз второй случай. Ирония в том, что отъезд как таковой его не огорчал и даже радовал. Марат устал от отеля, от близости постоянного, неисчерпаемого человеческого горя. Сколько бы он ни отстранялся от этого, игнорировать произошедшее он не мог. Трагедия накрыла территорию отеля незримым куполом – чтобы не замечать ее, нужно было обладать на редкость черствой душой. Иногда это благо.

Так что его беспокоил не отъезд, а неизбежное расставание с Полиной. Психологи наверняка будут в отеле до последнего, им еще предстоял сложный этап работы: убедить людей, которые по-прежнему чего-то ждут, что все уже закончилось и нужно как-то отстраивать свою жизнь.

Полину нужно было потерять. Так складывались обстоятельства, так должно было случиться. Не делать это прощание показательным и пафосным, нет. Сказать что-нибудь вроде «Еще созвонимся!» Или увидимся. Или спишемся. В любом случае это будет ложь, потому что никто никогда не звонит, не пишет и не отрывается от пульсирующего ритма жизни, чтобы сходить на чашечку кофе с недолгой приятельницей. Исчезает причина для общения – исчезает общение, все просто.

Если бы они с Полиной и решили поддерживать контакт в Москве, все было бы по-другому. Они бы встречались намеренно, не прикидываясь, что просто пересеклись, потому что аллей возле отеля не так уж много. Над ними больше не висела бы тень чужой боли, и это открывало бы перед ними совсем иные возможности. Полина не была бы выпотрошена десятками историй, обрушивавшихся на нее каждый день. Она стала бы больше улыбаться, ее проще было бы касаться…

Но не слишком просто, нет. Марат прекрасно знал, что легким романом она не станет даже там, в другом мире. Не тот человек, не те отношения. Ее если впускать в свою жизнь, то по-настоящему, она ведь многое заметит, прочитает в нем то, что он, может, не готов сказать. И это будет скорее трудно, чем приятно, и лучше бы отказаться – а он вдруг понял, что не хочет отказываться.

Уверенность в том, что он еще долго – может, никогда – не сможет по-настоящему сделать кого-то частью своей реальности, не сможет доверять, появилась после развода с Ксенией и всех связанных с ним откровений. Теперь это чувство наконец-то дало трещину, словно крепостная стена, готовая в любой момент рухнуть.

Процесс принятия решения всегда был для Марата самым сложным этапом. Зато когда решение оказывалось принято, Майоров уже ни в чем не сомневался, он просто действовал. Принцип нехитрый: если есть цель – иди к ней, а не проверяй, сколько соплей намотается на кулак, прежде чем ты решишься на серьезные шаги.

Полину он нашел в одной из белых беседок. Психолог, похоже, разговаривала тут с кем-то из постояльцев, но теперь была одна, читала что-то с листа. Увидев Марата, она отложила бумаги и улыбнулась.

– Привет. Не ждала тебя: ты же говорил, что в такое время вы ловите свет – или как там правильно?

– Нечего больше ловить, мы уезжаем.

Он рассказал ей все, что услышал от Катрин. Полина не удивилась, хотя психологам о скором отъезде пока не объявляли. Но она была наблюдательна, видела, что руководство отеля суетится все больше. Им хотелось снова зарабатывать деньги, а не тратить на помощь и компенсации.

Рассказать об отъезде было несложно, сложно стало потом.

– Я бы хотел снова увидеть тебя, – просто сказал он. Краснеть и заикаться Марат не собирался, потому что в этом желании не было ничего противоестественного. – Уже в Москве. Когда вернешься, может, сходим куда-нибудь? И никаких теорий заговора, обещаю. Только театр, кино, ресторан – что угодно на выбор или сразу все. Цветы бонусом при любом раскладе. Как тебе идея?

Когда он предлагал такое фанаткам, волноваться приходилось лишь о том, чтобы они не лопнули от радости. Если он приглашал на свидание кого-то из близкого круга, девушки хотя бы для общего впечатления смущались. Полина не выглядела ни польщенной, ни даже удивленной его предложением. Она казалась откровенно печальной, но такая реакция тоже не вдохновляла.

– Не стоит, – покачала головой Полина. – Думаю, то, что здесь началось, здесь и должно закончиться.

– Да, в моем мысленном сценарии все развивалось по-другому… Почему?

– Потому что мне не нужен в жизни просто друг. А тебе не нужна просто подруга.

– Ага, и психотерапевт тоже не нужен.

– Психотерапевт, может, и нужен, – мягко улыбнулась Полина. – Но это буду не я, мне нельзя. Личная увлеченность клиентом. Непрофессионально.

– Значит, личная увлеченность все-таки есть? И все равно нет?

– Все равно нет.

– Это из-за твоего мужа? Ты… любишь его?

Марат не ожидал отказа, но допускал, что если Полина и не согласится, то как раз из-за брака. Недаром же тот угрюмый спасатель указывал, что она замужняя дама, которой не полагается проводить время с кем попало.

Тогда Марат проигнорировал его слова, потому что за эти дни Полина ни разу не упоминала о муже, не звонила ему, о существовании этого загадочного персонажа напоминало лишь кольцо на ее правой руке. Поэтому Марат и надеялся, что все еще возможно… а оказалось вот как.

– Какого еще мужа? – растерялась Полина. Потом сообразила, что к чему, смутилась и торопливо стянула с безымянного пальца золотое кольцо, будто устыдившись его. – А, это… Нет у меня никакого мужа, мы как раз перед этой командировкой завершили развод.

– Тогда зачем?..

– Кольцо? Мне показалось, что в Турции это будет не такой уж плохой идеей – оставить его. Но мужа больше нет.

– Получается, и месяца еще не прошло? Тебе нужно время?

И снова Полина его удивила:

– Да это тут вообще ни при чем! Там брак был такой… Приятные, но ни к чему не обязывающие отношения, которые длились, пока были санкционированы его мамой. Что ты на меня так смотришь? Я вообще-то здоровая женщина, у меня свои потребности. Но этот брак был не из тех, которые оставляют травму и требуют долгого восстановления.

– Почему тогда? Ты же тоже хочешь этого, тебя ко мне тянет, тебе это нужно не меньше, чем мне.

– Скромно.

– А меня не за скромность ценят.

Это не было актом самолюбования со стороны Марата. Он прожил на свете достаточно долго, чтобы не задаваться детским вопросом «нравлюсь я девочке или нет». Полина была сильной и способной сдерживаться в общении с ним, и все же… Если бы Марат был уверен, что безразличен ей, он бы вообще не начал этот разговор. Единственным нежелательным фактором оставался ее муж, но если мужа нет, в чем вообще проблема?

– Если ты думаешь, что для меня это несерьезно, то зря, – спокойно добавил он. – Мы вроде как определили: это у журналистов я получаюсь эдакий половой гигант, который спать не будет, если не отымеет всех знакомых женщин младше семидесяти. Это вообще не про секс.

– А жаль.

– Открыт к обсуждению, – мгновенно сориентировался Марат.

Полина засмеялась, но почти сразу посерьезнела, и печальный взгляд вернулся.

– Не нужно этого. Правда.

– Слушай, сама же говоришь, что у тебя уже были спокойные организованные отношения с мужем – начнем хотя бы с этого!

– С ним были, с тобой так не получится. Секрет нашего многолетнего общения с Петром строился на том, что мы по большому счету были друг другу безразличны. С тобой я даже начать с этого не могу.

– Значит, будет нечто другое – лучшее. Или это из-за того, что я рассказал?

Ему показалось, что она поняла историю с Ксенией и детьми правильно. Да она и сейчас смотрела на него без осуждения… Но что ее могло сдерживать, если не измены, о которых она узнала?

Полина лишь покачала головой:

– Нет, это как раз та ситуация, когда «дело не в тебе, а во мне». Это не отговорка, просто я тебе совершенно не подхожу. Я буду лишней рядом с тобой на всех уровнях, начиная с поверхностного. Не так сложно представить все эти обсуждения того, какое носатое страшилище нашел себе Марат Майоров.

– Нашла о чем думать, – поморщился Марат. – Во-первых, мне плевать. Во-вторых, мне плевать. Ну а в-третьих, не стоит преувеличивать публичное внимание, которое я получаю. Нет скандала – нет внимания, а ты не скандал. Даже у популярных артистов не торчит по журналисту из каждой форточки. Если тебя тяготит внимание, я не буду таскать тебя на тусовки, мне не принципиально.

– Это лишь верхушка айсберга. Ты не знаешь всего обо мне, не понимаешь, что во мне очень много такого, чего ты не готов принять.

– Ну, я готов принять вот это, – усмехнулся Марат. – По-моему, уже много. Доказательство того, как серьезно я настроен.

– Вот это – что?

– Твое стремление анализировать меня, себя и весь белый свет. Я понимаю, почему ты делаешь это и всегда будешь делать. Я готов не особо возмущаться, даже если ты бьешь мимо кассы, вот как сейчас.

Она прикрывалась менее важными причинами, Марат видел это. Ее что-то по-настоящему тяготило, но она никак не могла решиться на признание. Полина надеялась, что он поддастся гордыне и сольется на первом же возражении. А он не собирался подыгрывать, происходящее все больше интриговало его. Он хотел узнать правду.

Полина молчала несколько минут. Она отвернулась от Марата, рассматривала только кусты, покрытые небольшими неоновыми цветами – розовыми и желтыми. Потом она все же заговорила.

– Когда ты понял, что хочешь стать артистом?

– Не помню… Да и не было, по-моему, какого-то конкретного момента. Само собой сложилось. А что?

– У меня такой «конкретный момент» был. Мне исполнилось лет десять, когда над нами поселилась молодая пара с ребенком. Младенцем. Проблемные соседи, как говорила моя мать.

Марату было несложно представить то, о чем она говорила. Что он, не жил так же, как все? До появления собственного загородного коттеджа у него тоже была квартира в панельном доме. Такая, где стены как будто из бумаги, и ты слышишь куда больше, чем хотелось бы. Жизнь соседей как аудиоспектакль. И твоя для них – тоже, неловко, но неизбежно.

Он мог представить и маленькую Полину – худенькую бледную девочку с длинными черными косами. Она не говорила, что носила тогда косы, образ получился сам собой. Старательную отличницу, развитую не по годам, взрослую и самостоятельную. Родители, хорошо знавшие ее, позволяли ей самостоятельно возвращаться из школы и порой оставляли одну ночевать. Так было нужно – они работали.

Поэтому Полина знала о жизни соседей больше, чем ее родители. Она слышала каждый крик, каждый удар, споры и оскорбления – и постоянный плач младенца. Ребенок был беспокойным, он и так часто рыдал, просто обычно мать старалась поскорее его угомонить. Но когда начиналась ссора с мужем, она забывала обо всем на свете, и младенец мог заливаться криком часами, никому не было дела.

Этот звук тревожил Полину. Вопли взрослых и удары тоже не оставляли ее равнодушной, однако именно младенческий крик ввинчивался в сознание, не давал покоя ни днем, ни ночью. Она не молчала, рассказывала обо всем родителям, да они и сами многое слышали – как и другие соседи. Они пытались ругаться с буйной парой, даже полицию несколько раз вызывали. Это ни к чему не привело: проверки показывали, что родители ответственные, не алкоголики, работают, за младенцем ухаживают. А что скандалят и дерутся… Ну, какая семья без ссор? Драки же вообще оставались недоказанными.

Полине было сказано угомониться и не лезть. Теперь, когда она пыталась что-то объяснить, родители злились и прикрикивали на нее. От буйных соседей устали все, но смирились с ними, как со стихийным бедствием. Она тоже пыталась смириться, закрывая уши руками в моменты самого громкого плача сверху.

А однажды Полина вернулась из школы и обнаружила, что возле подъезда стоит одна машина «Скорой» и две машины полиции. «Скорая» очень быстро уехала, так никого и не забрав. Полиция оставалась внутри. Дверь в соседскую квартиру была открыта – Полина специально сходила и проверила. Оттуда доносились отчаянные женские рыдания и злые мужские голоса.

Потом Полину перехватила мать, нервная и испуганная, накричала на нее, велела не выходить из комнаты. Всю правду маленькая девочка узнала только через несколько дней. В порыве очередной ссоры отец семейства, взбешенный непрекращающимся плачем младенца, попытался успокоить малыша по-своему. Встряхнул, как он сказал. Просто встряхнул. Но этого оказалось достаточно, чтобы хрупкие шейные позвонки разомкнулись.

Ребенка похоронили. Отца, как говорили соседи, посадили. Мать, почему-то оставшаяся свободной, переехала. Наверху стало тихо, так считали все – кроме Полины. Она продолжала слышать отчаянный крик младенца, будто упрекающий ее за то, что она не пошла и не спасла.

– Тогда я и почувствовала, что полагаться могу только на себя, – признала Полина. – Если просят о помощи, помочь должна я, а не перекладывать это на кого-то другого. Я и сейчас его слышу… этот плач. Иногда, по ночам в основном, когда сильно устаю. Он как будто напоминает, что я могу сделать больше – и должна. Поэтому работа всегда будет важна для меня, всегда по-своему на первом месте. Я не смогу перестать работать и стать домохозяйкой, никакой любви для этого не будет достаточно. Это, знаешь… словно постоянно бежать, понимая, что не сможешь остановиться.

– Ну и что? Этим ты надеялась меня отпугнуть? Да я сам так живу! Мне будет даже лучше, если у тебя сохранится любимое дело и мне не придется снова выслушивать нытье на тему «Зай, мне не хватает внимания»! Кстати, «зай» тоже исключи, это бесит при любом раскладе.

– Постараюсь, зай, – усмехнулась Полина. – И что, ты готов вечно быть на втором месте? Ты, который лидер по сути своей?

– А я к профессиям не ревную. Опять же, то, что ты занята, намекает, что у тебя не будет времени выдумывать бредовые стратегии и ложиться под какого-нибудь полуспившегося грузчика.

– Ты думаешь, что это все… Ты просто не знаешь. Если честно, не хотелось портить впечатление о себе. Но придется – уж лучше так… Петр ведь был вторым моим мужем, а первым – спасатель, к которому я тебя направляла…

– Я знаю, – прервал ее Марат. – Он мне уже похвастался. Такой гном на стероидах. И что?

– Его Борис зовут. Вот его я когда-то любила… Очень. Тогда у меня это легко получалось. Первый раз всегда легко получается: еще не знаешь, как можно обжечься, и двигаешься без тормозов. Мы с ним рано поженились, и это оказались непростые годы, но хорошие… Когда любишь кого-то, многое выносить проще. Я думала, это будет длиться вечно – всю нашу личную вечность, разумеется.

– Но он начал требовать, чтобы ты ушла с работы?

– О нет, он слишком хорошо знал меня, чтобы требовать это – или вообще хоть что-то. Все закончилось неожиданно, по-своему нелепо и страшно. Меня направили на сложное задание, вот как это… Может, даже сложнее. Обвал шахты, труднодоступная местность, от аэропорта добираться хрен пойми как… Плюс постоянное напряжение там: неизвестно еще, сколько мертвых, сколько выживших, жены и прочая родня рвутся в бой, плачут дети, нервные срывы… Боря как будто предчувствовал что-то. Он просил меня не ехать. У него было другое задание, он не мог сопровождать меня. Он и меня уговаривал остаться, ему казалось, что я не готова, не сейчас. Он не понимал, почему я согласилась… А я не могла, просто не могла. То, что всегда вело меня вперед, не отпускало и теперь. Я поехала туда, проработала пару дней – и потеряла ребенка.

Такого Марат точно не ожидал. Он предполагал, что муж подал на развод из-за того, что она не подчинилась его требованию. Тот бурдюк-спасатель вполне походил на человека, способного на это… Но ребенок? Откуда? Новость настолько ошарашила, что Марат не знал даже, что сказать, что спросить…

– Какого ребенка? – только и смог произнести он. Прозвучало сдавленно, почти жалко.

– Того, о котором я даже не знала. Во время беременности бывают кровотечения… Уже это было первым указанием, что не все в порядке, что нужна помощь врачей. Но я решила, что просто так цикл сбился. Я на многое не обратила внимание: что стала слабее, что сделалась раздражительней, что появились непонятные боли… Поэтому Боря и не хотел меня отпускать. Он думал, что я болею. Я тоже начинала беспокоиться, но обо всем позабыла, когда узнала о том задании. «Я» отошла на второй план, моя семья, мой муж… Я сама себе казалась неуязвимой и бессмертной. Но это так, обман сознания. Мое тело не было готово к такому физическому и эмоциональному напряжению, случился выкидыш, да еще и тяжелый… Я надолго загремела в больницу.

– А твой муж?

– Пытался меня понять. Пытался меня простить.

– За что простить? – возмутился Марат. – Ты же не знала!

– Но догадывалась… Женщина не может не заметить таких перемен в себе, Марат. Я просто игнорировала инстинкты, убеждала себя, что это в пределах нормы. Я знала, что возможен и другой вариант… Мне просто не хотелось принимать его, я не была готова. Тупой поступок, детский. Я схватилась за то задание, чтобы отвлечься от всего. Отвлеклась! Стараясь заглушить плач несуществующего младенца, я убила настоящего.

– Ну глупости же! И ты, психолог, позволяешь себе такое говорить? А если бы другая женщина такое рассказала, ты бы и ее кинулась обвинять?

– Другим можно, мне нельзя, – вздохнула Полина. – Я ведь хотела спасать всех, всегда… А не спасла в итоге самого важного человека. Боря всегда очень хотел детей. Он пытался принять то, что случилось, и двигаться дальше, но у него не получалось. У меня тоже не получалось, я чувствовала себя виноватой перед ним. Вот так любить, как раньше, мы больше не могли. Мы долго притворялись, но все-таки решились на развод. Это было правильно для нас обоих.

– Полина… Я не хочу, чтобы это прозвучало жестоко, но скажу как есть. Я понимаю, что это очень важно для тебя. Но это не делает тебя хуже и ничего для меня не меняет.

– Я знаю, – кивнула она. – Зато это многое меняет для меня. После того случая я… Я уже многого не могу. Угасло, и все. Работать могу, а вот дать тебе то, чего ты ждешь… Нет. Именно поэтому просто гулять с тобой, просто ходить на свидания и вообще любое «просто» я не приму. Извини. Рада была знакомству.

Она поднялась и ушла, не дожидаясь его ответа, а Марат почувствовал нарастающую обиженную злость. Это лицемерие никак не вязалось с Полиной, к которой его тянуло. Она так легко давала другим правильные советы – и не собиралась следовать им сама. Она все понимала, просто не хотела менять жизнь, которую кое-как построила.

А ведь он даже не предлагал еще серьезных перемен! Что он, замуж ее позвал? Или детишек нарожать? Нет, просто пригласил на свидание – потому что сам не был готов к большему, и она знала, почему. Разве не логично им обоим начать с малого?

Оказалось, что нет.

Значит, пусть «нет» и останется. Обида крепла, и Марат ее не сдерживал. Он чувствовал себя дураком, который наляпал столько ошибок, что и непонятно, откуда их шлейф тянется. Хотелось вернуться в Москву, закрыться у себя, напиться – не на тусовке, в одиночестве. Ослабить внутренний узел напряжения и надеяться, что потом станет легче.

Или не станет. Кругом одни иллюзии.

Он больше не искал Полину, а она, похоже, осознанно избегала его. Они так и не увиделись за весь день, ну а к вечеру за ворота проехали два автомобиля такси, прибывшие за съемочной группой. Марат без сомнений устроился рядом с ассистенткой режиссера, имя которой он с трудом вспомнил, а потом благополучно забыл снова.

Все закончилось, пришло время возвращаться к старой жизни – и не думать, будто из нее так легко вырваться.

* * *

Море был спокойное, как будто уставшее, сонно извивающее волны маленькими водоворотами у самого берега. Ветер скользил над ним, осторожно касался, а потом далеко разносил соль. Полина чувствовала эту соль на губах. От моря пахло свежестью скошенной травы, откуда-то со стороны долетал запах меда, ставший уже привычным. Все цвело. Продолжалось лето.

Настоящий момент был прекрасен, если очистить его от мыслей, чувств и сожалений. Жизнью можно наслаждаться, только держась за настоящее. Но стоило ослабить концентрацию, позволить себе чуть больше, и прошлое с будущим начинали перетягивать Полину, каждое – в свою сторону.

Поэтому она и держалась. Она думала о море, цветах и летнем небе, голубом посередине и выцветшем почти до белого по краям. Думала о качелях, которые мягко ее укачивали. О том, кто показал это место и с кем она была здесь, не думала.

По крайней мере, не думала сначала. Так ведь не могло продолжаться вечно, и когда первый шок прошел, она стала позволять себе мысли о случившемся. Понемногу, не все сразу, иначе будет слишком больно.

Она не пыталась определить, права она в своем решении или нет. Она доказывала себе, что права. Майоров – человек импульсивный, он следует желаниям, не думая о них, а значит, она должна делать это за двоих.

У них бы все равно ничего не получилось, ничего такого, что не закончилось бы очередной травмой. Слишком много чужой земли несет внутри себя каждый из них… Полина ведь сказала Лайле правду: чужая земля не снаружи, она внутри.

Это вроде как вынужденный, а на самом деле добровольный запрет на собственное счастье. Находятся сотни причин, почему нельзя, и все они звучат достаточно убедительно. Правда, их можно смахнуть одним движением, раздробить, как тончайший хрусталь, и отнять у них всякое значение. Но никто никогда так не делает. Потому что рваться к счастью страшнее, чем оправдывать себя.

Это груз прошлого, связанного с другими людьми. Как будто они все еще рядом и на что-то влияют. Все мысли о том, что уже не получилось и не срослось, и никогда не срастется, потому что слишком поздно и никому не нужно.

Полина не перекладывала всю вину на Марата, прекрасно зная, что они оба тянут с собой эту бессмысленную ношу. Он держится за предательство жены, за память о детях, которых ему запретили любить, за образ чудовища, который ему так легко навязали. С Полиной и того хуже – ее все еще преследует плачущий младенец, которому она должна была помочь, но не сумела, и осколки любви к первому мужу, и стыд за то, что она почувствовала, потеряв своего ребенка. Это она так и не сумела объяснить Марату. Может, Борис и простил бы ее за недостаток внимания к себе, за то, что она навредила их малышу случайно. Но он видел, что она не скорбела так же, как он. Сколько бы она ни обвиняла себя, это не приносило той боли, которая могла бы хоть что-то изменить. Полина не ощущала себя беременной – а потому потеря ребенка не оставила впечатления, будто у нее что-то отняли. Скорее, это походило на болезненный несчастный случай.

Но когда она пыталась рассказать об этом людям, которых считала близкими, ей неизменно доказывали, что она бездушная стерва. Кто-то мягко, и смысл сквозил между строк, кто-то орал прямым текстом. Менялась только форма, содержание оставалось тем же.

Поэтому Полина не все сказала Марату. Даже при том, что им предстояло расстаться навсегда, Полине не хотелось, чтобы он настолько разочаровался в ней. Понятно, что светлым ее образ в его памяти уже не будет. Но она хотя бы не перейдет в категорию монстров – уже хорошо.

Все-таки так лучше, честнее по отношению к ним обоим. Пусть будет эта стабильная, устоявшаяся жизнь. Лишенная чего-то глубокого и настоящего, зато во многом обезболенная. Полина не сомневалась, что скоро найдет себе нового Петра – человека, которого не обязательно будет любить и который не будет любить ее. С ним можно оставаться. Так безопасней. А что сейчас тяжело, так это лишь подтверждение ее правоты. Вот что произошло из-за прощания с Майоровым до того, как между ними развилось нечто серьезное. Дальше вышло бы только хуже.

Она неплохо оправдала себя, и хотя легче не стало, Полина знала: нужно просто повторять все эти аргументы как мантру, и подсознание тоже в них поверит. Куда ж оно денется?

Она успокоилась и решила возвращаться в отель, когда со стороны кустов послышался звук шагов. Спустя минуту из цветущих зарослей выбрался человек, в котором сейчас не сразу опознавался служитель церкви. Отец Гавриил пришел в обычном льняном костюме: похоже, сегодня он работать не собирался.

– О, а вот и вы! – почему-то обрадовался он.

– Вот и я, – согласилась Полина. – А я вам нужна?

– Побеседовать хотел. Вчера я заметил, что кое-кто покинул отель, а кое-кто другой его не проводил. Почему так?

– Кое-кто третий мог бы догадаться, что его это не касается.

– Очень может быть. Но когда я вижу, как хорошие люди творят дурное дело, я не могу не вмешаться. Я с вами двумя давно уже бегаю, как с цыплятами. Думал, больше не понадобится – и вот пожалуйста!

– С каких это пор вы за нами бегаете? – поразилась Полина.

Они с Майоровым общались свободно, не таясь, и, конечно, встречали иногда священника. Но у Полины и мысли не возникло, что он за ними наблюдает. Опять же, это его не касалось. С Борисом он был знаком получше, потому и решил побеседовать о нем с Полиной, здесь все ясно. Но Майоров-то тут при чем? Или она? Она в наставлениях не нуждалась.

Однако отец Гавриил определенно считал иначе.

– В общем, так… Я старый, уставший, а потому скажу прямым текстом. Я редко вижу людей, которые подходят друг другу так же хорошо, как вы. И если вы сейчас это упустите, жалеть будете до конца жизни.

– Вы видели нас вместе полторы минуты, – указала Полина. – Что за такое время можно понять?

– Допустим, я видел вас дольше. Но и за полторы минуты можно многое понять, если знать, на что смотреть.

Отец Гавриил подошел поближе и, не спрашивая разрешения, опустился на качели рядом с ней. Полину это напрягло, захотелось уйти, но она осталась. Сама не до конца понимая, почему. Может, чтобы задать вопрос…

– Зачем вам это? Ладно Борис, но я вам никто, а Майоров… Вы с ним знакомы вообще? Как вы, не зная ни одного из нас, можете вот так… простите, лезть?

– Я знаю людей, этого достаточно. Хотите забавный, но важный факт? Люди смелее всего в детстве. Одному ребенку понравился другой – и он сразу же действует. Подходит и говорит: давай дружить! Образно выражаясь, берет и протягивает сердце, не боясь, что его покалечат или разобьют.

– У ребенка нет опыта боли, – указала Полина.

– Все верно, в жизни бывает всякое. Ребенок протягивает сердце – и его иногда берегут, а иногда бьют, причем сильно. И чем раньше ребенок получает первый удар, тем тщательнее бережет свое сердце потом, тем осторожнее действует. В какой-то момент он и вовсе перестает пытаться, забывая о том, что свободное, сохраненное, согретое другим сердце – это счастье.

– Слишком романтично для меня.

Она хотела быть ироничной и этим отпугнуть его. Отец Гавриил не поддался, он выглядел расслабленным, как человек, который рассуждает о погоде, а не о чужих судьбах. Кто же воспринимает погоду как личное, в самом деле?

– Не думаю. Помните, я просил не тревожить Бориса? Это потому, что я знаю, какой он. Он с вами будет счастлив вспышками, а в остальное время вам обоим будет плохо. Что же касается Марата Майорова… Я не мог не обратить на вас внимание, когда вы были вместе. Вот и все мое дело.

– А это не попытка свести меня с Майоровым, чтобы я не приставала к Боре? Если так, имейте в виду: я дисциплинированно держусь подальше от бывшего. И дальше буду, с Майоровым или нет.

– Похвально, но все же… Разве в глубине души вы не понимаете, о чем я говорю?

Это она как раз понимала. Про схожесть характеров, про родство душ. Она сама снова и снова проговаривала такое женщинам, которые обращались к ней за помощью. Но как очередь дошла до нее, оказалось, что давать советы проще, чем следовать им.

– Да не вышло бы из нас образцовой семьи…

– А кто говорит про семью? – удивился отец Гавриил. – Вы б хоть парой себе побыть позволили!

– Э… Разве это не считается жизнью во грехе? Вы не должны такое порицать?

– Ложь и осознанное прикармливание несчастья я порицаю больше.

– Не нужно это ему… Ну где я, а где он?

Полина попыталась перевести разговор на Майорова, но священник быстро сообразил, что она делает, и не позволил.

– Это уже не вам решать. Внешность, статус, возраст – все это мы не увидим глазами другого, а свое мнение на него перекидывать не надо. Что вас на самом деле тревожит, Полина?

– Что я уже ничего не смогу ему дать, – прошептала Полина.

За этой короткой фразой таилось признание, от которого Полине и самой хотелось бы убежать. Она слишком хорошо помнила, как любила когда-то Бориса – беззаветно, открыто. Она не стеснялась этого чувства, ей хотелось рассказать о нем целому свету. Она пообещала Борису, что никто не сможет любить его так, как она, и это было правдой. Она, хоть уже давно не была ребенком, открывалась, не боясь.

А теперь что? Так не получится, страшно, и шрамы эти внутри – после той, первой, уже отгоревшей любви. И чужая земля. И слишком поздно… Рядом с Маратом нужно было все это признать, и Полина сразу чувствовала себя какой-то дефективной.

Отец Гавриил не был впечатлен.

– Ох уж мне эти солидные взрослые люди… Столько проблем на ровном месте придумать! В итоге глушите мыслями чувства и страдаете от этого!

– Что делать? Страдание – часть жизни, – усмехнулась Полина. – Для меня любить – это отдавать. А дать ему столько, сколько он заслуживает, я уже не могу.

– Полина, милая… Вы здесь столько дней работали с людьми, а не увидели самое главное. Думаете, те, кто потерял тут близких, размышляют, насколько совершенными их близкие были? Какими красивыми, престижными, как много им давали? Нет. Выжившие думают только о том, что все бы отдали, лишь бы вернуть потерянных. Любыми! Некрасивыми, злыми, грешными – но вернуть! А нельзя, уже нельзя, и дальше придется идти без них. Вот что прерывает любовь, единственная достаточно сильная черта, а не набор характеристик, которые вы там себе придумали.

Полине хотелось, чтобы он был прав. Она допускала, что он действительно прав, только вот принять это не получалось. Жить без ограничений страшно, смириться с назначенным себе приговором проще.

Она ведь уже неплохо изучила Марата, знала, что он легко вспыхивает – потому и разозлился, потому и уехал. Но его настоящие чувства куда глубже и крепче. Если она найдет его в Москве, если хотя бы позвонит и позовет – он ответит…

Но она не позвонит.

– Знаете… Счастливая любовь, не обреченная, – это чудо. А чудес не бывает.

– Эх, дети, – тяжело вздохнул отец Гавриил. – Все-таки легче с вами, когда вы маленькие и верите в Деда Мороза, хоть и язычество это знатное. Куда хуже, когда вы вбиваете себе в голову то, что взросление вас принципиально изменило.

Обсуждение ее ошибок Полине надоело, она решила, что пора сменить тему:

– Давайте лучше вместе сделаем что-нибудь полезное. Мне нужно поговорить с Еленой, сказать ей, что пришла пора уезжать. Буду признательна, если составите компанию.

Отец Гавриил мгновенно прекратил улыбаться, и Полина прекрасно знала, почему.

За все эти дни они оба не раз пытались поговорить с Еленой, но толку не было. Она все так же приходила на берег, спокойная, смиренная, с одной ей понятными молитвами. Она не отказывалась от разговоров, но и психолога, и священника слушала со спокойной мудростью древней старухи. Она никогда не плакала, никого не обвиняла, она больше не повышала голос. Она была монахиней в изгнании и этим аскетизмом, похоже, спасала себя.

Теперь это должно было измениться. Руководство отеля мягко, но настойчиво вышвыривало из номеров всех, кого могло. Началось это с бригады киношников, следом за ними теперь отправлялись туристы, у которых не было веских причин жить здесь.

К таким относилась и Елена. Ее муж умер, его тело перевезли в город, чтобы хранить в достойных условиях. Ее сын считался погибшим по умолчанию: специалисты, обследовавшие «Сонай», установили, что выжить там было невозможно, просто из-за течения удастся найти не все трупы. Чтобы запустились необходимые бюрократические процедуры, поиск тел решили опустить и просто выдать родным свидетельства о смерти. А личные молитвенные ритуалы Елены и ее абсолютное, всепоглощающее горе, от которого она спасалась на берегу, вообще никого не интересовали.

Полина понятия не имела, как Елена отреагирует на эту новость. Могла остаться такой же ледяной статуей, если она уже мысленно похоронила себя вместе с родными. Это вполне вероятный исход, потому что она признавала смерть сына, она не спорила с результатами экспертизы. Но если признание было поверхностным, просто чтобы от нее отвязались, Елена могла и сорваться – ее истерика над телом мужа показывала, на что она способна.

Так что Полине было даже проще от того, что священник сейчас рядом. Хотя он, несмотря на все молитвы Елены, не стал для нее особенным авторитетом. Похоже, ее личный ритуал покаяния допускал лишь прямое обращение к Богу. Но отец Гавриил был достаточно умен и деликатен, чтобы не отчитывать ее, не поучать, а позволить ей справляться с болью как получится.

Она и сегодня была на берегу, в дальней части пляжа. Она уходила туда, когда в море купались другие отдыхающие. Сейчас Елена осталась одна – видимо, остальные побыли на пляже недолго, не выдержали, ушли. А она продолжила стоять на коленях, глядя на море так безмятежно, будто оно ничего у нее не отняло.

Когда Полина и отец Гавриил подошли ближе, она не посмотрела на них, сказала только:

– Здравствуйте.

Они не могли вывести ее из себя даже частыми визитами и разговорами, которые наверняка казались ей бессмысленными. На фоне того уровня страдания, которое она пережила, это представлялось такой мелочью. Муж будет в земле, сын останется в море, а она одна застыла между ними, как призрак…

– Елена, как вы? – тихо спросила Полина. Священник остался на шаг позади и позволил говорить ей.

– Все как прежде. Я еще не закончила.

– Понимаю… Елена, отель пора покидать. Не только вам, все уезжают теперь…

– Я заметила, – кивнула Елена. – Я ждала, что мне об этом скажут. Мне обязательно уехать сегодня?

Похоже, буря прошла стороной, не начавшись. Елена даже не собиралась срываться, свой отъезд она воспринимала лишь как смену места. Полина не сомневалась, что ее собеседница и в Москве продолжит свое покаяние.

– Нет, не обязательно, – ответила Полина. – Вы можете пробыть здесь еще два дня. Или можете уехать раньше, если захотите.

– На одного человека, наверно, легко найти билет… На троих было сложно, да еще и рядом. А на одного всегда остаются… Я побуду здесь, если можно.

– Конечно, я…

Психолог не успела договорить: отец Гавриил опустил руку ей на плечо и сжал с такой силой, что стало больно, хоть и не слишком. Полина просто не ожидала такого, замолчала от удивления, хотела обернуться к нему и спросить, что он устроил, но этого не понадобилось.

Над пустым, укрытым холмами пляжем пролетел высокий, еще не сломанный временем мальчишеский голос:

– Мама!

И вот тогда Елена изменилась. Она, только что умиротворенная, безразличная ко всему, будто в другом мире живущая, вскочила на ноги. Она сорвалась с места, она бежала так быстро, что казалась огромной белой птицей, парящей у самой земли. Это для Полины прозвучавший голос был незнакомым, Елена узнала его мгновенно.

Она бежала – а навстречу ей бежал высокий, нескладный, как многие подростки, мальчик. Они встретились на середине пляжа, и Елена упала перед ним на колени, обнимая, словно пытаясь укрыть своим телом, защитить от всего мира, чтобы уж точно, уж наверняка… Мальчика трясло, он и сам жался к ней, он плакал – и она плакала, нашептывая ему что-то. Они как будто слились в одно существо, они, еще пару минут назад совершенно невозможные, с четко определенной судьбой, вмиг переписанной кем-то. Женщина, которая ждала у моря, и мальчик, которого это море вдруг вернуло.

Полина смотрела на них, потрясенная, как будто лишняя в этой реальности. Не может быть, неправильно… Похоже на чудо, но чудес не бывает. Он умер, он никак не мог выжить, совершенно никак! Невозможно. Не бывает. Как же тогда?..

Отец Гавриил, скорее всего, думал о том же, но все эти смыслы он вложил в одно-единственное слово:

– Отмолила…

Глава 12

Ты лучше возвращайся

Уже потом, когда странный, завораживающий момент закончился, Полина узнала подробности этой истории. Чудо все же случилось – однако обошлось без магии и вмешательства высших сил. Тимур выжил благодаря своему отцу. В момент, когда «Сонай» затонул, мальчика на катере не было.

Когда налетела гроза, «Сонай» находился далеко от берега. Капитан попытался вернуться, но немаленький катер просто носило по волнам, как хрупкую яичную скорлупку. Команда, дрожащая от холода и ужаса, пыталась убедить таких же напуганных пассажиров, что все под контролем и ничего страшного не случится. На некоторое время гроза поутихла, и верить в это стало чуть легче. Вот только на горизонте клубились темно-фиолетовые, исчерченные белыми жилами молний облака, и Андрей их прекрасно видел.

Тогда он и принял решение, на которое способен не каждый отец. Неподалеку от катера, там, где горизонт был почище, показался корабль. Большой, раза в два больше «Соная». У этого судна были шансы выдержать битву со штормом, но капитан к кораблю плыть не захотел.

И тогда Андрей надел на сына спасательный жилет, которых всем пассажирам почему-то не хватило, и велел ребенку прыгать за борт. Маленькому мальчику – прыгать в стальные волны моря, которое в любой момент могло снова впасть в ярость. Какой ад полыхал в этот момент в душе Андрея, Полина и представить не могла. Отец не был уверен, что не убивает прямо сейчас собственного сына, что капитан не прав… Если бы Тимур погиб, а катер выстоял морскую битву, Андрей вряд ли смог бы с этим жить.

Такое решение не дается легко, перед ним всегда идет мучительная, сводящая с ума сомнениями борьба. У Андрея же не оставалось времени взвесить все аргументы – шторм возвращался, нужно было ловить недолгие минуты слабых волн. Он знал, что Тимур выносливый, великолепно обученный пловец. Знал Андрей и то, что сам так же хорошо плавать не умеет, он только задержит сына, а скорость стала одним из залогов выживания.

Поэтому он отправил сына одного. Ничего не зная, делая слепую ставку, самую важную в своей жизни. Он последний раз прижал Тимура к себе, сильно, впервые прямо сказал, что любит – Андрей был не из тех, кто сыплет такими признаниями по поводу и без. Не умел, не приучен был, а тут само сорвалось. Будто чувствовал, что в последний раз.

Он наверняка стоял потом на борту и смотрел на удаляющуюся голову сына, едва видную за волнами, сжимая кулаки так, что под ногтями собралась кровь. Он не видел, доплыл ли Тимур до большого корабля, не мог знать наверняка. Он умер с мыслями о том, что вполне мог убить своего ребенка – но и с надеждой, что Тимур остался жив.

Тимур же до последнего не хотел покидать отца и прыгать в опасное серое море, но Андрей умел быть настойчивым. Потом уже мальчику стало не до сомнений и возмущения. При всех его навыках и опыте сражаться со стихией оказалось непередаваемо сложно. В бассейне Тимур сумел бы плавать в два раза быстрее – и раз в десять дольше. Но разве можно сравнить? То, через что он проходил теперь, ничем не напоминало комфорт бассейна. Мальчик устал, замерз, он сомневался, что движется в правильную сторону, он слышал рокот грома, который теперь казался пугающе близким… Он готов был сдаться. До корабля его донесло течение, а на плаву поддержал добытый отцом спасательный жилет.

Тимура подняли на борт, направили в каюту. Он пытался объяснить, что произошло, но русского языка на корабле никто не знал. От усталости мальчик потерял сознание, потом началась лихорадка, толкнувшая его в беспамятство. Он не успел даже назвать свое имя, сумел только попросить помочь отцу, но этого никто не понял.

Корабль, в отличие от «Соная», шторм пережил. Андрей в своем отчаянном, безумном на первый взгляд поступке оказался прав, хотя ему не суждено было узнать об этом.

После шторма корабль вернулся в порт, мальчика, так и не пришедшего в сознание, передали в больницу. Через несколько дней Тимур очнулся, ему не сразу, но нашли переводчика. Мальчик помнил свое имя и имена родителей, однако от шока напрочь забыл названия отеля и катера, на котором плыл с отцом. Это замедлило поиск его родных, но потом в документах все же разобрались, Тимура доставили к матери.

Им вдвоем еще через многое предстояло пройти. Похороны Андрея, новая жизнь без него, память о том, что он сделал – и вечное сожаление о том, что поблагодарить его уже не получится, что последние годы, проведенные вместе, они потратили на ссоры и пустые обиды. Но Елена и Тимур наконец-то были друг у друга, и это меняло все.

Даже теперь, когда Полина получила объяснение произошедшего, внутреннее потрясение не отпускало. То, что это вообще случилось, когда именно случилось – как будто для нее сошлось! Словно ей дали знак, о котором она даже не просила…

Отец Гавриил хотел бы сказать ей то же самое, это было видно сразу. Но он ограничился лишь тактичным:

– Если вы нуждаетесь в чуде, нужно немного больше веры, чем обычно.

Сказал – и ушел, как будто вообще все знал заранее, ничуть не волновался и просто не хотел портить другим сюрприз. А ведь совсем недавно стоял таким же соляным столбом, как Полина!

Теперь, когда ее сын нашелся, Елена не хотела задерживаться в отеле. Она словно боялась, что море передумает и заберет его обратно. Полина не осуждала ее за это, не собиралась спорить и напоминать о здравом смысле. Психолог помогала как могла: договорилась о билетах и такси до аэропорта. Сначала предстояло уехать матери и сыну, а через несколько дней вместе с другими погибшими в Россию специальным рейсом должны были доставить Андрея.

Поздним вечером Полина проводила маленькую семью, в которой осталось всего двое, но которой еще вчера не было, до ворот. Елена старалась не отпускать сына от себя, держала его за руку. Тимур, наверняка до этой истории колючий, как все подростки, без споров позволял матери все. Он теперь на многое смотрел по-другому.

– Спасибо вам, – устало улыбнулась Елена. – За все.

– Я на самом-то деле мало для вас сделала. Хотелось бы больше.

– Вы сделали достаточно, Полина.

Полина смотрела, как они уезжают, и думала о том, как одно чудо способно разнести на части сложную схему убеждений, запретов и ограничений. А еще думала о том, что, когда все это закончится, она вернется в Москву и найдет Майорова. Позвонит ему или даже придет без приглашения. Может, отыщет его в театре, это проще всего.

Возможно, она ошиблась и он будет не рад ей. Он уже остыл, отпустил и оттолкнет ее. Но она хотя бы будет знать наверняка – и ей не придется тащить с собой мысли о том, что она все разрушила так бездарно и глупо.

Все это будет потом, через неделю где-то, а по ощущениям – через целую жизнь. Сейчас в отеле еще оставались постояльцы, причем самые сложные, те, которые держались за надежду до последнего, не желая признавать ее призрачной. Разговоры с ними опустошали, но Полина была готова к этому, она не собиралась перекидывать ответственность на других психологов. Чего бы она ни хотела сейчас, что бы ни чувствовала, ее личным желаниям придется подождать. Ну а если Марат не сумеет потерпеть хотя бы столько, это тоже важный показатель.

Стоять на опустевшей парковке не было смысла, да и день, по сути, закончился. Полина медленно направилась к отелю, когда путь ей неожиданно преградили три охранника. Эти были из местных, давно работавших здесь, и она их несколько раз видела, приветственно кивала при встрече, но на этом их общение заканчивалось.

Теперь же они стояли перед ней и даже не собирались притворяться, будто это случайность.

– Что-то произошло? – нахмурилась Полина.

Пока в ситуации не было ничего пугающего – мало ли, кто их послал! И все же Полине стало не по себе. Она вдруг особенно остро ощутила, как далеко сейчас другие люди, каким тихим отель становится ночью.

– Нужно идти с нами, – сказал один из охранников. Остальные двое продолжали мрачно разглядывать Полину.

– Зачем?

– Надо.

– Это не ответ.

На сей раз он ответил ей многословно – но по-турецки. Второй охранник усмехнулся, третий остался равнодушным. Они определенно собирались разыграть карту с плохим знанием языка, тут многие этим пользовались. Полина не представляла, действительно они не говорят по-русски или прикидываются, предчувствие беды нарастало.

– Кто послал за мной?

– Надо идти.

Идти как раз не хотелось, но она пока не видела ни одного варианта развития событий, который закончился бы для нее хорошо. За спиной у нее – парковка, открытая площадка, на которой ее легко поймают. Машин в такое время нет и не предвидится. К отелю она точно не прорвется.

Любая попытка побега или сопротивления приведет лишь к тому, что пленницу будут держать или оглушат. Хотя бы видимость свободы Полина могла сохранить до тех пор, пока подыгрывала им.

– Ладно, показывайте, куда идти, – безразлично произнесла она.

Знать бы еще, что им нужно. В последнее время она не делала ничего особенного… Или это из-за импровизированного расследования, которое устроили они с Майоровым? Но это же смешно, они ничего не добились! Почему именно сейчас?

Охранники повели ее в сторону от обоих корпусов, и это делало ситуацию еще хуже. Исчезал шанс на спасительный сценарий, при котором Полина действительно получила приглашение от руководства отеля, пусть и очень странное. Аллея вела в темноту – к выходу в заповедник или к морю. Там не говорить хорошо, а прятать тело.

Полине все-таки пришлось пойти на отчаянный шаг. В отдалении от корпусов охранники чуть расслабились, считая, что она им подчинилась. Полина только этого и ждала, она резко свернула в сторону и скрылась за цветущими кустами.

Она направлялась к руинам первого корпуса. Там иногда допоздна задерживались спасатели, от них тоже требовали закончить работу побыстрее. Если бы на обломках оказался кто-то из своих, хоть кто-то, а желательно – Борис, все сложилось бы по-другому…

Но она сразу, миновав заросли, поняла, что ее расчет не оправдался. Если бы спасатели задержались, над руинами сейчас горели бы яркие прожекторы, по технике безопасности так положено. Однако там работали лишь рыжие фонари, призванные показать, куда не стоит соваться.

Полина остановилась перед руинами и резко обернулась. От кустов уже отделились три тени, стремительно приближавшиеся к ней. Бежать вперед было нельзя. Бежать назад – тоже. Куда ни сунься – везде плохо, Сцилла и Харибда.

Полина, только сегодня научившаяся если не верить в чудеса, то хотя бы допускать их существование, оказалась в западне.

* * *

Рейс перенесли почти на сутки. Марат понятия не имел, почему так получилось, да и не хотел знать. Ему казалось, что причина может быть одна: судьба хочет поиздеваться над ним. Иначе почему это произошло именно сейчас?

Обычно он относился к таким сбоям графика иначе – воспринимал их спокойно, а порой и наслаждался. Иногда он снимал отель, а иногда Марату нравилось прогуливаться по гудящему, пульсирующему жизнью зданию аэропорта, слушать уникальную мелодию, которую создает смесь многих языков, наблюдать, как огромные металлические птицы улетают в небо.

Но теперь, именно теперь, Майорову хотелось поскорее убраться отсюда. Разорвать связь со страной, словно так можно разорвать и связь с человеком. Прочертить для себя условную линию, за которой все воспоминания можно будет сжечь. Притвориться, что ничего не случилось.

И вот произошла задержка рейса. Если это не издевательство со стороны мироздания, то что тогда?

Марат и не пытался скрыть свое плохое настроение, поэтому остальные члены съемочной группы потихоньку отсели от Майорова, оставили одного у окна. Он пониже надвинул бейсболку, чтобы его наконец перестали узнавать российские туристы. Он то и дело косился на табло, ожидая, когда строка с номером его рейса очистится от красной отметки о задержке.

Только бы улететь. После этого станет легче. Должно!

Пока же ему приходилось отбиваться от собственных мыслей, которые окружили его стаей рычащих дворняг. Они пытались втолковать, что взять и уйти – это очень просто. И напиться тоже просто. И улыбаться отработанной улыбкой, что бы ни творилось внутри.

Но это все временные меры, вот в чем подвох их простоты. Однажды придется проснуться все с теми же мыслями – или окончательно спиться, но это очень уж сомнительный исход.

С другой стороны, ну а что еще ему остается? Ему ж не шестнадцать лет, чтобы топтаться вокруг одной идеи. А было бы шестнадцать – это ничего не изменило бы, он просто надоел бы Полине, и все.

Марат уже знал, что выдержит. Если он пережил предательство Ксении и потерю детей, он и с этим справится. Он продолжит двигаться дальше, просто чуть более усталым, чуть более поблекшим, дающим все более желчные интервью. Но при всем этом, возможно, ему станет не больно – или циники просто привыкают к боли, приспосабливаются существовать с ней и уже не замечают.

Уйти всегда проще, чем остаться, если в дело вовлечены гордость и обида. Но если все-таки остаться… Тут уже будущее не очевидно. Может произойти что угодно. Сначала Марат думал об этом с раздражением, потом – с легким любопытством. Просто чтобы отвлечь себя, пока на табло горит красным задержка рейса. Мысль приживалась, пускала корни, разрасталась, дополняясь все новыми деталями. Он воспринимал ее как забаву, а потом вдруг поднялся, взял чемодан и направился к выходу из аэропорта. Неожиданно для себя.

По пути он набрал номер Катрин.

– Ну что еще? – простонала в трубку она. – Теперь ты будешь мне печень выклевывать? Я отвечу тебе то же, что и остальным: я не могу повлиять на авиакомпанию!

– Возрадуйся же: я звоню по другому поводу.

– Майоров… почему у меня такое чувство, что радоваться я буду недолго?

– Потому что у тебя хорошая интуиция, – рассудил Марат. – А я остаюсь в Турции.

– Ты… что?!

– За свой счет, разумеется. И новый билет тоже за свой счет куплю.

– Марат, ты совсем двинулся?

– Очень может быть, – согласился он. – Но в Москве я прямо сейчас не нужен, если понадобится что-то доснять, сделаем позже. Сроки не срываются, я скоро прилечу.

– Дебил, – заключила Катрин. – Последний раз с тобой работаю!

– Ты каждый раз это говоришь.

– Ты… ты ведь не собираешься сделать какую-нибудь глупость? – заволновалась она, и этот вопрос задала не продюсер, а та Катя, которую он знал много лет назад.

– Нет, Кать. Я собираюсь перестать делать глупости. Мне нужно в отель.

– Тогда ты лучше возвращайся, наверно…

Он почему-то не сомневался, что она поймет.

Из прохлады аэропорта Марат нырнул в густую жару, делавшую воздух тяжелым и как будто осязаемым. Через такую жару нужно было не идти, а плыть, а она, дополненная горячим паром от десятков работающих двигателей, над асфальтом шла волнами. Мир здесь был индустриальной пустыней, которую пытались украсить куцыми деревцами, но ничего толкового из этого не вышло.

Еще час Марат потратил на поиск машины, готовой отвезти его к далекому отелю, не требуя за это годовой бюджет Камбоджи. Впрочем, и торговаться за каждую копейку Майоров не собирался, а потому скоро уже ехал привычным маршрутом.

Ощущения от всего этого были странные. Он вроде как поступился собственной гордостью, проиграл спор, в котором Полина даже не участвовала. Марат понятия не имел, что будет, когда он вернется, и не закончится ли все это скандалом. Но в то же время ему не было тяжело или неловко. Внутреннее напряжение чуть отпустило, на испуганные сообщения от режиссера, оператора и прочих коллег он отвечал вполне бодро. Говорил, что просто устал и решил отдохнуть на побережье. Не уточнял, в какой именно отель направляется. Их все это не касалось.

Первая половина дороги промелькнула быстро, потом наступили сумерки, и автомобилю пришлось замедлиться – повороты в горах в такое время особенно опасны. Водитель нервничал. Марат не торопил его, молчал, прикидывал, что станет делать дальше. Можно пойти к корпусу, где живет Полина… Если в окнах горит свет – сразу направиться к ней. Она имеет право знать.

Когда они добрались до отеля, было уже поздно. Марат расплатился с водителем у ворот и отпустил его. Майоров не был уверен, что его пустят на территорию: он только сейчас сообразил, что это больше не обычный отель, раньше популярного артиста принимали здесь исключительно из-за того, что Катрин смогла договориться с владельцами «Пайн Дрим». А теперь могут и вышвырнуть…

Но ему повезло: у ворот вообще никто не дежурил. Это было несколько странно, Марат не мог припомнить, чтобы такое случалось раньше. Должно быть, теперь, когда многие уехали, охрана тоже решила расслабиться. Он не хотел испытывать судьбу и быстро миновал ворота.

Марат собирался сразу же направиться ко второму корпусу, когда заметил движение на одной из центральных аллей. Настороженность вспыхнула мгновенно: в такое время тут не гуляли, даже когда туристов было больше. Марат присмотрелся внимательней, и его удивление, подпитанное беспокойством, лишь возросло.

На аллее была Полина. Она шла куда-то в сопровождении трех охранников, их Марат узнал по форме. Вроде как это должно было успокоить его – ее ведь оберегали. Однако ему не понравилась ее очевидная напряженность, желание держаться подальше от своих провожатых… Может, это его воображение разыгралось? Не так уж он хорошо знает Полину, чтобы определить издалека…

Он не собирался гадать. Марат оставил чемодан на парковке – вещи его волновали меньше всего – и направился следом за Полиной, не в силах объяснить даже себе, почему он таится, почему не позовет открыто.

Он приблизился к ним и не упустил момент, когда Полина резко свернула в сторону. Одно лишь это подтвердило все его догадки: она не хотела идти с охранниками, ее заставили. Кто и зачем – можно выяснить позже, сейчас он должен был оказаться рядом с ней и помочь.

Марат двигался быстро, расстояние, разделявшее их, было не таким уж большим, и возле руин первого корпуса он оказался немногим позже охранников. Они даже не успели перехватить Полину, и теперь все четверо смотрели на него с нескрываемым удивлением.

– Ты? – прошептала Полина. – Но… как это? Тебя же тут нет давно!

– А я тебе мерещусь, – усмехнулся Марат, старательно делая вид, что расслаблен и не находит в ситуации ничего подозрительного. – Куда ж мне улетать, если только я отвернулся – а ты уже с тремя мужиками за раз гуляешь?

– Я решила всех посмотреть, – с натянутой улыбкой отозвалась Полина.

– И какие планы теперь?

– Пожалуй, воздержусь. Нам лучше вернуться к себе.

Все время их разговора охранники молчали, настороженные, злые, как спущенные с цепи сторожевые псы. Но стоило Полине двинуться к Марату, как один из них тут же перехватил ее за руку.

– Нельзя! – объявил он. – Ее ждут!

– Кто ее ждет?

– Надо!

– Это у них любимый ответ, – указала Полина.

– Тогда я пойду с ней.

– Нельзя.

– Как видишь, ораторское искусство не в числе их сильных сторон…

Марат и не собирался с ними больше разговаривать. Они наверняка этого ждали – что он отдаст словам чуть больше времени, попытается торговаться, не поверит, что уже все… Чего еще ждать от русского, который тут целыми днями перед камерой скакал?

Напрасно они так. В жизни Марата бывало всякое, он прекрасно знал, что эффект неожиданности нужно использовать по максимуму. Поэтому Майоров ударил первым – того охранника, который держал Полину. Драться со всеми тремя Марат не собирался, это было слишком рискованно. Увлекая Полину за собой, он двинулся вперед – к руинам. Только там у них был шанс укрыться, оторваться от преследователей, может, даже привлечь внимание спасателей, если бы кто-то из них вдруг заметил возню в опасной зоне.

У них все могло получиться, если бы охранников было только трое. Однако местные подготовились куда лучше – Марат понял это, когда еще двое мужчин в костюмах перекрыли беглецам путь. Эти действовали решительней, они сразу достали оружие, и Марат не готов был проверять, настоящий пистолет, газовый или муляж.

Они с Полиной оказались зажаты возле одной из ям, оставленных спасателями. Перед ними стояли двое с пистолетами, сзади приближались те трое, с которых все и началось. А наблюдали за этим только крупные алмазы звезд в небе.

– Может, объяснишь мне, что здесь происходит? – спросил Марат у своей спутницы, не сводя глаз с охранников.

– А мне кто объяснит?

– Что им нужно от тебя?

– Я не знаю, – напряженно отозвалась Полина. – Это вообще все без предупреждения нарисовалось! Я провожала туристов, потом появились эти вот, сказали идти с ними… Все, ты вмешался в процессе! Но я думаю, что это из-за того… Ну ты знаешь…

Он догадывался, о чем она, однако верить не хотел. Послать охранников вроде как способен только Ясин, но зачем ему это? И где он сам?

Сейчас Ясин вполне мог появиться – эффектно, как в кино. Однако звать босса охранники не стали, один из них достал телефон и позвонил кому-то. Говорил по-турецки и недолго – это было плохим знаком. Марат пытался сообразить, что можно сделать, и не находил ответ. Ситуация оказалась слишком нереальной, необъяснимой…

А потом время ожидания закончилось, взгляды охранников устремились на них.

– Тебе нужно бежать, – тихо, чтобы услышала только Полина, произнес Марат.

– Я без тебя никуда не побегу.

– Сейчас надо не спорить, а думать. Если мы пойдем с ними, ничего хорошего нам не светит. Если я отвлеку их, а ты убежишь, тебе удастся позвать на помощь.

Больше он ничего сказать не успел, оставалось лишь надеяться, что для Полины этого будет достаточно. Марат понимал, что основное внимание сосредоточено на нем, он угроза. Охранники наверняка поверили, что Полина так и будет жаться к нему, и на нее можно не отвлекаться.

Поэтому он и должен был их задержать. Марат бросился вперед, когда они убрали пистолеты, но еще не успели ничего потребовать. Драка получилась быстрой и почти нелепой, но он оказался в положении, когда сражаешься не за победу, а за каждую секунду. Мир был темным, движения – быстрыми, удары собственного сердца заглушали остальные звуки, и происходящее казалось нереальным. Вот он сидит у окна в аэропорту – а вот он здесь. Может, это ему и вовсе снится?

Потом мир завертелся, закружился, потерял точки опоры. Звезды и фонари менялись местами, сливались в длинные сияющие полосы. Все это длилось бесконечно долго – и закончилось непередаваемо быстро. Болью.

Она, резкая, сильная, вспыхнула внезапно и словно сразу во всем теле. Но Марат знал, что так быть не может, это просто первый шок, сейчас он пройдет, и выяснится, что к чему. Не ошибся, конечно. Вдох-выдох, вот так три раза – и концентрация вернулась, стало ясно, что болью пульсирует правая нога.

Марат поднялся, взглянул на нее и тут же откинулся обратно на строительный мусор. Долго смотреть на такое не хотелось, он успел понять, что дела его плохи. Во время драки он то ли сам упал с края ямы, то ли его столкнули. Приземлился Майоров неудачно: тонкий металлический штырь, торчащий из мусора, пробил его ногу ниже колена, пригвоздив Марата к земле.

Ситуация становилась совсем паршивой, ведь упал только он один. Охранники, все пятеро, стояли на краю ямы и смотрели на него. Полины рядом не было – но на этом хорошие новости заканчивались. Марат прекрасно понимал, что никуда он уже не денется.

– Дальше что? – спросил он. – Все-таки позовете своего главного или выстрелите?

Ему казалось, что варианта всего два. Но это, конечно, от болевого шока. Был бы в нормальном состоянии – сообразил бы, что есть и третий путь, куда более выгодный охранникам. Тот, при котором Марат становился не жертвой нападения, а столичным психом, который, повинуясь необъяснимому капризу, вернулся в отель, полез на руины, наверняка фотографироваться, и погиб. Премию Дарвина в студию!

Охранники убрали подпорки, удерживавшие края ямы от обвала. Марат знал, что ничего не успеет предпринять, ему оставалось лишь закрыть глаза – и убедить себя, что все было не зря. Может, ему и предстоит стать новым трупом под завалами отеля, но, по крайней мере, Полина останется в живых.

* * *

Когда Борис приехал, Орхан Саглам был в сознании. Правда, часы посещений уже закончились, и пускать иностранца к уважаемому пациенту сначала не хотели. Но Борис не для того проделал такой путь, чтобы потоптаться на пороге и отправиться обратно. Когда нужно, он умел настаивать на своем. Медики и сами скоро в этом убедились, решили, что скандал не выгоден никому. Гостя пропустили, сошлись на компромиссе – двадцать минут беседы и все, иностранец уходит тихо и мирно. Борис надеялся, что этого окажется достаточно.

Что ж, если он и сомневался, симулирует Орхан сердечный приступ или нет, теперь с этими сомнениями можно было расстаться. Выглядел директор отеля отвратительно: заметно похудевший, бледный, с черными кругами под глазами. Потухший какой-то, но при этом словно ненавидящий и безупречно чистую палату, и букет красных роз на столе, и весь белый свет. Когда Борис вошел, Орхан демонстративно отвернулся.

– Кто такой Уур Озчелик?

Борис не собирался тратить с трудом добытые двадцать минут на приветствие и извинения за беспокойство. Ему нужно узнать хоть что-то – и он узнал сразу, еще до ответа. Услышав это имя, Орхан вздрогнул и снова посмотрел на гостя.

На незнакомцев так не реагируют. Поэтому Борис не сомневался, что следующие слова были ложью.

– Я не знаю.

– Знаете. Это из-за него отель развалился? Была ошибка проектирования? Не помог никакой ремонт?

Теперь Орхан ненавидел не только палату и букет, но и своего гостя. И все равно он молчал.

– Кто еще об этом знал? Русские знали, когда заключали с вами сделку? Вы им сказали? Думаю, все они знали, раз прислали Зотова, он у них кризисный менеджер, я уже узнавал. А ваш сын? На каком этапе подключился он?

– Мой сын ни при чем! – не выдержал Орхан.

– Да конечно! Сын превзошел отца: он и Зотова отправил на больничную койку. Похоже, заметать следы будет.

– Что?..

– Что слышали, – настаивал Борис. – Сначала вас, потом Зотова – так ведь было? Я ведь едва не поверил, что у вас действительно сердце прихватило… Но теперь я понимаю, что это просто удачный способ решить семейный конфликт. А конфликт был, я сам видел.

– Ты ничего не понимаешь! – От возмущения Орхан приподнялся на локтях. – Ясин не мог! Не меня! Он не знал!

Орхан повысил голос, и в палату тут же влетела пожилая медсестра, которая, скорее всего, с самого начала дежурила у дверей – чуткая, переполненная неприязнью. Теперь эту неприязнь больше не требовалось сдерживать, и женщина налетела на иностранца разъяренной птицей, окутала коконом ругательств на турецком, оттеснила к выходу, хотя была намного меньше и слабее. Борис не особо сопротивлялся, он уже понял, что ничего больше не узнает.

Он и сейчас выяснил не так уж много, однако для себя обозначил главное: в отеле что-то происходило. Ему не зря показалось, что руины слишком ветхие, да и вопросы Полины уже не представлялись такой уж паранойей. Конечно, во многом виноват шторм, которого никто не ждал, но не во всем. Стихия внезапно оказалась лишь катализатором человеческой подлости.

Хуже всего, что Борис сейчас оказался здесь, а Полина – все еще там. В отеле вместе с Ясином Сагламом. На что способен человек, который и родного отца не пожалел? Борису не хотелось знать ответ на этот вопрос, ему нужно было вернуться как можно скорее.

Наступление темноты спасателя не волновало, он и не собирался оставаться в городе на ночь. Он едва сдерживался от того, чтобы не гнать быстрее. Уже в пути он подумал, что следовало бы позвонить Полине, однако сделать это в дороге он бы не смог, тут даже не было обочины, на которой можно остановиться.

Да и потом, что бы он сказал Полине? Столько дней ничего не происходило – и теперь не произойдет. С тех пор как уехал клоун, она занималась только своим делом. Ясин должен был все заметить, она в безопасности.

Но сколько бы Борис ни убеждал себя в этом, он знал, что успокоиться сможет, только когда вернется в отель и снова будет достаточно близко, чтобы помочь Полине в любой момент.

Издалека отель просматривался только благодаря фонарям – золотая россыпь в укутанной лесами низине. Там было тихо и спокойно, оставшиеся люди мирно спали, нигде не пылали пожары, никто не звал на помощь. Как и следовало ожидать, Борис зря беспокоился, однако в этом не было ничего страшного, никто все равно не узнал бы про его переживания.

Он оставил машину за забором: искать охранника, который открыл бы ему ворота, не хотелось. Борис только сейчас понял, как сильно устал. Оставалось лишь подойти к администраторам, уточнить, все ли в порядке с Полиной, а потом наконец отправиться к себе и отоспаться.

Или он думал, что осталось лишь это. Уверенность продержалась ровно до того момента, как он увидел на парковке чемодан.

Чемодан был самый обычный, небольшой, не подозрительный. Борис подошел поближе, чтобы разглядеть закрепленную на ручке наклейку – такие клеят в аэропортах. Она осталась еще с перелета из России в Турцию, причем давнего. Вот и как это понимать?

– Эй, есть здесь кто? – позвал Борис. Голос прозвучал недостаточно громко, однако кричать сейчас почему-то не получалось.

Он огляделся по сторонам, но не увидел никого похожего на туриста, ожидающего позднее такси. И дежурных возле ворот не было. Что тут вообще творится? Еще и именно сегодня, как нарочно…

За ответами он собирался идти к администрации отеля, наплевав на поздний час, когда откуда-то из недр цветущих аллей донесся грохот. Кто-то другой не понял бы, что это за звук, а вот спасатель разобрался сразу: обвал. На руинах первого корпуса что-то произошло, не иначе, и уж точно не само по себе – погода стояла безветренная.

Ситуация все больше выходила из-под контроля, Борису только и оставалось, что направиться туда. Он двигался медленно, осторожно, а потому находился еще на середине аллеи, когда заработала рация, которую он носил на поясе.

Борис ведь и теперь ее не отключал, когда работы почти закончились и многие туристы покинули отель. Напротив, сейчас необходимость в подстраховке возросла: в отеле остались самые отчаянные постояльцы, те, которые стремительно теряли надежду. Они много дней жили в непрекращающемся стрессе, они дошли до такого состояния, когда, проигнорировав здравый смысл, могли сунуться лично искать кого-то среди руин.

Похоже, они и вызвали обвал. Борис ожидал, что сейчас из рации донесутся бессвязные и перепуганные вопли о помощи, а услышал знакомый и почти спокойный голос.

– Меня кто-нибудь слышит? Этот сигнал проходит?

Сквозь помехи вполне четко прорывался голос того самого клоуна, который ошивался рядом с Полиной – и которого здесь быть не могло. Майоров давно уже уехал, еще вчера, это Борис знал наверняка. А даже если бы не уехал, что актеру делать на руинах? У него среди погибших никого не было.

– Говорит Борис Доронин. Ты что там забыл, придурок? Прием.

– Прием свой себе оставь, давай сюда! Меня завалило… Черт, я вообще до сих пор не верю, что вообще дышу!

– Там подстраховка от дурака есть, она тебя и спасла, ты для нее целевая аудитория. Еще раз: что ты там делаешь?

– Слушай внимательно: на нас с Полиной напали, меня завалило здесь, а Полина… Я не знаю, что с ней, но двигай уже сюда!

Борису казалось, что все это сон. Или какая-то безумная психоделическая галлюцинация, потому что в этой ситуации не сходилось решительно все. Но теперь, когда речь зашла о Полине, он больше не мог медлить. Он ведь и так волновался за нее, а тут – такое! Ему нужно было понять, чем помочь, но не клоуну, а ей. Майоров должен был стать лишь ступенью на пути к этому.

Добравшись до руин, Борис без труда определил, в какой яме завалило клоуна. Поблизости никого не оказалось, но вот рядом строительная пыль сохранила сбивчивую картину следов. Похоже, здесь только что была группа людей, и большая, много мужчин, одна женщина… Галлюцинация, не иначе.

Кто-то другой на месте Бориса просто кинулся бы раскапывать Майорова как получится, лишь бы побыстрее помочь – и этим навредил бы еще больше. Но спасатель знал, что делать. Он сразу оценил завал, решил, что клоуну повезло, и поспешил в ближайший шатер – за инструментами и аптечкой. То, что не представляло особой ценности, на складе не запирали.

Если бы в это дело не была вовлечена Полина, он бы и вовсе посмеялся над ситуацией. Но теперь Борису стало неспокойно, он чувствовал: все плохо. Хуже, чем можно представить, поэтому и молчал Орхан Саглам, поэтому ненавидел весь мир… Но пока помочь Полине было нельзя, и приходилось осторожно, понемногу сдвигать в сторону завалы.

Как и ожидал Борис, Майорову не сильно досталось. Заработал немало синяков и ссадин, но ничего такого, что нельзя пережить. Отчасти помогла страховка Бориса, да и плиты удачно навалились друг на друга. На этом фоне даже раздражало, что клоун лежал в этой норе и не пытался вылезти сам.

– Может, сдвинешься уже? – поторопил его Борис. – Или тебе там уютно?

– Думаю, двигаться пока не надо, с ногой есть проблемы.

– Ничего, не умрешь!

– Да нет… Если двинусь совсем неудачно, умру, – криво усмехнулся Майоров.

Борису пришлось самому убирать кирпичи с Майорова – только чтобы убедиться, что не такой уж актер и увалень. Рана оказалась неожиданно паршивой. Обвал такое сотворить не мог, похоже, Майоров нанизался на арматуру. Чем он тут занимался?

– Подожди, я сейчас здешнего врача разбужу, если это вообще возможно…

Он хотел отойти, но Майоров перехватил его за локоть и с неожиданной силой удержал на месте.

– Не надо пока врача, – с измазанного кровью и строительной пылью лица за Борисом наблюдали спокойные глаза человека, который боли не очень-то и боится. Такого сложно было ожидать от столичного мажора. – Это время, которого у нас нет. Ты аптечку принес, жгут накладывать умеешь?

– Умею, но ты все равно рискуешь остаться без ноги.

– Значит, хреново умеешь, но придется рискнуть.

– Ты с ума сошел? Думаешь, я шучу? – поразился Борис. – Ты действительно можешь покалечиться!

– А Полина может умереть – вот о чем думать надо!

Майоров не пытался сейчас геройствовать, он верил каждому своему слову. Он понимал, что рискует лишиться ноги, и принимал это – легко и без сомнений, потому что речь шла о спасении Полины. Борис не был уверен, что сам на его месте вел бы себя так же.

Это спасатель уважал.

– Что ты вообще можешь сделать в таком состоянии?

– Ничего, поэтому мое состояние нужно срочно менять, – отозвался Марат. – Доставай этот жгут, чтобы меня можно было поднять с подставки. Нам нужно спешить.

– Куда? Ты знаешь, где Полина? Предупреждаю сразу: кровь все равно хлестанет, далеко ты не уйдешь.

– Я не знаю, где Полина, – признал Майоров, и несложно было догадаться, что это тревожит его куда больше, чем искалеченная нога. – Где бы она ни была, одна она не справится, ее не оставят в живых, если мы не вмешаемся.

– Но что мы можем, ничего не зная?

– Завал неожиданно способствует прояснению сознания. Не рекомендую, конечно, но в крайнем случае – сгодится. План у меня есть.

Глава 13

Море играет со смертью

Полине не хотелось убегать. Нет, первым стремлением было помочь – хоть как-то, отвлечь часть внимания на себя, потому что побег означал бы неведение. Она, скрывшись, не знала бы наверняка, что случилось с Маратом, жив ли он вообще. Эта неизвестность пугала даже больше, чем необходимость рискнуть собственной жизнью.

Но Полина заставила себя принять неведение, потому что оно было необходимо им обоим. Марат никогда не справился бы с пятью мужчинами – реальность не знает картонной справедливости голливудского боевика. Полина не справилась бы и с одним, да и не помогла бы по-настоящему. Поэтому ей нужно было бежать – ради них обоих.

Это ведь не какие-то зловещие наемники со стороны, это охранники, которые действительно работали в отеле. Она их знает, она сумеет указать на них в суде, если вдруг до такого дойдет. Они должны понимать это, и пока она на свободе, они не совершат по-настоящему серьезное преступление, не осмелятся. Она верила в это, потому что заставила себя верить, такое Полина умела.

Хотелось свернуть к отелю – там были не только охранники, но и спасатели, которые остались бы на ее стороне. И Борис тоже там, он точно помог бы! Однако она слишком хорошо понимала, что до отеля бы не добралась. Она оказалась на другой стороне руин, их нужно было миновать, чтобы вернуться к центральным аллеям. Охранники наверняка ожидали от нее такого, они могли ее перехватить, готовились к этому.

И Полина побежала в лес. Не в заповедник, который уже успела неплохо изучить, а к неуютному массиву деревьев, в который никто просто так не сворачивал. Раньше это и вовсе показалось бы ей самоубийством. Уж лучше прорваться к пляжу и прыгнуть в темное море, и то шансов больше! Но теперь она кое-что знала про этот лес и тропы, скрытые в нем. Она ведь побывала там, когда возвращалась из поселка, заблудилась, но даже это пошло ей на пользу, она успела осмотреться.

Эти знания, и без того обрывочные, ночью теряли в цене. Свет фонарей до леса не долетал, полагаться приходилось только на звезды и узкую, похожую на насмешливую улыбку, полоску молодого месяца. Сначала это было сродни кромешной тьме, однако глаза быстро приспосабливались, жажда жизни требовала довольствоваться даже этим скромным сиянием. Лучше, чем ничего, однозначно.

Ночью лес превращался в другой мир. Деревья вдруг казались выше, переплетение ветвей – гуще. Совсем близко с испуганными криками летали птицы. В траве наверняка таились змеи. Склоны холмов были полны ям и опасных камней.

Здесь Полине пришлось замедлиться. Это снова потребовало серьезного усилия воли, однако она понимала: лучше так, чем сразу же сломать ноги и ползти под ироничными взглядами охранников. Нет, нужно остаться спокойной, нужно думать, вспоминать… Что она видела? Где самые сложные участки дороги? Где обычно сбиваются с пути даже местные?

Она не сомневалась, что ее все еще преследуют, слышала голоса – пока далекие. Она убедила себя, что это ничего не говорит ей о судьбе Марата. Полина не знает наверняка, сейчас и к лучшему не знать.

По широкой тропинке она добралась до густых зарослей кустарника, обнимавших со всех сторон грандиозные валуны. Там Полина спряталась, затаилась, замерла в темноте. Беглянка понимала, что увидеть ее с дорожки невозможно, если она не будет шевелиться. Можно только услышать, поэтому придется оставаться тихой, замереть и не выдавать себя.

Полина закрыла глаза, сосредоточившись только на звуках. Снова почему-то вспомнились фильмы, где девушка убегает в лесу от погони. Там героиня всегда бурно рыдает, зажимая рот ладонью. Замирает в укрытии за деревом, где безопасно, а потом вдруг срывается, глупо гибнет или случайно выживает, тут уж как сценарист задумал.

Но в ночной реальности Полины все было по-другому. Плакать не хотелось, кричать и метаться – тоже. Беглянка чувствовала внутри спокойствие, оттеснившее страх. Спокойствие это не могло быть нормальным, она понимала, что это тоже часть шока. Но хорошая часть, нужная. Организм настроился на то самое «дерись или беги». Стоять на месте сейчас – все равно что драться.

Она почувствовала, как что-то мягко касается ее ноги. Небольшое – не зверь и не змея. Возможно, насекомое? Или скорпион? Водятся здесь вообще скорпионы? Похоже, все-таки насекомое. Полина не стала на него смотреть, не позволила себе открыть глаза. Если она увидит, возможно, закричит, а это будет конец. И она терпела, не шевелилась, ожидая, что будет дальше.

Насекомое проползло по ее ноге, не обнаружило для себя ничего интересного и исчезло. Хотелось, чтобы так же легко исчезли люди, но люди остались. Они подбирались все ближе – медленные, злые и неуверенные. Не похоже, что они из местных. Да это и нормально – доверять настолько противозаконное дело местным нельзя, простые поселковые парни не способны выполнять деликатные задачи.

Так что лес был чужим для всех, однако определенное преимущество здесь оставалось за Полиной. Ей не нужно было делать ничего, просто сидеть смирно и спокойно дышать. Им же пришлось разойтись, пытаясь найти одну девушку в огромном черном пространстве.

Они злились, это чувствовалось. Ругались между собой, но не отступали. Они слишком далеко зашли, чтобы отступить! Слов Полина не понимала, а потому ничего не могла узнать о судьбе Марата. Хотя вряд ли они его обсуждали – для них сбежавшая девушка была куда важнее.

Кажется, их уже было не пятеро. Сколько, трое? Четверо? Это потому, что Марат кого-то серьезно покалечил? Нет. Хотелось бы, но нет. Скорее всего, они оставили кого-то у ограды – того, кто перехватит ее, если она попытается вернуться в отель.

Значит, в отель нельзя. Полина оставалась в лесу сколько могла – время проходило медленно, мучительно, казалось застывшим, замершим. Она словно попала во временную петлю, где вечная ночь и где преследование никогда не прекратится. Полина понимала, что это иллюзия, созданная испуганным разумом, чтобы заставить ее бежать. Девушка не поддавалась, она надеялась на помощь.

Но помощи не было, а время истекало – она не сомневалась, что с ее побега прошло больше часа. Если бы Марат сумел позвать спасателей, они бы уже были здесь… Получается, не сумел. Однако это еще ничего не значит, ей не обязательно принимать горе, она не знает всего!

Нужно думать о себе, это важно сейчас. Проще всего было и дальше сидеть на месте, вот только Полина слышала, что голоса приближаются. Похоже, охранники, не сумевшие перехватить ее сразу, решили действовать методично. Они осмотрели одну часть леса, теперь возвращались к той, где затаилась Полина. Полезут ли они в кусты? Несомненно – и, возможно, сразу же убьют ее. Они достаточно злы для этого, и в лесу легко спрятать тело.

Время ожидания закончилось, нужно было бежать. После долгой неподвижности тело будто окоченело, оно отказывалось подчиняться приказам разума. Но Полина умела преодолевать боль и усталость, опыт помогал.

Она выбралась из зарослей тихо, осторожно – шороха было не больше, чем от пролета ночной птицы. Все казалось одинаковым, и на секунду вернулось уже знакомое чувство потерянности, дезориентации в этом страшном темном пространстве. Но она посмотрела вверх, вспомнила, что советовала ей Лайла. Над головой должны быть ветви деревьев, они прямой линией связывают поселок и отель, они укажут путь. Полина без труда нашла их – темная черта, рассекающая звездное небо.

Беглянка далеко отошла от своего укрытия, когда услышала первые выстрелы. По ней стреляют, увидели?.. Вряд ли, слишком уж далеко прозвучал грохот – его просто слышно везде. Похоже, преследовали пытаются спугнуть ее, выгнать из укрытия. Они даже не догадываются, что ее поблизости больше нет.

Поселок уже ближе, чем охранники. Полина нашла знакомую тропу, снова широкую, позволила себе ускориться. Короткая южная ночь заканчивалась, небо на востоке посветлело, хотя солнце еще наслаждалось последними минутами сна. В рыбацких поселках встают до зари, кто-то должен быть на улице – кто-то ей поможет!

Но улицы оказались пусты. Сначала Полина решила, что попросту прибыла слишком рано. Однако скоро она заметила, что во многих домах горели огни, но как только она спустилась вниз по улице, тут же погасли, и лишь легкое движение занавесок намекало, что за ней наблюдают.

Она, уставшая, запыхавшаяся, замученная, никак не могла сообразить, почему так, почему люди вдруг избегают ее. Но из леса прозвучал новый выстрел, все расставивший на свои места. Конечно, местные слышали стрельбу. Из-за нее, может, и проснулись – напуганные, настороженные. Прильнули к окнам и скоро увидели грязную, перепуганную девушку, вырвавшуюся из чащи. Вряд ли они ее вспомнили, могли лишь рассмотреть, что она чужая.

Несложно было догадаться, что за ней охотятся. Непонятно, кто и за что, но кто-то вооруженный и очевидно опасный. Этого было достаточно. Вероятно, они бы и рискнули помочь ей, если бы она была из их поселка… Или нет. Не обязательно.

Потому что это не просто одолжение вроде бутылки питьевой воды, подаренной незнакомке. Это серьезное решение, необходимость рискнуть самым дорогим. В домах спрятались сильные мужчины – а еще женщины, и дети, и старики. Те, за кого эти мужчины отвечают, а потому не выйдут ни ради местной, ни ради чужестранки.

Хотелось их винить, а не получалось. Инстинкт самосохранения требовал колотить в первую же дверь, умоляя о защите. Совесть шептала, что это плохой вариант. Последний выстрел прозвучал близко, те люди идут сюда. Что, если они заметят, в каком доме она скрылась? Они пойдут за Полиной – и пострадает не только она. Возможно, в доме, который она выберет, сейчас плачет младенец, и она спасет его, только если останется в стороне. Но все-таки спасет!..

Поэтому к домам Полина не подходила, она металась по улицам, разыскивая укрытие, однако укрытия не было. Солнце с любопытством выглянуло из моря. Оно уронило первые золотистые лучи на Полину – и на три темные фигуры, спешившие к поселку со стороны леса.

Преследователи увидели ее, тут и сомневаться не приходится. Лес на возвышенности, оттуда весь поселок как на ладони. Они точно знают, где она, и они злы, больше отвлекаться не будут…

Полина размышляла об этом, когда к ней все-таки подошли. Из своего двора выбежала Лайла – только проснувшаяся, взлохмаченная, в длинном платье и наспех повязанном платке. Она наверняка узнала Полину, иначе не высунулась бы.

– Что происходит? – испуганно спросила она. – Что за грохот? Ты почему здесь?

– Сейчас на это нет времени, – прошептала Полина. – Иди к себе, закройся, вызови полицию… Меня хотят убить! Скажи, что меня хотят убить охранники отеля.

– Что?.. Зачем это им? Это какая-то шутка?

– Это не шутка, Лайла, беги! Закрой дверь на все замки!

Уже то, что Лайла решилась выйти, захотела помочь, многое говорило о ней. Но жертвовать собой она не собиралась. Она побежала прочь, Полина проводила ее тоскливым взглядом, но следом не пошла.

Они не спрячутся в том старом доме вдвоем, слишком легко сломать ветхую дверь. И уж конечно, они не справятся с тремя сильными мужчинами. Теперь Полине даже скрываться нельзя, она должна была остаться на виду, чтобы увести преследователей подальше от Лайлы.

Ну а Лайла… Она, конечно, вызовет полицию, если этого еще не сделали местные, которые первыми проснулись от звука выстрелов. Но по-настоящему ценным станет лишь то, что она сообщит про охранников. Тогда, может, и получится восстановить справедливость… Однако посмертная справедливость Полину не вдохновляла.

Полина побежала к морю, к причалу, у которого сонно подпрыгивали на волнах рыбацкие лодки. Она выигрывала время, сама не зная, для чего – полиция не успеет, никто не успеет. Но не принимать же неизбежное – эту вечную пустоту, забирающую все, отнимающую ту робкую надежду на счастье, которую девушка только-только себе позволила. Полина, недавно отчаявшаяся, вдруг остро почувствовала, что можно еще любить, как раньше, на разрыв, охватывая весь мир, вбирая его в себя и отдавая другому… Можно, глупости это, что время крадет такую возможность. Лишь бы не было вечной темноты, и тогда получится!..

Почему она раньше не понимала этого?

Полина добралась до причала и замерла на выцветших, изъеденных солью досках. Бежать здесь было некуда. Охранники приближались, и она хотела объяснить им, как ей важно остаться в живых, как это нужно, что она ничего больше так не хочет…

Они не собирались с ней говорить. Они были слишком злы, они рисковали, оставаясь в поселке, хоть и старательно прикрывали лица. Им нужно было со всем покончить как можно скорее, а потом уже требовать у заказчика компенсацию за этот кошмар.

Поэтому ближайший охранник выстрелил, не обращая внимания на смиренно поднятые Полиной руки. Не попал просто потому, что было еще далеко, а он от злости не сумел толком прицелиться. Не из-за сомнений так точно, эти люди уже ни в чем не сомневались.

Значит, оставался только один путь: в воду. Даже если плыть некуда, спастись, пожалуй, нельзя – но и смерть там не гарантирована.

Полина сделала глубокий вдох и шагнула с причала в мутные зеленоватые волны.

* * *

Морю надоело убивать.

Оно годами, веками, тысячелетиями было смертью, способной перемолоть все вокруг. Но оно же было жизнью, началом начал, порождающим все, что существовало теперь за его пределами. Для моря не было разницы между жизнью и смертью, потому что конец одного становился продолжением пути для другого, питавшегося им.

И то, и другое забавляло. Море играло со смертью, а потом ему наскучило, как наскучивает любое повторяющееся действие. Слишком много в последние дни, непривычно даже… Шторм прилетел за своей кровавой данью, и это было ново. Потом появились тела, принесенные с глубины. Но исчезли люди, до этого привычно плескавшиеся в волнах, затихли голоса, пропало разнообразие. Морю приелась и эта тишина.

Жизни снова хотелось больше, чем смерти. Поэтому море не спешило уволакивать на дно человека, опустившегося в воду. Оно просто наблюдало. Смешной человек. Белый, как дельфин. С длинными черными волосами, расплывающимися и извивающимися, как водоросли. Редко и будто с сожалением отпускающий в воду пузыри воздуха, хранящего в нем жизнь. Безобидный…

Поблизости появились и другие люди, но они не опустились в море. Они подняли крик, спугнувший чаек. Они начали что-то запускать в воду – маленькое и очень быстрое, летевшее ко дну, как камушки. Человек, нырнувший в воду, шарахнулся от этого, и море течением подтолкнуло его под причал, а к тем людям подогнало лодку, чтобы они перестали тревожить воду.

Смешной человек вырвался к поверхности, чтобы добыть себе побольше воздуха, и море скрыло звук его вдоха шелестом волн. Оно снова играло.

Правда, игра получилась недолгой. Скоро со стороны суши донесся протяжный вой – не людей и не зверей, чего-то еще. Этот звук не удивил море, оно слышало всякое от железных машин, которыми наполняли его люди.

На берегу тоже появились железные машины, маленькие, зато переливающиеся разноцветными огнями. Их красота почему-то напугала людей, метавшихся по причалу. Они швырнули в воду нечто металлическое, изогнутое, тяжелое, а сами подняли руки. Другие люди набросились на них, бить не стали, но скрутили и увели.

Вот тогда смешной человек выбрался из своего укрытия. Новые люди определенно нравились ему больше, чем старые. И этот смешной человек нравился людям: они помогли ему подняться, закутали во что-то, увели к сияющим железным машинам.

В море снова наступил покой.

* * *

Сначала Марата поместили в общую палату, и это было не слишком удобно. Не из-за других пациентов даже, с ними он легко нашел общий язык. Беспокоили его в основном русские туристы, которые каким-то непостижимым образом пронюхали, что в турецкой больнице застрял сам Марат Майоров. Они прорывались к нему всеми правдами и неправдами, многословно сочувствовали, а потом просили автограф и совместное фото. Это утомляло.

Потом ему позвонила Катрин, привычно сообщила, что он придурок – если он вдруг расслабился и забыл. Но главное, она выбила для него место в палате на одного, и стало легче. А чуть позже и вовсе хорошо – потому что к нему пришла Полина.

В первые дни она не могла навестить его, только звонила. Ей самой нужна была помощь, потом Полина давала показания. Большое ведь дело – задержать гражданина другой страны, да еще по такому серьезному обвинению! Но отступать никто не собирался, и оставшееся лечение Александру Зотову предстояло получать уже под охраной.

Тогда все сложилось: у Полины появилось больше времени, а у Марата теперь была собственная палата.

– Ты неплохо устроился, – улыбнулась Полина. – Кто бы мог подумать, что ты везде найдешь номер класса люкс?

Марат ничего не отвечал, не мог просто, ему хотелось смотреть на нее… только смотреть, убеждаясь, что она жива, с ней все будет хорошо. Телефонный разговор – это все-таки не то, голос есть, но не хватает взгляда, улыбки, и голос кажется иллюзией.

Зато теперь она была настоящей. Глядя на нее, он четко понимал, что сделал правильный выбор. Не только когда решил вмешаться там, на руинах, рискуя всем. В аэропорту – тоже, когда заставил себя не отказываться и не покидать ее. Никакое торжество гордыни не искупит то, что однажды ты уехал навсегда, когда мог и хотел остаться.

Но какой смысл печалиться о несделанных ошибках? Нет, когда Полина села рядом с ним, Марату куда приятнее было думать о будущем. Он протянул к ней руку, и девушка мягко пожала его пальцы.

– Как ты? Очень больно?

– Вообще не больно, – отозвался Марат. – Нога останется при мне, и это тот минимум, который я с удовольствием увожу домой из туристических поездок.

– Мне жаль, что так произошло.

– А мне – нет. Рана заживет, шрам будет роскошный, и это ничтожная цена за… все.

Она не стала смеяться. Она понимала. Да и уходить Полина не планировала – видно, ей тоже показалось, что они не виделись слишком долго.

– Я все хотела спросить… Как ты понял, что это был Зотов? Он же тогда благополучно отлеживался в больничке!

Полина уже знала, что произошло, Майоров рассказал ей по телефону. Оказавшись под завалами и дожидаясь помощи, Марат успел о многом подумать. Поэтому, когда Борис Доронин все-таки освободил его, Майоров уже знал, что нужно делать.

Они вдвоем не смогли бы помочь Полине. И даже если бы разбудили спасателей – все равно не смогли бы, не успели. Нужен был кто-то, способный действовать серьезно и быстро в условиях Турции. Вариант оставался только один – Ясин Саглам. Тот самый, которого Зотов пытался выставить главным врагом, чтобы с ним не стали вести переговоры.

– На Зотова многое указывало, – пояснил Марат. – Даже больше, чем я знал на тот момент, кое-что мне потом сообщил Доронин. Но и тех фактов, что у меня были, хватало! Зотов постоянно крутился около обвала. Ему как представителю российской стороны была невыгодна медийная активность Федора. Ясину Сагламу плевать, что там думают в русскоязычных соцсетях, Зотову – нет. Именно Зотов подыскал тебе машину, у которой мистическим образом отказали тормоза на горной дороге.

Полина лишь кивнула. Она не стала спрашивать, чем не угодила Зотову, это и так было понятно. Именно с ней Федор Михайлович проводил больше всего времени, с ней откровенничал, ей как психологу доверял. Когда старика не стало, Полина сделалась самым вероятным преемником опасной информации, от которого следовало избавиться при первой же возможности.

– Орхан Саглам определенно волновался за туристов, – продолжил Марат. – Он не хотел, чтобы случится этот обвал, не ожидал такого и явно сожалел. Если бы он узнал, что Зотов будет вот так зачищать следы, он бы воспротивился. У его сына куда меньше власти, уверенности и опыта. Поэтому Зотов убрал старшего и оставил младшего.

– Это как раз сомнительно, – указала Полина. – Сердечный приступ у немолодого мужчины под влиянием сильного стресса мог случиться естественным образом.

– Это да, потому история Орхана была для меня менее важным аргументом, чем несчастный случай с тобой. Вот тогда я начал серьезно поглядывать в сторону Зотова. А он то ли заметил это, то ли решил, что многовато случайностей наворотил, то ли захотел подстраховаться. Он устроил покушение сам на себя.

Марат еще тогда подумал, что случай странный. Опунция эта, олеандр… нелепая атака, когда можно просто столкнуть грузного мужчину с крутой лестницы, ведущей на пляж. Но кто-то другой, неведомый, предпочел такой вот экзотичный метод, привлекший внимание, но не слишком навредивший Зотову. Бизнесмен орал из-за пары маленьких колотых ранок так, будто ему ноги оторвало! И врач, которого обычно не найти, мистическим образом оказался рядом посреди ночи. И машина скорой помощи успела в рекордные сроки. Похоже, Зотов не хотел рисковать не только жизнью, но и здоровьем, он все предусмотрел.

Теперь он находился в больнице – и в безопасности. Он убил одним выстрелом как минимум двух зайцев: отвел все подозрения от себя и перекинул их на Ясина Саглама. Зотову же ничто не мешало по телефону направлять заранее подкупленных охранников. Так он мог ничего не бояться, даже если бы их поймали. Он-то звонил с одноразового номера – и пусть попробуют доказать, что приказ отдал именно он!

Вот что понял Марат, лежа под завалами. К Ясину он обратился без сомнений, рассказал не все, но главное. И в том рассказе Майоров как раз поместил покушение на Орхана в центр внимания, он знал, что молодой турок с большей вероятностью захочет отомстить за отца, чем помочь незнакомой девушке.

Ясин поверил, потому что и сам начал подозревать неладное. Он знал о проблемах с первым корпусом – но не обо всем остальном. А главное, ему было известно, что у отца неплохое здоровье. Сердечный приступ застал Ясина врасплох, спокойным и уверенным он казался лишь со стороны. Но тогда молодой турок поверил, что все произошло случайно, потому что покушение при помощи олеандра казалось ему слишком диким вариантом. С чего он вообще должен рассматривать такое?

Состояние, в котором пришел к нему Марат, лучше любых слов доказывало, как далеко готов был зайти Зотов ради достижения своих целей. Поэтому Ясин начал действовать сразу: вызвал полицию, поторопил их. Он понимал, что теперь и его компании не уйти от ответственности. Однако ему важно было перед этим сбить все планы тому, из-за кого пострадал его отец, сохранить ценную свидетельницу, благодаря которой тюремный срок Зотова серьезно увеличился бы.

Полиция успела вовремя. Марат, вынужденный оставаться в отеле, места себе не находил. Ему проводили операцию под местным наркозом, а он и боли не чувствовал, все его мысли были тогда далеко. Его собственный телефон разбился при падении в яму, поэтому он забрал телефон у Доронина, он все ждал, когда Полина позвонит. Доронин, что удивительно, не очень-то и возражал.

И когда Марат наконец услышал ее голос, можно было выдыхать и соглашаться на госпитализацию.

Теперь Полина сидела рядом, улыбалась ему, их пальцы переплетались – и ничего другого Марату пока было не нужно. Не здесь, не сейчас, не в белых стенах и не в чужой стране. Невидимая стена, разделявшая их, рухнула сама собой. Что произойдет между ними – еще неясно, но это не так уж важно: от нового будущего не хотелось прятаться, в нем хотелось жить.

* * *

– Скучать по этому месту я точно не буду, – признал Борис.

– Если понадобятся дополнительные показания, мы свяжемся с вами по телефону, – сказал переводчик, работавший на полицию.

Борис только кивнул. С показаниями или без, расследование ожидалось серьезное, сюда уже съехались представители разных ведомств, а за воротами роями вились журналисты, больше даже, чем раньше. Разгул стихии привлек их, но он не был уникальным, сильный шторм оставил много повреждений. А вся эта история с первым корпусом вполне могла запомниться на десятилетия – как пример глупости, коррупции и непередаваемой жадности.

Уур Озчелик действительно неплохо учился и мог стать выдающимся архитектором. Но его семья решила поторопить события, его отцу захотелось гордиться сыном слишком рано. Ууру поручили спроектировать отель, хотя парень не был к этому готов. Да еще и в заповеднике, да еще и в такой опасной близости от моря… А отказаться было нельзя: здание требовалось срочно, чтобы закрепить право компании на спорный участок земли.

Вчерашнему студенту пришлось импровизировать. Уур беззастенчиво украл чужой проект, талантливый, уже воплощенный в другой части страны – но тоже на берегу моря. Здание, способное выдержать испытание.

Его отец о краже ничего не знал и проект принял. Но только Уур выдохнул, как оказалось, что обрадовался он зря. Его заставили внести изменения уже в ходе строительства: убрать часть внутренних стен, добавить балконы. Его отцу казалось, что в этом нет ничего особенного: тут дорисовал, тут стер пару линий, подумаешь! Он не представлял, что для здания, которое он строит, неизвестным остается слишком многое – включая устойчивость, вес, который конструкция могла вынести, пространственную жесткость… Зато это понимал Уур. Он знал, что играет с огнем, но надеялся, что все обойдется. Здание ведь было построено, перенесло ремонтные работы, устояло! Уур позволил себе поверить, что все сложится хорошо, он даже присутствовал на торжественном открытии и с натянутой улыбкой принимал поздравления.

Но «все хорошо» оказалось иллюзией. Через два года после открытия в отеле появились первые трещины, которые уже нельзя было списать на усадку здания. Вроде как незначительные, не страшные на первый взгляд… Ну что – трещины? Тени, жалкие ниточки на светлой штукатурке! Вот только были они повсюду: на этажах, на колоннах, в подвалах.

Уур не смог этого выносить. Он во всем признался отцу, и полыхнул скандал, но только внутри семьи. Дела у компании и без того шли не лучшим образом. Если бы правда всплыла наружу, речь шла бы не только о закрытии «Акгюль», но и о грандиозных штрафах. Это пугало куда сильнее, чем возможный обвал и смерти людей. Ууру было велено молчать. Возможно, он согласился, долго не выдержал и покончил с собой. А может, и согласиться не смог – но его молчание все равно было обеспечено. Он ведь не единственный сын в семье…

Спустя шесть лет отель «Акгюль» продали компании «Саглам». Трещины все еще появлялись, но их быстро заделывали, отель продолжал работать. Для сделки подготовили новые проектные документы, и все прошло хорошо.

Правду об отеле в «Саглам» узнали лишь спустя несколько лет, когда решили оборудовать в здании ночной клуб и установить новую систему кондиционирования. Вот тогда ужаснулся архитектор, которого наняли для этой работы. Он не знал весь масштаб проблемы, о том, что увидел, сразу же сообщил нанимателю. Ему-то чего бояться? Ошибку допустил не он.

Руководитель «Саглам», которым в ту пору был отец Орхана, добился честных ответов со стороны бывшего владельца «Акгюль». Открылась правда про проект, переделку… да про все. По-хорошему, нужно было сообщить властям, но в «Саглам» понимали, что это приведет лишь к потере отеля, не более. От прежнего владельца получили значительную компенсацию, но в суд подавать не стали. Отель подремонтировали, укрепили и продолжили использовать.

Новым витком этой истории стало появление русских инвесторов. Их привлекла территория заповедника, они готовы были купить отель, но Орхан Саглам понял, что от сделки можно получить большую выгоду. Он честно рассказал Александру Зотову, который уже тогда вел переговоры, обо всех проблемах с «Акгюль».

Зотова проблемы не смутили, близость заповедника представлялась слишком большим преимуществом, чтобы от такого отказываться. Александр решил не сносить первый корпус, ведь это дало бы экологам возможность утверждать, что в заповедных местах строить вообще небезопасно, никто бы не стал слушать оправдания про недоучившегося молодого архитектора. Так что Зотов пригнал в Турцию бригаду специалистов, которые выстроили два новых корпуса и реставрировали «Акгюль».

У отеля началась новая жизнь. Второй и третий корпус, всегда заполненные по максимуму и абсолютно безопасные, приносили основной доход. Первым корпусом пользовались с осторожностью. Его заселяли в лучшем случае наполовину, чередуя номера по строго определенному графику, чтобы замедлить износ здания. Кроме того, прекратилась эксплуатация ночного клуба, а любые активные развлечения были разрешены лишь в новых пристройках к корпусу.

Даже так первый корпус понемногу сдавал свои позиции. Бармен, с которым говорила Полина, оказался прав, трещины появлялись все чаще и были все больше. Владельцам стало понятно, что очень скоро корпус придется закрывать – или на глобальную реконструкцию, или навсегда. Они надеялись, что он продержится хотя бы два года.

Но случился шторм, который обрушил на здание неожиданную нагрузку, и первый корпус не выдержал.

Когда об этом стало известно, Зотов поспешил в Турцию. И сразу же понял, что торопился не зря: он видел, что Орхан готов сломаться. Директор чувствовал ответственность за погибших, он не знал, как жить с этим, у него сдавали нервы.

Зотову пришлось разбираться с кризисом сразу по нескольким направлениям. Менеджер вынудил Орхана привезти в отель Ясина – менее опытного, легче поддающегося влиянию. Ясин готов был действовать решительней, хотя про подвох с документами узнал только после трагедии. Когда Зотов убедился в этом, у Орхана случился очень удобный для его партнера сердечный приступ, который сосредоточил все полномочия в руках Ясина. Ясин, естественно, и мысли не допускал, что его отца отравили, все его внимание сосредоточилось на работе – не на Зотове.

Второй проблемой стал Федор Михайлович. Старый строитель оказался не в меру грамотным и наблюдательным. Он быстро начал доставлять неприятности, пока еще незначительные, но готовые нарастать как снежный ком. Тогда Зотов удачно воспользовался смертью его невестки. Он убедил старика, что молодую женщину убили из-за его болтовни – хотя теперь Зотов клялся, что никакого отношения к той смерти не имел, это еще предстояло проверить. В любом случае, Федор Михайлович ему поверил. Угрожая убить внука, старика заставили принять наркотик и под влиянием дурмана покончить с собой. Майоров пытался спасти Федора Михайловича – но не успел.

Нельзя сказать, что в тот день и Майоров, и Полина были приговорены. Зотов знал, что они тесно общались с Федором Михайловичем. Но убить психолога МЧС и популярного артиста – задача непростая, риск, на который просто так не идут. Зотов решил пока понаблюдать за ними. Позже у него появилась возможность избавиться от Полины, когда она сама пожелала отправиться в поселок, он попытался, не смог, но и не слишком расстроился. Привлечь его к ответственности за то, что случилось с машиной, было невозможно.

Куда важнее для Зотова были документы, хранившиеся в сейфах первого корпуса. Орхан Саглам сберег их как подстраховку от иностранных партнеров – вмиг превратившуюся в угрозу. Зотов с трудом дождался, пока сейф извлекли из-под завалов, последовал за Борисом на склад, там оглушил спасателя и забрал необходимые бумаги. Ему важно было сделать это неофициально, чтобы потом иметь все основания притворяться, будто ни о каких документах он не знал. Что сгорело и развеялось над морем – того вроде как и не было.

После того случая Зотов внимательно наблюдал за Борисом. Спасатель не возмущался и расследования не требовал, он поверил, что все произошло случайно. Но рисковать Зотов не собирался, он и так уже позволил себе куда больше, чем планировал. Поэтому он организовал себе прямой рейс в больницу, чтобы остаться вне подозрений. Если его нет в отеле, он не причастен к тому, что здесь случится, ведь так?

А случиться должно было еще многое. Внимательные сотрудники сообщили ему, что Полина начала интересоваться именем Уура Озчелика. Это не могло закончиться хорошо, не в меру любознательную девицу нужно было убирать – даже если дорого и рискованно. Майоров уехал сам, это чуть облегчило задачу, и Зотов решил ловить момент.

Ну а в дальнейших событиях Борис даже участвовал, поэтому и давал показания полиции. Вскоре ему предстояло уехать, его работа тут в любом случае закончилась.

После того как из-под завалов извлекли последние тела, отель закрыли. Откроют когда-нибудь или нет – никто пока не знал. С моральной точки зрения не следовало бы, так ведь не все определяется моралью. Есть законы рынка – и они требуют использовать выгодное место и обеспечить работой жителей поселка. Поэтому праздник жизни здесь, скорее всего, снова начнется, но хотя бы не в этом туристическом сезоне.

Всем пострадавшим владельцы отеля должны были выплатить солидную компенсацию. Хотя вряд ли это кого-то могло по-настоящему обрадовать… Зато могло подарить намек на справедливость.

Самое серьезное наказание ожидало Александра Зотова. Со всеми своими интригами он начудил на немалый срок. Он, естественно, уже окружил себя армией лучших адвокатов, и сидеть ему предстояло меньше, чем он заслуживал. Но кто его знает, как на чужой земле судьба сложится? От наказания он не мог уйти ни при каком раскладе.

Под суд отправлялись также отец и сын Сагламы. Однако они должны были ответить лишь за халатность, за подкуп, за то, что не сказали правду сразу… По крайней мере, Ясин – за это. А Орхану еще предстояло поговорить со следователями о якобы случайно погибшем инспекторе, который обнаружил проблемы отеля, но в отличие от своих коллег не согласился на взятку.

На таких миссиях всегда много горя, к этому Борис уже привык. Но одно дело – горе неминуемое, принесенное природой. То, чего нельзя избежать, к чему нельзя подготовиться, и в чем никто не виноват. Другое дело – горе, замешанное на крови и грязи. Судить можно. Вернуть ничего и никого нельзя.

Борису хотелось поскорее попасть домой, настоящее облегчение он почувствовал, лишь ступив на борт самолета.

В полете он думал о Полине и этом ее Майорове… Наверно, они будут счастливы. Во всяком случае, шансы есть, той ночью Борис убедился в этом. А он… У него бурлящие волны, цветущие каштаны и теплые ночи останутся лишь в воспоминаниях. Отец Гавриил прав: иногда ответственность действительно выходит на первое место.

Дома он о Полине думать перестал: его встретили дети, тут же повисшие на нем, как маленькие обезьянки, и нарядная Тоня, смущенная, волнующаяся. Этот крошечный мирок, дожидавшийся его, не был ярким – зато был уютным. Скучным? Может, но способным уберечь от безумия внешнего мира. Борис вдруг почувствовал, что чуть позже, когда сам станет немного мудрее, он обязательно научится любить по-новому, тише и серьезней, а еще – быть по-настоящему счастливым.

Эпилог

Все возвращается

Магия театра закончилась, и свет вспыхнул ярче – но только над сценой, не в зале. Здесь это было необходимо, чтобы зрители смогли получше разглядеть артистов, выходивших на поклон. Люди почти сразу поднялись и стоя аплодировали каждому, но настоящий громовой рокот поднялся к потолку, когда вперед шагнул Марат Майоров.

Майорова особенно ждали. Он не выходил на сцену несколько месяцев – не мог просто, потому что врачи не разрешали ему вставать. И теперь, когда он наконец вернулся, зрители встречали его с легкой тревогой. В интернете про него писали всякие ужасы, а если и упоминали реальную историю, то старательно сгущали краски. Будет ли он похож на себя прежнего? Сможет ли ходить, не хромая? А вдруг упадет на сцене? А вдруг умрет – прямо перед залом! В истории такое бывало…

Однако к ним вернулся привычный Майоров, разве что чуть похудевший после вынужденного постельного режима, но такой же яркий и улыбчивый, как прежде. Уверенно забирающий свое место в мире.

Он устал, Полина не сомневалась в этом. Зрители не видели – он бы не позволил им увидеть. Но она знала его слишком хорошо, она умела подмечать даже крошечные детали, незаметные для других. Он выдержал это испытание отлично, однако природу не обманешь. Для него первый спектакль, в котором он играл главную роль, стал серьезной нагрузкой.

А теперь испытание закончилось. Зал словно насыщал своего кумира энергией, это были не просто аплодисменты, цветы и восхищенные взгляды. Марат как будто чувствовал восторг каждого, кому он подарил этот вечер, и восстанавливался… Для артиста это было так же естественно, как дыхание, вот это общение без слов со зрителями.

Наблюдая за ним, Полина все отчетливей понимала, каким преступлением было отнять у него сцену. И на сколько? Больше чем на десять лет? Прекрасных лет, лучших лет? Нет, не лучших – лучшие еще будут. Но все равно прекрасных. И ради чего, ради денег? Как все смешалось, смешно и жестоко… Это деньги созданы, чтобы служить людям, не наоборот.

Дело было не только в том, что Майоров – артист и прямое общение с залом ему нужно… Нет, вообще не в этом. Ни у одного человека нельзя отнимать то, что делает его живым. Кем бы он ни был, что бы ни делал. Без этого он, вероятно, сможет заработать больше, одеться лучше, купить роскошную машину… что угодно сможет купить. И все равно останется несчастен внутри, потому что блеск роскоши ослепляет окружающих, не самого себя.

Но теперь у них все будет по-другому, да и уже по-другому. Им оказалось легко вместе. То, что они много времени проводили вдали друг от друга, нисколько не напрягало. Они были счастливы по отдельности, потому что каждый оставался на своем месте. Они были счастливы вместе, потому что при любой встрече словно отражались друг в друге. Пока они не отказывались от себя, им было что отражать. А если бы отказались, каждый от своего любимого дела… разве получилось бы отразить пустоту?

Полина не спешила к Майорову, позволяя насладиться моментом. Марат все равно вспомнил о ней, начал искать взглядом, чуть заметно щурясь из-за яркого света прожекторов, сияющих над залом. Нашел. Полина улыбнулась и одними губами, даже не стараясь перекрыть шум толпы, произнесла: «Люблю тебя». Майоров пока не ответил – но она знала, что он ответит потом, иначе любая из тех, которая сейчас с надеждой наблюдала за ним, восприняла бы эти слова на свой счет.

У Полины редко получалось приходить на его спектакли. Она знала, что скоро будет иначе, хоть и ненадолго. Беременность проходила легко, и все же в последние месяцы Полина планировала пожить спокойней, просто на всякий случай. Пару раз мелькнуть с Маратом на красных ковровых дорожках, позлить сплетниц. Наблюдать за его счастьем из зрительного зала, ощущая это как собственное счастье.

Ну а потом построить их жизнь по-новому, просто с уверенностью в том, что не нужно бояться опоздать: свое время и правда наступает для всего, даже если это подозрительно похоже на чудо.

Content

Влада Астафьева
Море играет со смертью

Глава 1 Грозу в тот день никто не ждал

Глава 2 Здания умирают по-разному

Глава 3 На берегу кричали чайки

Глава 4 Добрые сны приносят печаль

Глава 5 Иногда бывает слишком поздно

Глава 6 Сколько выдерживает сердце

Глава 7 Люди открываются нам с разных сторон

Глава 8 Что делать, если делать нечего

Глава 9 Дорога домой короче, когда тебя ждут

Глава 10 Кто выбирает ненависть

Глава 11 Для взрослых мальчиков и девочек не осталось чудес

Глава 12 Ты лучше возвращайся

Глава 13 Море играет со смертью

Эпилог Все возвращается