Серьезное и смешное

А. Г. Алексеев.

Рисунок Н. Н. Жукова

1918 год…

Анастасия Дмитриевна Вяльцева.

Надежда Васильевна Плевицкая.

Наталия Ивановна Тамара.

Все трое пели — и как!

Старики ворчуны спрашивают: «А где теперь такие, как Иза Кремер?» И я отвечаю: «Вот — Клавдия Шульженко».

…А когда эти ворчуны спрашивают: «А где такие, как Шульженко?» — я молчу…

Предреволюционные годы. Танец смерти… Эльза Крюгер и артист Мак.

А вот наш сегодняшний танец, танец жизни! Анна Редель и Михаил Хрусталев.

«Pavillon de Paris». 1917 год. Шарж Пьеро-О. С большим носом — я, слева — дуэт Джонсон, справа — Ртищева.

Афиша киевского театра «Гротеск». 1917—1918 гг.

В. Н. Давыдов — Расплюев.

Дед! Теперь я такой старый, каким был ты тогда… И очень хочется мне хоть немного походить на тебя тогдашнего жизнерадостностью, работоспособностью, доброжелательностью…

Рина Васильевна Зеленая — мать-героиня всех своих рассказов.

Первая русская женщина-конферансье Мария Семеновна Марадудина.

Фельдфебель сказал мне: «Эти жгутики вольноопределяющего на погонах и все льготы присвоены тебе за высшую образованию». — «Какие льготы?» — «А такие, что господа офицеры на «вы» к тебе говорят!»

Владимир Хенкин и я… увы, более шестидесяти лет назад.

Вот они глазки-буравчики!

В «Хоре братьев Зайцевых» запевалой был, конечно, Хенкин-банщик.

Вот за что меня опозорили кличкой «Чемберленчик».

Елена Михайловна Баскакова. Красива? А как талантлива!..

Как видите, выйдя из-под моей опеки, Ева Яковлевна Милютина из честной советской кухарки превратилась в буржуйку, мадам Ренессанс! («Клоп» Вл. Маяковского в Театре сатиры).

Александра Федоров… нет, Шура, обаятельная, умная, талантливая, героиня Шура Перегонец.

В одной из миниатюр «Кривого Джимми» А. Перегонец — Наталия Гончарова.

«Кривой Джимми». Е. А. Хованская исполняет номер «Четыре тура вальса».

Виктор Яковлевич Хенкин — непревзойденный исполнитель песен Беранже.

Так пел он мою «Песню шута»…

В моей комедии «Людовик …надцатый» роль Флюса играл сперва Г. Ярон, а гувернантку — Т. Бах…

Потом роль Флюса перешла к Владимиру Хенкину, а гувернантки — к Регине Лазаревой.

Во сне Флюса гувернантка — Р. Лазарева стала королевой. Вот она с королем Людовиком …надцатым — В. Володиным.

Сцена из оперетты «Чайхана в горах» Н. Стрельникова, написанной им на либретто А. Глобы и В. Масса. Постановка моя.

В спектакле «Чайхана в горах» муллу играл Вл. Хенкин.

С. Аникеев — парикмахер и В. Володин — Абрам Егудкин в оперетте «Взаимная любовь» С. Каца и И. Рубинштейна.

Парикмахер С. Аникеев с Бертой — Т. Бах в оперетте «Взаимная любовь».

Ольга Власова в той же оперетте.

Единственный ее симпатичный портрет, потому что это не образ, не маска, а сама Маша Миронова! («Кляксы» В. Дыховичного).

Как многонационально лицо характерного актера! Вчера я — зритель из прошлого века (водевиль В. Коростылева «Переодетый жених»).

Сегодня — судья-француз («Памела Жиро» О. Бальзака).

Вчера — булочник-немец («Петербургский немец» П. Каратыгина).

Сегодня — портной-еврей («Очная ставка» бр. Тур и Л. Шейнина).

Я и к классике причастен. Вот я в роли Бридуазона («Женитьба Фигаро» Бомарше).

На этом губернаторе в фильме А. Роома «Предатель» закончилась моя карьера киноактера.

Николай Павлович Смирнов-Сокольский.

Александр Абрамович Менделевич читает свой монолог «Курьезы старой Москвы». Он и сам был курьезом старой Москвы — и на эстраде и в жизни.

Ирма Петровна Яунзем.

Лидия Андреевна Русланова.

Тамара Семеновна Церетели.

Слыхали ль вы… долгоиграющие пластинки? А долгопоющего тенора? Иван Семенович Козловский пел чудесно в 1918 году, и так же чудесно он поет сегодня.

«Надежда Светлова», опера И. Дзержинского в МАЛЕГОТе. Надпись на портрете: «Дорогому учителю Алексею Григорьевичу Алексееву. Благодарная «Надежда» — Мария Софронова. 1/XI-43 г.».

На этом портрете надпись: «А. Г. Алексееву, дорогому другу, учителю. Н. Печковский. 21/IV-63 г.».

Сергей Гребенников — поэт.

Лев Яковлев — филармонист.

Михаил Ножкин — поэт.

Летчицы-бомбардировщицы в гостях в ЦДРИ. Все (кроме меня) Герои Советского Союза.

Знаменитому актеру Далматову предложили устроить юбилей. «Что-о? — закричал он. — За серебряный портсигар рассказать, сколько мне лет? Нет!» А я, как видите, рассказал (1962).

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ АВТОРЕ КНИГИ

Когда в 1909 году я занял, «согласно купленному билету», место в последних рядах небольшого зрительного зала, то, разумеется, не мог предположить, что спустя пятьдесят семь лет мне придется писать это предисловие.

Дело было в Одессе, в зале Благородного собрания. Зрелище, которое мне предстояло увидеть, называлось «Кабаре Бибабо». Это название забавных кукол, которых надевали, как перчатку, на руку; кукла оживала, когда двигали пальцами. Что же касается слова «кабаре», то оно тогда только что появилось в России, перекочевав к нам из Парижа, с Монмартра.

И вот в этот знаменательный вечер на подмостках появился худощавый, приятной наружности, элегантный молодой человек и заговорил с публикой. Зрители еще не совсем понимали, какую роль играл этот молодой человек, но к концу программы он все-таки их расшевелил. Два-три вопроса, два-три удачных ответа — и словоохотливые одесситы поняли, для чего между номерами программы появляется человек, называемый французским словом «конферансье».

А программа была не очень оригинальна: бойкий куплетист, певица — словом, все то, что можно было видеть в так называемых благотворительных концертах. Но эти привычные для публики номера объединял, придавая программе своеобразный, острый привкус, молодой человек, которого звали Алексеем Григорьевичем Алексеевым.

В сущности, написанная Алексеевым книга — это страницы истории русской эстрады, книга о том, какое место эстрадное искусство занимало в жизни артиста — сначала конферансье, а потом актера, режиссера и автора комических сценок, пародий, либретто оперетт.

А эстрадное искусство менялось вместе с грандиозными переменами в нашей жизни, и, следовательно, надо было не отставать, не цепляться за старое, а искать новые пути и находить дорогу к новому зрителю. Об этом и рассказывает книга «Серьезное и смешное».

Когда автор этой книги увлекся искусством эстрады в провинции, Одесса тоже считалась провинцией, хотя была университетским городом. Алексей Григорьевич оказался там пионером этого жанра и амплуа.

В Москве, при Художественном театре, существовала «Летучая мышь», и ее душой был конферансье Никита Балиев. Но спектакли «Летучей мыши» в то время еще не давались регулярно — устраивались всего два-три собрания в год; это был очень тесный кружок артистов и московских знаменитостей. «Les artistes chez soi» («Артисты у себя») — так называлась программа, где Сергей Рахманинов, извлеченный Балиевым из публики, играл на фортепьяно «Итальянскую польку», писатель Леонид Андреев играл на трубе, а Евгений Вахтангов имитировал Качалова.

Это «доисторические» времена «Летучей мыши», которая потом стала предприятием Балиева. Когда это кабаре было при Художественном театре и одна и та же публика приезжала в подвал в Милютинском переулке и располагалась за столиками, Балиеву было легко беседовать со зрителями и он создал себе славу. Славу эту он не утратил, когда «Летучая мышь» стала самостоятельным театром-кабаре и Балиеву пришлось отказаться от ресторанных столиков.

Алексеев начал с Одессы — ему было труднее. Он не имел в прошлом внушительной марки Художественного театра, какая была у «Летучей мыши», — ей отдал должное Станиславский в своей поразительной книге «Моя жизнь в искусстве».

Создавать этот жанр в провинции было нелегко прежде всего потому, что актер целиком зависел от предпринимателя. В первых главах книги Алексеев рассказывает о материальных расчетах, договорах, конфликтах с антрепренерами, а также и о самих антрепренерах. Надо сказать, что именно в этом жанре, в театрах миниатюр и кабаре, эксплуатация актеров невежественными антрепренерами была особенно бессовестной, циничной. И Алексеев сопротивлялся этому как мог, когда он уже имел имя и его имя делало сборы. Он стойко противился попыткам эксплуатировать его. Ведь для предпринимателей такого типа («купцов Епишкиных», как их называли) заключить выгодный договор с артистом, а проще говоря, его объегорить было своего рода спортом.

Между тем Алексеев — интеллигентный человек, окончивший юридический факультет, владеющий иностранными языками. И это оказалось очень важным для амплуа конферансье, а потом режиссера. В те времена университетское образование для актера было редкостью. И Алексеева-конферансье публика ценила: он обладал вкусом, тактом, умением остроумно и притом не оскорбительно ответить на выкрик или неуклюжую остроту зрителя.

В этой книге правдиво рассказывается о дореволюционной кафешантанной эстраде со всей ее пошлостью, глупостью, где куплеты были порнографией, а артистическая деятельность певичек сочеталась с явной или плохо замаскированной проституцией. Для предпринимателей этих заведений кабаре мало чем отличалось от кафешантана. Алексеев как конферансье и режиссер заставлял их изменить это мнение.

Его пародия на кафешантан, вернее, на содержателя кафешантана «Сан-Суси» имела успех, потому что это была злая и забавная карикатура. Непринужденность, умение держать себя на сцене, находчивость делали его уже в дореволюционные годы лучшим представителем жанра конферанса. Вместе с тем он умел, что называется, поставить себя среди актеров и актрис, умел поддерживать веселое настроение не только в зрительном зале, но и за кулисами. Фрак и монокль — стеклышко в глазу — были, по существу, его театральным костюмом для того времени, когда ему полагалось иметь на эстраде джентльменский облик. Впоследствии он от этой своеобразной маски отказался.

Но книга Алексея Григорьевича Алексеева — это не только рассказы конферансье о себе и своем искусстве. Это воспоминания о выдающихся деятелях театра его времени, это их литературные портреты, где автор очень верно, как знаток, рассказывает о тех, кого он видел на сцене за свой довольно долгий век.

О замечательном русском актере Владимире Николаевиче Давыдове Алексей Григорьевич Алексеев рассказывает как наблюдательный критик, театровед, тонко чувствующий сатиру, юмор в игре актера. Он восхищается искусством Давыдова в классической комедии «Свадьба Кречинского», в старинных водевилях и, наконец, просто в исполнении куплетов. И читателю будет ясно, почему так любили и ценили игру Давыдова современники.

О Владимире Хенкине, блестящем актере и исполнителе комических сценок, Алексеев рассказывает так, что становится понятным, почему Хенкин был любимцем самых широких кругов зрителей, в чем заключалось неповторимое своеобразие игры этого выдающегося актера.

В книге Алексеева проходит целая галерея актрис, актеров, певиц, которых уже нет среди нас, — Н. П. Смирнов-Сокольский, М. Н. Гаркави, артисты оперетты М. И. Днепров, В. С. Володин. В то же время Алексей Григорьевич Алексеев рассказывает увлекательно и интересно о писателе А. И. Куприне, о юмористе, редакторе журнала «Сатирикон» Аркадии Аверченко.

Владимир Маяковский доброжелательно относился к Алексееву и любил его общество. И читатель понимает, как тяжело прочувствовал Алексеев вместе со всеми нами трагическую смерть поэта.

Если о каждом значительном явлении в театре, об актерах и литераторах автор пишет с теплотой и уважительно, то он находит резкие слова осуждения, даже презрения, когда пишет о либеральном журналисте Владимире Азове, который в годы революции превратился в злопыхателя и спекулянта. И это несмотря на замечание в одной из глав книги, где Алексеев пишет: «…мы умели не бить, а царапать, не издеваться, а посмеиваться, не ненавидеть, а брезгливо отходить в сторону».

Познакомившись с книгой Алексеева, читатель отдаст должное автору, который, пройдя через испытания и искушения дореволюционного времени, нашел свое место в нашу эпоху и талантливо работал в своем жанре искусства, доставляющем веселье и радость нашим зрителям.

Последняя глава книги обращена к молодым исполнителям, к тем, кто без заранее написанного текста выходит на эстраду и рассказывает зрителю, что его ожидает сегодня в концерте, к тем, кто является представителем неумирающего жанра конферанса на профессиональной эстраде или в художественной самодеятельности. Эти советы ветерана заботливы, трогательны, и они несомненно принесут пользу.

Лев Никулин

Май 1966 г.

Дорогой сестре,

заслуженному деятелю науки

Раисе Григорьевне Лемберг,

с любовью посвящаю этот рассказ

о моей жизни.

О СЕБЕ

писать всегда трудно… И я советовался с друзьями, со знакомыми.

Одни говорили: «Вот вы пишете о таких-то и таких-то, а где вы, вы сами? Маловато о себе».

И я вписывал.

Другие ехидно улыбались: «Многовато о себе пишете».

И я вымарывал.

Как же быть? Ведь эта книжка действительно не история оперы, оперетты или эстрады, а рассказ о том, как я работал в этих жанрах. Но это и не автобиография, не рассказ обо мне, а рассказ о тех, с кем я работал.

Так как же быть? Не знаю…

Если здесь недостаточно написано про других, виноваты вторые, если же кое-где «я» вылезает на первый план, виноваты первые…

А я? Я про других писать побольше не мог: не позволял заранее определенный размер книги; а про себя поменьше — так ведь трудно же кромсать самого себя, вырезать куски из себя… Больно!

Так что уж простите…

Постскриптум

Так я писал, перечитывая и обдумывая рукопись первого издания этой книги. Теперь, когда я обдумывал и перечитывал третье, «дополненное» издание, я увидел, что в этом «дополненном» действительно многовато обо мне, слишком часто для записок обыкновенного человека встречается «я»… «я»… «я»…

Уже взял карандаш, чтобы вымарать, и вдруг вспомнил: Анатоль Франс! «По поводу дневника Гонкуров». «Я не думаю, что только люди исключительные имеют право рассказывать о себе. Напротив, я полагаю, что очень интересно, когда это делают простые смертные».

Проверил, поверил… положил карандаш.

ГЛАВА 1

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Я иногда спрашиваю молодых, да и не совсем молодых артистов: «Очень волнуетесь перед выходом?» «А из-за чего волноваться?» — порой отвечают мне.

А я вот уже более шестидесяти лет волнуюсь…

Гимназические и студенческие годы мои прошли в Одессе.

Играл я в любительских спектаклях еще гимназистом, а в том, что буду артистом, не сомневался лет с десяти: я тогда продал своей младшей сестре право посещать все мои будущие концерты и спектакли. Продал, кажется, за халву… Лет с пятнадцати мы с братом Сашей — он старше на год — на гимназических вечеринках «представляли оперу», да еще итальянскую!

Делалось это так: он набрасывал на себя «альмавиву» (пикейное одеяло), а я закутывался с головы до ног в цветастый платок или шаль, и мы пели дуэты.

Пели на французском языке или переделывали французские слова на итальянский лад, а то и просто выдумывали набор несуществующих звучнейших слов. Мелодии, арии, дуэты и речитативы создавались экспромтом. У брата был басок, у меня — звонкое высокое сопрано, и мы пели! Музыкальная фраза, похожая на молитву Тоски, сменялась речитативом, как теперь говорят, «навеянным», а попросту — украденным из «Севильского цирюльника», а речитатив, в свою очередь, модулировался в «аранжировку», «навеянную» «Паяцами» Леонкавалло.

Мы бывали в опере, не раз слышали итальянских певцов-гастролеров и подражали им в манере петь и играть, поэтому переживали все «на котурнах»: ревновали, убивали, умирали, и зрителям, товарищам по гимназии, это нравилось.

В шестнадцать лет меня выгнали из гимназии, из седьмого класса.

Шел 1904 год. Россия позорно проигрывала японцам войну. Настроение в обществе было предреволюционное.

И в нашей гимназии на переменах все бурлило. Во время одной из политических «дискуссий» на перемене сын богатого мясника, члена «Союза русского народа», рыжий, тупой, дегенеративный мальчишка, при помощи кулаков стал доказывать, что мы должны до последней капли крови защищать на войне царя-батюшку и его столицу. В ответ я закричал: «Плевать мне на твоего батюшку и на его столицу!» И действительно плюнул на карту, висевшую на стене, да так метко, что попал в Петербург.

Через три дня меня выгнали из гимназии. Я утешался только тем, что Белинского тоже выгнали из университета — за слабые способности. Да и, честно говоря, не знаю, что преобладало: огорчение или радость, невольная радость оттого, что вырвался из затхлой серятины и казенщины классической гимназии!

Классической она называлась, очевидно, потому, что в ней методически, из года в год прививали нам злую ненависть к Гомеру, Геродоту, Вергилию, Ксенофонту… Да и разве можно было полюбить «Илиаду» или «Метаморфозы» в переводе, сделанном людьми, не умеющими говорить по-русски? Наш латинист, чех Юзеф Смигельский, требовал, чтобы мы точно, не меняя и не переставляя ни слова, заучивали его переводы, а нам, мальчишкам, было смешно и противно! В самом деле, ведь язык не поворачивался произнести: «У легионеров щиты были с одной стороны выпуклые, а с другой — впуклые», — или слушать: «Пока Цезарь ободрал (вместо „ободрял“) солдат, ветераны мочились (вместо „мокли“) под дождем». А Юзек (так прозвали его) требовал, чтобы мы заучивали это дословно. И был этот Юзек вовсе не раритетом, нет, он был нормальным и авторитетным членом педагогического совета! Вот почему я не очень огорчился, когда меня выгнали из гимназии. Вылетел из гимназии — полечу в театральную школу!

Но мечты не осуществились: отец категорически запретил. И пришлось через полтора года держать экстерном экзамены на аттестат зрелости, а потом поступить в университет на юридический факультет.

Первые годы моей студенческой жизни сложились так, что учиться я почти не мог. Весной 1905 года, через несколько дней после того, как окончились экзамены и я только-только успел купить себе студенческую фуражку, на чаеразвесочной фабрике Высоцкого началась забастовка. Отец мой спрятал у нас в квартире нескольких работниц, убегавших от конных жандармов.

Об этом, конечно, донесли. Градоначальник вызвал к себе отца и потребовал, чтобы он «во избежание ареста» немедленно выехал со своей семьей «за пределы Российской империи». А в семье нашей, надо сказать, к тому времени произошло настоящее политическое расслоение: отец — кадет, обе сестры — Ольга и Раиса — большевички. Раиса и раньше сидела в тюрьме, а Ольга была арестована как раз в эти дни. Отец заявил, что без нее не уедет. Градоначальник согласился отпустить ее, и мы стали готовиться к отъезду.

В эти же дни произошло восстание на броненосце «Потемкин». Экспансивные одесситы бросились в порт: кто, чтобы выразить свои симпатии матросам, а кто просто поглазеть на невиданное событие. А в порту полиция и войска расстреливали их; порт горел…

Наутро, только стало рассветать, мимо нашего балкона потянулись возы с трупами, из-под рогож торчали головы, окостеневшие руки и ноги. А в горящем порту еще раздавались выстрелы — там продолжали расстреливать безоружных, и казалось, что слышишь сплошной вой…

А у нас спешно укладываются… Вечером поезд. Жандарм сдает отцу под расписку сестру Ольгу, и мы уезжаем в Берлин.

По настоянию отца я поступил на первый курс юридического факультета. Хотя знакомство мое с немецким языком было тогда более чем поверхностным, отец потребовал, чтобы я ходил слушать лекции. И я ходил и слушал. Однажды пошел на лекцию по истории римского права, слушал-слушал и все силился понять, почему профессор рисует на доске какие-то звездочки. После лекции подошел к расписанию и понял: два часа я слушал историю римского права, а лектор читал… астрономию!

Через некоторое время я благодаря сестрам попал в кружок, где мы знакомились с учением Маркса и под руководством старших товарищей читали главы из «Капитала». Я даже чувствовал себя «политическим деятелем»: по просьбе сестер просиживал ночами за машинкой, перепечатывал на папиросной бумаге во многих экземплярах «Историю революционного движения в России» А. Туна, которая потом переправлялась нелегально в Петербург. А днем я был «почти секретарем» Леонида Андреева — переписывал у себя дома или у него его новые произведения, не помню точно какие еще, но «Губернатора» и «К звездам» написал я (на машинке) и этой чести не уступлю никому!

Через полтора года мы вернулись из-за границы, и я поступил на первый курс университета, уже в Одессе. Но жажда стать Карабчевским или Плевако не обуревала меня. Нет! Дальский, Орленев, Станиславский, Давыдов, Эрмете Новелли — вот кто занимал и тревожил мой ум. И поэтому студентом я был… лучше и не вспоминать: что мне было до Юстинианова кодекса и торгового права, когда душа стремилась к театру! И если все семьдесят пять лет моей театральной жизни живут в моей памяти, то годы университетской жизни стерлись, остались два-три анекдота.

На третьем курсе полагалось сдавать церковное право. Даже самые прилежные студенты пренебрегали этой дисциплиной: противно целый год заучивать никчемные тонкости поповской казуистики; а уж я пришел на экзамен, только наскоро перелистав учебник. Физиономию профессора, читавшего лекции по сему предмету, узрел впервые и удовольствия не получил: это был типичный бледнолицый иезуит. Почуяв, что знания у меня более чем поверхностные, он с особым сладострастием начал задавать мне вопросы, казалось бы, невинные, а на самом деле казуистические, о которые споткнулся бы и любой зубрила. Заключительным был такой вопрос: «Скажите, имеет ли право священник торговать серебряными ложками?»

Ах ты черт… Я стал лихорадочно соображать: если да, он не спросил бы, а если я скажу, что нет, он спросит почему, а я не знаю. Значит, так или иначе, он меня провалит. И я, озорной парень, не мог отказать себе в удовольствии: если уж погибать, так с музыкой!

— Что ж, — с невиннейшим видом ответил я, — если поп не украл где-нибудь эти ложечки, пу-ускай себе торгует!

— Неуч! Лентяй! Я о вас ректору заявлю! Убирайтесь!

И я убрался. А дело было в том, что священнослужители вообще не имели права заниматься торговлей. В те времена педагоги задавали вопросы не наводящие, а, скорее, «отводящие», стараясь не помочь, а запутать. Но сдать церковное право все-таки нужно было, и осенью я опять явился, уже хорошо подготовившись. Профессор узнал меня и сразу же стал сбивать. Кончилось это полным повторением предыдущего. Когда он спросил, чем отличается церковная свеча от обыкновенной, я не мог ответить. Да и в самом деле, зачем будущему юристу знать о видовых отличиях свечки?

— Что ж, по-вашему, все свечи на одно лицо? Ничем друг от друга не отличаются? А? И этого не знаете? — явно издеваясь, спросил он с иезуитской улыбочкой.

Ах, так?! Ты издеваться, улыбаться? Принимаю вызов!

— Нет, профессор, это я знаю.

— Нуте-с?

— Свечи бывают Крестовникова стеариновые для домашнего употребления, железнодорожные для вагонов и анузолевые для геморр…

— А-а??? — Мой профессор онемел от негодования, а я не стал ожидать конца этого шока, схватил зачетную книжку и бежал. Быть бы мне, вероятно, еще и сегодня на третьем курсе, если бы, на мое счастье, Алмазов (так звали профессора) не перевелся в другой университет.

В 1909 году я «перетащился» на четвертый, последний курс.

В то время группа одесских артистов и журналистов задумала открыть сатирический театр. Я считался способным любителем и остроумным парнем, и меня привлекли к участию в создании этого театра. Нарекли мы его «Бибабо» — так называется мягкая кукла-пересмешница.

Репертуар составлялся частью из пьес петербургского сатирического театра «Кривое зеркало», частью его писали мы сами. Конферировать поручили мне. А как это делается, никто из нас толком не знал.

Брат мой, учившийся в Германии, рассказывал мне про спектакль сатирического театра-кабаре в Мюнхене «Симплициссимус». В театре этом, когда зрители уже сидят на местах и свет в зале погашен, вдруг поднимается шумок, капельдинеры суетятся и в ложе около сцены появляется «серениссимус», «светлейший». Это сановный старичок в расшитом золотом мундире, весь в орденах. Он усаживается, и спектакль начинается. Серениссимус все время брюзжит, все критикует, отпускает смешные и фривольные замечания об артистах и пьесах, вплетает политические остроты и становится центром спектакля. Мне это понравилось.

А тут еще побывавшие в Москве рассказывали про то, как там в «Летучей мыши» Балиев разговаривает с публикой. И это мне понравилось.

На наших, как сказали бы теперь, «творческих собраниях» мы сообща выдумывали, как связывать номера программы. Я все это записывал. Потом стали говорить мне: «Ну, вы тут сами придумайте». А затем и вовсе перестали обсуждать связки, и я целыми днями только и думал о том, что и как я буду говорить между пьесами и выступлениями.

И вот день открытия театра «Бибабо». Зал Благородного собрания. Публика: доктора, юристы, архитекторы и актеры, актеры…

Я написал для своего первого выхода вступительное слово о юморе и сатире, но так как выучить его не хватило времени, а суфлера у нас не было, я решил читать по бумажке.

Дали третий звонок. Помощник режиссера, тоже малоопытный любитель, выключил свет в зале и на сцене и сказал мне: «Идите, Алеша!» И я вышел на просцениум. За мною — занавес, а передо мною — ничего… Полный мрак… Я никого не вижу, и меня никто не видит… И к тому же левая нога моя живет своей отдельной жизнью: она отбивает чечетку, и я не могу справиться с ней. Приоткрываю занавес, чтобы поймать свет сзади, но и на сцене абсолютная темнота — перестарался помощник.

Губительная пауза… Но вот в темноте кто-то бросает мне реплику, я отвечаю, зал смеется. Еще реплика — еще ответ, зал аплодирует и… моя жизнь определилась: я — конферансье-экспромтист.

В этом же сезоне я и играл, и писал репертуар, и даже понемножку режиссировал.

Вторую программу после моих вступительных слов открывал Митрофан Иванович Днепров. Служил он в городском оперном театре, где шли и классические оперетты. Молодой, элегантный, талантливый, веселый на сцене, легкий танцор и, главное, первоклассный певец, обладатель мужественного и вместе с тем лирического баритона чудесного тембра, он имел огромный успех у публики. А когда в городе узнали, что он в театр попал прямо из монастыря, где был послушником, интерес к артисту еще больше возрос: как, из кельи да в оперетту?

Я написал для него слова на музыку пролога из оперы «Паяцы». Те места в тексте, где говорится о смехе и которые каждый театрал знает, я сохранил, например: «Ведь зритель платит, смеяться хочет он»; но Митрофан Иванович не утверждал, а спрашивал у сидящих в зале: «Ведь зритель платит? Смеяться хочет он?» И постоянно из зала отвечали: «А как же? Конечно, хотим!»

Затем шла пьеска «Жак Нуар и Анри Заверни» из репертуара «Кривого зеркала» — пародия на сентиментальную, душещипательную французскую мелодраму, которая тогда была частой гостьей на русской сцене.

Артист-любитель, игравший полицейского комиссара, в день премьеры заболел, и выяснилось это уже во время спектакля. Заменить его было некем — труппа маленькая. Положение катастрофическое.

Ходил к нам за кулисы старый почтенный отставной театральный работник, некто Глаубин. Он был оперным хористом, а когда паралич отнял у него левую руку, стал заниматься перепиской ролей. Делал он это не очень грамотно, но как-то сходило. Вот он и предложил спасти положение — экспромтом сыграть комиссара. А в роли было всего четыре слова: первый выход — «Связать его!» — и второй — «Развязать его!»

И начался аврал! Одни одевали Глаубина, другие гримировали, третьи внушали ему, как выйти, как говорить. Первый выход прошел прелестно, но второй… Второй погубил пьесу, но спас спектакль. Мой Глаубин вышел, растерялся и… забыл роль. Он шипел, шлепал губами. И тогда из всех кулис его стали выручать. Одни шептали: «Развязать!» — другие: «Развяжи!» И Глаубин… Глаубин… громко и торжественно возгласил: «Развязай его!»

Согласитесь, что даже для очень вольного перевода с французского это уже слишком. И публика хохотала так, что окончить пьесу было невозможно.

В антрактах только и разговору что об «Развязай его!». И мне пришлось трудновато: как только я выходил на просцениум и начинал говорить, весь зал кричал: «Развязай его!» Если номер программы нравился, вместо «бис» кричали: «Развязай его!»; если не нравился — кричали: «Завязай его!» И мне приходилось отбиваться… А это было трудно, ведь опыта недоставало!

Зато как это было интересно! Какое настроение создавалось в зале! Такое мне далеко не всегда удавалось установить позже, когда я уже был профессиональным и опытным конферансье.

Конечно, помогало то, что театр наш наполняли артисты, писатели, а человеку не от искусства попасть на спектакль было очень трудно. И так как публика собиралась в основном каждый раз одна и та же, а на меня смотрели не как на «просто актера», а как на «актера-собеседника», все мои «заготовки» полетели, ничего заранее сочиненного говорить нельзя было. Стоило чуть-чуть повториться, пусть даже в ином варианте, зрители хором кричали: «Старо!!!» Когда шутка, острота или ответ были неудачными, мне устраивали нарочитую овацию, кричали: «Блестяще, неповторимо, классика!» А если номер программы не нравился, меня встречали многозначительными междометиями: «Мммда-а… Вот-ссс… Гм-гм-гм…»

Не обходилось и без неприятностей. Зал Благородного собрания не был приспособлен для театральных представлений. В стенах были ниши, и это портило акустику: слова долетали туда со сцены в искаженном виде. И вот однажды днем во время репетиции приходят два напыщенных офицера, наглым тоном требуют «пригласить того господина, который вчера разговаривал со сцены», и… вызывают меня на дуэль. Кто ахнул, кто прыснул, кто рассмеялся: дуэль в наши дни?

— Но в чем дело?

— Вы сказали вчера со сцены: «Вы, офицеры, устроили погром, а теперь отказываетесь».

— Что-о?

После долгих объяснений выяснилось, что, обращаясь к группе знакомых, я сказал: «Вы, актеры, устроились у Багрова» (это была фамилия антрепренера), — а им послышалось… Заносчивым защитникам чести офицерского мундира оставалось только извиниться, натянуть белые перчатки, откозырнуть и — «налево кругом».

В следующем театральном сезоне, 1911/12 года, наша группа заправских любителей искусства перенесла свою деятельность в настоящее театральное помещение — зал «Гармония». В театре, который мы назвали по шницлеровской пьесе «Зеленый попугай», я уже на правах «апробированного почти профессионала» получал сто рублей в месяц. Для артиста, только-только начинающего свою карьеру, это была неплохая зарплата, или, как тогда говорили, жалованье.

Эта труппа состояла уже не только из любителей, но и из профессиональных артистов. Бывали у нас и литературные вечера. Однажды Семен Юшкевич читал отрывки из новой пьесы, а в другой раз Александр Иванович Куприн — свой еще не напечатанный рассказ.

Но самым сенсационным вечером в сезоне был концерт-спектакль в пользу недостаточных студентов.

Он привлек публику совершенно необычной афишей. Среди других номеров было объявлено одно действие из оперетты Оффенбаха «Прекрасная Елена» в следующем составе: Елена — Елена Васильевна Грановская, Парис — Юрий Морфесси, Агамемнон — А. Г. Алексеев. Ахилла изображал чемпион мира по французской борьбе Иван Заикин. А Калхаса играл и пел чудесный писатель земли русской — Александр Иванович Куприн.

По-настоящему, по-опереточному пели только Грановская и Морфесси; я только играл, без пения; Заикин только играл… чудовищными мускулами; а Александр Иванович, против ожидания, играл Калхаса с сочным юмором и с отсебятинами, полными тонкого остроумия.

Хотя принято думать, что Александр Иванович не любил актеров, у него было много друзей в театре. Но по-настоящему он любил цирк, борцов, клоунов; один из его любимцев, итальянец, позже печатал в афишах крупным шрифтом: «Гастроли клоуна Жакомино» и под этим — еще бо́льшими буквами: «Друг Куприна!»

В течение всего сезона я оттачивал мастерство конферанса и экспромта; ходил ли я по улицам, обедал ли, да, кажется, и во сне я думал, думал: а что бы я ответил, если бы мне сказали то-то! И хотя я уже давно не выступаю профессионально в амплуа конферансье, но и сегодня эта привычка не оставила меня.

* * *

Чем объяснить успех наших первых начинаний? Прежде всего низким уровнем эстрадных выступлений того времени, или, как тогда говорили, «дивертисментов». Эстрады в современном смысле этого слова в России тогда не было, если не считать немногочисленной концертной «аристократии»: чтецов, певцов и певиц, которые выступали в залах «благородных собраний», на сценах оперных и драматических театров, на благотворительных вечерах.

Очень большим успехом пользовались Анастасия Вяльцева и Наталия Тамара, обе опереточные артистки с оперными голосами. На концертной эстраде их анонсировали как «исполнительниц цыганских романсов». Пели они и подлинные народные песни и написанные для них романсы, стилизованные «под цыганские». А разница громадная. Песни, которыми увлекались и Пушкин, и Толстой, и Блок, создавал народ, в них отражались его печаль, его радость, его жизнь; а романсы писались по большей части на салонные, сентиментальные стишки, и музыка была соответствующей. Но исполняли их и Вяльцева и Тамара блестяще.

Как владела аудиторией Вяльцева!

Дай, милый друг, на счастье руку,

Гитары звук разгонит скуку.

Забудь скорее горе злое,

И вновь забьется ретивое!..

Не вершина поэзии? Не эталон версификации? Пусть! Но когда Вяльцева, протягивая руки в зал и улыбаясь, пела этот припев, каждому казалось, что она именно ему протягивает руку, ему улыбается, и зал расцвечивался ответными улыбками!

А когда Наталия Ивановна Тамара пела песенку, в которой разрешала робкому «ему»: «Ну целуй, черт с тобой!» — она из этой шуточной благоглупости создавала небольшую, по-настоящему лирическую картинку и тут же легко переключалась на цыганскую песню «Ай да тройка!», которую другие певцы превращали в бесшабашные вопли, а у Тамары она была тоскливой и радостной, интимной и зазывной.

Надежда Плевицкая вышла «из низов». Это было приблизительно в 1906—1908 годах. Огромный успех горьковского «На дне» откликнулся и на эстраде, но откликнулся спекулятивно: какой-то поставщик шантанных куплетов состряпал музыкальную мозаику из жизни босяков. Муж Плевицкой, балетмейстер, поставил эту пьесу на летней площадке, а сама Плевицкая, еще никому не известная, играла и пела Настю.

Был тогда в моде романс, начинавшийся «ультрастрастными» словами: «Не тронь меня, ведь я могу воспламениться». В «партии» Насти это предостережение было перефразировано так: «Не тронь меня, испачкать можешь ты последний мой наряд». А наряд был — лохмотья. Публика слушала это вполуха, сидя за столиками кто боком, а кто спиной к эстраде. Но когда Плевицкая запела своим «русским голосом» народную песню «Ехал на ярмарку ухарь-купец», все притихли, замерли, заслушались…

И этот успех определил всю дальнейшую судьбу Плевицкой: через год, кажется, она уже давала свои концерты. Песни, которые она пела, — русские, старинные или специально для нее написанные — подхватывали другие певицы и «барышни из общества», и даже Николай II с чадами и домочадцами как-то «удостоил» ее своим присутствием на концерте.

Да и не только певицы, появились и певцы — русские народные песни пел М. Северский, «песенки настроения» исполнял Юрий Морфесси и другие.

С Морфесси я служил в театре «Зеленый попугай», а позже часто по-дружески встречался в Петрограде. Грек по происхождению, черноволосый и черноглазый красавец, он прекрасно знал свои достоинства и держал себя на сцене «кумиром». Да и в жизни он играл эту роль: входил ли он в парикмахерскую, подзывал ли извозчика, давал ли в ресторане швейцару на чай — каждый жест его был величавым жестом аристократа… из провинциальной оперетты.

С томным видом этот красавец пел своим подкупающим бархатным баритоном:

Вы просите песен — их нет у меня:

На сердце такая немая тоска!

Так грустно, так грустно живется,

Так медленно сердце холодное бьется,

Что с песнями кончить пора…

И дамы критического возраста млели, а гимназистки и старые девы визжали у рампы…

Но и Морфесси, и Вяльцева, и Плевицкая были в числе немногих счастливых исключений. Остальные же исполнители песен и романсов, куплетисты, рассказчики, танцкомики, акробаты, фокусники, музыкальные эксцентрики выступали или в кафешантанах вперемежку с оголенными дивами, или, в лучшем случае, перед столиками на открытых летних эстрадах «Общества трезвости». Там водку продавать не полагалось, и поэтому ее подавали… загримированной под чай. И порнография там запрещалась, так ее тоже подгримировывали под «приличное».

В Париже, на родине кафешантанов, им придавали хоть подобие мюзик-холла, или концерта, или эстрады, а наши доморощенные шантаны были прикрытой или даже неприкрытой разновидностью публичного дома. Программа строилась по трафарету: один или два «гвоздя», и это могли быть прекрасные номера — танцевально-акробатическая виртуозная пара (всегда заграничная) или музыкальные эксцентрики (тоже импортные), а дальше — только женщины, женщины как таковые, их артистические таланты никого не интересовали. Танцовщица могла не уметь танцевать, певица могла быть безголосой — никто их не слушал, никто на них не смотрел как на артисток. Многие сидели к эстраде спиной, и никому — ни публике, ни официантам, ни самим «артистам» — не приходило в голову, что такое отношение к искусству неприлично, оскорбительно, потому что ни артистов, ни искусства там не было.

«Артистке» в контракт не включались никакие ее обязанности сценические, зато до сцены и после сцены у нее было много обязанностей… Она обязана была жить в гостинице при кафешантане, есть в ресторане при гостинице, иметь свои сценические туалеты, а все это стоило гораздо больше, чем она получала от дирекции. Она не смела после своего выступления идти домой, ибо главное и основное ее занятие заключалось в том, чтобы ужинать с гостями и стараться «нагнать» как можно больший счет: от умения в этой области зависело ее положение на рынке кафешантанной «рабочей силы».

Когда же выступал в качестве экстра-гастролера мужчина-куплетист, то, к стыду нашего пола, надо сказать, что он-то и насаждал самый разнузданный, эротически-грязный репертуар. Все шутки, метафоры, намеки, сравнения — все было примитивно сексуальным. К выступлению такого гастролера шум ножей и тарелок стихал, едоки и питухи поворачивали головы к сцене…

Все «дивы» старались заполучить репертуар такого куплетиста. А тот, разумеется, никому не давал списывать свои «шедевры». Но на помощь приходили музыканты из оркестрика. За какую-нибудь пятерку эти полуграмотные люди во время программы вооружались карандашами и по одной, по две фразы в день потихоньку записывали тексты куплетов. Но как записывали! Потом покупательницы заучивали записанное. Но как заучивали! И исполняли… Смысл исчезал, ритм отсутствовал, рифма терялась, логика бежала, и оставалась… порнография, если можно это слово применить к таким, даже в своем неприличии неполноценным стихам…

Нашей молодежи трудно себе представить, что человек мог жить и работать в таких грязных, мерзко-унизительных условиях.

На фоне разливанного моря шантанной пошлости спектакли возникшего в 1908 году в Петербурге подлинно художественного театра сатирических и пародийных миниатюр «Кривое зеркало» стали настоящим событием.

Театр был основан авторитетнейшим театральным критиком того времени Александром Рафаиловичем Кугелем и артисткой Зинаидой Васильевной Холмской. В нем играли такие великолепные актеры, как С. П. Антимонов, А. П. Лось, Е. А. Хованская, Л. А. Фенин, В. А. Подгорный, М. К. Яроцкая, Е. А. Нелидова и другие. Вскоре в работе театра стал систематически принимать участие как автор и режиссер Н. Н. Евреинов.

Конечно, называя «Кривое зеркало» театром сатирическим, нужно учитывать, что в годы реакции малейшие намеки на политическую оппозицию царизму нещадно изгонялись цензурой. Но у русской интеллигенции назрела потребность в умном смехе, не пикантном, не бытовом, мелкотравчатом, а в иронии, в издевке над уродливыми явлениями общественной жизни. «Кривое зеркало» шло навстречу этой потребности, конечно, по мере своих возможностей. Особенно зло в нем издевались над замшелым репертуаром, наивными сюжетами и окостенелыми формами современного ему театра. И эта сатира тогда была прогрессивной.

В репертуар «Кривого зеркала» входили одноактные пьесы Достоевского, Леонида Андреева, Шницлера, Шоу, инсценировка «Носа» Гоголя. Этим не только определялся высокий литературно-художественный уровень театра, но это означало и появление весомой общественной мысли на сцене театра малых форм.

Успех «Кривого зеркала» был оглушительным. Скоро по всей России стали возникать бесчисленные театры миниатюр, соединявшие в одной программе одноактные комедии, театральные пародии и эстрадные номера. Артисты эстрады впервые получили возможность очистить свой репертуар и свои души от шантанных сальностей, от разнузданности и пошлости, они смогли наконец отказаться от прежней должности «при подаче водки и закуски»!

И вот тогда-то (пусть это покажется спорным, но я в этом глубоко уверен!), только тогда путем отбора и подбора стала создаваться настоящая русская эстрада, из которой выросла затем и советская эстрада, занявшая равноправное место среди всех других видов нашего искусства.

* * *

Великим постом — весной 1912 года — на гастроли в Варшаву наш коллектив повез уже настоящий антрепренер. Играли мы там месяц. Наш театр по-польски назывался «Зелена попуга», и в шарже, который поместила одна из варшавских газет, я был изображен в виде попугая на жердочке.

В это время в Варшаве работал театр почти такого же жанра, назывался он «Момус» (Момус — это бог веселья). Варшава была «европейским» городом и в хорошем и в дурном смысле слова, и театр этот походил на немецкие кабаре — нечто среднее между артистическим кабачком и просто кабаком с концертными номерами. В нем рядом с прелестными пародийными, сатирическими номерами уживались пьесы и песни пошловато-эротические.

На эстраде появлялась гимназистка, в передничке, с косичкой, с ангельски наивным лицом, и пела куплеты, от которых даже официанты краснели. А между такими номерами выступал умный и остроумный конферансье Любельский. Когда я упрекнул его в разнузданном характере театра, он подвел меня к кассе и сказал: «Пане Алексеев, не забывайте, что путь до театру идет пшез это чистилище!»

Когда мы вернулись из Варшавы, я получил предложение приехать на зиму в Киев, где было нечто вроде театра-кабаре под нашим названием «Бибабо». Кабаре — потому, что в зале не партер, а столики.

Сперва я наотрез отказался: столики, иначе говоря, ресторан. Правда, я знал, что в «Летучей мыши» сначала тоже были столы, но то Москва, традиции, а тут дело опасное. Но когда я посмотрел спектакли, оказалось, что все вполне прилично: сидят за столиками помещики с женами (по большей части польские), надутые, важные, с безразличными лицами смотрят программу, немного аплодируют и много едят. Так что все вполне «distingué» — благовоспитанно и… до ужаса скучно.

Я все-таки колебался, отказывался, раздумывал, тянул… Но когда мне предложили пятьсот рублей в месяц (пятьсот рублей вообще, а тем более для студента, мальчишки двадцати четырех лет, были деньги огромные), я дрогнул… Но все же уехал, не дав окончательного ответа, — ведь надо было держать государственные экзамены.

Пошел я в университет в раздумье: как совместить экзамены с контрактом? Но оказалось, что меня уже выгнали: увлекшись театральными делами, я забыл уплатить в последнем семестре «за правоучение». (Вузовцы, втузовцы, гитисовцы, студийцы! Примечайте: «за правоучение» надо было платить, и платить порядочно, не многие были в состоянии. А вы? Вам и госстипендия, и колхозстипендия, и совхозстипендия — только учитесь!) Что ж, решил я, значит, судьба, и послал две телеграммы: в Петербург, в министерство, с просьбой разрешить осенью держать экзамены в Киевский университет, и в Киев — с согласием на работу.

И вот я в Киеве. Экзаменуюсь в университете святого Владимира и конферирую в кабаре «Бибабо»! По утрам аудитории в университете были заняты, и поэтому экзамены происходили по вечерам. Я прямо с экзаменов бегал на спектакли; приходилось являться в университет приодетым, даже расфранченным, в крахмальном белье, и среди экстернов, большей частью небогатых, я был белой вороной, но студенты, профессора, канцеляристы, служители — все знали: сегодня экзаменуется артист. И пропускали меня вне очереди.

Сдавал я неплохо, но к последнему экзамену по торговому праву подготовиться толком не успел, по билету ответил хорошо, но когда профессор спросил меня из вексельного права, что такое оваль, — это слово так поразило меня своей новизной, что я с нескрываемым любопытством спросил:

— Что-что?

— Ах, и не слыхивали о таком? Ну что с вас, артиста, возьмешь! Идите уж, оваль! — И поставил мне вожделенное «удовлетворительно».

И вот я с высшим образованием.

Но если в университете мои дела пришли к благополучному концу, то работа конферансье протекала нудно и неинтересно: никакого общения с откормленными помещиками в зрительном зале я не чувствовал. Впрочем, однажды «общение» произошло. В день окончания экзаменов я пришел на спектакль в приподнятом настроении; увидел среди публики артистку драматического театра Астрову и заговорил с ней. Сидела она за столом с молодым человеком, и он, как потом рассказывала Астрова, вскипел: как?! С его дамой, его, барона Меллер-Закомельского, дамой заговаривает какой-то конферансье! Он пошел за кулисы. Остановил меня.

— На каком основании вы разрешили себе заговорить с моей дамой?

— Не понимаю вашего вопроса. Я со всеми разго…

— Со всеми можете делать, что вам угодно, а с моей дамой…

— С вашей дамой я уже поговорил, а с вами не имею охоты…

Я отвернулся и пошел на сцену — я уже опаздывал.

— Не желаете?! — закричал барон. — Со мной? С бароном Меллер-Закомельским не желаете?

Он побежал вслед за мной, догнал и занес кулак, но тут его перехватили наши актеры. Он долго еще вырывался, визжал и брызгал слюной, но я уже разговаривал со сцены с кем-то другим, быть может, менее родовитым, но зато и менее драчливым. А наутро ко мне в гостиницу пришел полицейский чин «по поручению губернатора насчет жалобы господина Закомельского об избиении его в нетрезвом виде».

После моих письменных объяснений барон постарался замять дело. Это было, кажется, единственным ярким моментом моей бледной жизни конферансье в киевском кабаре.

ГЛАВА 2

«А МНЕ НУЖНА ВАША ВЫДУМКА…»

Весной тринадцатого года, окончив университет и сезон в киевском театре-кабаре, я еще сидел меж двух стульев: не решил окончательно, кем же буду — помощником присяжного поверенного или артистом. То есть, я-то решил, но вот отец протестовал…

Почему? Ведь он отнюдь не был чужд театральному искусству, он был литератором, писал рецензии на драматические спектакли, председательствовал в «Кружке» писателей и артистов, участвовал в литературных диспутах… Так почему же все-таки он протестовал против моего стремления на сцену? Потому что хотя я работал в театре, но то, что я делал на сцене (конферанс), смыкалось с эстрадой, а остроумие, как нечто профессиональное, казалось ему нелепостью.

Но однажды, после того как я вел концерт в «Кружке», он сказал мне: «Что ж, раз уж ты решил… Но! С условием: кончай университет. А там посмотрим».

Теперь, в наши дни, когда я читаю в «Комсомольской правде» статьи о том, что родители не должны определять по своему вкусу будущее, «карьеру» своих сынов и дочерей, я всей душой присоединяюсь к не по возрасту мною любимой «Комсомолке»! Ах эта родительская уверенность в своем праве и обязанности «дать ребенку высшее образование»! Все равно какое! Лишь бы высшее! Не удалось на медицинский — иди в палеонтологический! (Есть такой?)

Вот я получил высшее юридическое, а польза какая? Почти никакой, разве что ма-аленькая: в анкетах пишу — высшее! И жить бы мне всю жизнь с этим ненавистным юридическим, если бы судьба сама не толкнула меня на путь-дорогу, по которой я шагаю уже семьдесят пять лет. Поначалу робко: подсматривал, как актеры гримируются (на юридическом этого не проходят!), как режиссеры режиссируют (тоже — не!), подглядывал, как осветители освещают, и все потому, что высшее у меня было не то!

Пусть даже это «юридическое» и «все-таки расширяет кругозор» и «знакомит с истоками культуры», но и расширить и познакомить с этим можно не за четыре, а за полгода!

И тут подоспело предложение, которое решило этот вопрос за меня. В Одессе открывался новый театр миниатюр под названием «Малый театр», и антрепренер предложил мне конферировать, играть и быть… художественным руководителем!

— Но я же никогда им не был!

— А мне нужна главным образом ваша выдумка, — сказал предприниматель Розанов. — Труппа у меня блестящая, народ опытный. Чего вам бояться?

Посоветовался я с друзьями и со своим новым приятелем — главной приманкой грядущего сезона — Владимиром Хенкиным. Он сказал мне:

— Иди! Мы поможем.

И я пошел. А труппа была действительно блестящая!

Елена Михайловна Баскакова — тончайших штрихов художница, она играла и девочек, и старух, и ростановскую Пьеретту, и чеховскую проститутку… Маленькая, стройная, красивая, с чуть хрипловатым голосом, она первой же ролью покорила зрителя. В прессе ее называли «Савиной в миниатюре».

Елена Зелинская — молодая, очаровательная актриса, впоследствии премьерша и любимица публики еврейского театра в Америке.

Ева Яковлевна Милютина, ныне заслуженная артистка республики, была у нас на маленьких ролях, но и тогда уже все понимали, что это будущая яркая сатирическая актриса.

Федор Николаевич Курихин до этого сезона и после него был артистом «Литейного театра» в Петрограде. Характерный актер и комик, он специализировался на исполнении инсценированных рассказов своего друга Аркадия Тимофеевича Аверченко. И в жизни и на сцене он обладал особенным «курихинским» обаянием.

Павел Николаевич Поль, красавец, веселый, удивительно талантливый и разносторонний актер, позже стал артистом Московского театра сатиры, народным артистом РСФСР и много снимался в кинофильмах.

И, наконец, Владимир Яковлевич Хенкин.

Публика любила и театр в целом и каждого из артистов в отдельности. Играли мы два раза в вечер, а по воскресеньям даже три.

Подписывая со мной контракт, Розанов поставил условие: я должен был каждый месяц писать сатирическую пьеску, которая бы… делала полные сборы! Только в молодости можно заключать такие контракты! Но вот представьте себе, я почти выполнил это условие. Четыре такие пьесы я написал.

«Я написал» — не совсем точное выражение: я выдумывал сюжет, писал «костяк», а на репетициях и на спектаклях все это обрастало курихинскими, хенкинскими и моими экспромтами. Вот вам пример.

Приехали в Одессу поэты-футуристы Маяковский, Бурлюк, Каменский. В день их выступления я конферировал у себя в театре и во время антрактов на несколько минут два раза на лихаче заезжал к футуристам. Это было в четверг, а в понедельник у нас шла пьеса-пародия. На афишах было напечатано:

Антрепренер был не промах насчет афиш, и народ валом повалил. На сцене стоял стол, вокруг которого порхали разноцветные детские воздушные шарики, одеты мы были в яркие цветные кофты, лица разрисованы, все — как у настоящих футуристов. Поль изображал Маяковского, а я — Велимира Хлебникова. И если Курихин, игравший Каменского, читал его подлинные стихи, то сидевший в партере Хенкин — он играл скептика-одессита — получил от меня только характеристику и несколько реплик, остальное рождалось на спектаклях: он прерывал меня — я отвечал, я перебивал его — он возражал мне. Удачное фиксировалось и повторялось, за неудачное нас после спектакля «разыгрывали» всей труппой.

Еще пример быстрого сатирического отклика. Вероятно, многие из вас бывали на вечерах «психологических опытов» Вольфа Мессинга или читали его очерки «О самом себе». В первых же строках он энергично отмежевывается от фокусников, которые показывают «сеансы отгадывания чужих мыслей». Одно время их расплодилось довольно много.

Году в двенадцатом-тринадцатом в Киеве появился какой-то человек с иностранной фамилией и русским произношением. Афиша его гласила:

СТРОГО НАУЧНЫЙ СЕАНС ГИПНОЗА!

ОТГАДЫВАТЕЛЬ ЧУЖИХ МЫСЛЕЙ!

НЕПОСТИЖИМО!

Научные профессора в загадочности

Я посмотрел его два раза и подметил прием, с помощью которого он, задавая вопрос, сообщал партнеру слова, нужные для ответа, и составил свой код. Уже через несколько дней мы с Милютиной выступали у себя в театре с «ненаучными и непсихологическими сеансами».

Ева Яковлевна изображала на сцене задерганную полуграмотную девчонку; я — бледнолицый, долгогривый гипнотизер — ходил по партеру, повторял вопросы, которые мне задавали, и она безошибочно угадывала имена, адреса, предметы, числа. Публика недоумевала: что это? Пародия или в самом деле гипноз?

С этой пародией у меня связано еще и такое воспоминание. Летом 1923 года в московском «Эрмитаже» на открытой сцене подвизалась пара «гипнотизеров» — Клод и Арман. Они показывали тот же трюк, но так тонко разработали свой код и создавали на сцене такое «таинственно-научно-психологическое» настроение, что многие верили в их сверхъестественную силу и обращались к ним за советами по самым разнообразным служебным и иным вопросам. Клод и Арман принимали этих легковерных людей у себя на дому, и оплата такого «труда» была, конечно, не психологической, а весьма зримой и весомой.

В ближайшей же программе театра «Кривой Джимми» мы с Милютиной показали наш «сеанс». Театр помещался тоже на территории сада «Эрмитаж». И вот через несколько дней пришли ко мне за кулисы эти Клод и Арман и предложили нам «отступного», с тем чтобы мы перестали показывать наш «сеанс», — я ведь не только разоблачал их номер, но и просто называл его жульничеством!

После «сеанса», когда ко мне из зала обращались с недоуменным вопросом, как мы это делаем, я отвечал: «Какие же вы капризные люди! Когда «настоящие отгадыватели» уверяют вас, что это гипноз, вы говорите: «нет, это, конечно, жульничество», а я вам перед нашим «сеансом» говорил, что это жульничество, вы же мне: «нет, это гипноз!»

Но возвращаюсь к одесскому «Малому театру» миниатюр. По принципу полуэкспромта там строились и еще некоторые спектакли. Пришло мне в голову поставить пародию на тогдашние «дивертисменты» — мнимонародные представления с отнюдь не народными концертными номерами.

Сделал я, или, вернее, сделали мы эту пьесу «Сан-Суси в Царевококшайске» так: сперва два человека в каких-то униформах несли через зал плакаты — куски картона, набитые на палки. На них смешно-безграмотно перечислялись все артисты — сплошь иностранцы (конечно, доморощенные!) — Леля Колибри, Зося Пшепшелиньска, Анюта дель Мон Репос, Мсье Тубо, и после каждой фамилии стояло гордое «настоящий!» или «настоящая!!!» с тремя восклицательными знаками. (Так писали на подлинных афишах, потому что стоило появиться на эстраде мало-мальски талантливому артисту и приобрести популярность, как тут же нарождалась целая плеяда бездарных подражателей, выступавших под его именем. Тогда настоящий начинал писать на афишах, что он настоящий, но, увы, тут же и все ненастоящие тоже анонсировали свою «настоящесть».) Внизу красовались подписи директора Ганса Вирзинколя и шеф-повара, гарантировавшего «первоклассную кухню и умеренные цены».

После того как плакатчики уходили, занавес раскрывался и появлялся директор Вирзинколь (что по-немецки значит «савойская капуста»). Он благодарил «почтеннейшую публику» за посещение и потом представлял своих артистов на смешанном русско-немецком языке. Этот старый немец по всем повадкам и манере разговаривать был в прошлом официантом, что вполне соответствовало действительности: многие хозяева шантанов, увеселительных садов, а иногда даже театров были разбогатевшими официантами.

Вирзинколя играл я. Актером я был еще неопытным, гримироваться толком не умел, но в Вирзинколя влез душой и телом; в шантанах и садах я любил бывать, смешное подмечал и запоминал.

Роль создавалась не дома, не на репетициях, а на спектаклях. Так, однажды на сцене я почувствовал, что у Вирзинколя перебита нога: его много били по ходу его шантанной карьеры. И нога у меня тут же изогнулась, вытянулась в сторону, и я заковылял. Так проковылял я все последующие спектакли.

Как-то один из орденов, украшавших мою грудь, упал на пол; я поднял его и стал пришпиливать; кто-то из публики, смеясь, спросил, откуда эти ордена. И я тут же выдумал происхождение каждого из них: один от «Общества покровительства животным», второй от «Общества любительских пожаров», третий от «председателя ассенизационного обоза» и так далее. В следующих спектаклях Вирзинколь уже сам хвастливо демонстрировал свои ордена.

За кулисами стоял бутафор и перед очередным выступлением высовывал на сцену расщепленную палку, в которую была вставлена цифра — анонс, его порядковый номер. И вот однажды бутафор нечаянно вставил цифру вверх ногами да так и высунул. Зрители засмеялись. Я не понял почему. Мне указали из зала. Тогда я подошел к кулисе и сдавленным шепотом сказал: «Die Nummer verkehrt». Но плакат не перевернули. Я повторил по-русски: «Нумер наоборот», — никакого результата. Уже злясь, Вирзинколь сердито прошептал: «Перевертывай нумер, больван!» Бутафор покрутил палку, но цифра, конечно, осталась в прежнем положении, и, чем больше я злился, тем быстрее он вертел палку. Это вызвало общий смех, и мы, конечно, включили это недоразумение в пьесу.

Я объявлял, что выступит «гвоздь программы, злободневный куплетист-сатирик Федя Джентльмен» (это была сатира на сатирика). Выходил наглый молодчик во фраке и цилиндре; играл его Владимир Яковлевич Хенкин.

Этот «Джентльмен» очень нравился Вирзинколю. Я садился в сторонке и наслаждался каждым его куплетом, где высмеивались не только ревнивые мужья и неверные жены, но и гласные думы, спавшие на заседаниях, и пекаря, запекавшие гвозди в хлеб. Подобные куплеты считались в то время «политическими». И Хенкин пел:

Везде народ танцует танцы!

Охотно любит их народ.

В Испании живут испанцы,

А у нас наоборот!

Но вот однажды Хенкин исполнил один куплет по-новому:

Париж, Лондо́н то али Мальта,

Спокойно всякий там живет.

Ведь мостовая там с асхвальту…

А у нас каменная!..

И нагло-самодовольно добавил: «Это я заместо «наоборот» сказал. Не в рифму, зато здорово, а?»

Тут Вирзинколь, то есть я, расхохотался. А за мною — и зал. Тогда я сыграл восторг неописуемый и, задыхаясь от смеха, заковылял за кулисы. И это включили в пьесу.

Был еще номер: «Исполнительница песен тоски и печали». Так назывался модный тогда слащаво-сентиментальный жанр. Пожилую «исполнительницу» талантливо пародировала Ева Яковлевна Милютина. Со слезой в голосе она пела:

Но в душу к нам вы загляните,

Окромя смеха слезы есть…

И вдруг игриво:

А коль хотите, так приходите,

Я буду с вами пить и есть!

И уходила, приплясывая, кокетливо помахивая ручкой.

Было и цыганское трио, без которого не обходился ни один дивертисмент: певица пела с невероятным надрывом, а по бокам стояли два явно поддельных цыгана с бутафорскими гитарами и зевали, отворачиваясь от зала. Это приводило в бешенство Вирзинколя; он жаловался публике:

— Этот два больван стоит-стоит, нишего не делайт, а жалованье надо платить!..

Так как подлинные номера программы на открытых площадках и в закрытых шантанах не очень отличались от наших пародий и формой, и содержанием, и манерой исполнения, то пьеса имела неожиданно большой успех. Обычно программа шла неделю, а «Сан-Суси» мы играли месяц, да потом я еще написал продолжение — «Бенефис директора варьете», и мы опять долго играли эту пародию.

Огромную пользу мне, начинающему режиссеру, принесла работа с коллективом талантливых актеров. Много-много лет мы встречались с ними в разных городах на постоянной работе, на гастролях, на отдыхе и на всю жизнь остались друзьями, а это не так уж часто бывает!

Сколько будущих мастеров приходило к нам за кулисы, тянулось к веселому искусству! Дирижер Юрий Юрьевич Губарев, Клавдия Михайловна Новикова, Регина Федоровна Лазарева и молодой, красивый, стройный паренек — Лёдя Утесов, уже чувствовавший в себе право шагать в ногу с самыми яркими представителями сценического юмора.

Постоянными гостями на спектаклях и за кулисами были у нас актеры оперного и драматического театров: Виктор Селявин, Тадеуш Орда, Николай Ячменев, Надежда Борская, Иза Кремер и многие другие…

Антрепренер наш, Григорий Розанов, был очень симпатичным человеком и очень неважным актером, но, как в таких случаях бывает, играть очень любил. В сезоне он на это не решался, чтобы не разогнать публику.

Но вот сезон окончился, и окончился хорошо: он заработал — можно и поиграть! И у нас всех настроение приподнятое: осталось сыграть последний спектакль, контрактами на следующий сезон все обеспечены, после спектакля — капустник в Литературно-артистическом клубе.

Однако к концу нашего заключительного спектакля можно было подумать, что «капустник» уже начался! Баскакова, Курихин, Поль уже сыграли свои пьесы, начался последний, надо сказать, глупейший водевиль — «Жених-атлет». Шел он специально для успокоения актерского зуда нашего антрепренера.

Девушка и молодой человек любят друг друга, но ее отец не дает согласия на брак, так как он, любитель спорта, хочет, чтобы зять у него был атлетом. Тогда влюбленный молодой человек, чтобы продемонстрировать свою физическую мощь, приводит профессионального атлета и на глазах у будущего папаши кладет силача на обе лопатки. Отца играл сам хозяин, на роль атлета был приглашен громадный человек Марк Добрынин (будущий ленинградский конферансье), а тщедушного жениха играл Хенкин.

Веселый, подвижной, юркий, Владимир Яковлевич невероятно смешно обыгрывал контраст между своей тщедушностью и массивностью партнера: сидел на нем верхом, бегал между ног, и Розанов не мог сказать ни одной своей реплики — он задыхался от смеха.

И вдруг… задняя дверь в павильоне раскрылась, и на сцену вошел какой-то абсолютно лысый человек с огромной черной бородой, в сюртуке, с букетом в руках… Явление неожиданное, ибо такого персонажа в пьесе нет. Пауза… На миг все смешались на сцене. И тогда вошедший сел за стол и заявил хриплым голосом: «Я — жюри!»

Все ясно — это Курихин! Через минуту вся труппа собралась за кулисами посмотреть. А Баскакова так увлеклась, что выдвинулась на самую сцену! И зрители (а в этот день собрались друзья театра) не были в претензии на такую «комедию дель арте», они смеялись вместе с нами! Самый жанр нашего театра почти разрешал это.

Я написал «жанр», но жанр только создавался, еще только определялся, и в этом была его трудность и… его легкость. Трудность — потому что приходилось давать премьеры каждую неделю, а никакого «наследства», никакой «классики», кроме старинных водевилей, не было, и мы находились в непрерывных лихорадочных поисках, в неустанной погоне за все новым и новым репертуаром. Легкость же заключалась в новизне самого жанра: можно было не бояться упреков в подражании. Не было одноактных пьес — мы инсценировали Чехова, Салтыкова-Щедрина, Аверченко, Незнакомца (Флита), Ростана, Мопассана и многих других. Еще оставался непочатый край сатиры бытовой, еще новыми казались театральные и литературные пародии. Но не было одной — самой благородной области репертуара, которая стала основной после Октябрьской революции: на сценах «Кривого зеркала», «Летучей мыши», «Гротеска», «Бибабо» и других театров одноактных пьес почти не было сатиры политической.

Если работа в киевском театре-кабаре «Бибабо» была для меня безрадостной и ничему меня не научила, то в этом сезоне в одесском «Малом театре» миниатюр я многое понял, многому научился. Как режиссер — любви к актеру, внимательному отношению к нему, к его «амплуа», другими словами, к его умению, к направленности его таланта, к его индивидуальности, а как актер, я учился у своих талантливых товарищей и читал, жадно читал все, что тогда можно было найти в библиотеках о театре, и прежде всего, конечно, Дидро.

Я учился писать для театра и — что самое существенное для моей дальнейшей театральной жизни — вырабатывал свой стиль конферанса.

Бесспорным для меня стало, что конферансье — это совсем-совсем не просто балагур, пусть и остроумный, нет! Культура общая и театральная! Техника актерская и режиссерская! Основательное знакомство с другими видами искусства — вот основные необходимости для конферансье; без них он или повторяльщик чужих острот, реприз, или пустой, легкомысленный остряк, который всегда может оказаться в неловком, даже стыдном положении… Я понял, что конферансье должен быть хозяином спектакля (концерта), даже создателем его! Стиль и лицо конферансье должны определять стиль и лицо театра (концерта), а для этого надо быть и режиссером и немного писателем. Но прежде всего, раз ты вышел на сцену, ты обязан быть профессионалом, актером, то есть владеть своим телом, лицом, речью. А если этого нет и ты выходишь только потому, что у тебя хорошая память и обаятельная улыбка, — лучше использовать их на именинах у тети, а не на эстраде: и тете будет приятно и зрителям не досадно! Применить все эти умения и развить их можно было только в театрах одноактных пьес, и я надолго связал свою судьбу с этими театрами.

Не случайно я говорю «театры одноактных пьес», а не «театры миниатюр». Название «театр миниатюр» в провинции так быстро опошлили и загрязнили, что как-то неловко стало говорить: «Я служу в театре миниатюр». Дошло до того, что в Петрограде на Разъезжей улице расположился театрик, на вывеске которого было написано: «Разъезжие минитюры», — мол, приехал, «поминитюрился» и уезжай.

* * *

Итак, сезон закончился. Летом 1914 года я поехал в Баку, затем у меня был контракт в Харькове, а в промежутке, в сентябре, директор Одесского театра миниатюр предложил мне сыграть в одной из программ в течение недели «что-нибудь новенькое». Я как раз заканчивал новую одноактную пьесу-пародию в стихах: «Сплошной скандал, или Неразбериха в одном действии». И начали мы договариваться.

Надо сказать, что директор этот был очень характерной фигурой для того времени. Конечно, среди антрепренеров театров миниатюр были и настоящие профессионалы: Мосолова, художник Линский, Неволин, Строев, Фокин. Но когда началось поветрие и эти театры стали появляться как грибы, потому что они давали доход, — кто только не хозяйствовал в них! «Театральную культуру» насаждал и незадачливый домовладелец — потому что пустовало торговое помещение в первом этаже; и хозяин лабаза — потому что свободный капитал некуда было применить; и биржевой маклер — потому что у его содержанки открылась тяга к «святому искусству»…

Известный в те годы драматург Е. А. Мирович написал на такого хозяина и его театр пародию под названием «Театр купца Епишкина», и эта «номенклатура» тут же прилипла намертво к таким антрепризам, пока ее не сменило слово «халтура».

Одним из создателей театров миниатюр, автором-выдумщиком был художник-карикатурист Михаил Линский. Одноактная пьеса плюс концертные номера — это уже не было новшеством на сцене; новым в театре Линского было то, что спектакль длился полтора-два часа и играли его каждый вечер два раза подряд.

Миниатюра во всех видах искусства — вещь сложная. Если на большом полотне художник может писать крупными мазками, однотонно закрасить фон и пренебречь кое-какими деталями, то в картине-миниатюре каждый штрих должен быть нанесен тончайшей кистью. Огромная, отлитая на заводе ваза не требует и десятой доли того труда и умения, которые вкладывает ювелир в чеканный кубок.

Первые театры миниатюр — «Кривое зеркало», «Летучая мышь», одесский «Малый театр» — собрали у себя талантливых артистов, музыкантов, композиторов и художников. Но дальше, когда эти театры расплодились… Ох, что было дальше! Хозяева рассуждали так: если два сеанса играть выгоднее, чем один, то три выгоднее двух, а четыре выгоднее трех, и… предприниматели по праздникам заставляли своих актеров играть по десять сеансов (я не преувеличиваю!). Да еще по две, по три роли с переодеванием и с перегримировкой. И все это в маленьком душном помещении (проветривать некогда, следующий сеанс напирает), перед публикой, не снимавшей пальто и калоши, да еще в большом проценте пьяной по случаю праздничка!..

Представляете себе каторжный труд этих актеров и художественный уровень их игры? Впрочем, об этом никто и не думал. Актеры набирались числом поменее, ценою подешевле. Программы дублировали репертуар лучших театров, но как! На языке этих театров «дублировать» значило воровать. Кстати говоря, эта «славная» традиция сохранилась и до наших дней среди некоторых работников эстрады, «дублирующих» репертуар друг у друга.

Одесский театр миниатюр в 1914—1915 годах был, надо сказать, показательным. И актеры и репертуар — на высоком уровне, но директор… Директоров, точнее говоря, хозяев было целых три. Главный из них — бывший арендатор вешалки в кишиневском карточном клубе, второй — муж красивой женщины и третий — брат популярной певицы. Не правда ли, превосходные анкетные данные для театральных деятелей!

Ко мне обратился с предложением «сыграть новенькое» главный деятель — гардеробщик из Кишинева. Я рассказал ему в нескольких словах сюжет своей пьесы «Сплошной скандал», и мы договорились о репетиционных сроках и о дне первого спектакля; но он внезапно заболел, и материальные условия я оговаривал уже с остальными директорами — мужем красавицы и братом певицы.

И вот когда премьера была назначена через три дня и выпущена афиша, вечером звонят мне по телефону: главный директор выздоровел и просит меня прийти в театр.

И происходит такой диалог:

— Ну как, Алексей Григорьевич? Интересно получается?

— Трудно сказать… Актерам нравится.

— Это хорошо, что нравится… (Пауза.) Ну а в чем там дело?

— Приходите завтра на репетицию — посмотрите.

— А смешно?

— На репетициях смеются.

— Смеются? Это хорошо. (Пауза.) Сколько вы с нас берете?

— А разве вы не знаете? Семьдесят пять рублей в вечер, но сюда входит и режиссерская работа.

— Чего так дорого? Возьмите пятьдесят.

— Ну, знаете, нашли время торговаться. Уже поздно.

— Семь дней по пятьдесят — это будет триста пятьдесят рублей. Хорошие деньги.

— Семь раз по семьдесят пять — пятьсот двадцать пять рублей… еще лучшие.

— Берите по пятьдесят.

— Это нелепый разговор.

— И авторские ваши?

— Конечно.

— Так откажитесь от авторских.

— Нет.

— Так пьеса не пойдет.

Он поднял со стула свое тучное тело и ушел. И я ушел.

Наутро в десять минут двенадцатого — звонок; взволнованный голос помощника режиссера:

— Алексей Григорьевич, где вы? Актеры ждут…

— Какие актеры? Кого ждут?

— Как это — какие? Вы же на одиннадцать часов назначили репетицию вашей пьесы.

— Моя пьеса у вас в театре не идет.

— Что-о?

— Так мне вчера сказал ваш директор.

— Подождите у телефона.

И через две минуты:

— Что вы такой обидчивый? Кажется, за пятьсот двадцать пять рублей человек может и поторговаться и отказаться…

— Ах, отказаться? Так о чем же нам…

— Подождите! Спичка! Приезжайте скорее — актеры же ждут. Такой аккуратный человек и вдруг опаздывает на репетицию из-за пустяков…

И играли мы эту пьесу две программы подряд — четырнадцать дней, а потом директор спросил:

— Может быть, у вас есть еще что-нибудь новенькое?

— Новенького нет, а старенькое есть.

— Что?

— «Сан-Суси».

— Классика?

— Нет, это моя пьеса.

— А-а, помню! Это где вы хромой немец? Давайте рискнем на неделю, только не по…

— Именно, только по!

— Ой, характер! Кремень!

«Сан-Суси» тоже играли две недели.

Сестрой третьего компаньона, которую я назвал популярной певицей, была действительно чудесная актриса и певица, непревзойденная тогда исполнительница песен на многих языках Иза Кремер. Еще гимназисткой она писала стихи, и их печатали в газетах, в своем кругу пела песни и романсы, и вскоре по настоянию и с помощью друзей эта дочь бедных и не очень грамотных родителей отправилась в Италию учиться пению. Вернувшись, она сразу стала пользоваться огромным успехом у публики. Умная, веселая, она была отличным товарищем, «заводилой». Веселость, озорство, лукавство — все это открыто, не таясь, излучалось из ее глаз. Ее крупноватые зубы сверкали, ее темперамент и остроумие завладевали вами, ее звучное, «вкусное» сопрано не отпускало вас — вы были в плену у этой в общем некрасивой девушки.

Прекрасный голос позволил ей петь ведущие оперные партии; вскоре антрепренер одесского театра пригласил ее петь в опере и в классических опереттах, и она быстро стала любимицей скептиков-одесситов. А уж они в искусстве никому не делали скидок! Особенно в пении. Для одесских меломанов был праздником приезд итальянских певцов Делли Абатти, Саммарко, Баттистини, Де Лука, Ансельми; и именно в Одессе итальянцы «держали экзамен». Опытные импресарио знали: кто не выдерживал в Одессе, провалится и в столице! И гастролеры, не потрафившие одесской публике, уезжали восвояси…

Иза Кремер выдержала этот экзамен. Когда она с Митрофаном Днепровым спела в оперетте песенку «Ха-ца-ца», через несколько дней не только весь город пел эту песенку, но в продаже появились галстуки и сорочки «Ха-ца-ца» с портретом Днепрова и конфеты «Ха-ца-ца» с портретом Кремер на коробках. Этот успех натолкнул ее на мысль петь в концертах лирические и юмористические сюжетные песенки. Тексты она переводила с французского, немецкого, итальянского — языков, которыми хорошо владела, а затем и сама стала писать стихи для песенок. Музыку чаще всего сочинял ее аккомпаниатор Симцес.

В Изе Кремер сочетались две не так уж часто встречающиеся грани дарования: умная, образованная певица и умная, чуткая актриса. Песенки ее «Черный Том», «Мадам Люлю», «Мотыльки» и другие всегда были маленькими лирическими или комическими музыкальными рассказами, и они настолько нравились, что быстро вытеснили и цыганщину, и «песни скорби и печали», и сентиментальные слезливые романсы: все хотели петь ее репертуар в ее манере!

А в «ее манеру» входили и искренняя веселость, и молодой задор, и пленительная улыбка, и умная насмешливость, и чудесный голос!

И очень жаль, что артистка не поняла, что истинный талант расцветает только на родной почве, в родном краю.

Есть ли у нас такие одаренные исполнители?

Ну конечно, нельзя требовать, чтобы все эстрадные певицы обладали и хорошими голосами и актерским дарованием. Но я непоколебимо уверен, что или то, или другое обязательно, а если ни того, ни другого — тогда беда… беда не им, поющим, а нам, слушающим.

Как-то на страницах наших газет разгорелась полемика между поэтами, композиторами и исполнителями. Одни утверждали, что можно петь песни, не имея голоса, другие резко возражали. А мне кажется, что можно; но чем меньше у исполнителя голосовых данных, тем больше должно быть мастерства.

У нас поющие в концертах делятся на эстрадных и филармонических. И считается, что для первых почти или даже совсем не нужны голос, школа, консерватория, ну а если окончил консерваторию, так пой Чайковского, Шуберта, Алябьева…

Нет-с! Вот вам Ирма Яунзем, окончила консерваторию и могла бы петь в опере, но по влечению сердца пошла на эстраду. И стала не только петь песни, но и «охотиться» за ними по всему свету. А для того, чтобы петь разнонациональные песни, надо уметь и дыхание ставить, и тембр менять, и дикцию изощрять, и акценты чтобы были подлинные, фольклорные, а не выдуманные, лишь бы посмешнее! И все это — вы чувствуете — давалось ей легко, потому что… позади консерватория, культура общая и певческая!

А вечно разнообразная Клавдия Ивановна Шульженко! Прямая наследница Изы Кремер. Ее жанр — песни сюжетные, каждая песня — рассказ: трагический или комический, — все равно она его поет, этот рассказ! И нельзя себе представить эту певицу, ни с того ни с сего припевающую (как это теперь модно) после каждого куплета «ла-ла-ла», или «бум-бум-бум», или «пру-пру-пру»… Нет, в любой песне она и певица и актриса. И мелодия звучит у нее, а не только в оркестрике (шумящем за два оркестра!), и стихи она преподносит вам как стихи, а не как «текст». И уж тут вы были бы в претензии, если бы оркестр глушил тончайшие нюансы, лирическое пианиссимо Клавдии Ивановны. Но претензий никаких — у рояля большой мастер, Борис Мандрус, и он и его оркестр «шагают с песней» на одном дыхании с Шульженко.

Много-много раз приходилось мне стоять на эстраде рядом с Лидией Андреевной Руслановой. Все свое мастерство, весь огромный темперамент вкладывала она в каждую песню, и я видел, как при первых же звуках ее широченного, могучего, страстного, захватывающего «русского меццо-сопрано» зал замирал, глаза улыбались — рождалась радостность… И если, как говорят теоретики, это не всегда фольклор подлинный, — что ж, фольклор имеет свои законы, эстрада — свои, и если фольклор уступает на эстраде частичку своих прав искусству, получается пусть не академическое, но все-таки народное, интересное и своеобразное мастерство — мастерство пения, а не только исполнения!

Да разве только они одни? У нас есть и другие хорошие и очень хорошие певцы, певицы, ансамбли. А Эдиту Пьеху я поставил бы на одну ступеньку с лучшими мастерами эстрады, с такими, как… Нет! Назовешь одно, два, три имени, остальные хорошие подумают, что я их считаю плохими…

Но все эти имена тонут в хоре безголосых, шепчущих, стонущих, квакающих, ни с того ни с сего орущих, ни к селу ни к городу лялякающих, таких, как… Нет, назовешь одно, два, три имени, остальные подумают, что они хорошие… И все это подается в массовом масштабе, в одиночку и группами.

Я вовсе не предлагаю принимать административные меры, запрещать это дурновкусие, но пропагандировать среди молодежи подобное «бельканто» и примитивное стихоплетство, мне кажется, не следует. Ведь если радио и телевидение будут передавать не суррогат, а пусть маленькое, но доброкачественное искусство, то и на вечеринках, в походах, в подворотнях будут петь мелодичную музыку и поэтичные стихи, а не скверно зарифмованную белиберду под однообразное треньканье на гитарах.

Замечательна наша самодеятельность, но как самодеятельность, которая приобщает молодежь к театральной и музыкальной культуре, к подлинному искусству, рождает таланты и показывает нам, зрителям, лучшее, что она создает! Но если поет кто хочет, где хочет, что хочет и как хочет — простите, это профанация и искусства и самой идеи самодеятельности.

А слишком поспешная «зеленая улица» на эстраду разве не дает молодежи права на безграмотность в пении? А чрезмерное захваливание разве не развращает?

Как высмеивал Александр Сергеевич Пушкин эту поспешность и это захваливание (правда, в литературе): «Наши поэты (подставим «певцы») не могут жаловаться на излишнюю строгость критиков и публики — напротив. Едва заметим в молодом писателе (певце!) навык к стихосложению (к исполнению!)… уже тотчас спешим приветствовать его титлом Гения… нежно благодарим его в журналах от имени человечества…»

Так и мы: едва заметим навык к исполнению, навык, не больше, так уж и свой концерт и отдельная афиша: «поет такая-то или такой-то». А мне кажется, что такие скороспелые афиши приносят молодым певцам больше вреда, чем пользы. Конечно, слов нет, приятно видеть на каждом заборе свою фамилию, а подчас и портрет! Но ведь с безафишного и беспортретного один спрос, а с обладателя кричащей афиши другой: раз тебя так подают, так и ты давай настоящее искусство! А то бывает, что и афиша кричащая и певец кричащий…

Передо мной объявление нашего театра «Кривой Джимми» в журнале «Зрелища», сезон 1922/23 года. Среди различных номеров программы — «Петербургский булочник» — это старинный водевиль Каратыгина, заглавную роль играл я. Дальше: «Сплошной скандал», моя пьеса в стихах, ведущая роль моя, кроме того, я художественный руководитель театра и конферансье, а какими малюсенькими буквочками все это напечатано! И в самом уголочке. И правильно! Неприлично лезть в любимцы через афишу!

Но позвольте вернуться к одесскому театру миниатюр и рассказать один комический эпизод. Была у Изы Кремер мама, маленькая старушка со сведенными подагрой пальцами. Я бывал у них в доме, и мама меня очень любила. Так как ее сын был соантрепренером, она часто ходила в этот театр. Посмотрела она и «Сан-Суси». Пришла домой и спрашивает:

— Изик! Кто этот новый артист, такой смешной немец?

— Ты не узнала, мама? Это же Алеша!

— Какой Алеша?

— Алексеев.

— Ой, Изик, ты путаешь. Это же старый урод, а Алеша молодой, красивый. (Она уже плохо видела.)

— Так он же загримирован.

— Нет, ты что-то путаешь.

И на другой день старушка пошла проверить. На этот раз она, конечно, узнала меня, посидела еще несколько минут, встала и громко, на весь зал, сказала: «Это-таки Алеша!» — и ушла.

После этих спектаклей я поехал на месяц в Харьков, и оборвалась моя связь с Одессой, с этим городом веселой природы и веселых людей. Одесситы! Повышенная темпераментность, жизнь нараспашку, привычка не задумываться о том, что будет даже через час, готовность выручить друг друга, склонность к преувеличениям в разговоре и к показному в самых будничных действиях — все это сделало дореволюционных одесситов персонажами многочисленных анекдотов, которые, кстати говоря, они сами охотно распространяли. Так позвольте и мне, прощаясь с Одессой, нарисовать одним штрихом такого типичного одессита.

Был в Москве эстрадный администратор Михаил Анилак. Одессит, по-настоящему деловой человек, он в юности был организатором концертов Платона Цесевича, Александра Закушняка, Владимира Хенкина и многих других. С ними со всеми он был на «ты». Одессит!

Мы вместе начинали свою театральную жизнь в «Бибабо» как актеры, но очень скоро выяснилось, что актер из него не получится: он сильно заикался и смешно шепелявил. Но парнем он был смышленым, энергичным, оборотистым и как помощник администратора, а позже и первый администратор оказался на своем месте. И вот последнее впечатление о жизнестойкости одесситов у меня связано с Мишей Анилаком.

В прощальное утро перед отъездом пошел я прогуляться на бульвар. Проходя мимо самого модного, шикарного кафе Робина, я увидел Анилака. Безукоризненно одетый, он сидел за столиком на открытой веранде, перед ним стояла ваза с пирожными, сверкал большой никелированный кофейник, в котором бурлил кофе, под ним горела спиртовка.

Развалясь с видом рантье, вкушающего радости жизни, Анилак просматривал «Одесские новости» и маленькими глотками запивал миндальное пирожное.

— Миша, пойдем пройдемся, — предложил я.

— Н-н-н-не могу… Я н-н-на якоре, — ответил он.

«Что за нелепость? — подумал я. — В кафе на якоре?»

А дело было вот в чем: пирожное стоило пять копеек, чашечка кофе — пятнадцать, и официанту надо было дать пятак, а у него ни копейки! Но он пришел в кафе и, чтобы произвести на окружающих впечатление, не задумываясь, с величественным видом заказал:

— Дайте кофе и пирожных!

И смело сел… на якорь, ибо твердо знал, что в таком городе, как Одесса, такой человек, как Анилак, не пропадет! Кто-нибудь да выручит его, снимет с якоря!

Подвернулся я и очень охотно отбуксировал его. Стоит ли жалеть четвертак или даже больше за удовольствие снять с якоря товарища и к тому же услышать последние новости и анекдоты, не правда ли?

Был ли этот Миша уникумом? Нет, многие черты его легкого характера были присущи большинству одесситов. Но вот Октябрьская революция, а потом Великая Отечественная война счистили с одесситов эту шелуху, и под ней обнаружились драгоценные человеческие качества: самоотверженный патриотизм, и огромная любовь к своему городу, и гордость за этот чудесный город-герой… Впрочем, надо ли мне писать об Одессе? Это уже не раз сделано, и сделано прекрасно: Одесса дала очень много талантливых людей, и почти все они любовно писали о своем родном городе. Так что же нового скажу я, временный одессит?

Итак, я в Харькове. Впервые в жизни в чужом городе как гастролер: артист, режиссер и конферансье.

Екатеринославский театр миниатюр в Харькове (он помещался на Екатеринославской улице) принадлежал Ивану Романовичу Пельтцеру. Этот прекрасный артист хорошо известен советским зрителям по кинофильмам. Но его антрепренерская квалификация оказалась значительно ниже. Пельтцер был человек веселый, жизнерадостный, беспечный, то, что называлось «богема»; он любил после спектакля до рассвета просидеть в хорошей компании, поиграть в карты, вспомнить эпизоды из своей актерской жизни (подлинные, преувеличенные и просто выдуманные). А маленький театр, который был у него на руках, интересовал и заботил его меньше всего. И это отзывалось на качестве спектаклей и на количестве зрителей. Делать мне там было нечего. Тосковал и другой гастролер — Виктор Хенкин.

Виктор Яковлевич Хенкин — родной брат очень талантливого Владимира Яковлевича Хенкина… Впрочем, я мог бы с тем же правом написать: «Владимир, родной брат очень талантливого Виктора». Артистами они были совершенно разными.

Виктор Хенкин много лет выступал в драме как герой-любовник и простак. Но вот однажды в «Летучей мыши» он спел «Песенки кинто». Мягкость исполнения, чарующая белозубая восточная улыбка, хороший голос и остроумный текст — все это сразу сделало Виктора Хенкина любимцем московских театральных завсегдатаев.

Он стал искать новый репертуар и новые жанры; вскоре исполнил «Песенки шута», потом песни Беранже. Свои вечера он давал в характерных гримах и костюмах. В городе стали появляться афиши: «Виктор Хенкин», иногда — «В. Хенкин». И случалось, невнимательно прочитав афишу, публика шла на рассказы, а попадала на песни, и наоборот. Но, насколько я знаю, протестов не бывало ни в том, ни в другом случае!

Так как тосковали мы с Виктором оба, то сговорились и однажды ночью бежали… Бежали, не выполнив договоров.

Харьков был в то время запущенным городом, грязным, почти без водопровода и канализации. Иван Романович только что переехал в новый дом, в котором как последнее достижение культуры были и водопровод и канализация. Его дети, Таня восьми лет и Саша десяти, никак не могли вдоволь насладиться этим изобретением человеческого гения и каждые несколько минут бегали снова открывать краны на кухне или с шумом спускали воду в другом месте. Так что дома у Пельтцера было куда оживленнее, чем в театре!

Таня… Ныне народная артистка СССР, лауреат Государственной премии, талантливая и как-то по-особому обаятельная Татьяна Ивановна Пельтцер. Я играл с ней и ставил с ее участием пьесы в Московском театре миниатюр и в Театре музыкальной комедии, но и сейчас при каждой встрече дразню ее харьковским домом и его гидравлической техникой.

…Вот так, неудачными гастролями закончился провинциальный период моей работы в театре. А дальше? Да, у меня есть приглашение в Петроград, в «Литейный театр». Играть там буду все то же «Сан-Суси». А дальше? Нельзя же всю жизнь издеваться над жалкими артистами «дивертисмента» или, подобно Феде Джентльмену, высмеивать плохие мостовые. Я уже вкусил прелесть и режиссуры, и злого конферанса, и немножко авторства, но хотелось писать и говорить значительнее, ставить интереснее, язвить глубже и злее.

Удастся ли?

ГЛАВА 3

ПЕТЕРБУРЖЕЦ В ПЕТРОГРАДЕ

И вот ноябрь 1915 года. Я в своем родном Петербурге, тогда уже Петрограде. Как артист я тут первый раз в жизни. В «Литейном театре» мне знаком только один актер — Федор Николаевич Курихин. Сезон 1913/14 года мы с ним служили в одесском «Малом театре».

Остальные приняли меня весьма прохладно. Как же, приехал какой-то никому не известный Алексеев, и его на афише печатают в отдельную строку, да еще тем же шрифтом, что и директрису-бенефициантку Елизавету Александровну Мосолову!

А может быть, мне это только показалось? После веселых, экспансивных южан здешние артисты, впитавшие в себя петербургскую чопорность, казались неприветливыми, накрахмаленными…

Директор театра Николай Сергеевич Шатов — типичный петербургский делец. Корректный, вылощенный, предупредительный, но делец. Приехал я, не договорившись о материальных условиях, и при встрече он предложил мне восемьсот рублей за тридцать спектаклей. Я просил тысячу. Шатов мило улыбнулся и сказал:

— Ну договоримся, Алексей Григорьевич, не поссоримся, не так ли? Репетируйте.

Дней через десять, когда репетиции уже шли полным ходом, я спросил:

— Николай Сергеевич, как же с договором?

— Приходите, Алексей Григорьевич, вечерком в театр, поговорим.

Когда я вечером пришел, у подъезда театра нас ждал лихач, которого Шатов держал помесячно. Лихач шикарный, кучер широкоспинный, и на его огромной спине висели огромные часы, чтобы господа могли, не утруждая себя, узнавать, который час.

— Поедем, Алексей Григорьевич?

— Куда, Николай Сергеевич?

— Куда-нибудь, здесь не поговоришь — все время отрывают.

Поехали. И приехали… в кафешантан.

— Вот здесь и поговорим за бутылкой вина.

Надо сказать, что за бутылку вина, французского шампанского, тогда в ресторанах брали пятьдесят рублей: война, вином торговать запрещено, поэтому его подавали в кувшинах, под видом кваса. Об этом прекрасно знала полиция, а раз знала, значит, и получала. Поэтому драли за вино втридорога.

Вот за ужином и за этой бутылкой вина Шатов с милой улыбкой продолжал торговаться, я с милой улыбкой не соглашался. Он заплатил по счету, и мы уехали, так ни до чего и не договорившись… А репетиции продолжались.

Через несколько дней Шатов сам напомнил о том, что договор не заключен. Мосолова, она тоже директриса, пригласила меня к себе домой на обед («там и договоримся!»), меня прекрасно накормили, но… тысячи рублей не дали, а восьмисот я не брал… Так, мило улыбаясь, мы «договаривались» весь месяц до премьеры, а когда я отыграл свои тридцать спектаклей, меня пригласили на бенефисный ужин, благодарили, жали руки, потом позвали на расстанный обед и заплатили… восемьсот рублей! Дружба — дружбой, а дело — делом!

У читателя может возникнуть вопрос, почему же я поехал на работу, не договорившись об оплате? А вот почему. В 1914 году я конферировал в каком-то благотворительном концерте, и в тот же вечер в театральном клубе подошел ко мне петроградский артист, игравший в это время в Одессе, Василий Вронский.

— Здравствуйте, я Вронский, — сказал он каким-то радостно-удивленным тоном, — я вас только что слушал в концерте. Расскажите, кто вы такой, что вы здесь делаете? Вам надо в Петроград! Весь ваш стиль, манера разговаривать, держаться на сцене, ваш фрак и монокль — все петербургское…

— Благодарю вас. А я действительно петербуржец.

— Тем более. Приезжайте, мы вам там поможем!

Слова его запали мне в душу. Но молодому артисту без имени ехать в Петроград боязно. Да и не звал меня никто. «Мы вам поможем…». Кто это «мы»? И как «поможем»? И вдруг в Харькове получаю телеграмму с предложением поехать в петроградский «Литейный театр» на тридцать гастролей играть «Сан-Суси»! Если бы я знал, что Шатов даже еще больше прижмет меня, я все равно примчался бы: попасть в Петроград в хороший театр, да еще гастролером! Ого! Тут не до разговоров о деньгах! Ну а кроме того, раз я ехал на гастроли — этим самым рамки гонорара более или менее определялись.

Но чем же тогда объяснялась подчеркнутая любезность директора и красная строка на афише для гастролера без имени? Думаю, повезло мне в основной профессии — в конферансе, а откликнулось в актерской.

В России в то время организовалось общество «Артист — воину». Это содружество ставило спектакли, устраивало концерты и на вырученные средства покупало подарки солдатам. И отвозили их на фронт сами артисты. В общество «Артист — воину» входили все лучшие актеры петроградских театров.

Как-то раз я со своей приятельницей поехал на Крюков канал в «Интимный театр» на «five o’clock tea» — пятичасовой чай, где был очередной такой концерт. За столиками сидели представители аристократии, промышленники — «избранная публика». И начинали уже просачиваться дельцы, только что разбогатевшие на войне, так называемые нувориши (новобогачи). За вход брали пятнадцать рублей, и буфет был очень дорогой. В концерте участвовали первоклассные силы, и вел его артист императорского Александринского театра — любимец Петрограда — Николай Николаевич Ходотов.

Тогда было принято называть со сцены популярных актеров, сидевших в зале. Публика милостиво им хлопала, слегка ударяя пальцами правой, затянутой в перчатку руки о тыльную сторону левой, и артист раскланивался.

Концерт идет номер за номером, и вдруг Ходотов объявляет:

— Господа! Сегодня среди нас гость, приехавший на гастроли в «Литейный театр», Алексей Григорьевич Алексеев! Прошу приветствовать!

В зале легкое похлопывание пальцами. У меня сердце упало… А Ходотов продолжает:

— Попросим господина Алексеева выступить.

Похлопывание слегка усилилось, а у меня сердце вообще исчезло. Но профессиональная привычка не теряться подняла меня с места. И вот я на сцене. Внешность у меня всегда была петербургская, слегка фатоватая, так что первый экзамен «через лорнеты и бинокли» я выдержал. «Il est tout à fait comme il faut»[1] — таково было решение зала.

Я рассказал в слегка пародийном тоне, как составляются такие благотворительные концерты, проимитировал двух французских певиц, немку, итальянку, польку, цыганскую и русскую доморощенную нелепую певицу, пересыпая все это шутками. Так как мое произношение на этих языках не шокировало ни буржуа, ни аристократов, а в комментариях было много смешного и, главное, все это было для Петрограда ново и неожиданно, меня приняли хорошо. Даже после концерта, прощаясь с публикой, Ходотов подчеркнул, что мое выступление оказалось приятным сюрпризом, и оперчаточенные пальцы опять похлопали в мою пользу.

Казалось бы, и успех и аплодисменты — чего более? А ушел я оттуда с ощущением пережитого унижения: не было у меня связи с привычным зрителем. Связи равного с равными, той связи, которую всегда чувствует советский актер с советской публикой. Я же тогда видел не улыбки радости и уважения, которые шлет наш сегодняшний зритель артисту, понравившемуся ему в концерте, а полуулыбки снисхождения, покровительства, какое оказывает высший низшему: «Да, ты развлек нас, но… так и должно быть, это твоя профессия, и мы за это заплатили… и вот еще и поощряем, аплодируем…»

Может ли понять это ощущение наш сегодняшний артист?

Это маленькое выступление сразу подняло мои акции среди петербургского актерства и театральных завсегдатаев, делавших погоду. И уже через два дня я получил предложение конферировать в модном тогда театре «Pavillon de Paris». Вот это все и учел делец Шатов: он знал, что когда будут читать на афише мою фамилию, то, если раздастся вопрос: «Alexejeff? Mais quel Alexejeff»[2] — эти завсегдатаи уже будут отвечать:

— Mais c’est Alexejeff qui faisait les imitations au Krioukoff kanal.

— Et comment le trouvez vous?[3]

— C’est assez intéressant[4].

И действительно, весь спектакль и моя пьеса нравились, делали полные сборы. В день премьеры, 14 декабря, бенефициантка по традиции пригласила на ужин актеров театра, своих друзей и на всякий случай — рецензентов. Сервирован был этот ужин после спектакля тут же в театре, в большом фойе.

Я захватил из дому фрак и, отыграв свою пьесу (она шла последней), переодевался, когда в дверь постучали. Она приоткрылась, кто-то заглянул, сказал «ах, пардон», и дверь закрылась. Я услыхал смех, в дверь опять постучали; вошла Мосолова, Шатов и с ними пожилой, очень элегантный человек.

— Позвольте вас познакомить, — сказала Мосолова. — Алексей Григорьевич Алексеев — барон Николай Васильевич Дризен.

— Вас, вероятно, удивило, — сказал мне Дризен после взаимных приветствий, — что я заглянул и сразу выскочил? Но я подумал, что мы ошиблись комнатой. Посмотрев вас на сцене, я ожидал, что встречу пожилого, если не старого человека, и вдруг, извините, почти мальчик! Но я вас где-то видел… Ах да! Как это я вас сразу не узнал?! О, Елизавета Александровна, я ведь старый поклонник господина Алексеева! Я слыхал его имитасьон в «Интимном театре». Charmant![5] Оригинально! Браво!

Я поклонился.

— Так вот, — продолжал он, — цель моего к вам визита: во-первых, поблагодарить за доставленное удовольствие…

Я вновь поклонился.

— …и, во-вторых, просить вас быть у меня на маленькой традиционной вечеринке пятого января.

Еще поклон.

— Ваш гость, — говорю я.

— На бал вас приглашают, — смеясь, сказал Шатов.

— Ну какой там бал! Так… Bal demi-masqué. Еще раз благодарю, жду, au revoir!

Кто же такой был этот чопорный барон Николай Васильевич Дризен? Большой знаток русского театра и его истории, очень важный чиновник, редактор «Ежегодника императорских театров» и начальник главной драматической цензуры, но прежде всего друг театра и актеров, много и плодотворно работавший в области театрального искусства. Он сам ставил спектакли и был актером-любителем. Вместе с Н. Н. Евреиновым основал «Старинный театр», воссоздавший облик французских средневековых представлений и испанского театра эпохи Возрождения.

Хотя «Старинный театр» просуществовал всего два года, он оставил след в русской театральной культуре, повлияв на условно-стилизаторское направление, получившее развитие в некоторых постановках В. Э. Мейерхольда, а затем А. Я. Таирова и других режиссеров. Театр выдвинул немало одаренных актеров, композитора И. Саца. Первые свои театральные работы показали в нем художники Н. Рерих, М. Добужинский и В. Щуко.

Пятого января, под крещенье, как и накануне всех больших церковных праздников, театральные представления были запрещены, дабы не отвлекать народ от церкви. В этот день Дризен ежегодно приглашал к себе небольшой кружок театральных деятелей: артистов, писателей, художников, директоров, рецензентов. Быть приглашенным на такой вечер к Дризену считалось большой честью, и нередко актеры старались в разговоре ввернуть слова: «Когда я был у Дризена…», «Знаете, я встретил как-то у барона Дризена…».

А что такое «bal demi-masqué»? В переводе на русский язык это значит «полумаскированный бал». На такой вечер можно было приехать в маске и без маски, в маскарадном костюме или во фраке, но с цветным галстуком или в одном черном, а в другом желтом ботинке. Это создавало атмосферу неофициальности и непринужденности. Я мог бы и не вспоминать об этом полубале, если бы там не началось мое знакомство, потом перешедшее в крепкую, очень дорогую мне дружбу с гениальным артистом, незабываемо чудесным человеком, товарищем и учителем моим — Владимиром Николаевичем Давыдовым.

* * *

Много, очень много написано об этом артисте-кудеснике, об этом очаровательном человеке. И все-таки мало! Я не претендую на то, что смогу написать новый полный портрет Владимира Николаевича. Да это и немыслимо: столько граней, столько светотеней, бликов, неожиданностей было в этом человеке-художнике… Но несколько новых черточек, может быть, и я прибавлю к его многочисленным литературным портретам.

Все в нем было своеобразно, необычно, даже фигура, даже псевдоним: у Давыдова не только театральная фамилия, но и имя — в действительности его звали Иваном Николаевичем Гореловым. Многие и многие хорошо знали его как артиста, но очень немногие знали его как Деда, как близкого, чудеснейшего человека.

Я видел Давыдова во многих ролях и по многу раз. Чудесно играл он в «Барышне с фиалками», еще лучше в «Месяце в деревне», еще лучше… Да он все играл лучше! Но непревзойденным, феноменальным он был в роли Расплюева в «Свадьбе Кречинского» А. В. Сухово-Кобылина.

Кречинских я видел блестящих. Когда играл Юрий Михайлович Юрьев или Юрий Васильевич Корвин-Круковский, на сцене был прирожденный барин, подлинный аристократ, который без денег очень быстро терял и свое барство и свой прирожденный аристократизм и превращался в ординарного жулика. Яркие, сочные образы. И, не будь на сцене Давыдова, центром спектакля был бы Кречинский. Но Давыдов…

Первый выход. Дверь на заднем плане распахивается, и быстрыми шагами входит Расплюев. Деловитый и жалкий, наглый и робкий, смешной и страдающий от побоев. По авторской ремарке Расплюев «идет прямо к авансцене».

И, оправдывая эту ремарку, Давыдов как бы не замечает лакея Федора, вопросов его не слышит, — он разговаривает со зрителями. И вам кажется, что про свои несчастья он рассказывает вашему соседу, вам.

Он произносит трагические слова: «Злой, страшный бред!.. Жизнь…» Казалось бы, это должно вас растрогать: жалкий человек говорит жалкие слова, но что-то неуловимое в тоне, в движениях Расплюева говорило вам, заставляло предчувствовать, что судьба этого человека, положения, в которые он будет попадать, не трагичны, а комичны…

И вот Давыдов поворачивается спиной к зрителям, и зал радостно хохочет. Теперь уж сомнений нет — Владимир Николаевич сегодня комик: у него на спине, у самого воротника, почти отпечатался след руки, которая, очевидно, записывала что-то мелом, перед тем как схватила его за шиворот…

Никаких ухищрений, никаких комикований! Но мы предчувствовали, предвкушали чудесное давыдовское веселье и рады, что не обманулись!

Не случайно я написал «почти отпечатался». Через несколько лет пришлось мне увидеть «Свадьбу Кречинского» на той же Александринской сцене. Расплюева играл очень хороший актер, и у него тоже на спине был традиционный отпечаток руки, но не почти, а по-цирковому отчетливо вырисованный, как бы нашитый. И было не смешно, а чуть-чуть неловко, не было давыдовского «почти». Актер боялся, что не дойдет, он забыл: что смешно в цирке, слишком жирно для театра, точно так же, как смешное в театре сплошь и рядом бледно для цирка.

Но вот идет сцена бокса. Какое нелепое сочетание этой большой, грузной фигуры с чисто детским непониманием жизни! Этот трутень наивно ищет у вас сочувствия (он опять разговаривает с вами через рампу): колотят его «с ранней зари до позднего вечера». И такова сила обаяния давыдовского, что вы, презирая шулера Расплюева, любите его! А может быть, это вы как бы сквозь Расплюева любите Давыдова?

А когда Кречинский, издеваясь над ним, делает вид, что украл бриллиант и надо бежать, Давыдов — Расплюев ни на секунду не теряется: что ж, украл — это в порядке вещей, но раз украл — беги, и это тоже естественно: «Бежать?!! Что ж? Я готов бежать…»

Тут у Давыдова был технический, до миллиметра выверенный сценический прием. (Не обрушивайтесь на меня! Это его, давыдовское выражение, честное слово.) В течение одной минуты он четыре раза переходил из одного настроения в другое.

После «бежать» равнодушие сменяется жадностью: «Федор! бери, захватывай, что можно. Живо!» И через мгновение — ужас, отчаяние, вопль утопающего: «Стойте! Что вы? Михайло Васильич!..» Но дверь перед ним закрылась. Выхода нет. «Как?! Да это… это, стало, разбой!..» — И наступает полное оцепенение.

А дальше — знаменитый монолог о детях: «Ведь у меня гнездо есть; я туда ведь пищу таскаю». Конечно, когда человек говорит о голодных детях, тут не до смеха. Но и в этот момент Давыдов, тончайший актер, умевший «поверять гармонию алгеброй», не доводил переживаний Расплюева до трагедии, а оставался в рамках сентиментальности.

— Почему ты так, Дед? — спросил я его как-то после спектакля. (Давыдова называли Дедом за глаза все русские артисты, а в глаза — многочисленные друзья и приятели, и на «ты» он переходил легко и незаметно.)

— А нужно ли, — ответил Дед, — вызывать у зрителей большое сочувствие к «трагедии» этого человека сейчас же после его фразы: «пиковый король в дворяне жаловал» — и за минуту перед тем, как он сознается, что едва «устоял» от «позыва» украсть бриллиант у самого Кречинского?

И вот наступает кульминационный в трактовке Давыдова момент характеристики Расплюева: сцена с деньгами. Этот жалкий шулеришко, этот жулик мелкого масштаба преклоняется перед крупным авантюристом — «Наполеоном мошенничества» — Кречинским. Он уважает его за то, что Кречинский — «вор-человек». И опять, как всегда в моменты высшего душевного подъема, Расплюев — Давыдов обращается к публике: вздыхает, всхлипывает от полноты чувств и перестает владеть собой; он мечется от Кречинского к деньгам, от денег — к Федору и от Федора — опять к деньгам. Экстаз, обожествление денег — вот что играет Давыдов. Он не считает, а «разбирает» деньги — сказано в ремарке Сухово-Кобылина; и Владимир Николаевич именно разбирает: он играет бумажками-деньгами, он наслаждается, он ласкает их, улыбки — умильная, уважительная, заботливая, даже сладострастная — сменяются одна другой. Да, это уж не жадность, это именно обожествление денег. Это мерзко и… невероятно, гомерически смешно!

В третьем акте роль Расплюева написана Сухово-Кобылиным в ультракомедийных, даже водевильных тонах, и самая внешность у него должна быть водевильной, фарсовой:

«К р е ч и н с к и й. Постой… исправно ли ты принарядился?

Р а с п л ю е в. А я, Михайло Васильич, из Троицкого завернул к французу, завился — а-ла мужик… Вот извольте видеть, перчатки — полтора целковых дал… белые, белые, что есть белые… А теперь вот в ваш фрак нарядился…»

Все это на фигуре Владимира Николаевича, и без того мешковатой, выглядело необыкновенно комично; чужой, не по росту, фрак, барашком завитая голова и огромные нитяные белые перчатки, которые он все время тщетно подтягивал — пальцы сползали.

Дальше Расплюев рассказывает Федору, как Кречинский обманул ростовщика, заложив простой камень вместо бриллианта. И тут Давыдов — Расплюев распоясывается: он не рассказывает, он играет в лицах сцену «оболванивания ростовщика». Изображая Бека, он как бы бегает из комнаты в комнату, он протягивает деньги и как бы вырывает их обратно; в репликах Кречинского он барственно-пренебрежителен… И вдруг — обрыв… пауза… Давыдов застывает. Фигура неподвижна, руки как бы обороняются от возникшей мысли — не оболванит ли и его этот обер-жулик Кречинский? Рот его искривлен, глаза сужены: «А? Федор?.. Он мне двести тысяч обещал».

«Ф е д о р. Когда обещал, так хорошо. Хохлы говорят: обещал пан кожух дать, так и слово его тепле».

Но Давыдов отталкивает эту насмешку Федора: он и сам в глубине души не верит мошеннику Кречинскому, а Федор усиливает его тревогу.

«Что-о-о?..» — растерянно бормочет, почти скулит Расплюев, он как бы просит Федора взять свои слова обратно: «Откуда ты сыскал эту поговорку? Обещал, разумеется, обещал».

Входит Кречинский. Он отлично пообедал, он шутит, и Расплюев тоже расцветает. Воспоминания о прежней сытой и веселой жизни пробуждаются в нем.

Ах, как тонко рисовал Владимир Николаевич в маленьком моноложке психологию этого приживалы! Он переживал, смаковал блюда, захлебывался от восторга и демонстрировал свое хамское поведение в ресторане:

«Вхожу этак, знаете, сел посреди дивана… давай ухи; расстегаев, говорю, два; поросенка в его неприкосновенности! Себе-то не верю: я, мол, или не я?.. Подали уху единственную: янтари этак так и разгуливают…»

Ну, а рассказать о сцене между Муромским и Расплюевым — Давыдовым нельзя, невозможно. Сцену эту, написанную на грани шаржа, когда Расплюев нагло лжет в глаза Муромскому, не стесняясь, открыто: «фыркает в чашку», «хохочет», получает удовольствие от того, что «земля хлеба не дает», — сцену эту почти всегда так и играют — комикуют.

Не-ет! Давыдов был важен, солиден, богат, хозяйствен, даже покровительствен, и только его «а парте», реплики для себя, были наполнены юмором, радостью от того, что и он умеет «оболванить» человека. В первых репликах он еще робок, он еще не нашел нужного тона, он почти выдает себя. Но точный в своем мастерстве Давыдов и тут шел по автору. После реплики: «Ах, была — не была» — он уже находит и тон, и слова, и лжет вдохновенно, радостно, смеется, хохочет, а к концу даже учит уму-разуму не только Муромского, но и всю английскую нацию, и это звучит вполне естественно: такой солидный и, очевидно, образованный человек!

Один недостаток был в этой сцене: зрители так хохотали, что некоторые реплики пропадали, несмотря на старания актеров выдерживать паузы.

Но вот все раскрылось, сорвалось. На сцене паника. Кречинский уничтожен, все взволнованы, и зритель тоже. Настроение трагическое. Чем все кончится? Но автор… Недаром это комедия! Автор не боится прервать драматизм момента комическим элементом. И Давыдов (как всегда, по автору, вслед за автором) опять — почти буффонный комик.

«П о л и ц е й с к и й  ч и н о в н и к (Расплюеву). Ваше имя и фамилия?

Р а с п л ю е в (совершенно потерявшись). М… и… хайло Ва… ч…а?»

Он умоляюще смотрит на Кречинского, но встречает холодный, жесткий взгляд и беспомощно лепечет: «Я… у… у… ме… ня… нет фамилии… я так… без фамилии».

Так «совершенно потеряться», как терялся Давыдов, нельзя! Владимир Николаевич превращался в бескостный мешок… Язык заполнял весь рот… Разум, воля, руки, ноги — все отказывалось служить, все было парализовано… После первого бормотания Кречинский смотрит ему в глаза, словно говоря: от меня помощи не жди и молчи! И, убедившись в этом окончательно, Давыдов — Расплюев пускается на последнюю хитрость погибающего: Владимир Николаевич делал шаг к полицейскому чиновнику и так наивно, с такой беспредельной убедительностью, не понимая, как можно не поверить ему, говорил: «Да помилуйте, когда я без фамилии», — как будто это обыкновенная вещь — разгуливать по свету без фамилии!

Опять взрыв хохота, затихающего и вновь взрывающегося, — играть нельзя, но и ждать нельзя… К счастью, по пьесе «полицейский чиновник отходит к другой группе и говорит тихо с Муромским», а Бек кричит без конца одни и те же слова. Наконец тишина водворяется. Давыдов стоит, сложа руки на животе с таким видом, будто и он и Расплюев тут ни при чем: Расплюев не крал, а Давыдов не заставлял публику корчиться от смеха.

И вот пьеса благополучно окончилась. Но у вешалки никого нет. Еще долго-долго — уже люстру погасили, уже актеры разгримировываются у себя в уборных — Дед все еще раскланивается перед вопящими, хлопающими в ладоши, усталыми, но счастливыми зрителями.

Да, не многих артистов зритель любил такой большой, уважительной любовью, как Деда. И было за что…

* * *

14 января 1916 года мои гастроли в «Литейном театре» закончились. Прессу я имел в общем неплохую, за исключением рецензии в «Вечерних биржевых ведомостях», очень распространенной газете. В связи с этим хочется рассказать эпизод, характерный для тогдашних газетных нравов.

Прошел год. Я уже был своим человеком в петроградских театральных и писательских кругах. Жил у известного журналиста Владимира Александровича Азова, с которым подружился в первые же дни приезда в Петроград. Рядом, дверь в дверь, жил Аркадий Аверченко, очаровательный собеседник в своей компании, но угрюмый и молчаливый в незнакомом обществе. Бывали у нас Аркадий Бухов, Василий Регинин и другие сотрудники «Сатирикона», «Синего журнала», «Аргуса».

Как-то зашел разговор о театральных рецензиях, и я вспомнил, как меня обругали в «Вечерней биржевке». И тут один из присутствующих, впоследствии мой добрый приятель, журналист Василий Александрович Регинин, расхохотался и говорит:

— А ведь это я вас тогда! И вы сами виноваты!

— Как так? — спросил я.

— Не надо было быть наивным! Тут у нас все актеры, журналисты, критики — все друг с другом связаны: кто знакомством, кто дружбой, а кто и кое-чем покрепче, так что иной раз и хочешь обругать, а не станешь! А вы, дорогой, приехали и стали играть, этакий наивный барин — из поднебесья свалился! Надо было познакомиться, показаться в редакциях, рассказать о себе, и все было бы в порядке!..

Вот оно как тогда рецензии делались!

ГЛАВА 4

«PAVILLON DE PARIS»

В Петрограде, на Садовой улице, недалеко от Невского, был прелестный небольшой театр. На втором этаже. Белый с красным. Мрамор и бархат. (Может быть, теперь он принял иной облик, но я помню его таким.) Тогда он назывался «Pavillon de Paris»[6]. В программе всегда была одноактная пьеса (ее играли пять-шесть постоянных актеров этого театра и популярный гастролер) и концерт с участием первоклассных русских и заграничных артистов.

В декабре 1915 года пригласил меня для переговоров директор (читай — хозяин) «Pavillon de Paris» и предложил руководить и конферировать. Я в то время ежевечерне играл в «Литейном театре» и не мог прийти посмотреть спектакль, но меня сразу удивило название: почему «Pavillon» и почему «de Paris»? Я насторожился: мне до тех пор не приходилось иметь дело с эстрадой, да еще с заграничной. Оказалось, что среди французских певиц в «Pavillon de Paris» были и «шантановатые», но театр в общем был абсолютно приличным и по составу артистов и по репертуару.

Но я долго не давал ответа — очень хотелось в «Кривое зеркало»! Мне казалось, что и мои пьески, и мой юмор, мой мозг, душа моя — все это кривозеркальное! Насмешливое, даже саркастическое, культурное, требовательное, столичное — мое! Мне нужен этот театр, и… я ему нужен. И я попытался через знакомых… Увы, безуспешно. А. Р. Кугель не отказал, но и не позвал, а так, по-петербургски уклонился.

Огорчился я очень и пошел в «Pavillon de Paris»…

Но как фокусничает иногда судьба! «Кривое зеркало» в 1918 году «разбилось», перестало существовать, и когда, в двадцать втором, кажется, Кугель попробовал склеить его, получилось не то: и состав актеров слабоватый и, главное, другое надо было высмеивать и другое привечать, а другой убежденности не было… Зимой 1923/24 года Александр Рафаилович приехал в Москву, пришел ко мне домой и предложил слить «Кривое зеркало» с «Кривым Джимми». Тут уж я отказался. Нет, не мстил я, не сводил счеты — очень уж разные у нас были театры, и при всем огромном уважении к Кугелю я вынужден был отказаться, да, впрочем, он и сам понимал (так мне казалось), что задумал это так, для очистки совести, — мол, все сделал, что мог, чтобы оживить, но…

Приняв предложение директора «Pavillon de Paris», я поставил условием проведение разных реформ: русификацию театра, небольшое осерьезнивание его. Предложил и расфранцузить название: долой «Pavillon» и никаких «de Paris»!

Хозяин замахал руками: «Меняйте артистов, репертуар, сольные номера, пьесы, декорации, но не название — поздно! Публика знает и любит «Pavillon de Paris»!»

И через некоторое время я начал работать там. Основным в моей работе был конферанс. Вести театр сначала некуда было: пьеску ставил не всегда я сам, а приглашал режиссера, заграничные номера через агентство выписывал хозяин. Но мало-помалу физиономия театра изменилась. Все меньше становилось «шантановатых» номеров. Да и по справедливости надо сказать, что иные нынешние зарубежные исполнители и исполнительницы, которым порой подражают наши певцы и певицы, ничуть не скромнее своих предков из «Pavillon de Paris»!

Певицы делились тогда у французов на три жанра: cantatrice — это певица как таковая, diseuse à voix — не певица, а исполнительница, но с голосом, и просто diseuse — это исполнительница, у которой голоса для пения нет, но есть большая выразительность. Была еще разновидность — chanteuse — у этих не было ничего, кроме манерничанья, фривольности, пикантности, эротичности; этих у нас в России называли просто шансонетками.

К нам в театр приезжали из Парижа представительницы жанра diseuse à voix. Не помню их фамилий, но это были прекрасные актрисы. Исполняли они лирические и комические песенки и главным образом, уступая духу времени, военные патриотические песни. В памяти у меня остались обрывки многих из них. Вот, например, куплет из очень популярной тогда традиционной для французов песни о солдате и маркитантке:

La Madelon pour nous n’est pas sévère —

Quand on lui prend la taille, le menton,

Elle rit, c’est tout l’mal qu’elle sait faire,

Madelon, Madelon, Madelon!

Я тогда же перевел ее и перед исполнением читал публике русский текст:

Коль Маделон обнять иль ущипнуть,

Она смеется — ей какой урон?!

И на нас не сердится ничуть

Маделон, Маделон, Маделон!

А дизеры — мужчины! У этих не было и намека на голос, но какое мастерство! Все у них весело, легко, музыкально и остроумно. Француз Каржоль появлялся на сцене в измятой красновато-розовой солдатской форме: штаны-галифе, мундир и кепи. Нос картошкой, плутовская усмешка — это был французский Швейк! Но песни он пел отнюдь не добродушные: быт, злой, грубый, тяжелый солдатский быт рисовал он, иронически воспевая его:

Пусть даже мясо — как булыжник,

Переварит все солдат!..

И вдруг «на бис» — нечто невообразимо неприличное про канарейку в клетке…

Еще один француз — Мильтон. Позже он приезжал и в Москву. Маленький, толстенький, упругий, как мячик, он смешил одним своим появлением на сцене. Коронным номером его были квазиимитации. Он пел какие-то коротенькие куплеты, почти набор слов, и прелесть была в том, что между куплетами он показывал портреты разных артистов, политических деятелей, писателей, художников — и все это при помощи… носового платка! Вот он спел куплетик, затем приложил к голове платок наподобие треуголки и наивно-радостно говорит:

— Наполеон!

И сейчас же спрашивает:

— Pas bon? (Разве не хорошо?)

Затем очередной куплет — и платок изображает глубокое декольте, Мильтон кричит:

— Саррра Берррнаррр!

И огорчается:

— Pas bon? (Неужели и это не хорошо?)

Потом Мильтон хитро смотрит на меня (я стою у кулисы), делает из платка длинную бороду и, приложив ее к подбородку, восторженно кричит:

— Алексеефффф!

И тут же сам орет, смеясь:

— Pas bon! Нет корошо! Нет корошо!!!

И начинает танцевать эксцентрический танец. Успех он имел огромный, бисировал без конца.

Однажды произошел такой случай. После трех или четырех его бисов какая-то тонная дама с девочкой-подростком решила уйти. Сидели они в третьем ряду, и мамаша, не считая нужным церемониться с артистом, прошла с девочкой по проходу между сценой и первым рядом в то время, когда Мильтон начал новую песню. Мильтон обозлился, и когда они поравнялись с ним, он, продолжая петь, пошел вдоль рампы за ними, смешно имитируя походку девочки. Зал захохотал и зааплодировал, а девочка от смущения упала в обморок.

Мамаша устремилась в администраторскую и потребовала, чтобы дирекция выгнала «этого невоспитанного артиста», но тут ворвался Мильтон с женой, и они стали со всем своим французским темпераментом доказывать, что плохо воспитана она, дама, а не он: во время пения шла, да еще перед самой сценой! Что тут было! Дама и Мильтон кричали друг на друга по-французски, жена Мильтона вопила по-русски:

— Свиство! Нет можно мешайт! Свиство!

Девочка ревела, а зрители, набившиеся в контору, разделились на два лагеря и орали на двух языках, а я в уголочке умирал от смеха… Мильтона мы, конечно, в обиду не дали.

«Импортными» номерами, как я уже говорил, заведовал директор, я же стал приглашать лучшие русские концертные номера и артистов петроградских театров. Приезжали к нам и москвичи.

Блестящая характерная танцовщица Эльза Крюгер. Из ее танцев запомнился мне «Танец амазонки», галоп, в котором у артистки забавно сочетались два образа.

Вот перед вами элегантная амазонка с хлыстиком, как бы верхом на дрессированной лошадке, а вот она уже эта самая норовистая лошадка!

Были у нас в репертуаре и детские рассказы. Читал их большой мужчина во фраке, Лопухов. Он делал то же, что теперь делает Рина Зеленая. Принимали его хорошо, аплодировали, как аплодировали и Нине Дулькевич, одной из лучших исполнительниц детских рассказов и цыганских романсов.

Если я упомянул эти имена рядом с именем Рины Зеленой, это отнюдь не значит, что поставил между ними знак равенства. О нет! Не желая говорить Рине Васильевне комплиментов, должен все же сказать, что, с моей точки зрения, она в этом жанре единственная не «исполнительница», не имитатор, а актриса в лучшем смысле этого слова.

Она любит детей. Острым глазом, чутким ухом, настороженным вниманием проникает она в душу ребенка и трогательно, весело (а не просто смешно), без дешевого сантимента и без грубого нажима пленительно рассказывает о детях устами детей.

Секрет этой пленительности, мне кажется (кроме, конечно, главного: мастерства исполнения и остроумия текста), не только в личной субъективной обаятельности Рины Зеленой, но и в том, что объекты рассказов — дети — у нее всегда очаровательны, всегда симпатичны в своей наивности. Рина Зеленая смеется вместе с детьми, остальные «исполнители» смеются над детьми… У Рины Зеленой они наивны, у других — глупы, а что может быть пошлее, чем опошлять ребенка?..

Кстати, об опошлении и оглуплении жанра.

В эти же годы впервые, если не ошибаюсь, у нас в театре артистка Мириманова выходила на сцену в крестьянском платье и пела частушки, записанные в деревнях. Она имела оглушительный успех, и сразу же появились подражательницы и подражатели. Привлекал в этом номере публику подлинный народный юмор — острый, хлесткий, умный. Но, как часто бывает, когда артисты теряют чувство меры и идут на поводу у вкусов и требований невзыскательного зрителя, мало-помалу у подражателей народность, подлинность уступили место выдумке, пошлости и дешевке. Зачем ездить по деревням и собирать частушки, рассуждали «частушечники», когда их может написать любой сочинитель шансонеток, и не «на улыбку», а «на хохот»?!

И петь стали явные несуразности. Чем бессмысленнее, чем анекдотичнее, а иногда и порнографичнее было четверостишие, чем большим издевательством над народным здравым смыслом была частушка, тем громче образованные и необразованные мещане смеялись и над ней и над русским мужиком, якобы сочинившим ее. И чего только не выдумывали, что только не распевали, с танцами и без оных!

От частушечников не отставали и куплетисты. Темы — так называемая злоба дня и порнография. Ведь задачей зрелищ было отвлечь от политики. Поэтому «злобой» служили дырки в мостовой, гласные (члены городской думы), спящие на заседаниях, злые тещи и, конечно, пьяницы. Но самый примитивный юмор был в порнографии. И тут уж удержу не знали: чем прозрачнее были намеки, тем больше успех. Куплетисты появлялись под самыми разнообразными личинами: босяков, барабанщиков, джентльменов, чистильщиков сапог и тех, кого мы когда-то называли «национальными меньшинствами», а тогда их звали инородцами. Этих «инородцев», выходивших на сцену в карикатурных национальных костюмах и гримах, старательно унижали, оглупляли, опошляли… И все это называлось эстрадой.

* * *

Познакомился я в одном артистическом доме с молодой актрисой Марией Семеновной Марадудиной, игравшей раньше в театре В. Ф. Комиссаржевской. После веселого товарищеского ужина мы все что-то пели, рассказывали друг для друга. И она прочла два рассказа Н. А. Тэффи. Я сейчас же предложил ей читать у нас в театре… Она смутилась.

— Играть — да, пожалуйста, но читать?.. Я никогда не читала со сцены.

Но я уговорил ее, и Марадудина выступила с большим успехом. После этого ее друзья Аркадий Тимофеевич Аверченко и Надежда Александровна Тэффи часто писали рассказы для ее выступлений у нас. Потом я уговорил ее попробовать себя в конферансе, и Мария Семеновна стала первой женщиной-конферансье. Концерты она вела умно, тонко и весело, но продолжала выступать и как рассказчица.

Как-то Марадудина поехала на совместные гастроли с Изой Кремер. В Одессе Мария Семеновна читала рассказ «Как одесситы слушают Изу Кремер». Там был такой разговор:

«— Скажите, — спросила одна дама другую, — как вам понравился концерт?

— Не особенно.

— Но почему? У Кремер прекрасный голос и очень выразительные руки!

— Ну и что? Отнимите у нее голос и руки, ничего не останется!»

Экспансивные одесситы прекрасно принимали и этот рассказ и конферанс Марадудиной. Но тогда, в 1916—1917 годах, успех и любовь зрителей давались ей труднее, чем мужчинам-конферансье. Скептикам-мещанам она не нравилась. Их раздражал «панибратский тон» — самое ценное качество артистки: простой разговорный язык в сочетании с отточенной литературной фразой. «Чего она разговаривает, как дома с мужем, да еще улыбается… И вообще некрасиво! Женщина — и вдруг конферансье». А скептики-пессимисты ворчали: «Это ненадолго, кто-нибудь скажет ей что-нибудь… такое, и она уйдет». А она не уходила. И, улыбаясь как женщина, отвечала на реплики… как мужчина!

В памяти у меня остались два ее броских ответа. Какой-то сомнительного вкуса джентльмен при первом же выходе артистки, не дав ей сказать ни слова, громко заявил: «Мадемуазель Марадудина, вы сегодня очень интересны!» «Спасибо, я с утра старалась», — ответила Мария Семеновна.

И второй случай. В партере сидел явно нетрезвый человек и приставал к Марии Семеновне с глупыми репликами. После того как на сцене кто-то спел песню на французском языке, он, с трудом ворочая языком, заявил певице претензию:

— Чевой-то вы по-французски? Мы же тут не понимаем!

Мария Семеновна тотчас появилась на сцене и ответила:

— Ну, вам-то беспокоиться нечего.

— Почему это мне нечего?

— Помните, у Достоевского в «Селе Степанчикове» толстяк Бахчеев говорит: «А по-моему, графин водки выпил — вот и заговорил на всех языках». Так вот вы сегодня, вероятно, даже на полинезийском заговорить можете!

Взрыв аплодисментов.

Позже и Москва познакомилась с Марией Семеновной Марадудиной и охотно ее слушала.

* * *

Так мало-помалу несколько изменилась физиономия театра, но только несколько. А я хотел, я обязан был не частично изменить, а все заменить, все: артистов, репертуар… зрителя. Но как? Где этот рычаг?

И вот, набравшись храбрости, я воспользовался своим знакомством с Владимиром Николаевичем Давыдовым и поехал к нему с официальным предложением играть у нас в театре старинные водевили. Владимир Николаевич согласился. И рычаг был найден. Какие могут быть полушантанные или даже четвертьшантанные артисты рядом с Давыдовым! И широко раскрылись наши двери для лучших артистов петроградских театров.

В течение всего сезона я имел несравненное удовольствие наблюдать Владимира Николаевича на репетициях, а во время спектаклей из-за кулис смотреть и слушать его игру. Ах, какое это удовольствие! Простой-простой человек и великий-великий артист…

Была ли у Давыдова какая-либо систематизированная система? Нет! Но у него были осознанные и неосознанные принципы, правила работы и игры, от которых он никогда не отступал. Когда же его просили рассказать о них, он улыбался по-дедовски ехидно и говорил: «Как играть? А вы разве не знаете? Хорошо играть надо!»

Правила работы у него были те, что выработали на русской сцене ее корифеи. Представить себе Давыдова опаздывающим на спектакль или на репетицию невозможно, точно так же как он не позволял себе появляться на спектакле без абсолютного знания роли.

Принципы игры? О том, что Давыдов был ярким представителем реалистической школы, много написано, и в этих воспоминаниях я не хочу повторять уже сказанного. Но если натурализм в театре ему претил, то формализм и формалистов в театре он ненавидел яростно, злобно.

Не признавал он и сухого педантизма. При абсолютном знании роли и при точности общего ее рисунка Владимир Николаевич позволял себе в водевилях и отсебятины словесные и вольности мизансценные, но отнюдь не потому, что он считал этот вид сценического искусства низким. Нет, только потому, что он знал, верил, чувствовал: жанр позволяет, требует, чтобы и пьеса и актер с каждым спектаклем (а не только с каждой репетицией) расцветали, где-то менялись, в чем-то улучшались!!! (Три восклицательных знака в назидание тем режиссерам, которые на словах верят в это, а на деле держат актеров в шорах; ведут на вожжах актерскую фантазию, подменяя ее своей, часто бедной фантазией, на основании якобы непогрешимого знания системы Станиславского.)

Однажды я был чем-то занят и пришел за кулисы к середине водевиля. Владимир Николаевич увидел меня, пододвинулся к самой кулисе и шепнул:

— Смотри, что сейчас будет!

И стал он называть своего партнера через каждые несколько фраз другим именем; если, скажем, того звали Воробьев, то тут посыпались Пташкины, Соловейчиковы, Воронковы, Журавлихины.

Прием не новый, но всякий раз, когда партнер поправлял Давыдова, он просил прощения, но так просил, что и публика хохотала и актеры еле сдерживались.

Я был потрясен этим калейдоскопом интонаций, а следовательно, чувств, ими выражаемых… Он и смущался из-за своей ошибки, и не понимал ее, и смеялся над ней, и огорчался, и обижался, что его поправляли, и все это с хотя и спрятанной, но очень ощутимой издевкой над собеседником. Значит, делал он это не из желания побаловаться, рассмешить нас; он показал нам, актерам, смену эмоций, тут же придуманных и тут же пережитых.

Назавтра шел этот же водевиль, и… ничего подобного уже не было, но, может быть, возникло другое новое. И это новое никогда не приходило от скуки, от желания развлечь себя и партнеров по сцене и не было самоцелью. Нет, все и всегда Давыдов подчинял основной идее пьесы и роли — тому, что теперь называют сверхзадачей.

Режиссером этих спектаклей был я, но вы, конечно, понимаете, что с Владимиром Николаевичем Давыдовым застольной работы я не проводил! Когда предварительная проработка пьесы и ролей с остальными актерами была уже совсем готова, являлся Давыдов и все поворачивал по-своему. Это было так естественно, и делал он это с таким тактом и юмором, что все мы, молодые и старые, опытные и неопытные, учились, жадно запоминали, и казалось, что играть так, как он, совсем-совсем легко!

Выше я привел слова Владимира Николаевича о том, почему не нужно вызывать у зрителей большое сочувствие к Расплюеву. Но я вспоминаю, как он умел вызвать слезу, растрогать зрителя, когда полагал, что это можно и нужно.

Играл он у нас водевиль И. Чернышева «Жених из долгового отделения». Старый отставной чиновник Максим Кузьмич Ладыжкин по характеристике автора «очень смирный и тихий человек, говорит не бойко, движения связанны».

Первый его выход: хозяин квартиры «ведет Ладыжкина за руку». Он недавно выкупил обнищавшего Ладыжкина из долгового отделения тюрьмы, с тем чтобы женить его на богатой вдове и вдвойне вернуть затраченные на выкуп деньги.

В течение всего водевиля Ладыжкин попадает в нелепые положения: он смешно колеблется — жениться ли на богатой вдове; смешно просит у нее руки, думая, что для себя, а на самом деле для другого; вызывает взрывы смеха, когда, ослепленный самодовольством, принимает поздравления.

Почти сорок минут Владимир Николаевич смешит публику. И когда зритель, уже не разбирая почему, смеется над любым его словом, поворотом, жестом и до конца водевиля остаются три-четыре минуты, план женитьбы срывается самым унизительным для Ладыжкина образом. Значит, деньги, затраченные на его выкуп из тюрьмы, пропали, и разъяренный хозяин набрасывается на Ладыжкина, засыпает его самыми оскорбительными вопросами. Но тот отвечает на них только: «Не знаю».

Пять раз шелестит Давыдов, почти не разжимая губ, это «не знаю», и зрительный зал, только что громыхавший от смеха, плачет… Белые платки реют в воздухе, пока «Ладыжкин один стоит без движения»… «Затем — прощайте», — говорит Ладыжкин в зал и, как сказано в пьесе, «кланяется и тихо уходит».

Тихо и в зале. Долго еще тихо… Что же это было? Водевиль? Или «Униженные и оскорбленные»?

* * *

Молодежь наша читала во многих театральных воспоминаниях про бенефисы. Были они, эти бенефисы, очень различными. Полный бенефис — это когда билеты продавались по повышенной расценке и бенефициант получал весь сбор. Такой бенефис мог выговорить себе артист, который диктовал антрепренеру условия, имя которого делало сборы. Полубенефис — бенефициант получал половину сбора. Включить в договор такой бенефис тоже было делом не легким. Бенефис верхушки: бенефициант получал только разницу между обычной и повышенной расценкой билетов. При полном сборе и это давало приличную сумму. И, наконец, бенефис номинальный. На афише возвещался бенефис такого-то, но поднимались цены или не поднимались, бенефициант не получал ничего. Такие бенефисы делались для поправки дел кассовых: все-таки народ заинтересовывался, поклонники приходили, и сбор бывал повыше обычного.

Но был у бенефицианта (особенно у бенефициантки) и свой расчет: на подарки, подношения от публики. Среди букетов, вышитых подушек, галстуков и венков нет-нет да и мелькнет что-нибудь ценное: брошечка от «группы почитателей», чайный сервиз от «любителей святого искусства» или серебряный портсигар восемьдесят четвертой пробы от «местной интеллигенции» — все именно с такими надписями. Ну — и это самое главное — в такой день бенефициант чувствовал себя именинником, он волновался, принимал поздравления и пожелания, мирился и целовался с вечными врагами, а после спектакля он угощал товарищей, или они его.

Так вот, был у меня в июле 1916 года бенефис. Полный. Владимир Николаевич играл в этот вечер старого чиновника в очередном старинном водевиле, а затем шла моя одноактная пьеса «Сплошной скандал, или Неразбериха в одном действии» (позже мы много раз играли ее в Москве, в театре «Кривой Джимми»).

Перед началом пьесы я объяснял зрителям, что всю жизнь мечтал о героике на сцене — и писать и играть мне хотелось трагедии, но — увы! — мне в этом жанре не везло…

После вступительного слова раздвигался занавес и шла «испанская трагедия». Муж и жена в черных бархатных костюмах, в пудреных париках разыгрывали драму в стихах. Они ненавидели друг друга. Он подозревал ее в изменах, и она в припадке ненависти и злобы открывала ему, что из троих детей только один ребенок от него, остальные — от любовников. Среди прочих ужасов зритель узнавал, что один сын пропал — он был вором, дочь покрыла их седины позором, и дома остался только один сын.

Играли все это нагромождение ужасов на полном серьезе, но довести пьесу до конца не удавалось, каждую минуту что-нибудь случалось; например, когда муж вспоминал в элегических тонах, как лепетал их первый сын-малютка, в партере начинал плакать грудной ребенок.

Перед началом спектакля я предупреждал публику, что остаюсь на сцене: мне надо следить за ходом действия, за игрой актеров; и между павильоном и кулисой был оставлен промежуток, в котором стояли стул и стол с графином — для меня. И когда ребенок начинал плакать, я смущался, спускался в зал, и между мною и матерью происходил скандал, и она уходила вместе с кормилицей и плачущим младенцем.

В момент наивысшего драматического напряжения, когда муж гнался за женой, чтобы убить ее, он «нечаянно» опрокидывал лампу, и зал и сцена погружались в кромешную тьму, в которой актеры переругивались шепотом, пока не раздавался радостный крик монтера: «Есть! Включил!» Свет вспыхивал, и муж бросал жену на колени перед огромным портретом со словами:

Ну, прахом дедушки клянись,

Что ты меня не дразнишь ложью!

Жена отвечала:

Клянусь! О дед мой, заступись

И вымоли мне милость божью!

И тут раздавался голос из задних рядов партера:

— Послушайте, это же бабушка!

И действительно, портрет дедушки был на противоположной стене, куда актер и волочил свою партнершу. И опять вопил про дедушку.

Не буду рассказывать обо всех недоразумениях, кроме еще одного, из-за которого я затеял этот рассказ.

В своем вступительном слове я предупреждал зрителей, что роль пьяного сына играет непьющий актер, а поскольку такому человеку трудно проникнуться психологией пьяницы, я ему перед спектаклем дал рюмочку водки.

И вот наступает момент, когда на сцену входит мой подвыпивший актер. Он в камзоле, в коротких штанишках из голубого шелка (панталон-галан) и в пудреном парике. Начинается трагическая сцена (в который раз!): отец, не зная, его ли это сын, ищет в лице юноши свои черты, выпытывает у него, считает ли тот его своим отцом, но мой актер опьянел и лыка не вяжет. Он трижды пытается читать свои стихи и смешно перевирает их.

Я, несчастный автор, поддерживаю его и тихонько, злым шепотом подсказываю текст. И тогда сын срывает с головы парик и бросает его мне в лицо со словами: «Сам писал эти бессмысленные стихи, сам и читай» — и уходит через зал, жалуясь публике на меня. Положение безвыходное… Я вне себя. Бегу за кулисы, возвращаюсь и, едва переводя дыхание, докладываю зрителям:

— Чтобы хоть как-нибудь закончить пьесу, я попросил одного из свободных актеров дочитать по пьесе роль сына до конца.

И вот из-за кулис появляется громоздкая фигура. Это Владимир Николаевич Давыдов в русском чиновничьем мундире.

Лицо у него самое смущенное, какое только может быть, на голове кое-как напяленный белый парик, в руке — роль, другой он ищет по карманам очки; не найдя, нагибается к рампе и, вытянув руку, пытается читать роль. Но получается что-то еще более нелепое, бессвязное, чем у пьяного… И Дед со словами: «Что ж ты мне, батюшка, такое подсунул, что сам черт не разберет…» — безнадежно разводит руками, обращается к публике: «Простите, как-нибудь в другой раз…» — кланяется и уходит.

После этого трудно было овладеть вниманием зрительного зала; но так как опять пошли смешные недоразумения, пьеса благополучно закончилась, были аплодисменты, поздравления, букеты и прочее.

Надо сказать, что на эту «роль», на это выступление я никогда в жизни не позволил бы себе приглашать Давыдова, я и заикнуться об этом не посмел бы, но он смотрел репетицию, хохотал до слез и, увидав, что у актера это место получается не смешно, извинился перед ним и предложил:

— Алеша, дай-ка я это сыграю.

Я даже немножко испугался.

— Что ты, Дед…

Но он настоял — и играл.

И вот теперь я расскажу вам нечто интересное из жизни и обычаев старых актеров.

Когда бенефисный спектакль окончился, Дед пришел ко мне в комнату, поздравил меня, мы расцеловались, он пожал мне руку, и в руке что-то осталось. Ну, значит, Дед принес подарочек. Я поблагодарил, и он пошел разгримировываться и переодеваться.

Разжал кулак — сто пятьдесят рублей… Обидно мне стало… Стыдно. Как? Деньги? Мне? Что делать? Всякому другому я наговорил бы дерзостей. Но Дед… Тут не надерзишь.

Я зашел к нему в уборную.

— Еще раз спасибо, Владимир Николаевич, за ваше участие в моем бенефисе и в моей пьесе (сказал я елико возможно официальнее), это и так много больше, чем я смел рассчитывать, а подарок… Не нужно.

Положил деньги на стол и быстро вышел.

На следующий день, придя в театр, я не зашел к Деду поздороваться. И Магомет пошел к горе. В антракте является Дед. Сама невинность, само непонимание.

— Чевой-то ты вчера деньги подбросил?

— Владимир Николаевич, — сказал я, очень-очень волнуясь. — Я не нищий… Если вы хотели оказать мне внимание, могли купить что-нибудь, а вы…

— Постой-постой. Я и хотел купить тебе что-нибудь на память, да не успел, вот ты и купи что хочешь.

— Нет, Владимир Николаевич, если вы хотели сделать мне приятное, оказать мне эту честь, вы бы сами купили, а деньги…

— По-го-ди… — Дед рассвирепел. — Молод ты меня приличиям учить!

Я вышел из своей комнаты. Молчать я не мог, препираться с Давыдовым не смел, а терять с ним дружбу — ох как не хотел…

Кончился спектакль. Входит ко мне одна актриса и говорит:

— Владимир Николаевич просит вас зайти к нему.

Я не пошел. И назавтра не зашел к нему. Тогда он опять пришел ко мне, но уже с большой компанией наших актеров и общих знакомых.

— Вот я, старик, пришел к тебе, мальчишке. И давай так: пусть наши друзья рассудят, кто прав. Если они найдут, что ты, я при всех принесу тебе извинения, но если моя правда, тут уж я потребую таких извинений… Согласен?

— Согласен, — ответил я, но забеспокоился.

— Так вот, когда ты еще не родился, еще твои папа и мама не знали, что случится это несчастье, у меня уже были бенефисы. И был у нас такой обычай: если в день бенефиса в театре был гастролер, он обыкновенно отказывался от своего гонорара в пользу бенефицианта; если же он хотел оказать бенефицианту особую честь, выказать ему свое особое благорасположение, он брал эти деньги в кассе и лично относил их имениннику. Я в своей наивности хотел почествовать тебя. Но, что ж делать, невпопад… Прости уж старика.

Общее смущение… А так как Дед сыграл последние фразы на слезе, то какая-то актриса уже всхлипнула…

Я… Мне оставалось одно: я молча подошел и поцеловал у Деда руку. Он обнял меня и рассмеялся. Сразу все заговорили, зашумели, а я шепнул Деду: «А все-таки ты купи что-нибудь». И через два дня чудный Дед принес мне настольное гримировальное зеркало в серебряной раме с выгравированной надписью: «Дорогому другу А. Г. Алексееву от Деда, В. Н. Давыдова».

Сейчас я старше, чем был тогда Дед, я уже больше не гримируюсь, но зеркало стоит на почетном месте на письменном столе, над ним фотография, где мы сняты вдвоем, а еще выше в старинной раме большой портрет гениального артиста — Владимира Николаевича Давыдова.

* * *

Прошел сезон 1915/16 года. Летом я взял отпуск в театре и поехал в Кисловодск. Лечиться? Конечно, нет, я и теперь никогда не лечусь, а тогда мне было двадцать девять лет и принимать нарзанные ванны не от чего было; но все ехали в Кисловодск — и я поехал; все принимали ванны — и я принимал.

«Все»? Кто же эти «все»?

Мои «все» — это тот кружок артистов и писателей, которые по обычаю, или, проще, по привычке, или, еще проще, по стадному чувству в середине лета даже не спрашивали друг у друга: «Куда едете?» — а только: «Когда едете?» — так как почти само собой разумелось, что или сперва в Ессентуки, а потом в Кисловодск, или сразу в Кисловодск.

Но мои «все» — это малые «все», это мелочь, не делавшая погоды на курортах. Погоду делали те, кто мнил себя «обществом», те, кто называл себя «весь Петербург». Это богачи и высшее чиновничество, нет, даже не они, а их жены. Сами богачи и чиновники в Кисловодске не жили, а существовали, состояли при женах… Они утром с отвращением пили нарзан, днем тоскливо играли в преферанс, вечером слушали (не слушая) симфонический оркестр в курзале и с утра до вечера мечтали об отъезде домой, в Питер…

Но жены! Но «дамы»! Вот кто делал погоду — конечно, если была хорошая погода! Они утром из гостиничного номера (в три-четыре комнаты) спускались к чаю в белом закрытом платье с малым количеством бриллиантов, днем выходили к обеду в цветном полуоткрытом платье со средним количеством бриллиантов, а вечером к ужину — в темном платье. Нет, в темной юбке — лиф полностью или почти полностью отсутствовал, его компенсировали бриллианты, изумруды, жемчуга, белила и пудра.

Вот для этой демонстрации туалетов и драгоценностей и ездили «дамы» в Кисловодск, а потом в Ялту на бархатный сезон. Для этого в поезд грузили картонки, коробки, баулы, чемоданы, сундуки.

А лечиться? Лечиться в Кисловодск и Ялту ездили по большей части те, у кого едва хватало денег на лечение, те, кто жил не в гостиницах, а в частных комнатушках, часто по три-четыре человека в одной… Представители же «бомонда» на курорты лечиться не ездили и, конечно, не ездили отдыхать — отдыхать им не от чего было.

Стыдно сознаться, но за этим «бомондом» тянулись и мы. Собственно, не за ним: ни он нам, ни мы ему не нужны были, но… «весь Петроград» ездил.

По дороге в Кисловодск я заехал по делу на два-три дня в Киев. На Крещатике в «Интимном театре» некий Эрельбе организовал театр миниатюр и «горел», а значит, актерам не платил. Труппа у него была очень неплохая, но руководить ею было некому, а сам он до недавнего времени исполнял аттракцион в цирке: ездил на велосипеде внутри огромной корзины. Вот вам еще один культуртрегер тех времен!

Этот-то «корзинщик» поймал меня в театральном клубе и уговорил отложить Кисловодск на две недели, поставить и сыграть у него одну программу. Платил он много, но и работа была нелегкая. Неделю я по пять-шесть часов работал как режиссер, готовил программу с актерами. Потом в каждом спектакле в первом отделении конферировал, затем переодевался, гримировался быстро-быстро (антракт 10—12 минут) и играл водевиль. Потом опять во фрак — третье отделение, конферанс. А затем все повторялось — второй спектакль. Так с восьми часов до двенадцати без отдыха!

Еще один маленький эпизод этих же дней — специально для того, чтобы не ввести в заблуждение моих молодых читателей-актеров, если таковые будут. Читая рассказ о том, как я разговаривал с антрепренером-гардеробщиком в Одессе, можно решить, будто эти предприниматели были сахар-медовичи. Нет! С разными актерами и при разных обстоятельствах умели эти эрельбе разговаривать очень и очень по-разному.

Сижу я как-то днем в партере и веду репетицию. Рядом со мной — старый куплетист Зингерталь. Он пришел предложить Эрельбе свои услуги для следующей программы и попросил у меня разрешения посмотреть репетицию. Подходит ко мне помощник режиссера, и происходит такой разговор:

— Алексей Григорьевич, Эрельбе сказал, чтобы вы купили лампочку.

— Что? Какую лампочку?

— Вы вчера толкнули кронштейн и разбили электрическую лампочку. Так он говорит, чтобы вы купили новую. Он говорит…

— Скажите вашему этому, как его… Эрельбе, — ответил я весьма заносчивым тоном, — что если у него нет денег на лампу, пусть придет и попросит, я дам; но если вечером не будет лампы, я не буду гримироваться.

Помощник режиссера ретировался, а Зингерталь хотя и популярный исполнитель куплетов, но, как и все артисты эстрады того времени, полностью зависевший от хозяйчика, с удивлением посмотрел на меня.

— Ой, господин Алексеев, как вы с ними разговариваете! Зато как они с нами разговаривают! Он же не театральный человек. Ничего не понимает. Но кто палку взял, тот и капрал…

Он долго жал мне руку, и я чувствовал себя витязем в тигровой шкуре в масштабе театра миниатюр.

Сыграл я двадцать один спектакль — выходных тогда не было у артистов, играли ежедневно со дня открытия сезона по великий пост — и уехал в Петроград с приличной суммой в кармане, но без отдыха.

ГЛАВА 5

О ТЕХ, КТО УМЕЛ И КТО НЕ УМЕЛ ОБДЕЛЫВАТЬ ДЕЛИШКИ

Внимательно читающего эти строки должен поразить такой факт: пишет взрослый человек о своей жизни, о жизни окружающих. И в какие годы! Идет война… В стране и голодают, и холодают, и умирают, а они по Ялтам и Кисловодскам разъезжают и веселенькие пьесы разыгрывают. А о войне? О войне ни слова?!

Но ведь читатель, конечно, знает о разительной, огромной, чудовищной пропасти, которая лежала в то время между воюющими и тыловиками, и поэтому говорить общеизвестные вещи не стану, а расскажу о нескольких моментах и встречах.

Я был еще студентом, когда познакомился с коренастым, хитроглазым, веселым велосипедистом-чемпионом — Сергеем Исаевичем Уточкиным. В этот день он проиграл гонку (тогда не говорили «заезд», «встреча», говорили «гонка») какому-то неизвестному иностранцу-негру и… не переставая, смеялся!

— Сергей Исаевич, чему тут радоваться? Среднему мазиле проиграли. Сдавать начинаете… — сочувственно говорили поклонники, любители, те, кого теперь называют «болельщиками». А Уточкин, Ефимов и еще какие-то замасленные парни, свои люди на треке, хитро ухмылялись.

Вечером в ресторане Сергей Исаевич говорил нам:

— Фффот, сегодня этими руками я сделал мирового чемпиона, победителя Уточкина, а послезавтра я ему сопли утру! А пока что сбор будет полный: как же, Уточкин, фффот, запросил реванша!

И заливисто хохотал как мальчик.

Не думайте, товарищи спринтеры и стайеры, футболисты и метатели диска, чемпионы мотоцикла и велосипеда, что Уточкин был стяжателем или нечистоплотным спортсменом! Нет! Но если бы он побеждал всех подряд, азарт, интерес к соревнованиям — гонкам — ослабел бы, сборы упали бы, и нечем было бы платить тому же Уточкину, и велоспорт захирел бы… Советской власти еще не было! И некому было строить стадионы, оплачивать тренеров, судей, врачей, выдавать призы и премии. Вот почему Уточкин время от времени инсценировал свои поражения и сам, смеясь и заикаясь, рассказывал об этом «бизнесе»… в карман хозяйчика.

Знает ли молодежь наша, которую вовлекают в спорт, уговаривают, порой чуть ли не насильно заставляют заниматься физкультурой, что до революции слов «физическая культура» и «спорт» почти не было в обиходе? Говорили «гимнастика» и отводили для нее в школах один час в неделю, и от этого часа отлынивали кто как мог. Про тех, кто играл в теннис, говорили с издевкой: «Работает под англичанина». А обыватели Донской слободки в Москве подали митрополиту жалобу на непристойное поведение монахов, которые… «играют даже в футбол!».

Чтобы не очень сильно заикаться, Уточкин давал себе после каждых нескольких слов роздых на почему-то излюбленном «фффот». Сам остроумный человек, он любил и ценил острословие и у других. Встречался я с ним не часто, но он всегда подчеркивал свое внимание и симпатию ко мне.

Как-то зашел я в кафе в биллиардную. Вокруг стола, на котором играл Уточкин, большая толпа. Я постоял несколько минут и повернулся, чтобы уйти.

— Фффот, куда вы?

— И без меня, Сергей Исаевич, дышать нечем.

— Имейте в виду, Алексей Григорьевич, что мне, фффот, никогда не жалко того воздуха, который вы вытесняете.

Когда он вечером приходил в ресторан, то без четверти двенадцать знакомые вынимали часы из карманов (на руках их тогда еще не носили) и наблюдали: все — и посетители и официанты — знали, что к двенадцати Уточкин преклонит свою буйную головушку и тут же за столом на пятнадцать-двадцать минут крепко заснет. А потом хоть до утра!

Как-то летом в городском саду он подсел к моему столику перед эстрадой. Со мной была приятельница, красивая женщина и умница, и, конечно, Уточкин расцвел! Когда речь зашла о дамских модах, он, смеясь, вытащил из шляпы нашей дамы длинную шпильку:

— Н-ну для чего это выдумали? Чтобы нам, мужчинам, фффот, глаза выкалывать? Только на это и годится!

И проткнул этой шпилькой обе свои щеки, а на торчащие из щек концы повесил по две черешни…

— Сергей Исаевич, что вы делаете? — всполошилась дама. — Ведь больно!

— Мне не бывает больно, я, фффот, дубленый и весь, фффот, исколотый и избитый.

— Но вы бы хоть промыли… Бактерии разные — опасно…

— А меня бактерии не берут… Я, фффот, сам опасный, — шутил он с какой-то ребячьей улыбкой. И действительно, все его лицо и все тело были много раз зашиты и заштопаны.

Однажды мы приехали на трек, и Уточкин показывал нам первые попытки летать; нет, даже не летать, а взлетать. Делал он это так: к автомобилю толстым канатом было привязано что-то вроде крыльев, и, когда автомобиль разгонялся, его приподнимало над землей на несколько секунд, а затем он шлепался на землю, опять вздымался и опять шлепался.

Помню еще такой случай. Сидим мы весной на веранде кафе. Был впервые «День ромашки»: уличный сбор средств для борьбы с туберкулезом. Дамы и барышни «из общества» в шикарных весенних туалетах ходили по улицам с кружками и собирали пожертвования. Вокруг дам, конечно, порхали и увивались молодые люди из того же «высшего света». Участвовали в сборе и премьерши местных театров, но в общем смеха, шуток, комплиментов было гораздо больше, чем денег: ведь опускали в эти кружки пустяки, медь и серебро, редко-редко попадался рубль.

Надо сказать, Сергей Исаевич в денежном отношении был не то чтобы щедрым, а просто безалаберным человеком: есть деньги — летят без счета, нет — и не надо!

Были у него два брата — Алексей и Николай — такие же транжиры, как он. Отец их, очень состоятельный инженер, не то строитель, не то путеец, зная, что расточительство присуще всем троим сыновьям, составил свое завещание таким образом, чтобы они получали деньги частями, в течение многих лет. Но, увы, это только принесло доход ростовщикам, которым братья дружно запродавали свои грядущие доходы! Так что Сергей в этот день борьбы с туберкулезом был без копейки, кофе пил в кредит.

Вдруг подходит к столику Иза Кремер с кружкой. Тут мой Уточкин заметался. Не дать неловко, а дать нечего…

— Фффот, садитесь, Иза Яковлевна, отдохните… Чашечку кофе?

Иза присела. Во время разговора Уточкин под каким-то предлогом исчез и через минуточку вернулся. И когда певица потрясла кружкой и сказала: «Ну а ваши пожертвования, господа?» — я опустил несколько монет, а Уточкин небрежно, двумя пальцами вытащил из жилетного кармана двадцатипятирублевую ассигнацию, смял ее и затолкал в кружку жестом владетельного принца или по крайней мере обладателя нефтяного фонтана в Баку!

Приблизительно в это время братья Сергея Исаевича решили нажить капитал на его огромной популярности и открыли кинотеатр под вывеской «КИНО-УТОЧ-КИНО», но, так как тратить деньги они умели гораздо лучше, чем наживать, предприятие скоро прогорело…

Прошло несколько лет. Я не встречал Уточкина. За это время он успел познать всю горечь изобретательства и пионерства в царской России. Стал нюхать кокаин, расшибся в полете, был объектом глумления полуграмотных выскочек и знатных недоучек.

И вот в последних числах декабря 1915 года в Петрограде во время спектакля в «Литейном театре» приходит ко мне за кулисы Сергей Исаевич. Я в это время гримировался, и отвечать на его вопросы и реплики мне было трудно, но он в этом и не нуждался, говорил один. Речь его все убыстрялась, и жаловался он на интриги, на то, что все сговорились мешать ему, от мелких чиновников до царских приближенных…

— А вчера, — спешил договорить он, потому что помощник режиссера уже торопил меня на сцену, — вчера пришел ко мне в гостиницу великий князь для переговоров о полетах. Я еще спал. Спустил с постели грязные ноги и стал разговаривать. Сесть не предложил и вообще всячески выказывал ему свое неуважение…

По тому времени все это звучало абсолютно неправдоподобно. Но Уточкин никогда не врал и не хвастал. А через несколько дней все выяснилось.

Я встретил его на Невском. Он был еще более порывист, еще сильнее возбужден. Мысли догоняли и перегоняли одна другую. Вдруг он закричал, заулюлюкал и побежал вперед… Потом остановился, сел на извозчика… потер лоб рукой… соскочил… пошел обратно, мне навстречу, пристально, как-то подозрительно всмотрелся в меня, узнав, радостно улыбнулся и заговорил о моем спектакле.

Говорил спокойно, весело, иронично, но, когда я неосторожно спросил его о полетах, он без всякого перехода заспорил с кем-то, страстно, злобно, и забормотал, забормотал… Быстрей… быстрей… быстрей… И пошел-побежал вперед, смешался с толпой, исчез…

Страшно и больно мне стало: значит, довели, доконали его завистники, бюрократы, конкуренты, все те, с кем этот человек, рисковавший не раз жизнью, не умел разговаривать…

Еще одна жертва. Не дожил Сергей Исаевич до революции. Ему бы еще три года — и был бы он инструктором в Красной Армии, и пытливая советская молодежь заглядывала бы ему в глаза, училась бы у него настойчивости, бесстрашию и любви к молодой родине, молодой технике. А эти… эти ославили его неудачником, чудаком и рассказывали веселенькие историйки, как Уточкину мальчишки кричали: «Браво, рыжий!»…

Замечательный русский летчик принадлежал к тем людям, кто не умел и не хотел обделывать делишки.

А теперь позвольте рассказать об одном из тех, для кого в эти трудные для страны дни грязные делишки были привычным занятием, о грязной накипи, которая покрыла океан народных страданий и нищеты.

Под рождество, под Новый год, на пасху движение на улицах, елки, лихачи, роскошь в витринах гастрономических магазинов — все это было даже не как в довоенные годы, а гораздо оживленнее, богаче, шикарнее; нищих стало больше, но и новых богачей прибавилось. Денег у них было много, очень много. В клубах и игорных домах расплачивались нераспечатанными пачками двадцатипяти- и сторублевых бумажек. Откуда же это все? Воровали, спекулировали, давали и брали взятки.

Об одном из виртуозов этого «искусства» я и хочу рассказать. Жил я тогда на квартире у знакомой актрисы. Муж ее был изобретателем, но больше… комбинатором. Он изобрел спасательные пояса для военного флота. Выдумка была не очень мудреная. Резиновый спасательный круг должны были надевать под одежду все, кто служил на флоте. Круг этот был разделен перемычками на две равные части. В одной половине — сода, в другой — сухая кислота. Перемычки были картонные, и когда человек попадал в воду, они размокали, вода попадала внутрь, сода и кислота растворялись, соединялись; круг наполнялся газом, расширялся и… спасал! Как видите, для этого достижения не требовалось особо изощренной игры ума.

Ум требовался в дальнейшем! Очень изощренный и энергичный ум! Начав с демонстрации своего пояса одной мелкой административной военно-флотской единице, наш изобретатель сумел материально заинтересовать эту единицу и затем последовательно открывал взяткоотмычкой двери все выше и выше стоящих учреждений, пока не дошел до женской половины дворца его императорского величества, самодержца всероссийского. Там в гостиных в будуарах составлялись компании по продвижению, по эксплуатации и главным образом по углублению и расширению техники взяткодачи.

Кульминацией всей этой авантюры был вызов автора пузырей… думаете, в суд? Нет! Во дворец к кому-то из августейших, где после демонстрации в ванне был решен вопрос о срочном и неукоснительном опоясывании российского военного флота этими пузырями. И в тот же день изобретатель принес домой чемодан сотенных и пятисотенных билетов. И это еще не все! Изощренный ум продолжал работать, и, вложив часть «заработанных» денег в дело, другими словами, опять-таки во взятки, он добился заказа на какое-то астрономическое количество пузырей для… сухопутного войска! И опять принес домой полный чемодан!

Таких авантюристов-аллигаторов, глотавших государственные деньги, было немало. Помню, как я, человек, хорошо зарабатывавший, застыл с открытым ртом перед витриной магазина Елисеева, увидав в декабре клубнику: ягоды лежали в вате по десять штук в маленькой коробке-лубянке, и стоила такая коробка десять рублей золотом. Другими словами, два десятка ягод стоили столько же, сколько три пары добротных ботинок. Не знаю, были ли реализованы те военно-морские пузыри или они быстро лопнули, но многим и многим они дали возможность есть елисеевскую зимнюю клубнику и даже варить из нее компот.

Эти новобогачи-авантюристы не хотели видеть в театрах ничего напоминающего войну. И театры отделались от военной темы двумя-тремя трескучими мелодрамами и… развеселыми комедиями из военного быта. Например, пьеса Е. Мировича «Вова приспособился» была гвоздем двух сезонов в столице и в провинции. В ней рассказывалось о приключениях молодого человека «из общества», попавшего по мобилизации в казармы запасного полка (не на фронт же! На фронт такие молодые люди не попадали). В казарме этот пижон впервые в жизни сталкивался лицом к лицу с солдатами, с народом и попадал в глупые и комические положения. Конечно, автор не высмеивал этого барчука, а вместе с публикой лишь добродушно посмеивался над его похождениями. Не помню подробностей, из всех комических положений в памяти осталось только, как этот Вова опрыскивал казарму одеколоном. Остальные действующие лица этой комедии были этакие наивные, простодушные «русские солдатики»…

ГЛАВА 6

БЛИЗОРУКИЙ СОЛДАТ

Пришла осень 1916 года. Во фронтовой мясорубке перемололи столько людей, что даже российские просторы не успевали пополнять убыль. И настал момент, когда начали более придирчиво пересматривать списки освобожденных и негодных.

Петроградские театры устроили своих актеров на нестроевые должности в местные полки. Я состоял в негодных по близорукости, но в 1916 году меня вызвали в воинское присутствие на переосвидетельствование и, даже не осмотрев, «забрили». Сказали: поедете в полк, там выяснят вашу пригодность. И через день отправили в запасный полк в Финляндию, в Лаппенранта. Опытные люди посоветовали мне на месте обратиться к начальнику и объяснить, что я артист. Поэтому в казарме я первым делом разыскал фельдфебеля и спросил у него, «где живет директор полка», и был поднят на смех всей казармой.

А казарма эта была-а-а… Жило в ней человек пятьдесят-шестьдесят, и тут я, петербургский чистюля, хватил горя. Вшей (извините за натурализм) солдаты снимали с себя горстями, а когда надоедало уничтожать их, просто бросали на пол. Хотя я носил погоны вольноопределяющегося и университетский значок, меня обучали словесности, гоняли на плац. Представляете себе, каковы словесность и плац в глухом финском городишке? Особенно для «негодных», в которых я состоял в компании с целым взводом карликов! Пожилых, бородатых, глуховатых, русских, кавказцев, евреев, немцев, часто русского языка не понимавших, безграмотных и иногда умственно неполноценных! Их тоже забрили, не освидетельствовав, и обучали названиям воинских чинов, кому как отдавать честь и как становиться «во хронт»… Все это вбивалось в мозги изо дня в день настойчиво, но безуспешно. Помню, один из карликов, более смышленый, перечисляя, перед кем солдат должен становиться во фронт, долго бубнил что-то непонятное, запутался и вместо того, чтобы сказать «всем членам императорской фамилии», с перепугу закричал на всю казарму: «Всем членам Государственной думы!», за что и был незамедлительно награжден кулачищем в зубы.

Вот с ними меня по утрам выгоняли на плац, утрамбованную площадку. Маршируя в строю, я понял всю мудрость военного афоризма Козьмы Пруткова:

Что все твои одеколоны,

Когда идешь позади колонны…

А когда я там простудился и кашель стал раздирать грудь, а по ночам трясло, полковой врач осмотрел меня, не дотрагиваясь, и сказал:

— Туберкулеза пока нет. Идите.

И я пошел. И ушел бы на тот свет, если бы во дворе казармы меня не остановил какой-то офицер:

— Вольноопределяющийся! Ваша фамилия?

— Алексеев.

— Это не вы ли в «Pavillon de Paris» выступали?

— Я.

— А тут что делаете?

Вопрос был довольно нелепый, и я только плечами повел. Офицер заулыбался. А наутро ротный вызвал меня, освободил от всяких учений и мучений и поручил устраивать солдатские концерты. И я устраивал.

Но, бо-о-оже мой, что это было!

Вы, нынешние матросы и солдаты, участники художественной самодеятельности! По сравнению с вашими солдатскими предками вы — Каратыгины, Мочаловы, Гаррики, Ильинские!

Вскоре начальство, узнав, что я актер, приказало и мне участвовать в концертах, и я играл Федю в пьесе «Бедный Федя» под бурные аплодисменты моих товарищей-солдат, которые ничего лучшего никогда не видали. А когда начальство узнало, что я конферировал в Петербурге, мне приказано было послужить царю и отечеству и в этом качестве. Но тут уж я отказался, мотивируя тем, что в солдатской форме это невозможно — связывает. Тогда мне предложили командировку в Петроград «на предмет привезения фрака». Думаю, что за период трехсотлетнего царствования дома Романовых такой документ нижнему чину был выдан в первый раз!

И вот я в Петрограде, дома! В солдатской форме. После грязной лаппенрантской казармы меня чествуют друзья у «Медведя». Отдельный кабинет. Настоящие тарелки, а не бачок! Порции, а не паек! Забытые орудия производства: вилки, салфетки, бокалы, стулья… Стол, накрытый скатертью… А за столом! Два Аркадия, Аверченко и Бухов, читают тут же придуманное приветствие «финну Алексейайнену», и Марадудина «имеет слово» — не помню от кого, Василий Регинин поет весьма непочтенные шансонетки, аккомпанируя себе на рояле и умудряясь в это же время пританцовывать. Иза, обаятельная, смеющаяся всеми своими белоснежными зубами Иза Кремер, поет свою последнюю песню… Юрий Морфесси, даже тут по привычке пленяющий всех и вся… Леонард Пальмский — переводчик и «делатель» опереточных либретто, Николай Николаевич Ходотов и Иван Владиславович Лерский из «Александринки» и, как бог с театрального Олимпа, милый, немного застенчивый, уютно улыбающийся Владимир Николаевич Давыдов…

Весело. Кажется, все налицо, но мне кого-то не хватает… Кого-то привычного, а кого — вспомнить не могу. И все оглядываюсь на дверь.

— Кого же ты еще ждешь? — спрашивает Давыдов.

— Кого-то, а кого — не вспомню…

И вдруг посмотрел на свою солдатскую форму и вспомнил: фельдфебеля! Взводного! Уж очень привык…

А в разгар веселья я чуть не влетел в историю. Вышел из кабинета, навстречу идет генерал. Старенький, пьяненький. Я остановился, и он остановился. Я испугался, а он удивился: как? солдат? у «Медведя»? в кабинете? Гнать! Арестовать! Он стоит, и я стою, растерялся: надо стать во фронт, да куда уж там! Так и стояли мы, задерживая движение… Но вот официант на бегу налетел на меня, и посыпались на пол бутылки, тарелки, судки, закуски холодные и горячие… Тут мой генерал воспользовался суматохой и… бежал. Бежал и я — в другую сторону.

А ведь могло окончиться плохо: нижний чин не смел посещать рестораны. Даже в прокуренном, заплеванном буфете при вокзале маленькой финской станции на меня напал какой-то прапор за то, что я сел за столик без разрешения, и выгнал на перрон! А около крепости, где размещался наш полк, был паршивый садик. При входе стоял столбик, к столбику прибита была дощечка с надписью: «Нижним чинам и собакам вход запрещен».

А козы гуляли в нем беспрепятственно: очевидно, были чином выше нас с собаками.

Знают ли наши солдаты, что нижний чин в трамвае имел право ездить только на передней площадке и что его «солдатская морда» не охранялась ни законом, ни обычаем? Думаю, что не знают, а если знают, то не очень верят.

Прожил я несколько дней в Петрограде, набрался впечатлений — и обратно. А вскоре состоялось мое «выступление» в качестве солдатского конферансье. Клубов солдатских тогда не существовало и в помине. В самом слове «клуб» было нечто барское, буржуазное. Английский клуб, коммерческий клуб, спортивный клуб — все это были закрытые учреждения, куда члены избирались баллотировкой, а гости допускались по строгому отбору, по рекомендации двух-трех членов; были театральные и литературные клубы, но назывались они «кружками»; офицерские клубы назывались собраниями; и там и там ужинали и играли в карты, а концерты были редчайшими событиями.

Наш концерт по случаю встречи Нового года состоялся в офицерском собрании. В этом маленьком убогом здании солдаты наскоро сколотили крохотную эстраду.

Первое отделение — любители. Уж не помню, что и как читали, пели и танцевали офицеры, их жены и дочери, но если бы сегодня показать в Доме офицеров такой концерт, самодеятельный кружок разогнали бы, а руководителя отдали бы под суд. Второе отделение — солдатское. Тут по крайней мере все было громкое, сильное, здоровое.

Сам себя я, конечно, не видел, но представляю, как нелепо выглядел на этом фоне мой петербургский фрак. И не знаю, имел ли я успех у «господ офицеров», но у солдат это был не успех, а фурор. Конечно, не мое остроумие, не мой юмор, не мои шутки — поразило их другое: «Как ты с ними! Без «ваше благородие»! Без «высокоблагородие»! А просто: вы! Полковнику!.. Здорово! И не боялся! Ишь ты какой! И не по форме одетый! Да еще задирал. Самого полковника! Ну и ну!»

А затем потекли скучные, нудные казарменные дни. На фронт меня нельзя было послать — врачебная комиссия установила мою негодность по близорукости, а отпустить полковник не хотел: почему не иметь в полку на всякий случай петербургского артиста? И ходил я по лавкам, изучал финский язык: юкс, какс, кольмен, нелия… (один, два, три, четыре), а во время занятий словесностью читал Достоевского («Чевой-то ты, Алексеев, читаешь? Какого-то «Адиёта»? — спрашивал фельдфебель).

И я был не единственным «негодным», которого незаконно держали по принципу «почему не иметь в полку». Был там еще один столь же бравый солдат — Володя… Поистине неисповедимы пути господни — с 1896 года, с приготовительного класса, учился со мной в гимназии мальчишка Володя, маменькин сынок, его привозила утром на извозчике няня, а после уроков приезжал за ним папа. И вот через двадцать лет в другом конце если не света, то огромной страны я встречаю его. Он тоже солдат, тоже «негодный» и, оказывается, тоже театральный человек — художник! Прошло еще много лет, и мы встретились в Москве. Из приготовишки он вырос сперва в «негодного» солдата, а потом в очень годного театрального художника, профессора Государственного института театрального искусства — Владимира Николаевича Миллера.

И вот как-то встретились лаппенрантские друзья-однополчане в Москве в Доме актера. Вспомнили гимназические годы. Недобрым словом помянули врагов своих: латинский и греческий языки и главного врага — букву «ять». Сейчас, на старости лет, познакомишься с хорошим человеком и тут же забываешь фамилию его, а эти поганые «гнёзда — сёдла — цвёл — приобрёл», которые писались через «ять», их и на том свете помнить буду! Ведь чуть ли не важнее всех наук была эта «ять»! Вы, нынешние, ну-тка! Небось не знаете даже, как она выглядит, эта «ять»? Вот, смотрите — ѣ!

Вспомнили мы экзамены по русскому языку. Письменный. Диктант. Был у нас такой мальчишка, Руссов (не забыл, помню!), сын богатого помещика, здоровый, красивый паренек, но — дуб со-вер-шен-ный! Классный надзиратель (нечто среднее между воспитателем и шпионом) опекал его (конечно, по дружбе! С папашей! С богатым!), посадил рядом со мной и подмигнул: мол, не мешай списывать. А мне что? Пожалуйста. Но вот диктуют: «Наличники были украшены мелкой резьбой». Пишу. Он списывает. И вдруг толкает меня локтем и шепчет:

— Что ты написал! Ведь «мелкая» через «ять» пишется!

— Нет! Отстань!

— Ну как же: ведь «мелкая» от слова «мел», а мел через «ять» пишется…

И уговорил, сукин сын! И написали через «ять» и получили по двойке, а это значит — переэкзаменовка и испорченное лето! Вот и делай людям одолжение!

И много еще вспомнили мы гимназических историй, а потом, конечно, солдатские дни: Лаппенранту, фельдфебеля, все прелести службы «царю-батюшке». Вдруг Владимир Николаевич вынимает длинную бумажку, дает мне: «Помните?»

Как же не помнить! Вот он, свидетель наших солдатских театральных гастролей по Финляндии! С одной стороны по-русски, с другой по-фински. Смотрите!

«OHJELMA — ПРОГРАММА».

Потом: «Fedja raukka» — «Бедный Федя», «Farfarikuranti» — «Фарфоровые куранты», духовой оркестр, романсы, скрипка, виолончель, тантаморески. Концерт как концерт, но солдатский, поэтому только перед дамами напечатано k-va и v-va — госпожа и мадемуазель, а перед нами ничего, ибо солдат ничто и уж, во всяком случае, не господин! В заключение Tanssi до двух часов ночи.

И все это, как сказано в русском тексте на обороте, «в гор. Куопио. В воскресенье 26 февраля 1917». А вчера была революция!

И когда мы через два дня вернулись на базу в Лаппенранту, слово «революция» звучало все чаще и чаще и все громче. Но офицеры отрицают… Из крепости нас не выпускают… И вдруг — приказ номер один: отдание чести отменяется, «во фронт» отменяется, «ты» отменяется, в морду — отменяется… Уррра!! Ищут полковника, но он сбежал…

Выборы в Совет солдатских депутатов… Солдаты говорят одно, офицеры — другое, и, в сущности, никто ничего не понимает…

Вот когда мне пригодились те, пусть небольшие, знания, которые я приобрел в студенческих политических кружках в 1905 году! Я разбирался в политической терминологии, знал разницу между большевиками и меньшевиками, мог объяснить солдатам, которых начальство старалось обуздать и запугать, что такое революция и что она им дала, какие права и возможности. И меня выбрали в Совет солдатских депутатов. Но поработать в нем мне не пришлось: через несколько дней бумаги мои, которые полковник задерживал, выплыли на свет, я автоматически освободился и сейчас же уехал, а с понедельника уже выступал у себя в театре.

Не буду описывать Петрограда тех дней — это уже сделано другими, и неоднократно. Но как быстро умытая, вылизанная, лощеная чиновничья столица стала солдатской столицей!

Однако в нашем литературно-артистическом клубе на Невском все было почти как прежде, только меню сократилось: кроме рябчиков, почти ничего не подавали и на обед и на ужин. Кто за что и кто за кого, что происходило и почему — понимали немногие из петроградских актеров, а большинство и не пыталось понять: анархисты на Ивановской улице — тема для анекдотов, большевик Ленин на балконе во дворце балерины Кшесинской, царской любовницы, — вообще что-то непонятное. Аннексии и контрибуции, земля и воля, большевики, эсеры, меньшевики, «да здравствует» и «долой» — все это звучало и волновало там, за стенами театров, а тут шли репетиции и спектакли…

Надо сказать, что и в толпе на улицах (конечно, не у рабочих и солдат, а у гулявших, ходивших по магазинам) было заметно волнение только в исключительные моменты: вот раздались выстрелы — и все бегут, кричат, в магазинах опускают шторы; но прошло несколько минут, и уже опять, как ни в чем не бывало, гуляют, покупают, идут в театры…

В 1942 году, во время Великой Отечественной войны, я жил в Иркутске, за тысячи километров от фронта, и хотя было там, конечно, несравнимо спокойнее, чем в Москве, но мы все время чувствовали общее огромное беспокойство о Москве-столице; а тогда, в 1917 году, в Петрограде-столице «публика» жила беззаботнее, чем где бы то ни было.

И играли артисты в театрах «невоенное», и в жизни артисты и зрители играли в «невойну», в «нереволюцию», вполне уверенные в том, что революция революцией, а искусство искусством. Все революции кончались, и эта кончится…

В начале лета пришел ко мне в театр старый приятель, оперный бас Жарковский.

— Я за тобой.

— Как — за мной? Куда?

— В Киев.

— Что-о?

И он рассказал мне, что в Киеве задумали открыть новый театр сатирическо-комедийного направления и послали его, будущего директора этого будущего театра, в Петроград с наказом: привезти Алексеева как артиста, режиссера и, конечно, конферансье. Аркадий Евсеевич уговаривал меня: и публика, мол, киевская помнит и ждет меня, и труппа блестящая, и художественный руководитель, Александр Иванович Сорин, талантливый и симпатичный человек.

— А кто антрепренер?

— Ннну-у… Группа богатых людей, любителей искусства, театра.

— А жалованье?

— Сколько хочешь — дирекция богатая. Ну? Едем? Хоть на два месяца. В театр «Гротеск».

Легко сказать — едем! Я ведь на службе. Но начиналось лето, бессезонье, было тревожно, все чего-то ждали, чего-то боялись, ни в чем не были уверены, и мне удалось уговорить директора. Он отпустил меня: «Но к осени обязательно возвращайтесь».

Я дал слово, но не только не сдержал его, но вообще мы с этим директором больше никогда не виделись. Так и остался нерешенным наш с ним постоянный полушутливый спор: директор утверждал, что сделал меня столичным конферансье, а я дразнил его тем, что создал ему настоящий театр из варьете с кафешантанным душком.

Может быть, нам и в самом деле удалось кое-чего добиться. Ведь писал же в 1918 году Александр Блок:

«Я много лет слежу за театрами миниатюр, которые занимают огромное место в жизни города… И здесь… можно встретить иногда такие драгоценные блестки дарований, такие искры искусства, за которые иной раз отдашь с радостью длинные «серьезные» вечера, проведенные в образцовых и мертвых театрах столицы».

ГЛАВА 7

«ГРОТЕСК» ПО-КИЕВСКИ

Все, что обещал мне Жарковский, все, чем прельщал, сбылось. Открыли мы сезон в прекрасном помещении. Рампы не было — во всю ширину сцены спускались в зал несколько ступенек, так что я все время был рядом со зрителем, ничто не отделяло меня от него. Как удобно было разговаривать!

Киевская дирекция действительно оказалась торовата — позволяла ставить спектакли, не жалея денег, и киевляне были действительно чудесной публикой: любили и ценили юмор; уже через месяц-другой они встречали артистов как старых любимцев.

Труппа состояла почти сплошь из молодежи, в самом деле талантливой. Из старших — артист «Кривого зеркала» Лев Фенин (позже он играл в Московском Камерном театре) и Любовь Болотина.

Любовь Болотина… Друг мой, Люба Болотина. Прекрасная актриса, красивая, умная. Любила ее публика. После этого сезона мы не встречались, но сохранилась у меня афиша ее бенефиса и ласковая память о ней. А когда через много лет меня пригласили в Ленинград на открытие Дворца искусств, я наутро поехал в Дом ветеранов сцены. Разговорился там со старыми актерами, и пошли воспоминания: кто, где, когда, с кем работал.

Спрашиваю, не слыхали ли про Болотину? Любовь? Жива ли? Не знают ли, где живет?..

— Как не знать! Живет у нас, во-он в том корпусе.

Пошел в тот корпус. Попадаю в маленькую мрачную кухню. У стола сидят разговаривают три староватых мужчины. У крана спиной ко мне стоит женщина.

— Нельзя ли попросить Любовь Болотину?

Женщина поворачивается ко мне лицом.

— Это я. Кто спрашивает?

Она! Такая же красивая.

— Здравствуй, Люба! Это я, Алеша!

— Какой Алеша?

Посмотрела в мою сторону, но не на меня, как-то мимо… Слепая!

— Люба! Помнишь, Киев, «Гротеск», Алексеев?..

Она подошла, побродила пальцами по моему лицу.

— Теперь вижу, ты. Такой же, как был… А-а…ле…ша…

Рыдает. Потом она проводила меня в свою комнату, и мы долго и радостно вспоминали артистов «Гротеска».

— А помнишь Аркашу Бойтлера? А Толю-художника?

О, этого я хорошо помнил, был у нас художник, очень молодой, очень талантливый, очень задиристый паренек. Говорил он с сильным украинским акцентом, не признавал никаких авторитетов и старшинства и, согласно тогдашней моде, увлекался формалистической живописью, правда, не слишком: этого ему не позволяла его украинская насмешливо-критическая натура. Через несколько лет он был уже главным художником «Кривого Джимми» в Москве.

В эти годы один сезон работал у нас питерский режиссер Николай Николаевич Евреинов, самовлюбленный и немножко рисующийся. И вот в работе над одной пьесой столкнулись эти два талантливых человека: накрахмаленный петербуржец и ироничный киевлянин. Не поняли друг друга или не хотели понять — разругались, причем ругались в разных стилях: один в отточенных фразах с французскими инкрустациями, другой — в «отборных» исконно русских с украинским акцентом. Премьера так и не состоялась.

Спустя много лет художник как-то приехал в Москву и пришел ко мне в гости — это был уже народный артист СССР Анатолий Галактионович Петрицкий.

Возвращаюсь к «Гротеску».

Строили мы спектакль по тому же принципу, что и в Петрограде: первое и третье отделения — концерт; второе отделение — пьеса, водевиль, современный или старинный, пародия, инсценированный рассказ. Профессиональных эстрадных артистов мы не приглашали; читали, пели, танцевали, рассказывали наши актеры. На весь сезон была приглашена только Юлия Бекефи, прекрасная характерная танцовщица Мариинского, ныне Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова, представительница славной семьи танцоров и балетмейстеров.

Сорин видел в «Летучей мыши» в Москве пародию на провинциальный любительский концерт и раздобыл ее текст. Называлась она «Благотворительный концерт в Крутогорске». Роль крутогорского конферансье играл Балиев. Это было, как рассказывал Сорин, очень смешно: Балиев изображал нелепого, темпераментного парня, который волновался, суетился, все путал и был очень забавен.

Сорин настаивал, чтобы эту роль играл я, а я не хотел. Были на то свои соображения. Балиев начал профессионально конферировать года на два раньше меня, и я всегда втайне боялся малейшего сходства с ним в манере, в сценическом поведении, в характере юмора, чтобы никто не мог сказать: Алексеев работает «под Балиева». Правда, Балиева я никогда не видел, но знал, что и наша внешность, и юмор, и весь артистический комплекс были абсолютно несхожи, и тем не менее… самолюбие все время держало меня начеку. Играть после него казалось мне опасным: сыграешь хуже — будут говорить: «Так то ж Балиев, а то Алексеев»; сыграешь хорошо, скажут: «Да-а-а… но все-таки не то…»

И решил я (так как Сорин настаивал) сыграть, но не хуже и не лучше, а иначе. А раз уж играть, то ставить пьесу должен я сам.

Роль конферансье я разделил на две: сам я играл старого застенчивого провизора, которого крутогорская «общественность», иначе говоря дамы-благотворительницы, уговорила, как представителя местной интеллигенции, взять на себя ведение концерта. И ему неловко: солидный аптекарь — и вдруг в таком легкомысленном положении… Он выходит на сцену, здоровается, просит извинить, не он виноват.

— Дамы! Разве им откажешь?! Здравствуйте! — говорил он кому-то в партере. — Как одеколон? Хорош? А вы не хотели брать! О, и вы тут? Как ребеночек? Помогло слабительное? Здравствуйте, легче от пирамидона? Ну и слава богу! Здравствуйте, заходите завтра, получено патентованное средство от влажности рук…

Начав так благотворительный вечер, он в дальнейшем ведет программу. Но нужно же и за кулисами быть: выпускать артистов, устанавливать порядок, и вот для этой цели была придумана вторая роль — конферансье-помощник — это энтузиаст искусства гимназист Сенька. Роль эту, мальчишки лет четырнадцати, хлопотуна, гордого своим выступлением на сцене, играл молодой актер Аркадий Бойтлер. Физиономия у него была на радость зрителям: когда на его наивном, в общем некрасивом лице появлялась улыбка, нельзя было не улыбнуться, а когда он смеялся, это был Гуинплен, «человек, который смеется», и весь зал хохотал.

Разговаривал он на сцене не так уж хорошо, и я сделал его роль мимической. Перед каждым номером концерта он выбегал на сцену советоваться с «шефом», подходил ко мне и, убедительно жестикулируя, шептал на уход, спорил, доказывал. Я подавал реплики-вопросы вслух: «Ну и что? Зачем?» А он все беззвучно шептал, потом поворачивался к публике, на его курносом лице появлялась застенчивая извиняющаяся улыбка — и он становился любимцем всего зала.

Был еще один смешной персонаж в пьеске — аккомпаниаторша. Так как я изображал фармацевта, то и для нее придумал родственную профессию: она была акушеркой. Старая, близорукая, облезлая, она с трудом разбирала ноты, уткнувшись в них носом и теряя очки. И когда на сцене появлялся очередной артист, я всякий раз обращался к своему молодому помощнику: «Сенька, позови акушерку!» Она выходила на сцену мелкими шажками, с озабоченным видом, с акушерской сумкой в руках, и всякий раз общий смех встречал ее и шедшего за ней Сеньку с его широченной улыбкой. И все время в туалете ее обнаруживался непорядок, который она тут же на сцене с моей и Сенькиной помощью устраняла… до следующего выхода.

Еще несколько слов о Бойтлере. Хорошо молчал он не только в этой роли, большой успех у зрителей имела его мимическая сценка «Утренний туалет дамы». Конечно, сегодня, после того как мы видели замечательного мима Марселя Марсо, этим не удивишь. Но тогда это было новинкой. Так как нельзя было часто повторять одну и ту же сценку, мы стали придумывать другие, например, кто как смотрит спектакль. Аркадий показывал и чопорного барина из партера, и купца из амфитеатра, и развеселого галерочника, который тут же за спиной соседа выпивал и закусывал.

Когда наша с Аркадием фантазия исчерпалась, я однажды предложил зрителям самим придумать сюжет для мимической сценки. Сперва ответом было общее молчание, а потом раздался голос:

— Пусть покажет, как едят фрукты.

И моментально в руках у Бойтлера как бы оказалась тарелка, с которой он стал брать и есть воображаемые ягоды и фрукты. Это было настолько пластично и выразительно, что после каждого «объекта» публика, узнавая, кричала: «Смородина! Арбуз! Вишни! Яблоко!!» — разногласий не было. И стало это у нас традицией: Бойтлер показывал какую-нибудь уже игранную сценку, а после этого выполнял заказы из зала. Зрителей восхищало и удивляло, как все это создавалось у них на глазах, без подготовки, без репетиций.

Однажды кто-то закричал: «А пусть он вас покажет, Алексеева!» Все рассмеялись, Аркадий пристально поглядел на меня в течение нескольких секунд, как будто примеривался, потом отвернулся и… стал мною! Походка, жест, улыбка — все мое! Даже нос, который у меня вдвое больше Аркадьиного, стал моим носом!

Теперь несколько слов о Юлии Бекефи. Прекрасная, темпераментная характерная танцовщица, особенно эффектно исполнявшая испанские танцы, она и раньше разъезжала по городам и выступала… в кафешантанах. Специально концертных площадок тогда не было, в театрах миниатюр сцены были обыкновенно маленькими, и вот ей, первоклассной балерине, скромнейшей девушке, приходилось выступать в обстановке, оскорблявшей ее и как артистку и как женщину. Правда, для нее, как для «аттракциона», шантанные заправилы допускали исключение — разрешали жить на частной квартире, и мама с дядей каждый вечер привозили ее в шантан незадолго до выступления и увозили сейчас же после него. И все же работа эта была для нее мучительной.

У нас в театре, где зрители любили и уважали ее и ее искусство, она отдыхала душой. Но и тут ее дядя-балетмейстер — полувенгр, полуитальянец — не давал ей «ни отдыха, ни срока». Этот сухонький старичок замучивал ее репетициями, кричал на нее, как на девчонку: «Ты не есть уна балерина! Ты дольжна быть уна кухарка!» И когда она ошибалась, бил ее по икрам палочкой, на которую опирался. Тогда это был вполне легализованный «прием обучения».

Что же мы играли? Каков был репертуар в эти предгрозовые дни? Увы, тот же или почти тот же, что в Одессе в 1914 году, в Харькове в 1915-м, в Петрограде в 1916-м… Плюс немножко политики — пресной, безобидной, почти аполитичной. Почему же? — спросите вы, сегодняшний читатель, сегодняшний зритель. Ведь произошла Февральская революция, назревала другая. А вы? А публика? Неужели и она не требовала от театра отклика на такие события? Неужто политическая жизнь страны шла мимо вас, актеров, и ваших зрителей?

Вместо ответа, дорогой читатель, напомню вам маленький отрывок из «Войны и мира» Л. Н. Толстого:

«Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с той разницей, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, заметна была какая-то размашистость — море по колено, трын-трава все в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и о Наполеоне».

Толстой говорит о Воронеже, но подставьте вместо 1812 года 1917-й, а в конце вместо «пошлый разговор… о Москве, о войске и о Наполеоне» «пошлый разговор о Петрограде и Керенском», и вы получите картину жизни Киева, которую видел я в те дни, осенью 1917 года.

Управлял в это время Украиной орган контрреволюционной буржуазии, Центральная рада, опиравшаяся на разношерстную публику: те же кадеты и эсеры, только якобы украинские… Народ называл их всех без разбору «самостийниками». Ведь все прекрасно знали, что главными «самостийниками» — охранителями Украины от российского влияния — были, как на смех, русские богатейшие помещики и русские спекулянты, русские генералы и русские городовые. И слово «самостийник» скоро стало анекдотическим. «Эх ты, самостийник!» — ругали жуликов; «самостийниками» дразнили друг друга мальчишки на улицах; «самостийник» фигурировал в сатирических миниатюрах на нашей сцене.

Но в январе 1918 года все мы, политическое болото, оказались советскими гражданами, и сразу начались перемены. В городе появились лихие матросы, обвешанные бомбами, красноармейцы-богатыри в древнерусских шлемах. После двух-трех дней паники и неразберихи мы, актеры, стали играть в своих театрах. Дом Богрова, убийцы Столыпина, подожженный радой, еще догорал на Бибиковском бульваре, а уж мы — актер драмы Василий Волховский, дирижер оперы Лев Петрович Штейнберг и я — по предложению ревкома организовали профсоюз театральных работников.

Но наша профсоюзная деятельность недолго длилась. Киев снова оказался в руках Центральной рады… Открылись прихлопнутые было кабаки и шантаны, на Крещатике стоял огромный плакат с извещением о том, что «с участием артиста Чернова ежедневно идет пикантный фарс под названием…» Названия я не могу написать: его мог выдержать только толстый картон и только при Центральной раде…

Потом рада исчезла и объявился «царь всея Украины» под кличкой «гетман». Им оказался, к моему удивлению, петербургский кутила-офицер Павел Скоропадский. Еще у всех в памяти был скандал, которым он прославился, когда лет за десять до этого вместе с гусаром Бискубским в невменяемо-пьяном состоянии разогнал похороны «святого» Иоанна Кронштадтского… И вдруг он — гетман всея Украины! Вот так царь!!

Приблизительно так же воспринимал происходящее почти весь киевский театральный люд.

Что больше всего угнетало нас, унижало так, что стыдно было друг другу в глаза смотреть, — это немцы-оккупанты. Нагло-презрительное отношение их к союзникам-«самостийникам» распространялось на все ненемецкое. Мы на каждом шагу чувствовали эту немецко-юнкерскую заносчивую брезгливость. Из-за этого не хотелось выходить на улицу, проходить на перекрестке мимо тупорылого, высокомерного шуцмана. Впрочем, и они, немцы, быстро включились в ритм и стиль уличной жизни, которая к этому времени резко переменилась.

Не только привычные воры, растратчики и спекулянты жили в это время по принципу «лови момент». Увы, в продажу и перепродажу краденых бриллиантов, товаров с неслыханными до этих дней названиями включились даже люди, до этого считавшие себя честными и порядочными. Торговали солдаты и генералы, балерины и педагоги, бывшие извозчики и будущие каторжники… Торговали не только в наскоро открытых магазинах и лавочках; торг шел в ресторанах, клубах, театрах и просто на улицах, которые превратились в какую-то грязную, полусумасшедшую ярмарку…

И жили и работали мы в эти дни в театрах, не делая серьезной попытки отразить на сцене политику, жизнь и чаяния народа. Проскальзывали политические шутки и остроты, но в общем сценический юмор этого периода был юмором бытовым, «домашним». Именно поэтому почти все мы растерялись, когда после Октябрьской революции жизнь потребовала от нас юмора политического — не только веселого, но и злого, бьющего, уничтожающего, издевающегося, заражающего ненавистью. А мы умели не бить, а царапать, не издеваться, а посмеиваться, не ненавидеть, а брезгливо отходить в сторону…

* * *

После окончания этого сезона наш театр выехал на гастроли в Одессу. Когда спектакли уже подходили к концу, пришли ко мне двое, по внешнему облику интеллигенты.

— Здравствуйте, Алексей Григорьевич. Мы за вами. Едемте в Ростов.

— Куда-а?

— Мы организуем там театр вашего стиля и прилетели за вами.

— Даже прилетели? Почему такая спешка?

— Проехать нельзя: Махно.

— А кто это «мы»?

— Группа… Ннну-у-у… состоятельных людей… любителей искусства… театра… А чего вы улыбаетесь?

— Так… Ничего…

А мне вспомнился точно такой же разговор в прошлом году: Петроград, Жарковский, «Гротеск»… И я невольно улыбнулся.

Оказалось, что театр еще только строят: отделывают подвал в большом доме страхового общества «Россия». Труппы еще нет, и если мы договоримся, то просят меня помочь набрать артистов. Я соглашаюсь только конферировать, руководить театром не хочу. Но оказалось, что-этого и не нужно: приглашен один из лучших провинциальных режиссеров, Николай Иванович Собольщиков-Самарин. Очень хорошо. Я его знаю: помимо того, что Собольщиков — прекрасный режиссер, он очаровательный человек.

Это сразу подвинуло вперед наши переговоры. Отсыпав кучу денег на авансы и на дорогу актерам, мои новые хозяева улетели в Ростов.

Законтрактовал я нескольких артистов из нашей труппы, еще кой-кого и поехал за актерами в Киев. Попутчицей была моя старшая сестра, Раиса Григорьевна, петроградский профессор педагогики. В дороге поезд наш наскочил на впереди стоявший состав, и произошла катастрофа, в которой ни сестра, ни я только каким-то чудом не пострадали; в нашем купе студента сбросило с верхней полки, и он сломал руку, а первые вагоны с немецкими солдатами разбило в щепы, из-под обломков вытащили десятки трупов.

Я возмущался беспорядками на железных дорогах, но сестра с полной убежденностью утверждала, что гибель немецкого эшелона, конечно, не случайна, а подготовлена, и говорила: «Скорей бы, скорей не видеть их больше, скорей бы к нашим милым красноармейцам!» Это звучало как-то странно. Что все эти оккупанты, петлюры и гетманы, сичевики и «самостийники» — дрянь, это мы хорошо знали, но что там, за большевистским рубежом, — «милые красноармейцы»… Но не верить сестре, ее искренности и, главное, убежденности я не мог… Уже не раз общение с ней заставляло меня многое пересматривать, о многом менять мнение.

…В Киеве мы с сестрой расстались. Эта встреча с ней, этот разговор нанесли удар по моему аполитичному сознанию. Но, как бы по инерции, я продолжал метаться по горящей земле.

Здесь мне хочется отвлечься и рассказать о моем друге, моей старшей сестре.

Разносторонне образованный человек, блестящий педагог — теоретик и практик, она много работала с Надеждой Константиновной Крупской. В свои восемьдесят девять лет она еще читала лекции в педагогическом институте в Алма-Ате. В марте 1965 года в журнале «Педагог» была напечатана статья о ней — «Жизнь большая, красивая». Автор Р. Иржанова упоминает ряд ее брошюр и особенно выделяет последнюю работу «Дидактические очерки».

А еще до революции она написала два романа: «На ущербе» и «Недавнее». В книге «Воровский» автор ее Н. Пияшев пишет:

«Однажды Воровский получил… (в 1912 г. в вологодской ссылке. — Ал. Ал.) толстый роман «На ущербе». Открыв первую страницу романа, Воровский увидел «Посвящение» от автора: «Ба, да это старая знакомая — Раиса… Вот уж не ожидал!»

И еще мои совсем уж старинные воспоминания об этой моей сестре. Когда я и брат мой были мальчишками, она, уже студентка, формировала наше мировоззрение и редактировала наш гимназический журнал — еще не революционный, но уже антимонархический, нечто вроде прототипа наших сегодняшних стенных газет, но нелегальный. Позабыл я, как назывался этот журнал. Написал сестре. И она ответила:

«Журнал назывался «Первые опыты». А помнишь, как ты своими выходками мешал нашей серьезно-сосредоточенной работе?»

С тех пор прошло восемьдесят лет. Но, кажется, я не исправился: в концертах мешаю серьезно-сосредоточенной работе артистов…

В те мальчишеские годы я познакомился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Мне было четырнадцать, ему — девятнадцать. Он, приятель Раисы Григорьевны, бывал у нас, а летом, когда мы жили на даче у моря, часто подъезжал на лодке к берегу и кричал: «Рая, притащите хлеба!» Их общие знакомые утверждали (правда, с улыбкой), что у него не было брюк (просидел)! Только две штанины! Они были пришиты к старенькому пальто и надевались и снимались только вместе с ним…

Прошло ужасно много лет… В 1967 году, когда вышло первое издание этой книги, прислал мне письмо из Дома творчества писателей в Переделкино очень приятный мне человек, Симон Дрейден (автор книг «Музыка — революции», «В зрительном зале — Владимир Ильич» и др.), он показал Чуковскому «Серьезное и смешное», и Корней Иванович попросил прислать книжку ему. Я, конечно, послал и в ответ получил вот это письмо:

«Дорогой друг

Алексей Григорьевич!

Спасибо за драгоценный подарок!

Сейчас я в цейтноте, но чуть выберусь из этого глупого вихря корректур, незаконченных рукописей, ненаписанных писем — сейчас же погружусь с головой в Вашу книгу. Книга аппетитная, сдобная, лакомая. Сейчас я только на полчаса погрузился в нее и рад, что могу подтвердить некоторые факты, изложенные здесь. У вас действительно есть сестра Рая, она действительно заслуженный деятель науки, талантливая и пронзительно умная, — и я умоляю Вас передать ей мой задушевный привет, я целую ее руки, я помню отлично все наши с ней разговоры и споры, помню Олю, помню Вашего отца (найдите другого такого читателя!), помню Раины статьи ИЗЭТЭА[7] (из Берлина), помню Изу Кремер, Марадудину, Сокольского, Хованскую и Вас — в Ваши ранние годы.

Кстати: Изе (она была из Кишинева) я когда-то писал:

О Иза, муза кукурузы,

К тебе так благосклонны музы,

Ты и певунья, и плясунья,

И попрыгунья-стрекоза,

А я без песен и без солнца

В болотах темного чухонца,

Я только плачу, вспоминая

Твои веселые глаза.

Еще раз спасибо.

Ваш

К. Чуковский.

Не забудьте передать привет Рае.

Кстати: Здоров ли Ангерт?»

Когда я уже собирался ехать из Киева в Ростов, моя добрая знакомая, актриса Анна Ефимовна Мещерская, мать будущего драматурга, а тогда молодого актера Бориса Сергеевича Ромашова, спросила меня:

— Не нужен ли вам для Ростова молодой тенор?

— Нет, уже взял.

— Жаль. Очень уж хороший голос. А вы все-таки послушайте. Он здесь.

И, не дав мне времени отказаться, она закричала:

— Коля! Идите сюда! Познакомьтесь и спойте.

Подошел Коля, долговязый, неуклюжий парень лет двадцати — двадцати двух, в обмотках, в бывших брюках-галифе, в заношенной вельветовой куртке, из которой вылезали красные лапищи. Он поздоровался с гордым и независимым видом, который явно должен был перекрыть впечатление от его отнюдь не великосветского туалета, подошел к роялю и запел.

Чудесный голос, чарующий тембр, мощный, страстный звук… И лирический, и меццо-характерный, и даже драматический тенор…

— Ну, спойте еще, — попросил я, хотя все было ясно. — Кто вы? Откуда? Здешний?

— Нет, москвич.

— Петь учились? На сцене играли?

— Нет, не играл и не учился… Только граммофон слушал, как знаменитые певцы поют…

— Как вас зовут?

— Коля.

— Да нет… Имя, отчество, фамилия?

— Николай Константинович Печковский…

И взял я этого Колю-Николая на свою ответственность сверх всяких штатов на маленькое жалованье. Надо было дать ему аванс, денег на билет, на дорогу, но… Голос замечательный, а парень подозрительный: почти без штанов… Дал я ему немного денег, а на билет и пропитание в дороге вручил кому-то из актеров и попросил присматривать за ним: вдруг сбежит?!

Сорок восемь лет прошло с тех пор… Николай Константинович Печковский — один из лучших русских певцов, народный артист РСФСР; мы с ним в самых теплых, дружеских отношениях, но и теперь при каждой встрече он корит меня:

— Нехорошо: всем — на дорогу и аванс, а мне… Денег не дали, да еще шпионов приставили. Жуликом посчитали. Никогда вам этого не прощу…

В день моего юбилея он подарил мне свою фотографию с надписью «Моему первому учителю-режиссеру» и тут же прибавил:

— Нехорошо: всем — на дорогу и аванс, а мне… — и так далее.

ГЛАВА 8

«ГРОТЕСК» ПО-РОСТОВСКИ

Приехал я в Ростов. Помните ли вы, учившиеся в гимназиях до революции, балладу В. А. Жуковского из хрестоматии — «Канитферштан»? Путешественник попал в Голландию, в большой город, увидал огромный дом и спросил прохожего: «Кто владелец?» Прохожий ответил ему: «Канитферштан». Потом приезжий заинтересовался, кто хозяин огромной гостиницы, и ответ был тот же: «Канитферштан». Когда и владельцем огромного склада и еще многого другого оказался тот же Канитферштан, автор стал даже завидовать человеку, которому принадлежит чуть ли не все в этом городе. Но тут навстречу ему — богатая похоронная процессия. «Кого хоронят?» — спросил он. И что же? Покойником оказался все тот же Канитферштан. Это, конечно, заставило любознательного путешественника пофилософствовать на тему о тщете богатства земного, но… тут же выяснилось, что на все его вопросы голландцы отвечали «канитферштан» потому, что это по-голландски значит: «не понимаю, не могу понять».

Вот таким «чужеземцем» оказался я в Ростове: снял комнату, написал письмо, надо свой адрес сообщить. Спрашиваю хозяйку, она говорит: «Большая Садовая, дом Горбова; раньше был Меликьяна, а теперь Горбова». Купил на улице папиросы фабрики… Горбова. Иду вечером в драматический театр Асмолова, мне говорят: «Он уже не Асмолова — Горбов купил»… Наутро взял газету «Приазовский край». Редактор такой-то, издатель… Горбов! Словом, чуть ли не все в городе принадлежало Горбову. Но мой Канитферштан, господин Горбов (за точность фамилии не ручаюсь), разбогатевший на войне ловкач, не умер, а через год бежал. Бросив и театр, и фабрику, и газету, и дома, бежал, — может быть, в Голландию?..

Ростовский театр «любители искусства» отделали хорошо, и на первом же нашем совместном совещании решено было присвоить ему название «Гротеск», как уже традиционное. Труппа была для такого театра большая, нескольких актеров привез я, и дирекция подобрала талантливую молодежь. И все было бы хорошо, но Николай Иванович Собольщиков-Самарин неожиданно прислал телеграмму с длинным и скорбно-вежливым отказом — не то заболел, не то не отпустили.

Что делать? Пришлось мне волей-неволей взять режиссуру на себя. С тех пор я всю жизнь ежедневно с утра до ночи на сцене — утром репетиции, а вечером спектакль. Мне было нелегко: молодежь оказалась неопытная. И пришлось быть больше педагогом, чем режиссером. Один Печковский чего стоил… Николай Константинович, вы не обидитесь? Четырьмя актерскими качествами он уже обладал в изобилии: голосом, дарованием, полным отсутствием сценического опыта и гонором.

Театр наш очень охотно посещался, пользовался симпатиями зрителей; и сейчас еще подходят ко мне иногда на улице пожилые ростовчане и предаются лирическим воспоминаниям о «Гротеске», о наших актерах, о спектаклях… Пробовали у нас свои силы композиторы братья Покрасс, Самуил и Дмитрий, Валентин Кручинин, Юрий Губарев. Частым гостем за кулисами был молодой паренек, ныне пожилой драматург Иосиф Прут. Позже вступил в труппу Владимир Александрович Владиславский, с мягким юмором игравший в старинных водевилях.

На лето я уехал в Кисловодск, который в это время сделался для буржуазии и военщины суррогатом Петрограда. Там промелькнул знаменитый Митька Рубинштейн, о котором вы можете прочитать во многих романах и воспоминаниях тех дней. Удачливый финансист, беспринципный воротила, он не брезговал никакими делами вплоть до спекуляции именем Распутина, нажил миллионы, но для петербуржцев остался Митькой! Про этого нахала и авантюриста ходило много анекдотов, в том числе и моя шутка. Было известно, что он скупал дома в Петрограде, и вот я в его присутствии во время спектакля сказал, будто он шел по Лиговке, увидал большой дом Перцова, спросил, сколько он стоит, и, узнав, что миллион, распорядился: «Заверните!»

Было там в Кисловодске и много петербургской «золотой» и «позолоченной» молодежи. С некоторыми из этих людей я встречался в Петрограде, в театре и в клубе, но что за перемена! Барство потускнело, понятия о чести и честности пошатнулись, сдвинулись, накренились…

И тут позвольте небольшое отступление. Мне не раз приходилось слышать от нашей сегодняшней театральной молодежи, читавшей у Горького, Лескова, Гиляровского, Куприна про «босяков», недоуменный вопрос: «Неужели в самом деле было так? И это все не преувеличено? И настоящие бароны были среди них?»

Читать им лекцию о люмпен-пролетариате, о деклассированном элементе в буржуазном обществе — не мое это дело, но я хочу воспользоваться случаем и рассказать о нескольких своих послереволюционных встречах с «падшими» и еще только «падающими». Ведь молодежь наша не видела «дна», как не видела и людей, потерявших облик человеческий: жулики у нас еще, увы, имеются, но иной формации; а в «голубую» кровь, «наследственное благородство» и «прирожденную честность» мы давно не верим: мы знаем — бытие определяет сознание. А когда в первые годы революции многие стали «бывшими» и бытие стало для них трудным, сознание стало гнусным! Вот я и хочу привести несколько примеров того, как легко линяет «голубая» кровь.

В 1918 году видел я, как одна настоящая, небесновоспитанная баронесса, получив ордер на полтора фунта пшена, приделала к единице крючок (1½ = 4½) и получила вместо полутора четыре с половиной фунта. «Не помирать же из-за них с голоду», — ворковала она. «Прирожденная» честность явно потускнела…

В 1919 году в Кисловодске я встретил на вокзале весьма аристократического петербургского гусара в красных рейтузах, но без денег.

— Куда вы? — спросил я.

— На фронт.

— Повоевать захотелось?

— Нет, я на ближний: здесь сидеть — есть нечего, на фронт ехать — нема дураков. А там, посередочке, и спокойно и сносное существование обеспечить можно. При удаче надолго.

А «наследственное благородство»? Испарилось!

Через несколько дней там же на вокзале со ступеньки вагона спрыгнул питерский ротмистр:

— Здравствуйте… Давно вы здесь? Знакомых много? Не знаете ли кого-нибудь, кто купил бы партию каракульчи? Мех такой… дамский… Я на какой-то станции отбил вагон этой самой каракульчи… Надо срочно продать: мне сегодня же в часть возвращаться… Ну, так, может, знаете? Я и вас заинтересовал бы. А?

«Голубая» кровь полиняла…

В то время была у нас в театре прекрасная танцовщица-итальянка. Замужем она была за офицером-летчиком из обрусевших англичан. Его женитьба на танцовщице была великосветским скандалом, настоящим мезальянсом — недопустимо неравным браком, шокировавшим всю высокоаристократическую родню. Однажды зимой во время спектакля вызывают меня в фойе. Выхожу.

— Здравствуйте. Чем могу служить?

— Здравствуйте. Не узнаете? Я Джонсон.

— Теперь узнал. Вы откуда?

— Из Киева. Погнали нас оттуда большевики. Но с божьей помощью отобьем. (И он истово перекрестился.) Бежали мы кто куда, я вот постарался в Ростов, говорят, супруга моя здесь у вас танцует. Вы меня простите, что позволил себе побеспокоить во время спектакля… Но вы, как человек чуткий…

Я прервал его:

— Сейчас я приглашу вашу жену. Но скажите, если это не нескромный вопрос: почему у вас на пальцах столько колец и все надеты бриллиантами внутрь?

— А! Это мы, когда отступали, погромили в Киеве жидов и вообще ювелиров… Вот и я… для жены…

И вылезло из-под англо-русско-аристократическо-офицерского благородства обыкновенное бандитское мурло!

Под впечатлением этих встреч вернулся я в Ростов. А там меня ждал сюрприз: товарищество «состоятельных любителей святого искусства» распалось: то ли насытились они искусством, то ли рассорились, но дирекции нет, значит, и денег нет… Среди работников театра паника: что делать? И решили мы работать на паях; но тут выяснилось, что дирекция распустила труппу! Отправился я в Одессу — там всегда можно было найти актеров. Актеров я действительно нашел, но обратно ехать пришлось с приключениями: до Николаева морем, оттуда по железной дороге до какой-то станции и — стоп!.. Дальше нельзя: впереди фронт! Едем на Полтаву. Стоп! В Полтаве Красная Армия. Стою на перроне с вещами, пьесами, нотами, не знаю, куда податься. Да, собственно, и перрона-то нет, и станции нет… Унылый полустанок и дырявая деревянная платформ очка… Стоим и стоим… И вдруг чудо! Подходит ко мне какой-то облезлый человек в полувоенной форме.

— Кажется, господин Алексеев?

— И мне так кажется… — грустно отвечаю я.

— Что вы здесь делаете? Рассказываю свою одиссею.

— Пойдемте, у меня здесь свой вагон, подвезу вас до Екатеринослава, оттуда легко проберетесь в Ростов.

Подходим к его вагону, а это теплушка, оклеенная плакатами: белогвардейский агитвагон… Этого только не хватало! Но другого выхода нет…

…Ехали мы, ехали и легли спать на «агитлитературу». А когда утром проснулись на какой-то захудалой станции, в вагон вошел офицер и попросил подвезти до Екатеринослава.

Потом пришли еще двое. На следующей станции появились новые пассажиры-военные. А к концу второго дня вагон оказался набитым офицерами всех чинов и всех видов оружия.

Но вот стемнело… В грязной, неуютной теплушке стало еще неуютней и, кажется, еще грязней… И голодно… Еды ни у кого… А водки сколько угодно… И языки развязались… Все говорят одновременно, кричат, ссорятся, не слушают друг друга… По пьяному делу выбалтывают омерзительные тайны о грабежах и убийствах… Вот молоденький поручик: у него явно за душой еще ни одной мерзости, но он хорохорится, бахвалится неоднократными изнасилованиями… Никто его не слушает, потому что все разговоры сводятся к одному — «кто погубил Россию, кто отнял у нас обеспеченное существование и офицерскую честь»; и, как назойливый припев, сквозь общий гул все время повторяется: «большевики, союзники, жиды… жиды, большевики, союзники…»

А я сижу, забившись в угол, и думаю… Боже мой, я-то почему среди них? Ведь они здесь не случайные люди, они у себя, они хозяева, значит, я гость? Или я у них свой человек?! Но я не хочу быть ни их гостем, ни тем более своим человеком. Так почему же я еду в Ростов, в их «столицу», играть для них?.. Хочется ответить самому себе: я играю вообще для всех, без различия политических взглядов… Но читал же я когда-то брошюры Плеханова, Клары Цеткин и Карла Либкнехта и Владимира Ленина, и ссылаться на пресловутую аполитичность искусства неловко и нечестно даже с глазу на глаз с самим собой… Какой же вывод? Если эти мне противны, то кто же мил? И тут мне припомнились сестрины «милые красноармейцы»… Да, есть о чем призадуматься… Где же мое место, место русского интеллигента, в 1919 году? Думал-думал — не додумал и, как многие, подобные мне, для решения вопроса… дал себе отсрочку.

Когда я вернулся в Ростов, выяснилось, почему «состоятельные любители искусства» вдруг разлюбили его. Почуяли «любители», что Ростов уже не арена для борьбы за злато: корабль накренился, и крысы стали разбегаться… И состав театральной публики быстро изменился: все меньше становилось алчущих зрелищ и все больше жаждущих выпивки и скандалов. Стреляли повсюду: на улицах, в ресторанах, в театрах во время спектаклей. Играть было почти невозможно, а иногда и унизительно. А тут еще однажды пришло требование из военной комендатуры: всем мужчинам от такого-то до такого-то возраста явиться в воинское присутствие. Некоторые актеры спрятались, более наивные явились, их послали «на переосвидетельствование», и больше мы их не видали…

При таких обстоятельствах в последние дни 1919 года спектакли, конечно, прекратились.

Грабежи усилились, пошли облавы, аресты, начались ночные дежурства у ворот и на лестницах. Так продолжалось несколько дней и ночей. И вдруг однажды ночью — тишина… Неестественная тишина. Я осторожно выглянул на улицу — никого. Медленно, озираясь, вышел на главную улицу — Большую Садовую — и… ужасное, нестерпимое зрелище: отступая, белые развесили по всей улице на деревьях людей. Они висели гирляндами, в нижнем белье, как будто стояли под кронами. Мне стало дурно. Ноги подкосились, и, держась за стены, я побрел домой.

На лестнице дежурили мои приятели, опереточные актеры: старый комик Александр Кошевский, молодой тенор Николай Дашковский и Владимир Хенкин. Я рассказал им про это гнетущее зрелище, и мы притихли, подавленные…

На рассвете стало слышно медленное, равномерное цоканье копыт. Оно не нарушило, а как-то подчеркнуло жуткую тишину и мертвенность города. И страшно, и непонятно… Кто это? Мы открыли дверь — русские богатыри в старинных шеломах, красноармейцы! И мы обрадовались. Экспансивный Кошевский даже выскочил на улицу и бросился навстречу кавалеристам. Но красноармейцы, увидав бегущего хорошо одетого толстяка, заулюлюкали, засвистели, закричали: «Буржуй толстопузый! Держи его!» — а он растерялся и стоит… Мы быстро втянули его за руку обратно в подъезд. И долго еще нижняя губа у него тряслась от пережитой обиды: он — всей душой, а его за врага приняли…

Прошел день, прошел другой… Город притаился и ждал: когда же начнутся грабежи? А грабежи не начинаются… Тут что-то не так. Не может этого быть… Пришел к Дашковскому его знакомый, бывший офицер, ныне, как он сказал, «комсостав», член партии. Я к нему:

— Как это вы удерживаете солдат-победителей от грабежа?

Он смеется:

— Хотите знать?

— Хочу, и очень.

— Пойдемте вечером в гостиницу «Палас», там собрание будет. Послушаете.

И вечером повел меня на это собрание. В большом зале ресторана полно. Столы вынесены. На эстраде — президиум, очевидно этот самый «комсостав». В зале — бойцы. И вот военный в папахе заговорил о том, что награбивший боец перестает быть бойцом и становится позором Красной Армии. Говорил он просто-просто, без аффектации, без темперамента, а звучали его слова как-то необычайно убедительно.

Потом на эту же тему говорил другой из президиума, с усами. Этот, казалось, был уж совсем свой для сидевших в зале бойцов. Говорил он с юмором, и бойцы грохотали после каждой шутки. Он так образно позорил, так издевался над охотниками положить поперек седла мешок или ящик добра, что опять чувствовалась невозможность и гнусность грабежа.

Первым оратором был Климент Ефремович Ворошилов, вторым, с усами, — Семен Михайлович Буденный.

И я сам поверил и перетрусивших знакомых заверял, что грабежей не будет: не та армия пришла. И грабежей не было — еще один удар по моей аполитичной психологии. Удар крепкий, убедительный… но… боли не причиняющий!

А через несколько дней открылись театры, организовали профсоюз, в который сгоряча не хотели пускать ни администраторов, ни директоров, ни даже режиссеров, ни дирижеров — никого, кто так или иначе мог «распоряжаться судьбой» театральных работников.

Когда командование Кавказским фронтом присмотрелось к театрам и наш «Гротеск» пришелся по душе, начальник политотдела Иван Владимирович Балашев предложил нам перейти всем театром к нему, обслуживать бойцов.

Мы отказались: зритель пошел новый, было его много, и различные организации покупали у нас спектакли и платили замечательно — посылали нам возы всего, чего только душа желала!

Одно было плохо: холодно в театре ужасно! Дом большой, согреть его трудно. Как-то шел у нас спектакль для сотрудников Донского продовольственного комитета — Донпродкома — самонужнейшей организации. Зрители сидели в пальто, и я вел спектакль в пальто. Разговаривая, я как-то развел руками, пальто распахнулось, — смех! Не понимаю, над чем смеются?.. Оказывается, подкладка шелковая посеклась, висит полосами. В зале смеются, а председатель Донпродкома говорит из первого ряда:

— Товарищ Алексеев, что ж это вы так обносились? Неловко.

— А что ж делать? Купить негде.

— Вы бы к нам обратились, мы уж как-нибудь нашли бы кусочек шелка на подкладку…

— А я уже обращался… Говорят — нет.

— Как — нет? В Донпродкоме да нет?!

— Да, именно в Донпродкоме. Мне так объяснили: мы, говорят, потому и называемся так, что на требования отвечаем: Дон-прод-ком, то есть «донашивайте, продавайте, комбинируйте»…

Взрыв смеха, а наутро — отрез шелка. На дом прислали.

А вот еще эпизод тех же дней. Попозже.

Как-то было назначено ночью «изъятие излишков у буржуазии». Город был разбит на квадраты, кварталы оцеплены, и в зажиточных квартирах реквизировали для фронта лишнее белье, одежду, обувь. Я снимал комнату у небогатой вдовы. Возвращаюсь после спектакля, звоню; открывает красноармеец.

— Вам чего?

— Я здесь живу.

— Заходите.

У вдовы этой был сынишка двенадцати лет. Наведывался к ней утешитель, коренастый жгучий брюнет. Он был женат, но каждый месяц устраивал себе на службе командировку дня на три, на четыре и проводил их у этой вдовы.

Когда я вошел, хозяйка и старший боец стояли в моей комнате, и она уговаривала слезливым тоном:

— Я женщина бедная, вот тут в столовой мой сынишка спит, а в этой комнате квартирант живет, артист…

— Вы мне про артиста не рассказывайте, а покажите, какие у вас и у артиста вашего излишки.

В этот момент вошел я. Хозяйка приободрилась:

— Вот он, жилец, с ним и разговаривайте.

Боец повернулся ко мне, и сразу лицо его из официально-сурового стало ласково-улыбчатым:

— О-о! Так то ж Алексеев! Так это ты здесь живешь? Что ж ты, мамаша, молчала? У тебя, товарищ Алексеев, искать не будем, потому артисты не буржуазия, а вот у хозяйки твоей…

— Да она вдова, живет своим трудом…

— Ну, тогда пойдем.

Он направился в переднюю и уже на ходу распахнул дверь в спальню. На постели под одеялом — здоровенный черноусый парень…

— О! А это ж кто? — удивленно спросил старший.

Общее смущение.

— Вы что здесь делаете?

В ответ из-под одеяла раздался робкий застенчивый голос:

— Я в командировке…

Когда документы были проверены и командировка оказалась налицо, бойцы, стуча сапогами и прикладами, смеясь и отпуская не слишком скромные шутки, удалились. Едва закрылась за ними дверь, хозяйка запричитала:

— Ой, господи!.. Чего они ходют? Шли б к богатым… а я ж бедная вдова, чего у меня брать? Какие у меня могут быть излишки? Самим не хватает… Вставай, Ленька!

Она разбудила сынишку и вытащила из-под него штук десять-двенадцать простыней и пододеяльников…

В то время попрятавшиеся белогвардейцы то и дело устраивали взрывы на заводах, убивали из-за угла советских работников. С ними велась беспощадная борьба. Однажды и нам пришлось испытать на себе остроту этой борьбы.

Осенью пришли к нам в театр знакомые врачи из здравотдела и предложили в выходной день поехать за город. Насобирали мы, кто что по тогдашнему времени мог: хлеба, яиц, молока. Врачи с большим трудом раздобыли где-то бутылку коньяку, одну-единственную на всю компанию, и поехали мы на грузовике, стоя, на дачу, которую наши врачи должны были обследовать для устройства детских яслей.

Пока они производили осмотр, наши дамы «сервировали стол»: у каждого на тарелке был бутерброд с ломтиком крутого яйца, бутерброд с куском селедки и половина малосольного огурца, а в центре стола горделиво возвышалась заветная бутылка. И вот уселись мы, налили каждой даме по стакану молока, а нам по наперсточку, и вдруг…

— Руки вверх!

Мы окружены красноармейцами. На нас направлены винтовки… Подходит начальство, взводный.

— Кто такие? Что тут делаете?

Объясняем.

— Собирайтесь!

Сбили нас в кучу, перелили коньяк из рюмочек обратно в бутылку, запечатали ее и погнали через горы и долы в тюрьму… А потом в Особый отдел Кавфронта. Два дня нас допрашивали, взяли подписку о невыезде и отпустили до суда.

Бросился я к Михаилу Николаевичу Тухачевскому, частому посетителю нашего театра. Он созвонился с Балашевым, начальником политотдела. Я к нему:

— Иван Владимирович, катастрофа!

Рассказываю нашу эпопею, а он смеется…

— Это вас потому, что тот район неблагополучен. Скажите спасибо, что вас взяли наши, могли попасть в руки к белобандитам. Только как помочь вам, не знаю. Вы за Особым отделом, а там не шутят… Разве что перейдете к нам, в политотдел? — И с усмешкой: — Тогда буду вас отбивать как своих. А? Договорились?

И мы договорились. От суда это нас все-таки не избавило. Судья-женщина уже знала от Балашева все и относилась к делу как к анекдотическому случаю. Но прокурор!.. Молодой парень, рабочий, он видел в нас заядлых буржуев, контриков, бездельников-кутил, которые, как он утверждал, «приехали во фраках с размалеванными женщинами, развалившись в автомобилях» (это стоя в грузовике-то!). И он требовал жестокой кары за контрреволюционные замыслы, если же они не подтвердятся, то за пьянство (злополучная бутылка с коньяком, все еще запечатанная, стояла тут же на столе как вещественное доказательство).

Он обвинял очень искренне и убежденно. Ведь тогда рабочие и актеры знали друг о дружке только понаслышке, жили как бы на разных концах света, и если актерам рабочие представлялись серой, безликой массой, не доросшей до театра, то рабочие чаще всего были знакомы с артистическим бытом только по грязным «театральным» анекдотам.

Так вот, после того как он обвинил нас во всех смертных грехах, я держал ответ от имени обвиняемых. Рассказывал, как Советская власть относится к театру, и о том, как говорил с нами и о нас, актерах, недавно побывавший в Ростове народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

Я звал прокурора к нам в театр и на спектакли и на репетиции посмотреть, как мы «бездельничаем», и суровый прокурор как будто начал смягчаться.

Но тут все дело чуть не испортил наш зам или пом администратора, выпивоха, толстый добродушный человек с большим жировиком, торчавшим шишкой на левом виске. Состоятельный человек, всю жизнь ничего не делавший, он был непременным членом всех актерских вечеринок и капустников, всех делегаций, подносивших бенефициантам и особенно бенефицианткам венки и подарки, был на «ты» со всеми, от бутафора до гранд-дам, жил привольно и весело.

И вдруг… революция. Надо было этому профессиональному бездельнику срочно стать «трудовым элементом». Толкнулся он в конторы, в банки, в аптеки, но везде знали, что он прекрасный собеседник, еще лучший собутыльник, но работать… После больших хлопот и беготни он, будучи в приятельстве с нашим администратором, устроился к нам в театр на несуществующую должность.

И вот, когда судья стала допрашивать его, начался фарс. Очень волнуясь, весь мокрый, он лепетал что-то недостаточно вразумительное, а когда раздался неизбежный в то время вопрос: «Чем вы занимались до революции?» — он потоптался на месте, как медведь, и, шлепая толстой нижней губой, сказал: «Я двадцать лет… около театра».

Такая «профессия» заставила даже невозмутимую молодую судью улыбнуться, а весь зал — свидетели, публика, обвиняемые, конвой — все расхохотались; и только парень-прокурор, сурово стиснув зубы, опять бросился в бой. Но было поздно: преступление явно не состоялось, и нас торжественно оправдали.

Тогда Хенкин сузил свои глаза-буравчики, взял под руку смущенного неудачей прокурора, сразу перешел с ним на «ты» и объяснил ему, к вящему удовольствию всех присутствовавших, что такое настоящее пьянство: он тут же рассказал «Историю в двадцати блинах» — рассказ, который специально для него написал когда-то Аркадий Аверченко. Он показал все стадии опьянения и когда дошел до места, где масленичный визитер, упившись, закусывает вместо блина пробкой, молодой прокурор оттаял: долго сопротивляться хенкинскому таланту, юмору и обаянию невозможно было!

И суровый при исполнении своих обязанностей юноша позже стал другом нашего, уже политотдельского, театра, он даже пытался растолковать нашим актерам основы марксизма…

Итак, мы перешли в политотдел и стали вместо иронически-эстетского театра солдатским театром. И паек красноармейский получали, и зритель появился новый, а что играть для него — не знали. Поначалу все оставалось по-прежнему: пели какие-то изысканные старинные песни и романсы, разыгрывали инсценированные новеллы Боккаччо (а бойцы удивлялись нашему бесстыдству!), показывали ожившую игрушку «Катеньку», а бойцы смеялись — взрослые, а игрушками балуются! Но вскоре получили мы через политотдел не очень интересные, но грамотные и на современные темы написанные пьески, нашли и песни и сатирические рассказы.

Мы и бойцы начали уже понимать друг друга, как вдруг прислали нам плакатно-агитационное политическое обозрение с участием Пилсудского, Ллойд-Джорджа и Мильерана с мадам Антантой во главе, — и все актеры завопили… Если мы были профанами в политике, то автор обозрения был еще большим профаном в драматургии! «Драматург», впрочем, не был виноват: писание пьес не входило в его прямые обязанности, и написал он свой шедевр, как потом, смеясь и оправдываясь, говорил мне, не по вдохновению, а по поручению:

— Слушай, там в театре играют черт-те что, написал бы ты им что-нибудь сегодняшнее, политическое…

— Да я никогда в жизни…

— А я, думаешь, с детства дивизией командую?

— Да, но я…

— Что ты? Что ты? Ты человек грамотный, подкованный, а писателей у нас в политотделе нет, вот ты и напиши.

И он выполнил поручение по мере сил своих, а был он до войны врачом-гинекологом, а во время войны «врачом за все»…

Как бы то ни было, современный репертуар мало-помалу вытеснил со сцены пудреных маркизов, политический вакуум в головах наших актеров стал понемногу заполняться, и мы стали популярным среди красноармейцев веселым театром. Приходили к нам бойцы в часы отдыха прямо из теплушек, и тогда зрительный зал, ощерившийся винтовками, был похож на военный бивуак.

Много интересных людей, и приезжавших из Москвы и здешних политических и военных работников, побывало у нас. Со многими из них я потом встречался в Москве.

На обеде у Михаила Николаевича Тухачевского познакомился я с Семеном Михайловичем Буденным. Об этой встрече я напомнил ему со сцены Центрального Дома Красной Армии через тринадцать лет, в день его пятидесятилетия. Сидел он в третьем ряду, а позади, обняв его за плечи, сидел и смеялся Климент Ефремович Ворошилов: почти так же, как тогда в ростовском «Паласе».

Тогда, в Ростове, Тухачевский был еще совсем молодым. Красавец, уже прославленный в боях, он был другом театра. Помню, как-то, уходя от нас, он надел свою черную кожаную тужурку, попрощался, но задержался и рассказал, как в детстве дразнил свою религиозную бабушку, — назвал кошку «Иисусом» и назло бабушке кричал на всю квартиру: «Иисус, кс-кс-кс…»

Огромное впечатление произвел на всех нас Анатолий Васильевич Луначарский, этот будто бы не агитирующий агитатор и не ораторствующий оратор. Каждым просто сказанным словом, каждым доводом, каждым примером он сдирал с мозгов наших коросту аполитичности…

Когда он говорил о чем-нибудь, и говорил с огромным знанием дела, вы чувствовали, что он знает об этом во много раз больше. И позже, уже в Москве, при встречах с Анатолием Васильевичем в концертах, на спектаклях, у него дома, я по актерской привычке наблюдал и анализировал его слова и поступки и всегда наслаждался его редчайшим умом и тактом. Как умел он радостно восхищаться хорошим, удачным в театре, и как необидно разносил в пух и прах плохое! Как он хохотал, когда со сцены пели частушки, в которых подшучивали над его пьесами!

Приехал в Ростов Демьян Бедный. Был у нас. Во время спектакля что-то сказал мне, я ответил, и Ефим Алексеевич пришел за кулисы. Мы познакомились и потом в Москве очень подружились; он бывал у меня, я у него — и в Кремле и, позже, на улице Горького. Вот тоже настоящий энциклопедист, всеобъемлющий, но отнюдь не добродушный ум, зло громивший все плохое в искусстве и в жизни. Но с друзьями и приятелями Ефим Алексеевич был обаятельным собеседником. Много вечеров мы провели с ним в «Кружке друзей искусства и культуры», в компании с его любимыми артистами — Борисом Самойловичем Борисовым, Николаем Павловичем Смирновым-Сокольским и с другими людьми, обладавшими чувством юмора — качеством, без которого общаться с Ефимом Алексеевичем нельзя было. Тогда, в Ростове, он подарил мне книжку своих стихов, и мы читали и инсценировали несколько его произведений.

Так интересно и разнообразно прожили мы двадцатый и часть двадцать первого года. И стало меня тянуть в центр, посмотреть, как живут и работают Петроград и Москва, и самому там поработать. В конце февраля 1921 года ростовское военное и гражданское начальство направилось в Москву на X съезд РКП(б), и мне предложили место в поезде.

Из Москвы я сразу хотел поехать в Петроград, повидать сестер. Но нужно иметь командировку, чтобы получить билет — бесплатный, платных тогда не было, а мне командировку было заполучить трудно. Все-таки получил и поехал.

ГЛАВА 9

ЛЮДИ И КРЫСЫ

Приехал я в Петроград вечером 28 февраля; как раз в день кронштадтского контрреволюционного мятежа. В городе военное положение, поезд пришел с опозданием, на вокзале темно, в город не пускают. Пошел к коменданту вокзала:

— Я артист, петроградец, приехал на два дня домой. Нужно мне на Лиговку, в дом Сан Галли, рядом с вокзалом. Разрешите.

— Не могу, — говорит, — военное положение, после девяти запрещено движение по улицам.

— Но, товарищ комендант, не сидеть же до утра на вокзале!

— Придется.

— Ну, пожалуйста, ведь рядом… Пустите…

— Не имею права. При всем желании.

— Слушайте, товарищ комендант, если нельзя одному, дайте мне двух бойцов, пусть ведут меня как арестованного.

Смеется комендант: нет, так нельзя! Но, очевидно, моя изобретательность понравилась ему.

— Единственное, что могу посоветовать: идите по полотну вдоль забора, там за пятой или шестой будкой стрелочника две доски выломаны, вы их раздвиньте, пройдите на территорию завода Сан Галли, там прошмыгнете через Чубаров переулок и попадете домой. Только, чур, если захватят вас, — я вас не видал и ничего не говорил!

Я дал слово, поблагодарил и пошел по путям, ощупывая все доски за будками, и — о счастье! — пролез во двор завода. И побежал. Жутковато было… Пустынно… Слышны артиллерийские разрывы… На горизонте зарево пожара… А тут еще вот-вот схватят… Но все обошлось благополучно. Через десять минут я дома.

Наутро первым делом к Владимиру Николаевичу Давыдову. Открыли дверь, проводили через пустые нетопленые комнаты в кабинет. Через несколько минут вышел ко мне Дед… Худой Дед… Под подбородком висит пустой мешок, лицо изрезано морщинками… но глаза веселые, дедовские!

— Алеша! Ты? Алеша!

— Дед! Дорогой!

И стал Дед рассказывать про трудную петроградскую жизнь: квартира у него громадная, а топят только в двух или трех комнатах. Рассказал, как его замечательно чествовали в день семидесятилетия. Похвастал подарками от заводов, от воинских частей, от матросов, от фабричных рабочих, — при этом он, подмигивая, пересыпал свою речь новыми и непривычными для него словами, которые его очень смешили: завком, цеха, завскладом, зарплата. Особенно комичным казался ему почему-то зампредместкома, и Дед сотрясался, смеясь над этим зампредместкома!

В это время принесли ему завтрак: два ломтика хлеба, чашечку суррогатного кофе и вместо сахара на маленьком блюдечке немного патоки. Старый хлебосол, Дед не знал: предлагать мне или нет? Но тут я развернул подарочек с юга: два больших куска толстого аппетитного розового сала. Дед отрезал тонкий ломтик и, смеясь, смаковал его.

Вспомнил Дед милый, как он говорил, «Pavillon de Paris», рассказал про свои планы, про житье-бытье в голодном Петрограде. Рассказывал он с юмором: легкий человек, он и бытовые невзгоды переживал с улыбкой.

Сказать, принял ли он тогда революцию или нет, нельзя: он еще не понял ее, и поэтому посмеивался надо всем и раньше всего над собой, над этим своим непониманием. Только что с гордостью говорил о том, что он теперь народный артист, а через несколько минут, прощаясь, сказал уже с совсем прежней дедовской хитрющей улыбкой:

— Вот, Алеша, был я дородный, а теперь стал народный!

И обещал к следующей встрече быть и народным и дородным…

Ушел я в чудесном, приподнятом настроении, зараженный неистощимым оптимизмом этой ласковой души.

А через день пошел я еще к одному если не другу, то приятелю — Владимиру Александровичу Азову. Я заранее предвкушал, что у этого умного, культурного и вполне современного человека, написавшего ряд остроумных политических памфлетов после падения царизма, услышу последние эпиграммы и насмешки над растерявшейся буржуазией, издевку над спекулянтами, полные сарказма анекдоты про эмигрантов, а увидел… растерявшегося буржуя, спекулянта и будущего эмигранта. Перед отъездом в Киев в 1917 году я жил у него на Фонтанке. Элегантный петербуржец, немного сноб, Азов был ценителем и собирателем старинного русского фарфора, знатоком французской и английской литературы. И вот теперь встречает меня… Плюшкин.

Помните, у Гоголя: «…весь подбородок с нижней частью щеки походил у него на скребницу из железной проволоки, какою чистят на конюшне лошадей». И дальше: «…лицо его не представляло ничего особенного… Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться, из чего был состряпан его халат… На шее у него тоже было повязано что-то такое, которого нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник, только никак не галстук…» Как будто Гоголь с Азова писал!

И сидел этот Азов — Плюшкин у печурки-буржуйки и помешивал палочкой в консервной банке. Поговорили, вспомнили его пьесы, которые шли у нас в театре.

— Чего это вы так опустились, Володя?

— Да вот… Квартиру продал, одна комната только моя… Фарфор тоже проел…

— Где работаете?

— Нигде.

— Чем же живете?

— Получаю паек в Доме ученых, а главным образом я… спекулянт. Валютчик.

— Что-о?

— Именно то… Здесь у меня валюта. (Он вынул из-под диванного валика пачку банкнот.) Один знакомый информирует меня о настроениях на черной бирже, а я покупаю и продаю, продаю и покупаю… Видите: кроны, фунты, доллары… «Этим и живу. А вот это — варю бобы из посылки «АРА»[8], выдают в Доме ученых…

— А почему вы так одеты?

— А какого черта одеваться при них?!

— Странное рассуждение. А почему вы не работаете?

— А вы работаете?

— Конечно.

— А я ни при них, ни от них ничего не желаю.

— Но вы же «от них» берете паек!

— За этот паек работать?

— Но не можете же вы, Азов, всерьез валютчиком быть?

— Могу! Назло!

— Кому?

— Им! Себе! Всему свету!

— И так и будете? И писать не собираетесь?

— Собираюсь. (Он усмехнулся.) Собираюсь… туда! Аркадий уже там, в Париже. (Это он про Аверченко.) Надежда Александровна тоже. (Про Тэффи.) Проклинаю себя, что остался… Ах, дурак, дурак… Крысы умнее, бегут с тонущего корабля, а этот корабль неминуемо потонет…

И он стал размешивать свою АРА», этот недоэмигрант. Впрочем, скоро он стал настоящим эмигрантом…

…И шел я от него по пустым улицам голодного города и увидел в пустой витрине заколоченного магазина множество крыс. И крысы эти разевали рты и злобно шипели на проходящих. Казалось, тоже собираются в эмиграцию…

Потом позвонил я второму петербургскому другу — Юрию Михайловичу Юрьеву. О, с этим подружиться было гораздо труднее, чем с душой-человеком Дедом. И внешне и внутренне он всегда был, как говорится, застегнут на все пуговицы. Всегда немного чопорный, под старость он стал медлительным, цедил слова, прерывал сам себя каким-то «мда-а», и, обращаясь к нему, мы в шутку называли его генералом. Но в 1921 году этот сорокадевятилетний генерал был необычайно моложав и полон энергии.

Вот кто никогда и ни при каких обстоятельствах не поступался своими принципами в искусстве! Он, может быть, последний на русской сцене романтик, страшно злился, когда ему приклеивали ярлык «хранителя традиций каратыгинской школы пафосной декламации». Но, конечно, играя классических героев, он всей душой старался уйти от домашней, обыкновенной, опрощенной читки стиха и даже прозы. Все — каждая интонация, каждый жест — было у него выверено до мельчайшей детали, он отрицал игру по вдохновению и прекрасно играл… по вдохновению!

В 1918 году он наконец, после долгих лет мечтаний, сыграл Эдипа. На премьере весь трепетал от волнения, в антракте упал в обморок, играл, как сам потом говорил, не контролируя себя, и играл замечательно! А потом играл холодно…

Когда я позвонил ему, он не подошел к телефону — волновался, отдыхал, готовился к спектаклю и просил прийти вечером в Большой драматический театр, где он в то время служил, что я с удовольствием и сделал. А удовольствие было большое. Кто играл! Отелло — Юрьев, Дездемона — Мария Федоровна Андреева, Яго — Николай Федорович Монахов!

После спектакля у себя дома Юрий Михайлович разошелся — шутил, рассказывал смешные эпизоды из своей театральной жизни. Один из этих рассказов, очень характерный для Юрия Михайловича, мне особенно запомнился. Рассказ о том, как он был приглашен в летнем сезоне сыграть несколько раз немецкого наследного принца в пьесе «Старый Гейдельберг». Я видел его в этой роли. Влюбленный юноша, романтик, веселый, компанейский студент — и все же принц, немецкий принц… Юрьев играл и молодую восторженность, и влюбленность, и придворную торжественность в присущих ему сдержанных тонах: не пугал и не смешил.

Сборы были плохие, и антрепренер стал намекать, что ни пьеса, ни гастролер не оправдывают себя. И произошел, как рассказывал Юрий Михайлович, такой диалог:

— Хотите, Иван Иванович, сыграю на сборы?

— Как это?

— Вечером увидите.

И вечером он играл «на полный ход». Конечно, без вульгаризации, без грубого нажима, а просто в другом ключе: вместо лирики — сентиментальность, вместо интимных переживаний — бурные страсти, все это абсолютно в рамках театрального приличия, но подчеркнуто.

После спектакля прибежал антрепренер.

— Юрий Михайлович! Вы кудесник! Смотрите, что делается. Смеются! Плачут! Прелесть! Ну теперь пойдут сборы! Я всегда говорил, что Юрьев — чудный артист! Прошу вас сегодня отужинать со мной!

И вот во время этого ужина-надежды, ужина-поощрения Юрьев, выслушав все панегирики, сказал своим чопорно-холодным тоном:

— Так вот, уважаемый Иван Иванович, должен вас предварить, что таким образом играть я больше никогда не буду…

В этом весь Юрьев!

Когда пришел к концу срок моей командировки и надо было возвращаться в Москву, у меня заболела нога. Так как ни трамваев, ни извозчиков в Петрограде не было, потащился я пешком в домашней туфле с Лиговки на Дворцовую площадь в учреждение, где нужно было получить обратный билет. Но командировка была просрочена, и билета мне не давали — стали гонять из комнаты в комнату. Раздраженный, обессиленный, стоял я в каком-то коридоре возле комнаты, где уже побывал, не решаясь войти в другую… Вдруг:

— О! Товарищ Алексеев! Что вы здесь делаете? И чего это у вас выражение лица прямо как с кладбища? — услыхал я абсолютно южный говор. Рядом со мной стоял полный человек, улыбающийся, казалось, не только лицом, но и руками, животом, всей фигурой.

— Не узнаете? Уточкин.

Должно быть, на моем лице толстяк прочел такое удивление, что счел нужным успокоить меня:

— Не бойтесь, я не Сергей Исаевич с того света, это я взял себе его фамилию за псевдоним.

— Вы артист?

— Что я, с ума сошел?! Я — администратор.

— А-а… В каком театре работаете?

— В театре?! Ха! В театре пусть работают шлапаки (слово это я запомнил, но что оно означает, забыл спросить)! Я уполномоченный по Шаляпину. Ну, вожу Шаляпина.

— О-о… А я и не знал, что Федор Иванович здесь, в Петрограде!

— Вы не знали? Так я тоже не знаю! Он вовсе в Симферополе, а здесь его вагон.

— Подготовляете его гастроли?

— Какие могут быть гастроли? Я приехал за его семьей. Или нет, кажется, за вещами, не помню.

— Как это не помните? Ничего не понимаю.

— Ну я забыл, что у меня в командировке написано, вещи или семья, факт тот, что Шаляпина я не привез, а вагон колбасы-таки привез. А вы что привезли? Что увозите? Ничего?! Как — ничего? Нет, честное слово, шлапак! Едет из Ростова пустой! Там же рыбец!! А туда везите камешки для зажигалок, там они на вес золота, и очень портативно. Не хотите? Как хотите. Ну а что вы здесь стоите, как бедный родственник?

Узнав про мою беду, Уточкин рассмеялся:

— Шлапак! Билет ему нужен! Тоже проблема! Идемте!

Не знаю, что подействовало — имя Шаляпина или симферопольская колбаса, но через пять минут билет у меня был.

Приковылял я домой, а там ждет самая старшая моя сестра Ольга, та самая сестра, которую в 1905 году, когда нас выслали за границу, привезли на вокзал жандармы. И тут душа моя, разум мой повернулись на сто восемьдесят градусов: полярные они люди, этот лже-Уточкин и иже с ним и сестра Ольга и те, кто с ней.

Была она по тогдашним понятиям человеком со странностями: небольшого роста, одетая по каким-то своим правилам гигиены, вооруженная тремя пенсне: одно для чтения, другое для улицы, третье вообще для жизни. Вечно углубленная в свои мысли, благодушно-слабохарактерная в быту и сурово-непримиримая в политике, она принадлежала к той когорте старых большевиков, которые поражали своей огромной эрудицией и своей малой заинтересованностью в благах земных. Партийная кличка ее была «Антонина».

Помню, в шестнадцатом году она пришла навестить меня осенью, в дождь в рваных башмаках. Я уговорил ее взять двадцать пять рублей на новые (а стоили они шесть-восемь рублей), но через неделю встретил ее на Невском в тех же рваных.

— Ты не обижайся, — сказала она застенчиво, — нужно было собрать для одного… Словом, я отдала…

И повел я ее за ручку в магазин и обул.

В семье у нас над ней постоянно подшучивали, так как ее жизненные принципы, манера держать себя с людьми были несколько иными, чем те, по которым жили средние интеллигентные семьи, как наша. Например, была у нас горничная, деревенская девочка лет шестнадцати, Фрося; подруги и кавалеры звали ее Фроськой, а Оля величала ее Ефросиньей Матвеевной. Когда ночью дворник открывал ей ворота и протягивал руку за гривенником, она крепко пожимала ему руку, так как считала, что чаевые унижают дворниково достоинство. Когда отец, поддразнивая ее, спрашивал: «Оля, когда же ты выйдешь замуж?» — она вспыхивала, меняла пенсне, несколько мгновений как бы изучала отца и потом говорила: «Попрошу без пошлостей!»

И тут же сама вместе с нами смеялась.

Но когда дело доходило до разговоров политических, она или отмалчивалась — негоже ей было дискуссировать с отцом, он был кадетом, — или забрасывала его уничтожающими цитатами и репликами.

И вот бывают же такие совпадения. Как-то соседка по дому Б. М. Федорова дала мне книгу Леонида Шинкарева «Длинная командировка», про ее мужа, старого большевика. Читаю и вдруг… про Олю! В марте 1917 года в Петроградском комитете разбирался вопрос о восстановлении в партии Михаила Х., жена которого оказалась провокатором: «С сентября 1907 года по 1910 год она состояла на службе в Петербургском охранном отделении и провалила сто девятнадцать работников». М. И. Калинин сообщил, что рабочие в районах выражают Х. доверие, товарищ с завода Айваз говорит, что его считают честным человеком. Большинство за восстановление. Кто против? Товарищ Антонина. Ольга Григорьевна! Оля, моя непримиримая Оля! Потому что «речь идет о чести партии» и она не допускает никаких компромиссов!

Через год после Октябрьской революции, когда разруха в стране росла и жить становилось все труднее, отец раздраженно говорил: «Что может быть хорошего, когда Оля взяла власть в свои руки!»

Вот ее я и застал у себя дома. Каким-то неистощимым оптимизмом, непоколебимой уверенностью была она напоена, но ботинки ее напоминали те, из 1916 года! И водонепроницаемостью не обладали. Зато шуба на ней была! Манто из первоклассного котика!

— Оля! Откуда у тебя такое манто?!

— Какое манто? Ах, пальто? Это нам выдали из реквизированных.

— А что это за нитки висят внизу?

— А оно было слишком длинное, так я кусок отрезала… — И смеется как-то по-детски.

Да, очень заметно, очень резко разделилась петроградская публика: четче выявились чувства порядочности, дружбы, человечности, но и всяческая дрянность человеческая вылезла наружу.

И две эти встречи, с «Уточкиным» и с Олей, случившиеся непосредственно одна за другой, такие разные, опять ударили по моей психологии, психологии российского интеллигента, и еще приблизили ее к психологии интеллигента советского.

Через несколько дней я уехал в Москву, и там меня пригласили в театр «Мобалин» — Московский балет и интермедии — как актера и конферансье.

Во время этого сезона я завел знакомство и далее дружбу со многими московскими театральными и литературными людьми — с директором театра Корша Морицем Мироновичем Шлуглейтом, а через него и с артистами этого театра: Николаем Мариусовичем Радиным, Еленой Митрофановной Шатровой, Василием Осиповичем Топорковым, Верой Николаевной Поповой, Анатолием Петровичем Кторовым, Борисом Яковлевичем Петкером и многими другими.

Много лет театр Корша по составу артистическому и по репертуару соперничал с Малым театром и нередко побеждал в этом соревновании.

Мориц Миронович Шлуглейт, умный, образованный, энергичный, предприимчивый и талантливый человек, был бесталанным актером, знал это, но уже отравленный театром и не находя применения своей энергии на сцене, стал театральным организатором, а в годы империалистической войны, оторванный от театра, он свою неуемную энергию вложил в какое-то общество по поставке чего-то технического для армии и страшно разбогател, но связи ни с театром, ни с актерами не терял. Особенно тесной дружбой был он связан с Радиным, в дарование которого был буквально влюблен.

Играл Радин в это время, в 1921 году, в театре Корша (там, где ныне филиал Художественного театра) и был, конечно, одним из самых интересных актеров Москвы того времени.

Он был сыном замечательного актера, француза Мариуса Мариусовича Петипа и русской, и в нем сочеталось лучшее, что есть у актеров этих двух наций: от французов он унаследовал внутреннее и внешнее изящество и легкость, от русских — глубину восприятия и способность к кропотливому душевному анализу.

Когда Радин вел диалог в комедии, да если еще партнерша умела включиться в его ритм, слушать их было настоящим наслаждением! Это было действительно, как говорится, нанизыванием жемчужин на нитку!

Работая с актерами над комедией или опереттой и помогая им найти легкость и быстроту в диалогах, мне приходилось говорить о своих наблюдениях над комедийной игрой русских и французских актеров, в частности о ритме диалога в комедии. По-моему, основное и самое большое различие вот в чем. Русские актеры, играя комедию, достигают динамичности диалога, произнося фразу или небольшой абзац в несколько убыстренном темпе, затем следует короткая пауза — и опять течет плавная и быстрая речь. А французские комедийные актеры проговаривают свои фразы в спокойном, ровном ритме, но, переходя от одной фразы к другой, не только не делают никакого интервала между ними, но, наоборот, ускоряют конец фразы и как бы набрасывают его на начало следующей. При такой манере игры блистательность, сверкание иногда переходят как бы в жонглирование репликами, и тогда мысль автора не проникает в ваш мозг, а порхает около него.

Когда же Радин играл комедию, он бросал реплику, ловил ответ в стремительном темпе, но не превращал этой техники в самоцель. Он оттачивал не только форму, но и содержание, логику, мысль фразы, роли, пьесы. И этот актер, умный и блестящий, играл пьесы неумные и тусклые и у Корша, и у Суходольских в Москве, и у Багрова в Одессе, и у кого-то в Киеве…

Часто в беседах со своим другом Шлуглейтом Радин горько жаловался, что крылья у него связаны, что работать не хочется, что осточертел ему театр. И в изобретательном мозгу Шлуглейта зародился и мало-помалу созрел план создания театра, где бы Радин не должен был в угоду коммерческим расчетам хозяина и дурным вкусам мещанина играть что прикажут, а мог бы создавать интересные образы в пьесах первоклассных драматургов.

В результате долгих переговоров, оттяжек, отказов и новых переговоров Федор Адамович Корш продал Шлуглейту свой театр. При новом директоре Николай Мариусович Радин получил наконец возможность создать театр по своему вкусу и пониманию. И он стал созывать со всех концов России талантливых актеров и актрис.

Вот почитайте, как скликал он своих старых соратников, как звал их в бой! Как улещивал! Приведу два отрывка из его писем.

Елене Александровне Полевицкой:

«Многоуважаемая Елена Александровна! С будущего сезона московский театр Корша, как, вероятно, Вы слышали, переходит в руки Морица Мироновича Шлуглейта, задавшегося целью без всяких коммерческих соображений коренным образом реорганизовать это дело, влив в него новые силы, расширив масштабы его и выветрив всю рутину, создать яркий, живой, напряженный театр — театр в полном смысле этого слова, как царство творческих актерских сил…»

Василию Николаевичу Волховскому (это тот Волховский, с которым мы в Киеве в 1918 году организовывали профсоюз):

«Дорогой Васенька, коршевский театр переходит в руки моего личного друга — Морица Мироновича Шлуглейта, который пригласил меня ведать всем делом, дав мне самые широкие полномочия…»

Письма эти дала мне прочитать и разрешила включить в мои записки Елена Митрофановна Шатрова, жена и друг Николая Мариусовича Радина, друг и соратник Шлуглейта и друг и товарищ мой.

Много сил и таланта вложил Радин в создание этого театра, много сил и таланта потребовалось от Шлуглейта, который всегда был рядом и, при всем своем неумении отказывать в чем-либо, вел организационную и финансовую сторону театра властной рукой.

Но если Радин кроме ума, таланта и деловитости обладал еще и юмором, то и Шлуглейт отнюдь не был мрачным дельцом, наоборот! Время, проведенное в обществе Радина, Шатровой и Шлуглейта, было настоящим пиршеством веселья и остроумия, тонкого и изящного.

Чаще всего мы встречались в «Кружке». Существовал в Москве задолго до революции «Литературный кружок», где сходились по вечерам известные писатели, художники, актеры. Занимал этот «Кружок» помещение на улице Пушкина (тогда — Большая Дмитровка), в том доме, где теперь Прокуратура СССР. Председателем «Кружка» долгие годы был поэт В. Я. Брюсов.

Позднее «Кружок» обитал в подвале кооперативного дома в Старопименовском переулке, откуда в 30-м году его и забрал в свои руки неутомимый Борис Михайлович Филиппов.

Из маленького клуба он создал Центральный Дом работников искусств, популярнейший ЦДРИ, с небывалым масштабом работы во всех, кажется, областях искусства и культуры. В нем мы встречаемся уже не только друг с другом, но и с интереснейшими людьми всего мира.

В этом «Кружке» в 20-х годах мы почти ежевечерне после спектаклей встречались с Шлуглейтом, и он, увидев меня несколько раз в «Мобалине» и в концертах, предложил от своего имени и от лица своих компаньонов организовать театр типа «Летучей мыши». Такой «вывеской» во времена нэпа часто прикрывались случайные для искусства антрепренеры. Они открывали кабачки с дивертисментом, ничего общего с «Летучей мышью» не имевшие, но называвшиеся, как у Балиева, театрами-кабаре.

Открыть просто ресторан — хорошей программы не подберешь, не пойдут артисты выступать перед столиками; а Балиев умел в «Летучей мыши» и создать атмосферу театральную и приучить публику, сидя за столами, держать себя как в театре. Но даже ему через четыре года пришлось убрать столики.

Если в театры после революции устремились рабочие, солдаты, матросы, крестьяне, то в кабачки шла иная, специфическая публика. Как вы помните, я говорил уже, что в балиевской «Летучей мыши» никогда не был, но знаю со слов работавших там актеров, что завсегдатаями у них в театре были гурманы от искусства: актеры, эстетствующие адвокаты и врачи, фабриканты, крупные купцы, люди, не всегда разбиравшиеся в искусстве, но считавшие необходимым быть «в курсе», — люди, более или менее отшлифованные; а во времена нэпа театрики типа «Летучей мыши» заполняли спекулянты и ходатаи по их спекулянтским делам, короче говоря — нэпманы и их сподвижники.

Не зная всего этого, я и попался на марку типа «Летучей мыши». Я должен был вести театр одноактных пьес, а после спектакля в этом же зале конферировать в концерте-кабаре.

Однако очень скоро выяснилось, что никакой «Летучей мышью» и не пахнет: пахло жареным из кухни. По залу шныряли официанты с блюдами, хотя нас заверили раньше, что во время выступлений артистов будет полная тишина. Конечно, соответственно не стесняли себя и посетители — нэпманы. Атмосфера создавалась отвратительная и унизительная.

И вот однажды, когда Виктор Хенкин пел «Песенки шута», по залу пробежал шустрый официант (он, очевидно, подавал особенно заслуженному у официантов нэпману) и поставил поднос с блюдами и бутылками на край сцены…

Взбеленившийся Виктор Яковлевич, который в это время пел песню «Бить в барабан велит король», чисто королевским движением ноги столкнул все это со сцены на пол. И хотя после спектакля нас заверяли, что официант уже уволен, что это случайность, которая не повторится, мы оба в кабаре типа «Летучей мыши» уже не появлялись.

* * *

Как-то один из посетителей кабаре бросил мне реплику. Хотя остроумие ее было средне-мануфактурного уровня, тем не менее я ответил. Расфуфыренные дамы, сидевшие за тем же столиком, завизжали от восторга: как же, их, очевидно, признанный остряк вступил в полемику с конферансье! И нэпман распоясался, стал говорить пошлости. Беседовать с ним в таком тоне я, конечно, не собирался и перестал замечать его.

Мне приходилось выступать и перед взыскательными знатоками, и перед пресыщенными снобами, и перед неискушенными матросами и рабочими первых годов революции — всяческую публику я видел и легко разговаривал с ней. Но таких зрителей, нагло-самодовольных и торжествующих, как они думали, свой реванш, я еще не видал. Внезапно разбогатевший хам-нэпман с супругой, да еще за столом, в обстановке, располагающей к амикошонству и бесцеремонности, вызывал чувство брезгливости. И я впервые растерялся.

Как с ними разговаривать, я не знал: они считали себя умнее, остроумнее, находчивее и, главное, богаче любого конферансье, и мои колкости и остроты отскакивали от их толстой кожи, а их остроты были на грани неприличия и за гранью пошлости, они парализовали мой язык, заставляли цепенеть мой мозг. Ежевечерне, прежде чем начать концерт, я долго стоял за занавесом и потом выталкивал себя на просцениум за шиворот. До сих пор я с отвращением вспоминаю этот мучительный период моей театральной жизни.

Однако вернемся к моему столкновению с нэпманом. Хотя я отмалчивался, он не унимался и уже начал вслух критиковать артистов… И вдруг в зале раздался громкий, властный голос, ответивший на очередную нэпмановскую пошлость уничтожающей репликой. Но с нэпмана как с гуся вода… Однако на следующую его «остроту» тот же голос ответил так резко, нарочито грубо, оскорбительно, что мне пришлось вмешаться и разрядить атмосферу шуткой, давшей возможность нэпману ретироваться не очень посрамленным.

Окончился концерт, и за кулисы вошел большой человек с властным, как будто знакомым лицом. Он протянул мне руку.

— Маяковский. Что же вы, Алексеев, с ними, с нэпманами, шуточками да вежливенькими словами разговариваете? Не церемоньтесь! У них шкуры толстые! Бейте их! Уничтожайте словами!

— Владимир Владимирович, они же здесь вроде гостей, а я все-таки вроде хозяина…

— А-а-а-а… Вы хозяин ресторана? Не знал!

— Нет, конечно, но я хозяин концерта, и, если очень обижать их, они больше не придут…

— Ну и пусть сидят дома! Вам-то что? Сами говорите — не хозяин.

Посидел Маяковский, пока я вылезал из фрака; на улицу вышли вместе!

— Ну, заходите ко мне, Алексеев. Запишите телефон и заходите.

— Спасибо. Буду рад и вас видеть у себя.

Мы много раз встречались у него, у меня, у Николая Николаевича Асеева, в нашем клубе…

Все это, само собой разумеется, не дает мне права пытаться связать свое имя с именем Маяковского. Мне хочется сказать только, что выступления Маяковского на эстраде были выступлениями и поэта и конферансье в лучшем смысле этого слова: и когда он читал стихи или доклад, и когда он оппонировал докладчику, он всегда разговаривал с публикой! О его блестящих репликах и ответах-экспромтах много писали, вспоминали и будут вспоминать. Да, он конферировал и не чурался этого слова!

Хочется по этому поводу рассказать один комический эпизод, происшедший в Ялте летом 1926 года. В гостиницу, где жил Владимир Владимирович, приезжает однажды журналист Брагин, ищет Маяковского, находит его у меня в номере и зовет в Никитский сад почитать стихи для комсомольцев. Маяковский никак не соглашается — занят, пишет сценарий. Брагин не отстает.

— Да и не хочется мне таскаться одному… скучно… — рокочет Маяковский, — вот уговорите Алексеева поехать за компанию, тогда и я поеду.

Долго уговаривать меня не пришлось, и Брагин предложил приехать пораньше: он пришлет линейку, мы осмотрим сад, пообедаем у них, а после выступления он отвезет нас домой.

В назначенный день приехала за нами большая линейка, и Маяковский пригласил в поездку отдыхавшего в Ялте артиста балета Большого театра Виктора Ивановича Цаплина с женой. Подъехали мы к Никитскому саду. У входа старичок просит предъявить билет. Маяковский обозлился:

— Как же это? Я сам на себя билет покупать буду? Ни за что! Позовите Брагина.

Билеты мы, конечно, купили, но когда оказалось, что цена билета всего тридцать копеек, Маяковский зарычал:

— Как? Всего тридцать копеек? На Маяковского?!!

И расхохотался. Пошли мы по саду, потом в контору, потом в дирекцию — Брагина нигде нет, и никто не знает, что Маяковский должен читать и… и обедать.

Кто хорошо знал Владимира Владимировича, может себе представить, как он разбушевался!

— Идем отсюда!

И потащил нас в какой-то грузинский кабачок в нескольких шагах от сада. Поели мы шашлыки, и только нам подали нарезанный ломтями огромный арбуз, входят три или четыре (сейчас не помню) типичных дореволюционных интеллигента в пенсне на шнурочках (Брагина среди них не было, убоялся!), и пошли они расшаркиваться с медовыми улыбками на устах:

— Владимир Владимирович! Ах!

— Владимир Владимирович! Ох!

— Такое печальное недоразумение!

Но Маяковский резко оборвал эти причитания:

— Читать не буду.

Но, конечно, читал. Вечером в клубе вышел на эстраду, снял пиджак, откупорил бутылку пива и читал, читал…

Верный своему обещанию рассказывать здесь только то, о чем другие еще не рассказывали, я умолчу о том, как читал Маяковский. Молодежь принимала его восторженно и долго не отпускала.

И вот едем мы обратно в Ялту. Чудная южная лунная ночь. По одну сторону линейки сидит Маяковский, рядом Брагин (он выполз откуда-то во время чтения, когда Маяковский не мог обрушиться на него), потом я. По другую сторону — Виктор Иванович Цаплин с женой, они хохотали всю дорогу. Брагин, как говорится, попал в оборот: Маяковский начал издеваться над ним, я, конечно, подхватил.

Шутка летела за шуткой, острота за остротой. Брагин сперва пытался отшучиваться, но Маяковский был неумолим… Счастье Брагина, что с нами ехала жена Виктора Ивановича, — ее присутствие все-таки смягчало лексику головомойки!

На прощание Владимир Владимирович сказал:

— Так вот, Брагин! Когда приглашаете на обед, не берите тридцать копеек за вход и никогда не садитесь меж двух конферансье! До свиданья!

Пили мы как-то чай у Николая Николаевича Асеева. Люди были все или литературные или театральные, но затесался и один крупный фабрикант дореволюционных времен, во время нэпа вернувшийся к своей деятельности, этакий медведь, проснувшийся после зимней спячки.

В разговоре кто-то, смеясь, вспомнил об одном писателе, который не очень любил платить карточные долги.

Медведь-нэпман был поражен и даже шокирован.

— Как? Мы, обыкновенные люди, купцы, расплачиваемся друг с другом, а вы, такие люди… Неужели у вас не всегда… платят долги?

— Бывает, что и не платим, — с издевкой в голосе сказал Маяковский. — И в этом нет ничего удивительного, у вас только и есть чем хвастать — денежной щепетильностью, а мы можем себе позволить иногда не платить долгов: у нас есть другие поводы для гордости!

Привожу слова Владимира Владимировича почти дословно, потому что дома записал их. Гордость, с которой он их сказал, мне тогда очень понравилась. И кроме того, мне мучительно хотелось вспомнить, где я встречал эту мысль? Сказал кто-нибудь? Вычитал где-нибудь? И вспомнил! Ту же мысль высказал Ромен Роллан.

«Для посредственности нет тех извинений, какие возможны для гения: если она лишена доброты и честности, то что же у нее остается?»

Маяковский — и Ромен Роллан! Недаром французы говорят: «Les beaux esprits se rencontrent». По-русски это можно выразить так: «Мысли светлых голов совпадают».

Маяковский никогда не мимикрировал, не «представлялся», в его палитре общения с людьми был весь спектр, все краски — от нарочито-оскорбительной грубости до тончайшей душевности. И все эти краски были полного тона: его грубость разила, его тонкость привязывала.

Я знал еще одного человека, который так поступал, — Александра Ивановича Куприна. Каким-то инстинктом, каким-то нюхом чувствовал он грязь и мерзостность в человеке. Бывало, сидишь с ним в ресторане или кафе и к столику подходит кто-нибудь, считающий себя знакомым с Куприным или желающий познакомиться. И вот, едва почуяв в подошедшем эту мерзостность, Куприн мгновенно, резко, грубо, беспощадно гнал его от себя, будь то писатель, артист или просто пьяница…

Этим же летом 1926 года я подписал с «Межрабпомфильмом» договор на написание короткометражной комедии и осенью поехал в Ялту заканчивать ее. Остановился в гостинице «Россия».

Через несколько дней меня пригласила дирекция ялтинского филиала харьковской кинофабрики «ВУФКУ» и предложила написать кинокомедию на курортную тему.

Я познакомил дирекцию с почти написанной маленькой комедией; она понравилась, решили мы на ее основе создать полнометражную ленту, и я, стал писать сценарий. А еще через несколько дней я встретил на фабрике Маяковского. Жил он, оказалось, тоже в «России», и я мог наблюдать, как он сочинял.

Днем он гулял, играл на бильярде, читал, а вечерами садился в саду-ресторане при гостинице, ставил перед собой бутылку пива и… писал, сочинял, творил… Вот левая ладонь его прикрыла стакан, глаза чуть прищурены и устремлены куда-то вверх… Он морщится — нужная мысль или рифма не приходит… Он не слышит ни шуршания гравия под ногами, ни болтовни за соседним столом… Но вот нашел! Зло сомкнутые губы расправились в ироническую улыбку, рука схватила карандаш и побежала по бумаге: Маяковский с кем-то расправляется, чьи-то перья летят!..

В 1930 году сидели мы раз у него. На столе красное вино, самовар. Прочитал он свое новое стихотворение… А я слыхал от поэтов, что Маяковский только что вошел в РАПП[9].

— Скажите, Дим Димыч (так я называл его, а он меня — Алексеич), почему и зачем вы в РАПП вошли?

Он стал как-то невразумительно объяснять, что, мол, аудитория молодежная увеличивается… Как будто Маяковскому нужно было искать аудиторию!.. И, на несколько секунд задумавшись, добавил:

— Да я там имею дело только с Владимиром Андреевичем Сутыриным, а он человек умный.

Мне стало ясно, что вопрос этот для него еще болезнен, и темы этой я больше не затрагивал, перевел разговор на другое: неужели его никогда не тянет на «поэтическую поэзию», на чистую лирику? Не хочется иногда снять ногу с горла своей песни?

— Ведь вы же, Дим Димыч, поэт! Поэт, ну и агитатор и горлан…

— Нет, Алексеич, я агитатор, горлан, ну и поэт.

И рассказал я Владимиру Владимировичу к этому случаю эпизод, который вычитал у Верхарна, о том, как некий испанский гранд спросил Рубенса, правда ли, что он, Рубенс, в свободное от дипломатических дел время занимается живописью? На что Рубенс ответил: «Нет, в свободное от живописи время я занимаюсь дипломатией».

— Это, — сказал я, — случай, обратный вашему, Дим Димыч: политика уступила первенство искусству.

— Случай тот же, — сказал Владимир Владимирович, — эпоха не та. Дипломатничанье рубенсовское по-серьезному не нужно было ни ему, ни Фландрии, и только заносчивый гранд-хам мог думать, что  Р у б е н с  забавляется живописью! И уж, конечно, сам Рубенс знал, что его искусство человечеству неизмеримо нужнее, чем его дипломатическая деятельность, вероятно, и в самом деле бутафорская. А мы с вами живем в эпоху, когда искусство идет в народ через политику, а политика — через искусство… Вот почему ваше, дорогой товарищ, ходатайство о снятии ноги с горла моих песен удовлетворено не будет!

…Не раз встречались мы в артистическом клубе в Старопименовском переулке, в «Кружке друзей искусства и культуры». Маяковский приходил туда поужинать, посидеть со знакомыми и поиграть на бильярде.

И играл он тоже по-маяковски. Вокруг собирались все любители интересных партий. У него был точный прицел и мощный удар, и он мог бы бить хороших игроков, но со своим бурнопламенным темпераментом разгонял шары по всему бильярду, сталкивал их, вышибал за борты на пол, громыхал, громыхал и… проигрывал, чем, впрочем, нимало не огорчался.

И вот, не помню, 12 или 13 апреля 1930 года, он был в «Кружке», проиграл кому-то партию и, по условию, полез под бильярд. Затем у кого-то выиграл, и когда тот, ссылаясь на возраст и тучную комплекцию, запросил пощады, молил простить ему долг, Владимир Владимирович под общий хохот все-таки загнал толстяка под стол. Широко улыбаясь, оделся, ушел, и больше мы его не видели…

Четырнадцатого апреля я пришел утром на репетицию в Театр оперетты, которым тогда руководил, и когда кто-то сказал: «Слыхали, Маяковский застрелился…» — я сразу даже не уловил смысла этой фразы, настолько слова «Маяковский» и «застрелился» не сочетались друг с другом…

После репетиции я поехал на кинофабрику, где снимался. И там во всех углах звучала фамилия «Маяковский». Я позвонил к нему на квартиру. Подошла сестра поэта, Ольга Владимировна.

— Алексеев?.. Ох, приезжайте…

И я приехал… Многих знакомых и друзей я видел мертвыми… И всегда память день ото дня стирала образ покойника и хранила улыбку, лицо, голос живого человека.

Но этот, лежавший на кушетке, огромный, суровый, неспокойно молчавший, ужасающий в своем сходстве с тем Маяковским, мгновенно врезался в память — навсегда…

Похороны я видел издали — подойти нельзя было: Москва пришла и сомкнулась у гроба…

ГЛАВА 10

ИСКУССТВО РАССКАЗЫВАНИЯ

Теперь позвольте вернуться к моему театру. Когда я отказался от кабаре типа «Летучей мыши», дирекция сразу потеряла интерес и к театру типа «Гротеск».

И я тоже: такой театр должен плавать в атмосфере умного и остроумного, веселого и многоликого быстротворчества, а с литературными и театральными кругами Москвы я почти не был знаком, да и актеров этого жанра не хватало…

На моей памяти было много петербургских, а потом петроградских удачных и неудачных попыток создать литературно-артистические кабачки, где артисты могли бы после спектакля поговорить о новой пьесе, новом спектакле, последней роли. Вот такой уголок (он так и назывался «Уголок») в 1916 году основали певец Григорий Макаров и студент Иосиф Бортнянский. Но прожил этот «Уголок» недолго: толстый Макаров съел и выпил его тут же в ресторане (не «не отходя от кассы», а не подходя к кассе), а голодный энтузиаст Бортнянский навсегда прикипел душой к эстраде, и, когда я через много лет встретил его в Москве, это был управляющий Всероссийским эстрадным объединением.

Были и другие «уголки», но самым интересным был подвал «Бродячая собака». Основал его тоже энтузиаст, Борис Пронин. Это не было коммерческое предприятие: там собирались молодые и маститые поэты, писатели, актеры, они читали свои новые стихи, пели тут же написанные издевочные куплеты, художники расписывали стены подвала. Там я впервые увидал Мейерхольда, Маяковского, Блока, Судейкина. Если вы были новичком, вам давали листок с «Гимном бродячей собаки», и все хором пели эти задиристые куплеты.

Это были, если хотите, прообразы будущих эстрадных театров. Один из таких «уголков», влачивший жалкое существование, взял в свои руки талантливейший режиссер Константин Александрович Марджанов и создал из него умный, улыбчатый театр с экстравагантным названием «Кривой Джимми». И вот теперь вспоминал я этот театр, его актеров, отличных актеров, и думал: куда разбросала их судьба? Вот бы мне…

И вдруг явился ко мне из Ростова парламентер от группы этих артистов… Хенкин! Володя! И предложил слить мой «Гротеск» с их «Кривым Джимми»! Ну что же! У них был блестящий актерский состав, и после нескольких совещаний слияние состоялось. Три антрепренера сняли для нас помещение в Гнездниковском переулке, в том подвале, где до эмиграции играла «Летучая мышь». Небольшая группа артистов этого театра, оставшаяся в Москве, вошла в нашу труппу, что было мне немножко не по душе.

Я понимал, как ревниво должны были отнестись «летучемышинцы» к человеку, который не только занял пост создателя и руководителя их театра, но и стал на его место на просцениуме, — место, где он был единственным, неповторимым и бессменным…

Не знаю, общность ли стиля или просто счастливый подбор талантливых актеров и хороших людей были причиной того, что сразу же, без трений, три коллектива слились в один крепкий ансамбль.

Ярчайшим комиком-буфф, неисчерпаемым источником смеха и жизнерадостности был в этом ансамбле Владимир Яковлевич Хенкин. О нем я знаю так много и столько хорошего, что не могу ограничиться несколькими строчками…

Я прерву свой рассказ и постараюсь написать о Хенкине так, чтобы знавшие его с улыбками закивали бы головами: да-да, так-так… а не знавшие чтобы почувствовали всю силу его дарования на сцене и обаяния в жизни…

…На сцену стремительно выбегает маленький человек в смокинге, с очень симпатичным, даже красивым лицом. Он один. Декораций никаких. Но через несколько мгновений сцена заполняется паром, и сквозь туман вы видите нескольких голых людей.

Даже в бане они не ладят между собой, эти экспансивные южане, они обливают друг друга холодной водой, кричат, фыркают, бранятся, обжигаются; вы слышите их, вы видите их, а меж тем их нет, на сцене один Владимир Хенкин…

…Танцкласс. Неуклюжие молодые люди берут первые уроки пластики. Они наступают друг другу на ноги, они не знают, куда девать руки, они используют портьеры вместо носовых платков, и среди них волчком, юлой вертится танцмейстер! И как же трудно ему управиться с этой ордой приказчиков, ломовиков-биндюжников и просто хулиганов! Маленький танцмейстер уговаривает их не наседать на дам, не пачкать занавесей и танцевать… Вы слышите их, вы видите их, а меж тем их нет — на сцене тот же волшебник Хенкин, это он — и ломовик, и приказчик, и танцмейстер.

…В «иллюзионе» (так тогда называли кинотеатры) «Сегодня перемена программы» — возвещают афиши, и маленький человек не прочь посмотреть эту программу, но он хочет раньше изучить афишу, узнать цены всех билетов во всех рядах, заглянуть в окошечко кассы: хорошенькая ли кассирша… Что? У нее флюс? Он очень сочувствует и одновременно огрызается на соседей в очереди. И конечно, опять в реальность существования афиши, кассирши, флюса и соседей заставила вас поверить огромная, неисчерпаемая выразительность Владимира Яковлевича Хенкина!

…Вагон третьего класса набит до отказа. Нечем дышать. Из-под всех скамеек торчат ноги «зайцев». Оплаченных взяткой ног контролер не замечает, неоплаченные вытаскивает и безжалостно изгоняет… На третьей полке кто-то храпит. Его будят, он не может очухаться, кряхтит, сопит, почесывается и долго-долго ищет билет по всем карманам…

Не помню, чем кончается эта сценка, но и сейчас вижу и заплеванный вагон, и махорочные облака, и «зайцев», и заспанную физиономию пассажира, и буквально задыхающихся, корчащихся от смеха зрителей!

А в плотно набитом фойе театра толпа — это ожидающие второго сеанса, они еще ничего не видели и ничего не слышали, но до них доносятся взрывы хохота, и они стоят, вытянув головы и повернув лица к двери в зрительный зал, и все, все улыбаются, предвкушают!

А на улице у афиши еще толпа — не попавшие… Но и они смеются, потому что на афише написаны излучающие смех полтора слова: «Вл. Хенкин».

И неудивительно, что, несмотря на два, а то и три сеанса, были «непопавшие». Веселые, насмешливые одесситы рады были посмеяться над чем и над кем угодно, даже над собой. А эту-то возможность и давал им Хенкин, ведь персонажами его рассказов были именно те обыватели, которые сидели в зале, — «на Хенкина» ходили и профессора, и портные, и архитекторы, и спекулянты, и артисты, и портовые биндюжники!

Был в те дни в Одессе еще один любимец — артист еврейского комедийно-мелодраматического театра Фишзон. И Хенкин и Фишзон выступали только у себя в театрах, концерты тогда были явлением редким, посещались они не очень охотно. Чтобы заинтриговать публику, нужна была сенсация, особая реклама, а газет было мало. В Одессе, например, если не ошибаюсь, выходили две: «Одесские новости» либерального направления и «Одесский листок», ультраконсервативная. Редактором Одесских новостей» был высокообразованный журналист И. Хейфец. Одно время выходила и маленькая газетенка «Копейка» безо всякого направления, но с большим запасом нахальства и беспардонности. Издавал ее некий Финкель. Когда «Одесские новости» выступили с гневной статьей против этого Финкеля за какую-то темную, попахивающую шантажом историю, он стал поливать грязью и газету, и издателей, и редактора. Конфликт этот бурно обсуждался в городе… Фамилии Хейфеца и Финкеля склонялись на каждом углу… И вдруг однажды на рекламных столбах появилась афиша: «Ф и Х»… Огромные буквы «Ф и Х» и больше ничего!

Что это? Кто это? Пошли слухи, сплетни, загадки… И догадались. Ну конечно: Ф и Х — это Финкель и Хейфец!

Одесса зашумела: позвольте, но почему афиша?.. А?.. Что будет… Скандал? Процесс? Самые рьяные настаивали на дуэли…

Ажиотаж рос и рос, и вдруг… новая афиша! Опять Ф и Х — но уже с фамилиями — Фишзон и Хенкин! Концерт с их участием!

Одесса смеялась и… устремилась на концерт!

Ловкий администратор-выдумщик гордо отказывал даже самым нужным контрамарочникам:

— Извините — аншлаг, переаншлаг!

Летом 1914 года мы оба были приглашены в Баку, вместе играли водевили, но в городе вспыхнула эпидемия чумы, и мы спешно удрали. Ехали мы в одном купе… И это было и удовольствием и страданием. Этот аккумулятор смеха, этот сгусток жизнерадостности и радовал и утомлял.

В те годы буквально всех актеров и писателей захватила игра: все разыгрывали друг друга, выдумывали фантастические комбинации, посылали нелепые телеграммы и посылки. По ночам вас будили телефонные звонки из разных городов… И все это делалось с целью поставить вас в неловкое положение, разыграть, и порой безжалостно, грубо, огорчительно… Одним из самых рьяных разыгрывальщиков, правда всегда беззлобным, был Хенкин. В те времена удачный розыгрыш передавался из уст в уста со всеми деталями, а когда розыгрыш не удавался или кто-либо плоско острил, жаловались. Кому? — спросите вы. — Мите. — Какому? — Никакому! Вы отворачивались от незадачливого остряка и жаловались в пространство, разговаривали с несуществующим Митей, якобы стоявшим рядом.

Так вот, едем из Баку вдвоем в купе, а соседнее занимают два старичка. И замечаю я, что сто́ит мне выйти в коридор, как оба соседа сразу прячутся в свое купе и плотно прикрывают двери.

Оказалось, что Владимир Яковлевич устроил очередной розыгрыш, он сказал соседям, что везет сумасшедшего, а чтобы они не сомневались в этом, подошел ко мне, когда я стоял у раскрытого окна, и сказал какую-то явно глупую остроту. Я, конечно, обжаловал ее Мите за окном. Хенкин подмигнул соседям, и они, убедившись, что я разговариваю ни с кем, преисполнились страха: шутка ли, ехать рядом с сумасшедшим, да еще, по намекам Хенкина, в достаточной степени буйным! И, несмотря на жару, соседи из купе не выходили. А жара была изнурительная!

А отдохнуть? Вздремнуть? Нет, об этом и мечтать нельзя было: то с потолка на меня спускалось что-то вроде паука, то будило какое-то не то чмоканье, не то чиханье над самым ухом, а подо мною систематически оказывался узелок с домашним печеньем, которое мама испекла любимому Володечке на дорогу в Баку (месяц тому назад!).

— Почему ты не ешь печенье? — спросил я.

— Невозможно разгрызть.

— Так выброси…

— Ма-ми-но печенье? Выбросить?

И я продолжал ночевать на сухарях…

Приехали мы в Одессу, начали играть, но через несколько дней была объявлена война.

Хенкин подлежал немедленной мобилизации как запасный первого разряда (так, кажется, это называлось), но его устроили младшим писарем в военный лазарет. Затем призвали и меня; так как я очень близорук, меня положили для определения годности в лазарет, и, как оказалось, именно в тот, где писарчуком был Владимир Яковлевич.

Настроение у нас обоих неважное. Хенкин угнетен, удручен, ему кажется, что никогда уже он не появится на сцене… И в знак того, что с искусством все кончено, он отпустил усы и бороду.

Но Хенкин — это Хенкин… И сквозь мрачные тучи пессимизма все чаще и чаще прорываются теплые лучи хенкинского оптимизма, его душа комика не может долго пребывать в тоске, а раз так, значит… значит, и ему и всем вокруг становится веселее. И даже розыгрыши возобновляются: он подсылает ко мне писарей, фельдфебелей, врачей с самыми неожиданными нелепыми розыгрышами.

Следующая встреча наша была в 1916 году. Хенкин промелькнул в Петрограде, забежал ко мне в театр. Но это был другой Хенкин… В солдатской форме, усталый, униженный, испытавший всю «прелесть» начальственного хамства, целиком зависевший от своего штабс-капитана: понравится капитану рассказ — и Хенкин пьет с ним водку, не понравится — и Хенкин отправляется с маршевой ротой на фронт.

— Ты понимаешь, — говорил он, нервно бегая по моей театральной уборной, — ты понимаешь, как это мерзко оказалось: читать для офицеров в этой солдатской форме! Но для солдат — еще хуже… Понимаешь, «В казарме» я рассказывал сотни раз, и всегда мне самому было весело. Этот рассказ… Это оказался гнусный рассказ… издевка. Мы думали, это шутка, наполовину выдуманная, а это издевка над грязной солдатской действительностью… Их, солдат, заставляют учить наизусть идиотскую словесность, непонятные слова, лишенные смысла фразы, которых и интеллигенту не выучить, а их — кулаком в морду, когда они путают… А я им об этом читаю смешной рассказ! Офицеры хохочут, фельдфебели подхихикивают, а солдаты, для которых и о которых, как я думал, я читаю, обижаются!.. Уходишь со сцены не то офицерским холуем, не то солдатским обидчиком… Стыдно и мерзко. Я понимаю, что другим на фронте, в окопах, в тысячу раз хуже… И все-таки гнусно.

И как злобно проклинал он царскую службу, как ненавидел все и вся!.. Это был единственный период его жизни, когда хенкинский оптимизм был задушен гнусной действительностью… Но все-таки глаза его нет-нет да становились теми же молодыми Володиными озорными глазами! Я называл их буравчиками, и это название нравилось ему и так за ними и осталось! Значит, где-то глубоко в душе его тлел огонек неистребимой жизнерадостности, тлел при самых подавляющих и принижающих обстоятельствах и тотчас разгорался, когда врывался освежающий ветер, пусть даже буря — лишь бы не затхлость стоячего болота…

Володя! Дорогой Володя!.. Вот сижу я дома, где мы, бывало, переговаривались из окна в окно… У меня перед глазами твоя ироническая улыбка, твои веселые, озорные глаза-буравчики… Стучу на машинке. Пишу о тебе. И, увы, печально думаю: каждому из нас отпущено какое-то количество радостей и страданий… (Не беспокойтесь, читатель, это не мистическое отступление, а лирическое, и слово «отпущено» относится не к господу богу, а к судьбе, а если хотите, еще более прозаически — к сложившимся обстоятельствам.) Но кроме «отпущенных» радостей и страданий каждый из нас и сам создает их себе.

И тебе, Володя, судьба отпустила много радостей; а вот сам ты создал себе немало страданий и в искусстве не всегда радостно жил…

Веселую и печальную, легкую и трудную жизнь прожил Владимир Хенкин. Жизнь человека, сотканного из противоречий и слишком талантливого, чтобы быть обыкновенным, в меру хорошим и в меру плохим.

Я не хочу сказать, что талантливый актер непременно должен быть Кином и сочетать в себе гений и беспутство, но подходить к нему с меркой маленьких добродетелей и маленьких уютных недостатков среднего хорошего человека не следует. Он весь на глазах, вся жизнь его на виду, и маленькие его добродетели как-то неинтересны, их не замечают, а маленькие пороки большого актера очень соблазнительно сделать большими, интригующими и шептать, говорить, кричать о них…

В 1924 году поехал Хенкин гастролировать на юг как рассказчик. Успех, успех, успех… И вдруг… освистали. Да еще как! В чем дело? В отсутствии такта. Как-то после концерта, в котором Хенкин имел особенно шумный успех, пришли к нему южане, его старые, темпераментные почитатели, с вопросом: «Почему вы, Владимир Яковлевич, не читаете ваших прежних самых смешных рассказов из еврейской жизни? Вот был бы успех!»

И соблазнился падкий на успех Хенкин. И вспомнил старые анекдоты… Но когда экспансивная советская молодежь — безразлично, еврейская или русская — услыхала эти анекдоты, они прозвучали для нее антисемитским выпадом, и она запротестовала, затопала ногами, засвистала; принять эти рассказы как «просто анекдоты», как пресловутый аполитичный юмор она не умела и не хотела и запротестовала.

Забыл Хенкин урок своей солдатчины… Забыл, как проклинал себя за то, что рассказывал солдатам оскорбительные, унижающие их достоинство анекдотики… Забыл и не учел того, что царские «солдатики» должны были молчать, когда их оскорбляли, а советская молодежь достойно ответила на оскорбление — освистала.

Приехал он в Москву растерянным, страшно огорченным: его, Хенкина, несправедливо освистали за рассказы проверенные, тысячу раз читанные!

— Скажи, объясни, в чем дело? — кричал он мне. — За что? Какой может быть антисемитизм, когда я сам еврей и, ты знаешь, люблю свой народ?..

А он любил свой народ! Когда в 1913 году в Киеве разбиралось в суде громкое «дело Бейлиса», которого ложно обвинили в том, что он убил русского мальчика для совершения религиозного ритуала, как волновался Хенкин, как страдал он, боясь, что евреи будут оболганы, опозорены, и как ликовал, когда выяснилось, что весь процесс был результатом грязной провокации, лжи и клеветы, и Бейлис был оправдан!

Этой же весной, как только театральный сезон окончился, задумал Хенкин театральную поездку с группой молодежи и предложил мне вести конферанс, режиссуру и руководство. «Поедем в основном в Ростов, там тебя и меня хорошо знают», — настойчиво уговаривал он меня.

И уговорил. В этой поездке я впервые встретился с молодым артистом, жаждавшим стать конферансье, — с Мишей Гаркави. О нем поговорю, когда речь пойдет о конферансе вообще.

Заехали мы в сакраментальный для Владимира Яковлевича город, где он претерпел эти неприятности.

Там я выпустил его сперва в старинном водевиле, потом мы вместе конферировали, и только когда симпатии были твердо завоеваны, он выступил с рассказами (разумеется, не теми!). И имел огромный успех и не мог не иметь его.

Хенкин, конечно, был чудесным, своеобразным драматическим актером, но он раньше всего был неповторимым рассказчиком. А между тем последние двадцать — двадцать пять лет он гордился положением драматического актера и почти стеснялся, когда его называли рассказчиком.

Хотя он и читал советских авторов: В. Ардова, П. Романова, М. Зощенко, но то малое уважение, которое тогда оказывали эстрадному искусству, а юмору в особенности, больно ударяло по самолюбию этого избалованного успехом и любовью публики артиста.

Хенкин знал, что каждая его удачная роль в Театре сатиры будет захвалена и общественностью и прессой, каждая неудачная будет благожелательно не замечена; но он знал и то, что каждый его рассказ, блестяще рассказанный, не будет замечен, а каждый неудачный будет охаян, публично заклеймен, забросан эпитетами «тривиальный, мелкотравчатый, пошлый»… И это заставило его, неповторимого рассказчика, быть только отличным актером.

Предельно отточенное мастерство Хенкина-рассказчика было результатом огромной работы над собой и, конечно, чудесного дарования. Даже какая-то маленькая, с трудом уловимая неправильность речи, то ли легкая картавость, то ли южная манера пропускать двойные согласные («непремено» вместо «непременно»), — даже эти недостатки придавали своеобразие его чтению. Я говорю «чтению», но по сути дела это неверно: Хенкин был именно рассказчиком, а не чтецом. Чтецов (увы, не всегда мастеров чтения!) у нас достаточно, но рассказчиков нет или почти нет.

В чем же разница? — спросит читатель. Мне кажется, вот в чем. Можно читать, оставаясь самим собой, не перевоплощаясь, передавать мысль автора, создавать образы, почти не меняя голоса, выявлять характеры или свое к ним отношение легкими изменениями интонаций — это делает чтец.

А можно почти театрализовать рассказ, жить жизнью персонажей, сколько бы их ни было, жестикулировать их жестами, а иногда говорить их голосами, во всяком случае, их полнокровными интонациями — это и есть, мне кажется, то искусство, которое называется «быть рассказчиком», это и значит рассказывать, а не читать рассказ.

И то и другое — дело очень ответственное, и то и другое требует от исполнителя большого умения, огромного мастерства. Ведь когда поет средний певец, человек, купивший билет, более или менее охотно слушает его: сам он не умеет так петь; когда танцует средний танцовщик, зритель может смотреть его не без приятности: он не умеет так танцевать; но когда читает средний чтец, зритель протестует (к счастью, про себя) — ведь средне прочитать вслух могут все, кроме косноязычных!..

Так вот Хенкин рассказывал рассказы так, как не мог рассказывать не только средний человек — никто так не мог!

Я написал «создавать образы, иногда говорить их голосами». Да, Хенкин играл почти за всех, он двигался по сцене, его герои шепелявили, гундосили, заикались, хрипели и, конечно, говорили на местных наречиях, которыми он владел в совершенстве. Ему не надо было подробно рисовать характерные черты своих персонажей — одним, но сочным жестом, одной, но ярчайшей интонацией он высмеивал их; да и некогда было ему давать развернутые характеристики: на него наступал уже следующий герой рассказа, а там третий, четвертый… И каждый требовал немедленной и четкой, исчерпывающей характеристики — ведь у Хенкина автор никогда в разговор не вмешивался, авторских пояснительных ремарок у Владимира Яковлевича в арсенале не было. Никаких «сказал он», или «отвечала она», или «замолчали они»!

Кто говорит, кто отвечает и кто замолкает — все было понятно: поворот головы, прищур глаз, взлетающие брови и руки, удивляющиеся, протестующие, любящие, ненавидящие, презирающие руки! Никогда ни одного жеста так просто, от незнания, куда их девать, эти руки!

Как истый карикатурист, он резким искривлением черт изображаемого лица, выпячиванием нелепых сторон характера ставил его к позорному столбу, одновременно и как суровый палач и как веселый паяц.

Примечательно, что Хенкин — драматический актер — чувствовал лирику, умел и любил играть нежных, даже сентиментальных отцов, чудесно напевал чувствительные старинные романсы, подбирая по слуху аккомпанемент на рояле; но как рассказчик он мог быть только буффоном!

Для того чтобы читатель полностью ощутил разницу между чтением и рассказыванием, я позволю себе провести такую параллель: три чтеца — Журавлев, Хенкин, Ильинский. Темпераментно, но очень сдержанно, меняя не голос, а только окраску, настроение голоса, почти без жестов читает драматический актер Дмитрий Николаевич Журавлев. Чудесно читает! Бурнопламенно, на разные голоса, с широкими, выразительнейшими жестами рассказывал рассказчик Владимир Яковлевич Хенкин. Чудесно рассказывал! И может быть, Игорь Владимирович Ильинский сочетает в себе рассудочность и сдержанность актера с темпераментом и карикатурностью рассказчика: Гоголя он читает в том же ключе, что Журавлев, а Антошу Чехонте рассказывает в манере, родственной Хенкину. И чудесно делает и то и другое.

Кто же лучше? Все лучше, как говорят дети. Три больших, но сколь различных дарования! И все три необходимы на сцене, все заслуживают большой любви и большого уважения.

Еще многоплановее чтецкая манера Василия Ивановича Качалова. Мы не раз встречались с ним в концертах, и я, знавший чуть ли не наизусть его репертуар, всякий раз еще и еще слушал его.

Познакомила нас чудесная актриса, обаятельнейший человек Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина. Увидев меня в первый раз, она воскликнула: «Ох, вылитый Вася в молодости!» Мы с Василием Ивановичем иногда становились перед зеркалом, искали сходства и не находили; между тем и ему и мне часто говорили, что много общего у нас с ним в лице. Мне, конечно, это льстило, Василию Ивановичу вряд ли…

Конечно, я видел его почти во всех ролях начиная с 1905 года. Не помню ни одной неудачи. Но больше всего мне памятен Качалов — Барон в «На дне».

Сам я актер характерный, даже комик, и мне всегда казалось, что если зритель легко узнает меня, значит, я плохо играл или, во всяком случае, был плохо загримирован; другое дело — герой, любовник, простак, те могут ежевечерне демонстрировать свою физиономию, поклонницам даже будет обидно, если любимые черты лица будут искажены, загримированы до неузнаваемости.

И еще: я никогда не позволял себе играть под кого-нибудь. Скажем, я видел, как непостижимо талантливо играл Константин Сергеевич Станиславский Крутицкого в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты». Когда эту роль пришлось играть мне, я играл ее, конечно, во много-много раз хуже, но по-своему. В комедии Томаса «Тетка Чарлея» Степан Кузнецов, переодеваясь, превращался в хорошенькую, скромную барышню; я же вел эту роль как буффонную: превращался в эксцентричную бабенку.

Но вот одну роль я никак не мог играть самостоятельно, не копируя, — Барона в «На дне» Горького. Как я ни старался уйти от качаловского образа, с каждой репетицией я все больше сползал к нему! Кто раз видел Барона — Качалова, тому все иные Бароны должны были казаться надуманными.

Вот уж поистине Василий Иванович влезал в шкуру этого человека. Не то чтоб нельзя было играть его лучше или хуже: нельзя играть иначе! Это было, мне казалось, да и сейчас кажется, единственно возможным сценическим решением образа.

Кто знал петербургских баронов, не мог играть Барона не грассирующим по-качаловски, а кто знал одесских босяков, не мог себе представить, что можно в этой роли иначе «докатиться», иначе тосковать, быть по-иному аристократическим босяком, чем Качалов.

Да и весь мхатовский спектакль был в те годы гениально разыгранной симфонией, в нем радостно уживались точнейший реализм с великолепной театральностью. Это был торжественный концерт с двумя могучими солистами — Василием Ивановичем Качаловым и Константином Сергеевичем Станиславским. Барона нельзя было играть иначе, чем Качалов, а Сатина никто не умел и не умеет играть так, как Станиславский играл этого нищего философа, спившегося мудреца. Он переключал эту, в сущности, минорную пьесу в такой ликующий мажор!

Но мне хотелось вспомнить о Василии Ивановиче главным образом не как о театральном актере, а в другой его ипостаси. Если во всех пьесах, во всех ролях Качалов был точнейшим мхатовцем со всеми мхатовскими тонами, полутонами и обертонами, то на эстраде, в концерте это был другой Качалов, торжествовало другое искусство!

Здесь у Василия Ивановича как будто нет партнеров, ему не с кем общаться… Неправда! Есть с кем общаться! Есть у него партнеры, их тысяча — это зрители.

Вот конферансье или ведущий объявляет:

— Народный артист СССР Василий Иванович Качалов…

Буря аплодисментов, и на сцену выходит не лауреат, не народный, не премьер: медленно, чуть сутулясь, идет побеседовать со своими знакомыми застенчивый, близорукий человек (он всегда снимал очки перед выходом на сцену).

И вот Василий Иванович начинает говорить.

Может быть, вы в первый раз в жизни видите Качалова, может быть, вы по первым словам еще не поняли, что, о чем будет читать Василий Иванович, но вы уже завлечены, зачарованы этим ласковым, в душу проникающим голосом, который… поет.

Когда читал Качалов, он заслонял автора, он, может быть, не всегда так уж педантично вскрывал и объяснял логику, смысл стихотворения, но он влюблял вас и в автора и в стихотворение, в красоту фраз, рифм, слов… И после концерта еще долго в ушах у вас звучал чудесный качаловский голос, и вы повторяли отдельные слова и фразы, как, выходя из оперного театра, вы после «Тоски» напеваете арию Каварадосси, а после «Евгения Онегина» — «Куда, куда вы удалились…».

Это, конечно, опасный и неверный путь для чтецов, и, чтобы идти по нему, надо быть Качаловым, а у нас, к сожалению, и в концертах и по радио с легкой руки самих поэтов однообразная напевность сплошь и рядом вытесняет и мысль и логику, не давая ничего взамен.

Тем более что — оговариваюсь! — это не было у Василия Ивановича правилом, нерушимой догмой: Гоголя «Эх, тройка, птица тройка, и кто тебя выдумал?» он «пел» именно так, а Маяковского читал с железной логикой.

Однажды в Центральном Доме работников искусств был вечер встречи советских артистов с зарубежными политическими деятелями. В первом отделении концерта выступал Качалов. И его так долго не отпускали со сцены, что он запросил пощады и обещал читать еще во втором отделении. И читал. Он сам сказал, что прочтет сцену из четвертого действия пьесы «На дне»: разговор Сатина, Барона и Насти.

Пока ставили стол и три стула, я подумал: «Зачем он это делает? И как это будет? На голоса, что ли, читать будет? С пересадкой со стула на стул?»

Что ж это было? Я не теоретик, не искусствовед и отказываюсь классифицировать это действо.

Конечно, Василий Иванович не играл за всех — голоса он не менял, но и не просто читал: вы видели и Барона, и Настю, и Сатина. И это не было «художественным словом» — теперь Качалов был драматическим артистом; нет, он был  т р е м я  артистами Художественного театра!

Вот перед вами Барон: «Ка’геты… ка’геты с ге’гбами».

А вот уже Настя кричит: «Не было карет!» Но это не Настя, это Качалов — Настя, это чудный Василий Иванович показывает, как надо играть Настю, нет, как надо жить Настей.

И Сатин был перед нами. Мне всегда казалось, что Станиславский играл Сатина недосягаемо, ан нет! Качалов был другим философом, другим забулдыгой-циником, но столь же убедительным…

Что же это было? Под какую рубрику подходит такая игра за троих?

Но продолжаю. После концерта в Малом зале был сервирован банкет. Присутствовали Долорес Ибаррури, Вильгельм Пик. Много замечательных людей мы увидели тогда. Во время ужина опять пели, читали. Меня просили быть тамадой.

Кто-то сказал мне, что Ибаррури хорошо поет испанские народные песни. И тут я влетел! В довольно пространной речи я по-французски приветствовал Ибаррури от имени советских артистов и попросил ее спеть.

При первых же моих словах она привстала и внимательно слушала. Когда я кончил, она как-то застенчиво-ласково улыбнулась и смущенно сказала с испанским произношением:

— Же не компран па Франсе. (Я не понимаю по-французски.)

Дочь ее (замечательная красавица) зашептала ей на ухо, и тогда она, уже смеясь, сказала, разведя руками:

— Э же не шант па! (И я не пою!)

Тут надо бы сказать какую-нибудь шутку, но я не нашелся, и было бы неловко, если бы на выручку мне не поспешил Василий Иванович, всегда и во всем чудесный товарищ. Не ожидая моего, как тамады, предложения, он встал и начал рассказывать какую-то веселую историю. Но… он устал (два выступления в концерте), поел, выпил рюмку, что было ему в то время категорически запрещено, и… забыл. Стал читать стихотворение Маяковского, опять спутался, развел руками, очаровательно по-качаловски улыбнулся — и все как один, русские и иностранные гости, устроили ему овацию.

Наутро Василий Иванович позвонил мне и спросил:

— Алексей Григорьевич, дорогой, я вчера был очень неприличен?

Я с полным правом и с чистой совестью ответил ему:

— Василий Иванович, вы вчера в концерте так читали, так читали, что если бы за ужином и вправду сделали что-нибудь неловкое, это только послужило бы поводом для новых изъявлений любви и уважения.

— Ну, Алексей Григорьевич, уж вы всегда…

— Но вы же сами видели: забыть может каждый, но за два неоконченных стихотворения получить такую овацию мог только Качалов!

— Ну спасибо! Вы меня успокоили.

А разве я успокаивал? Нет, не много было артистов театра и эстрады, которых так любил, ценил, уважал народ, как Качалова.

Хочется мне вспомнить еще одного, пятого, нет, по времени — первого чтеца или рассказчика.

Я написал, что Хенкин интимно рассказывал. Да, интимно. И многие хотят интимно читать, рассказывать, но получается не интимно, а… тихо. Просто слишком тихо. Интимно читать не всем дано. А вот чудесному мастеру рассказа Александру Яковлевичу Закушняку это было дано. Всю жизнь он искал интимность на эстраде и в первые годы так и называл свои концерты: «Вечера интимного чтения». Мне кажется, что между «вечером чтения» и «вечером интимного чтения» та же разница, что и между «вечером романса» и «вечером камерного романса». Позже, выступая в «Вечерах рассказа» уже зрелым чтецом с абсолютно своим лицом, Александр Яковлевич не упускал и не уступал ни одной мелочи, которая помогала ему создать интимное настроение в зрительном зале.

«Для меня, — говорил он, — важна каждая мелочь на площадке, где я работаю (устроители моих концертов называют это капризом). Я люблю точно знать величину эстрады, расстояние между рампой, столиком и роялем, на который я облокачиваюсь, расположение дверей, из которых я выхожу, степень отдаленности первого ряда публики от эстрады, — словом, все, что может помочь или помешать мне координировать слово и движение. Если такие «мелочи» оставлены без внимания, меня ждет на эстраде большая или меньшая творческая неудача».

Это значит, что в слишком большом зале, сидя далеко от слушателей, или когда все аксессуары разбросаны, он не мог, ему трудно было создать интим на сцене. Но, конечно, не в величине эстрады, не в столике и не в дверях был заключен интим. Сам Закушняк, его творчество, его душа, лицо, улыбка, выражение глаз — все было интимно! Не только для нас, его друзей-приятелей, но и для людей, с которыми он был связан лишь деловыми отношениями, он был не «товарищ Закушняк» и не «Александр Яковлевич» — все, кто хорошо знал его, до последних дней его жизни за глаза называли его «Саша Закушняк». Не умел Александр Яковлевич быть не интимным ни на сцене, ни в жизни…

Вот эта интимность, духовная близость зрителю была свойственна и Владимиру Хенкину. И в жизни и на сцене. Но интимность только в смысле непосредственной связи со зрителем, а никак не в смысле сентиментальничанья или блеклости красок. Нет! Если говорить терминами живописцев, Хенкин не был акварелистом, он писал свои миниатюры масляными красками и широкими мазками! Ему только подавай восприимчивую аудиторию, и он рассыплет смех, хохот, чудесное настроение и в душном клубе домоуправления, и в Колонном зале Дома Союзов, и на заснеженном поле, на фронте!

Если у Закушняка, как он писал, «был и остался страшный враг — шум», если против него «выступали и вентилятор и водопровод», то Хенкин мог переговорить и водопровод и вентилятор, а если ему помешал не вентилятор, а нахал, невежа или пьяница, Владимир Яковлевич без лишней деликатности отбивал охоту мешать ему и уже через секунду присучивал оборвавшуюся нить, и при этом ткань рассказа не страдала!

Как-то после спектакля в Малом театре сидел я у Ильинского в уборной, он разгримировывался, а я смотрел, как мужик-философ Аким превращался в Игоря Ильинского. Я рассказал ему про написанную мною сравнительную характеристику рассказчицкой манеры его и Хенкина. И тут Игорь Владимирович резко отвернулся от зеркала и вперил в меня свои близорукие навазелиненные глаза.

— Не-ет, Алексей Григорьевич! Мне тоже всегда хочется рассказывать именно так: меняя голос, влезая в образ, создавая впечатление толпы на сцене, именно в манере и стиле, которые так замечательно использовал Владимир Яковлевич…

А когда я поделился своими мыслями с Дмитрием Николаевичем Журавлевым, и он запротестовал:

— Нет, Алексей Григорьевич, то, что вы называете хенкинской рассказчицкой манерой, — это и есть идеал каждого чтеца! Во всем! Его темперамент, его наблюдательность, изобразительность! Не ощущаю разницы ни в приемах, ни в технике, ни…

— А его жест, — перебил я, — замечательный хенкинский жест рассказчика? Как вы считаете, не много ли его для чтеца?

— Да… Жест — пожалуй, вы правы. При чтении…

— А-а! А его трансформационная смена голосов? Пользуетесь ли вы ею в такой мере?

— Пожалуй, и это! Да, какая-то разница между чтением и рассказыванием, очевидно, есть, и все-таки Хенкин остается идеалом и для чтеца и для рассказчика!

И радостно мне стало… Оттого радостно, что эти большие мастера рассказа, художники первого класса, чтут память Хенкина и его талант — талант, который так быстро стали забывать… А жаль… Очень, очень жаль! Такого рассказчика в России не было.

Да и в наши дни… Нет! Если не сравнивать и не проводить параллели, то одного хорошего рассказчика знаю. Еще не видев его на сцене, я несколько раз читал на афишах: «Усач», «Усач», и представлял себе этакого крупного мужчину с гусарской повадкой (вероятно, мелькнуло в памяти «но спят усачи гренадеры…»).

И вот в концерте конферансье представляет: «Леонид Усач!» На сцену выкатывается коротенький, толстенький, уютный человечек и начинает рассказывать (не читать рассказ, а рассказывать)… Жест, улыбка, подвижность — кого все это напоминает? Володю, немножко… Но это не копирование, не подражание — у Усача своя рассказчицкая манера, свой смех и своя смешная фамилия!

Значит, есть, не умер жанр, есть еще порох в пороховницах!

А были ли раньше? Если судить по воспоминаниям, был один — Иван Федорович Горбунов.

Хенкин и Горбунов были совсем разными людьми и артистами; у них есть много общих черт, но еще больше отличающего их друг от друга. Основной общей чертой, мне кажется, была их исполнительская манера: и Горбунов и Хенкин были рассказчиками в лицах. (Пров Садовский называл эту манеру «чтением весьма живописным».) Оба рассказывали в стремительном темпе, и оба избегали ремарок. Если Горбунову все-таки приходилось объявлять название рассказа, то за Хенкина это делал конферансье, и Владимир Яковлевич сразу, «с ходу» включал своих героев в диалог.

А различными их делали прежде всего эпохи, в которые они родились и работали. Горбунов начал в 50-х годах прошлого столетия, расцвел в 60-е — в годы общественного подъема. Хенкин начал свою театральную деятельность в дни послереволюционной реакции — в 1908 году. Горбунов был в первые годы своей работы сатириком, а Хенкин — только развлекателем. Горбунов через несколько лет, в годы реакции, стал салонным развлекателем, а Хенкин через несколько лет, в годы революции, стремился стать сатириком.

Но вот что еще очень отличало друг от друга этих замечательных рассказчиков. Горбунов был литератором, он сам писал свои рассказы, литературное наследство Горбунова и сегодня имеет огромную познавательную ценность, а в творчестве Хенкина самое слабое место — как раз «что»… Почему? Потому что мало кто из авторов писал именно для рассказчиков, и Хенкин поневоле брал, кромсал, переделывал вещи отнюдь не всегда хорошего вкуса.

Что такое рассказ для рассказчика? Анекдот, который рассказывает о выдуманном событии — смешном, эротическом или даже скабрезном, — это анекдот «для домашнего употребления». А может быть анекдот исторический, политический или бытовой, который содержит «правдивую картину нравов и характеров данной эпохи», как писал Мериме. Чтобы такой анекдот имел право попасть на сцену, чтобы он стал «рассказом», он должен не просто рисовать, его задача — высмеять, поэтому он должен быть заостренным, ироничным, всегда немного парадоксальным и шаржированным и очень смешным: он должен быть анекдотом-памфлетом, анекдотом-сатирой, он должен быть недружеским шаржем». Вот о таком анекдоте, о таком рассказе мечтал рассказчик Владимир Яковлевич Хенкин.

Почему рассказ должен быть «очень смешным»? Потому что рассказ на улыбку — это не хенкинский жанр, ему нужен был смех, взрывы смеха, хохот в зале. И уж никак нельзя было упрекнуть Хенкина в беспристрастном отношении к своим героям. Нет! Слова, жесты, глаза Владимира Яковлевича говорили зрителю: «Вот каков этот подлец, взяточник, нахал, бюрократ или просто мелкая душонка».

Как же Владимир Яковлевич достигал всего этого, когда и как он работал над рассказом? Когда? Всегда. Утром, просыпаясь, он лез под подушку и извлекал из-под нее рассказ, который вчера, засыпая, держал в руках. За завтраком он все еще читал его, а по дороге в театр обращал на себя внимание прохожих тем, что бормотал и жестикулировал — жил жизнью людей из рассказа… И весь день был пронизан сознательной или подсознательной работой.

Как он работал? Сперва он несколько раз прочитывал рассказ про себя, затем читал-бормотал и только после этого читал вслух самому себе. И начиналась работа над разделыванием и отделыванием рассказа. Неинтересные места, длинноты, описания, повторы вычеркивались. Малопонятные и труднопроизносимые слова изымались. Потом разрабатывалась конструкция фразы: «Вошел человек, принесший письмо, в котором…» превращалось в «Ага! Письмо? Ин-тересно!..» Длинные периоды сокращались или разрывались на короткие. «Я, конечно, пришел бы к вам, если бы был совершенно уверен, что мой приход при данных обстоятельствах принесет хоть какую-нибудь пользу». Этот моноложек превратился бы у Хенкина в: «Прийти к вам? Нет. Бесполезно! Не те обстоятельства!! Да-с!!» Такие короткие фразы и динамику усиливают, и внимания не утомляют, и делают речь житейской, разговорной, рассказчицкой.

Когда книжность, тягучесть, плоскость речи были побеждены, Владимир Яковлевич заводил короткое знакомство со всеми людьми, жившими в рассказе. Теперь составлялись (в памяти и на полях) анкеты на каждое действующее лицо — пунктуальные, придирчивые. Фиксировались и значительные данные и самые мелкие детали: рост, отсутствие зубов, лысина, шепелявость, темперамент, национальность, материальное положение, нахальство или робость, профессия, отношение к Советской власти и взаимоотношения с соседями, жадность и скупость, мозоли и радикулит, насморк и мигрень, близорукость и беременность, склонность к подхалимству, быстрота или заторможенность речи, новые штиблеты и незастегнутая пуговица. Все он видел у своих будущих подопечных!

Во время работы над рассказом Хенкин становился назойливым, нудным человеком. Есть люди, которым все мешает работать. Я, например, при посторонних не могу работать над пьесой ни как актер, ни как режиссер, ни как автор. Я стесняюсь. Иногда надо бы посоветоваться, а мне неловко. Даже когда уже все готово, и тогда я боюсь чужого взгляда, мнения, даже похвалы…

Хенкин был артистом другого толка. Он мог свой рассказ или свою роль еще полуфабрикатом читать где и кому угодно. Он проверял себя на любом слушателе, будь то умный или бестолковый человек, специалист или профан. А уж нам, близким людям, житья не было.

«Скажи, так или так лучше? Как ты думаешь, оставить это или выбросить? Как, по-твоему: это не скучное место?» — такие вопросы сыпались при мимолетной встрече, он кричал их мне в окно, задавал во время ужина в «Кружке». Одержимым был в эти дни Владимир Яковлевич!

Трудился он много, очень много и, конечно, хорошо знал дорогу к уму и сердцу своего зрителя, знал, почему и за что любят его, но не прочь был иногда пококетничать своим якобы недоумением: «За что?»

Как-то я прочитал стенограмму вступительного слова Соломона Михайловича Михоэлса к творческому вечеру В. Я. Хенкина в 1944 году. Большую речь, анализирующую талант Хенкина, сказал этот ярчайший мастер и знаток сцены и слова, но и он поверил Володиному недоумению»! Вот маленькая выписка из этой стенограммы:

«Владимир Яковлевич однажды спросил меня:

— Вот меня поражает, я пытаюсь отгадать, почему самая обычная фраза, произнесенная мною, смешит публику? Я не успеваю иногда выйти, едва сделаю какое-то движение — зрители смеются! Мне самому это кажется непонятным…»

Ах, какой наивный мальчик этот Хенкин! Непонятно ему. Повторяю, очень понимал, для этого смеха и работал и как работал! И только когда большим повседневным, кропотливым трудом совсем отчеканивал свой рассказ, только тогда нес свое роскошное богатство смеха на сцену и швырял его в зал полными пригоршнями!

Я говорю «швырял», потому что Хенкин на сцене не был хладнокровным артистом, читающим для не знакомых ему людей. И это не был расчетливый мастер, отдающий зрителям то количество своего мастерства, которое им полагается «согласно купленным билетам». Нет! Не существовало для Хенкина рампы, и не было в зале «чужих»; он отдавал все, что у него было припасено, и с первых же слов становился вашим хорошим знакомым, интереснейшим собеседником, ибо он рассказывал вам, да, именно вам лично, о том, что он подслушал, подсмотрел и что, собственно говоря, вы сами видели и слышали, но не подметили в этом смешного или гнусного, нелепого или вредного.

Отличный драматический актер, Хенкин всегда был резко индивидуален, и в реалистически-бытовом спектакле иногда выпадал из общего стиля. Пока Московский театр сатиры был сатирическим театром, Хенкин в своих ролях плавал как рыба в воде. Но когда театр на какой-то период стал бытовым и по образу и подобию уже не отличался от других столичных театров, бурный, искрометный, гротесковый, часто импровизационный талант Владимира Яковлевича уже не укладывался в прокрустово ложе сугубой бытовщинки и «хорошего», никого не задевающего тона.

Хенкин понемногу затосковал. Ему хотелось играть не бледные, прилизанные образы, а на старости лет, под занавес, создать большой современный сатирический образ, не ранящий улыбкой, а убивающий злым, беспощадным хохотом… Но такого образа не было ни в замыслах авторов, ни в трактовках режиссера.

Эх, дожить бы Хенкину, сатирику, гиперболисту, до «эры Маяковского» в Театре сатиры, до «Бани», до «Клопа» — он бы расцвел ярчайшими красками! А тогда он тосковал и понемногу увядал: и роли не те, не его, и рассказов нет хороших. Что же делать? Что исполнять на эстраде?

Появилась тогда на концертных площадках плеяда исполнительниц «цыганских» романсов, которых настоящие цыгане не пели и не собирались петь. На эстраду полился поток слащавых сентиментальных пустышек про более или менее неудачные сексуальные попытки «его» по отношению к «ней» или «ее» по отношению к «нему». Надо было как-то ударить по этой спекуляции на эротике, и за это взялся Владимир Хенкин.

Некрасов писал:

…наши русские певцы

Все мо́лодцы, да петь не молодцы́.

А вот Хенкин, этот драматический актер и рассказчик, был «молодцом петь». Петь всерьез и в шутку. Как же он пел свои пародии? Когда высмеивался текст романса, мысль его (если мысль вообще проживала в этом слащаво страстном произведении), Хенкин пел пародийные слова, в которых были доведены до абсурда любовные излияния и стенания романса, но зато он с подлинным чувством, максимально выразительно передавал музыкальные нюансы, и это в сочетании с фальшивыми словами смешило и подчеркивало идиотизм содержания романса. Если же Хенкин ставил перед собой задачу высмеять сгущенно-сладострастную музыку, он оставлял нетронутым текст и насыщал аккорды и глиссандо такой эротической патокой, что после него принимать этот романс всерьез, слушать его без смеха нельзя было!

Занимался Владимир Яковлевич этими пародиями не потому, что сердце его лежало к ним. Нет, «исполнителем пародий» он стал потому, что рассказа, яркого, богатого анекдота, бьющего по обывательщине, бьющего словами так, как Кукрыниксы, Ефимов, Ротов, Елисеев бьют рисунком, такого рассказа нет и нет… И Хенкин перестал устраивать свои вечера рассказа, почти не выступал в открытых концертах на больших площадках…

* * *

Вот и получился у меня самый печальный рассказ, самые грустные воспоминания о самом веселом друге моем…

Так нет же! Нет! Под конец надо вспомнить еще веселое! Да и вспоминать не надо! Оно у меня в душе, оно перед глазами!

Помнят и старые и молодые артисты Московского театра сатиры, как Владимир Яковлевич заражал их весельем на сцене, и помнят, как он… мешал им играть: бывало, вся труппа собиралась в кулисах и ждала, что сегодня выдумает, что нового скажет по ходу действия Хенкин — пунктуальный мастер и замечательный импровизатор…

А он рассмешит всех на сцене так, что и сам играть не может: сузит глаза буравчиками, а рот трубочкой, чтобы не смеяться, и спрячется за чью-нибудь спину…

А как не вспомнить наши первые встречи с советским зрителем, с нашими бойцами? Когда в двадцатом году в Ростове наш театр перешел в политотдел и мы только присматривались к буденновцам, богатырям в шлемах, у кого в руках оказался самый верный ключ к умам и сердцам бойцов, молодых и старых, веселых и суровых, видавших виды и впервые входивших в театр? У Владимира Яковлевича Хенкина! Эти люди, непосредственные, увлекающиеся, любящие жизнь, ищущие смеха и веселья, — эти люди были сродни ему и полюбили его с первых встреч!

А сколько этот непоседа ездил и бегал по чужим делам! Чего только не доставал он товарищам-актерам! Нужна путевка уставшему — идите к Хенкину! Нужно какое-то особое лекарство заболевшему — попросите Владимира Яковлевича!

А он мог все! Потому что не было ему отказа ни у продавца в магазине, ни у министра. И он смело шел в магазин и в кабинет, ибо уверен был в своей популярности.

Пошел он однажды со своей женой в глазную лечебницу — что-то в глаз попало. Приходят. Регистраторша не хочет слушать: больница в одном районе, а глаз из другого, через дорогу! И упрямая попалась — ни доводы, ни мольбы не действуют.

— Где ваш главврач? — спрашивает Хенкин.

— У себя в кабинете, но у него совещание.

— Как имя-отчество?

— Федор Дмитриевич.

Владимир Яковлевич поднимается по лестнице, входит в кабинет, где действительно идет совещание, и с возмущением в голосе, на полном темпераменте обращается к председателю совещания:

— Федор! Что же это у тебя делается?!

Пауза… Потом кто-то робко:

— Кажется, товарищ Хенкин?

И второй голос, уже смело:

— Владимир Яковлевич?

Ну, затем последовал смех, и, конечно, глаз был промыт!

Что же это? Назойливость? Развязность? Нет. Это полная уверенность народного артиста в любви народной. Хенкин пришел! На вечеринку, на концерт ли, в магазин, или на серьезное заседание — Хенкин пришел, значит, ворвалась радость! Ворвался оптимизм!

Как тут не вспомнить слова врача-клинициста XVII века Сиденгема:

«Прибытие паяца в город значит для здоровья жителей гораздо больше, чем десятки мулов, нагруженных лекарствами».

И если некоторым Владимир Яковлевич доставал лекарства и путевки, то всем-всем, с кем он общался непосредственно или через рампу, — всем он доставлял бодрость, жизнерадостность и в неограниченном количестве смех. Радостный смех! Целительный смех!

Из-за этого целительного смеха я не мог выпускать его в концертах, когда ему было удобно. После кого ему идти на сцену — это не важно, а вот кому после него — очень важно: трудно зрительному залу сразу отойти от Хенкина и перейти к Шопену, Глиэру, Алябьеву; он уже уехал на следующий концерт, а зрители все еще делятся впечатлениями, подхохатывают…

А ведь как важно построение концерта — что после чего.

Помню, торжественное заседание и торжественный концерт, первоклассный, но несколько однообразный: скрипач, чтец, оперный певец, танцоры, и все классика. И я соответственно веду концерт сдержанно, чуть улыбчато и чувствую, становится скучновато… Значит, сейчас нужно что-нибудь более земное. Но как перейти?.. И я начинаю:

— Я был на вашем заседании — торжественно, и концерт тоже торжественный, классический, но, честно говоря, мне кажется, настал момент, когда вам надо чуть отвлечься, чуть-чуть улыбнуться и чуть-чуть-чуть засмеяться… Поэтому я сейчас выпущу… Минутку!..

Ухожу за кулисы, а там на выходе… классика! Виолончелист! Я наскоро объясняю ему, почему должен на несколько минут отодвинуть его выступление, и снова выхожу.

— Так вот, чтобы вам отвлечься не чуть, улыбнуться не чуть-чуть и засмеяться не чуть-чуть-чуть, я сейчас выпущу… нет… (кричу) я напущу на вас Владимира Хенкина!!

И немного притомившиеся доктора, профессора и кандидаты встретили выбежавшего Володю радостными аплодисментами.

А пока он читал, я трудился за кулисами — перестраивал программу: теперь уже виолончелист требовал, чтобы я его отодвинул, и был абсолютно прав!

Меня не было на похоронах Володи… Но если бы я был, я не сказал бы печальной надгробной речи. Нет, про Хенкина невозможно долго говорить печально.

Я рассказал бы, как он, уже старик, на юбилее знакомого доктора, для того чтобы что-то сказать мне, перешел с одного конца стола на другой… под столом!

Я рассказал бы, как он в Баку жил в шантане!

Я рассказал бы, как у себя на даче он переодевался, чтобы его не узнали, и крался тайком в лес на грибные места!

Я вспоминал бы десятки, сотни маленьких и больших смешных историй и постарался бы весело, по-хенкински рассказать о том, как этот талант и жизнелюб помогал людям жить, работать и отдыхать.

Вот что мне хотелось рассказать не знавшим Хенкина и напомнить знавшим. Может быть, слишком длинно, слишком много? Нет! Больше, подробнее и, если хотите, научнее надо писать и изучать мастерство этого огромного и светлого таланта.

— Да! — сказала мне своим задушевным, взволнованным голосом Елена Митрофановна Шатрова, когда я читал ей эти строки. — Ах, как ты прав! Надо, надо про Володю!.. И про многих еще надо… Люди жизнь отдают театру, а их забывают… Это так обидно…

Вот я и продолжу рассказ о наших талантах.

ГЛАВА 11

КРИВОДЖИММИСТЫ

О некоторых из них я расскажу подробно. Но и Неверова, Иван и Михаил Зенины, Дегтярева, Латышевский, Судейкина, Гирявый, Слетов, Волков, Абрамян — все это яркие, талантливые актеры; и даже так называемые актеры второго и третьего положения — какового разделения у нас, кстати, не было — все были в стиле театра, все чувствовали и любили смех, юмор, иронию, улыбку на сцене.

Итак, несколько слов о наиболее близких мне товарищах и соратниках, спутниках на театральной дороге. Права Елена Митрофановна Шатрова, об этих людях нужно знать и не следует их забывать.

Сергей Иванович Антимонов, когда-то один из лучших актеров «Кривого зеркала», обладал юмором не таким, как у других артистов-комиков: ни капельки не нарочничая, уютно, напевным голосом он разоблачал своих собеседников на сцене, как будто добродушно, а на самом деле ехидно подчеркивая скверное и поддакивая глупому.

Читатели, конечно, помнят его в роли шпрехшталмейстера в картине «Цирк» и в ряде других фильмов режиссера Александрова.

Юрий Юргенсон, наш завмуз, и дирижировал, и писал музыку, и сам выступал на сцене. Задолго до наших теперешних подражателей заграничным полудекламаторам он пел, не имея голоса. Но Юргенсон не сентиментальничал, не слащавил; сидя у рояля, он с иронической улыбкой напевал сатирические рассказы, злые басни. Его появления на сцене ждали, и стоило мне сказать: «А сейчас Ю-Ю-Ю», — и зал неизменно разражался аплодисментами. «Ю-Ю-Ю» означало: Юрий Юргенсон — юморески.

Курихин! Обаятельный Федя Курихин! Маленький, хрипатый, с не очень ясной дикцией, когда заторопится, но неистощимо изобретательный в приемах характеристики и в красках грима. Театральные критики и завсегдатаи звали его мастером эпизода. И его, до последних своих дней работавшего в Московском театре сатиры, вы помните по киноролям (особенно интересным был его кучер похоронных дрог в «Веселых ребятах»).

Иван Александрович Вольский, создатель «хора братьев Зайцевых». Вначале это была пародия на очень распространенные тогда трактирные хоры. Но скоро «ансамбль» Вольского расширился, манера исполнения, костюмы, гримы, репертуар — все изменилось; это уже не были трактирные персонажи, это были вышвырнутые за борт советской жизни «бывшие люди». И прелесть хора была в том, что все «партии» в нем «пели» первоклассные артисты: Хенкин, Поль, Антимонов… И уж конечно, каждый «хорист» создавал яркий, беспощадно высмеиваемый им тип.

А красавец Поль, Павел Николаевич! Чудеснейший самородок! Он не получил почти никакого образования, иногда коверкал «интеллигентные» слова, за что над ним в театре исподтишка посмеивались; но сколько у него было сдержанного, умного юмора, внутренней и внешней красоты, какая заражающая веселость и в сатирическом и в комедийном плане!

Художником у нас был Анатолий Галактионович Петрицкий, человек большого украинского юмора с нарочито-мрачным оттенком.

Елена Дмитриевна Ленская, стройная, красивая, темпераментная танцовщица, она и в пьесах играла и в паре с драматическими актерами Виктором Латышевским или Леонидом Оболенским задолго до нынешних акробатических танцоров исполняла труднейшие хореографические фантазии Касьяна Ярославича Голейзовского. Позже она блистала на лучших московских концертных площадках в паре с танцорами Большого театра. Скромная, застенчивая, она была неизменной и влюбленной подругой Владимира Яковлевича Хенкина.

А знаете ли вы, что на том месте, где стоит памятник Юрию Долгорукому, еще в 1946 году стоял обелиск-статуя Свободы: высокая граненая пирамида, а перед ней женщина в тоге?

Вот эту женщину скульптор Андреев лепил с нашей актрисы, Евгении Алексеевны Хованской. Женя Хованская была актрисой «Кривого зеркала», потом «Летучей мыши», потом у нас в Театре сатиры, потом в Московском Художественном театре и везде блестяще танцевала «Четыре тура вальса» (конечно, кроме МХАТ!). Это было очень интересное сочетание танца с мимической сценкой: она танцевала с четырьмя воображаемыми партнерами совершенно различных характеров и общественного положения: с туповатым, маловыразительным чиновником, потом с напористым военным, затем с нежным любовником и, наконец, с законным мужем-ревнивцем, и вы видели и слышали этих несуществовавших на сцене людей, настолько выразительно видела и слышала их Хованская!

В дни нэпа, когда ей и мне не хватало на расходы, мы в концертах исполняли написанное мною «Танго нэпик», танго нэпманов. Это были типичные для того времени два молодых, элегантных, жизнерадостных, поэтично настроенных, нахальных спекулянта! Они танцевали модные тогда танго, объяснялись в любви и тут же музыкально и ритмично торговали: продавали-покупали друг у друга «дефициты». И публика смеялась над этими «совместителями», а солидные нэпманы радовались — растет хорошая смена!

А жемчужина нашего театра — Александра Федоровна Перегонец — «чистейшей лирики чистейший образец»!.. И в пьесе Юрия Беляева «Путаница», и в лирических сценах и монологах Николая Агнивцева, и в стихах-юморесках Николая Эрдмана и Михаила Вольпина, в образах величавой Наталии Пушкиной и наивной комсомолки — всегда и везде она трогала, привлекала, влюбляла вас в своих героинь. Выходит, еще ничего не говорит, а вы уже улыбаетесь ее застенчивой улыбке; но вот Шура произнесла первую фразу, и вы в плену, и вы ее друг: чарующая детскость была в ее голосе.

Перед Отечественной войной, когда я был одновременно главным режиссером и в Театре оперетты и в Театре миниатюр, Александра Федоровна приезжала из Симферополя в Москву, и мы договорились об ее переходе к нам, но что-то задержало ее. Роковое «что-то» И погибла Шура Перегонец…

Есть в театре такие «амплуа» — герой, герой-любовник, отрицательный герой, социальный герой. Бывает, что такой театральный герой сам-то по себе сентиментальный человечек, слабохарактерная тряпка, а на сцене — волевой, умный Чацкий, Арбенин, Отелло; а бывает наоборот: нежный, нерешительный лирический любовник, сняв грим, отбросив ненужную бутафорию и окунувшись в обыденную жизнь, становится настоящим героем.

Когда пришла война, Шура не спрашивала: как бороться, что делать? Нельзя было позволить оккупантам разграбить театр, надо спасти имущество: «Скажите Шуре, она поможет замуровать костюмы, ноты — все» Раненые партизаны лежат в лесу без лекарств! — «Шуре, Шуре поручите!» И были в лесу и лекарства, и бинты, и книги…

Эта маленькая, хрупкая женщина, нежнейший лирик на сцене, в жизни была несгибаемым патриотом, бесстрашным защитником Родины, другом партизан. Звериные лапы гестаповцев схватили эту хрупкую женщину и сломали ее… повесили…

В Симферополе на стене театра висит мемориальная доска, напоминающая о подвиге группы театральных работников — борцов, и среди них — Александра Федоровна Перегонец…

Так же погибли и два наших актера: Яков Михайлович Рудин и Рафаил Григорьевич Корф… Это они создали жанр коротеньких рассказов-диалогов, рассказов-молний. Зло и остроумно писали они эти рассказы и блистательно разыгрывали их в концертах. С этими рассказами они выехали на фронт в первые же дни Отечественной войны, попали в окружение и… были уничтожены фашистами…

Написал я это и задумался. Читаешь в газетах: «реваншисты требуют…» Ре-ван-ши-сты… Читаешь и не понимаешь: как это они хотят реванша? Разве мы их на бой вызывали? Разве мы их актрис вешали?.. Чего же они теперь хотят? Какого реванша? В шахматах, там — да. Там и кони, и офицеры, и пешки, и даже короли — все павшие встают на свои места, и бой начинается сызнова. А тех павших разве поднимешь?.. Значит, новым падать? Нет и нет!

Ева Яковлевна Милютина — сочная комедийная, скорее, гротесковая актриса. Вот чей смех не колол, не ранил, а убивал! Милютина в 1912 году впервые попала на сцену нашего киевского «Бибабо» совсем девчонкой, очень бедной. Тогда в первый раз в жизни она заказала себе в каком-то ателье костюм. За шестьдесят рублей, в рассрочку, под мое поручительство. Два месяца Милютина с трудом вносила по десять рублей, и вдруг — о счастье! Фирма лопнула, и больше платить не надо было! Вельветовый костюм обошелся в двадцать рублей! Как тосковала Милютина, что не заказала еще и пальто!

Потом мы служили вместе в Одессе в «Малом театре», а когда я приехал в Ростов, она пришла ко мне — возьмите в «Гротеск». Я — к дирекции. А те ни за что: не хотим мы здешних, знакомых ростовчанам артистов, особенно из плохого театра миниатюр, где она работала. Все-таки я их уговорил. Но когда побывал у нее в театре, пришел в ужас: моя Милютина играла кокет и инженюшек, что ей противопоказано самой природой… И поставил я ей условие: ни одной молодой, ни одной «хорошенькой» роли до конца сезона — только характерные, только смешные роли, только уродки! Бедная Милютина подчинилась этим «ужасным» требованиям, и так как в первых трех или четырех ролях ей пришлось изображать судомоек, горничных, кухарок, через несколько спектаклей наши завсегдатаи прозвали ее «кухаркой из «Гротеска» и встречали и провожали аплодисментами. Сегодня заслуженная артистка республики Ева Яковлевна Милютина со смехом и с удовольствием вспоминает этот перелом в ее театральной карьере. Нынче она уже не играет, не снимается, она живет в… Впрочем, здесь я на некоторое время прерву рассказ о криводжиммистах.

* * *

«Мир хижинам — война дворцам!» Был такой лозунг. Но теперь мы говорим наоборот: «Война хижинам, избам, подвалам!» — и переселяем жильцов в новые дома. Мир дворцам — и тем, из которых давно выселили прежних владельцев, и тем, которые построили мы сами, мир Дворцам пионеров, Дворцам культуры!

А теперь позвольте задать неожиданный вопрос: любите ли вы Куприна? Чуде-есный писатель. А человек! Умный, ироничный, злой. Ненавидел мещан и мещанство и, если выпивал, не церемонился с ними. Я был знаком с ним еще с 1910 года (помните рассказ, как мы «Прекрасную Елену» разыгрывали?). А в 1914 году была у меня с ним такая встреча. После спектакля сидели мы актерской компанией в кафе Робина. Все столики были заняты: толстые аристократствующие дамы вели медлительную беседу на плохом французском, на не лучшем немецком или, в крайнем случае, по-польски.

На шляпах колышутся перья, эгреты, цветы… пальчики торчат из митенок… Чай, пирожные, ликеры, официанты скользят меж столиков — недорогой шик, «бонтон», атмосфера полной уверенности в нерушимости респектабельности… Вдруг входит Александр Иванович Куприн и направляется к нашему столику. В зале оживление, перешептывание:

— Куприн! Ой, смотрите, Куприн!

— Кто это?

— Не знаете? Знаменитый писатель Иван Александрович Куприн!

Все поворачиваются к нашему столику, на лицах нескрываемое любопытство и снисходительно-меценатские улыбочки.

И тут Куприн начинает довольно громко напевать.

— Ах, слушайте, слушайте!

— Ах, поет! Куприн поет! Ой, как интересно!

К у п р и н (медленно).

Тетушка Аглая-я-я-я

Вдруг занемогла-а-а-а.

(Глоток чаю.)

С  д а л ь н е г о  с т о л и к а. Кто? Кто? Кто занемогла? Не слышно!

С  б л и ж н е г о. Ах, не мешайте слушать!.. Тетушка! Занемогла тетушка! Понятно?

К у п р и н (быстро).

В . . . попугая

Червячка нашла!!!

— А-а-а-а-аххххх!!!

Улыбки исчезли, общий поворот налево кругом, и инцидент замяли французско-немецко-польским разговором. А Александр Иванович хохочет, доволен — подложил свинью кейфующим мещанам:

— Хоть бы уж действительно аристократками были, а то так, суррогат!..

Но почему я вспомнил об этом? Почему спросил, любите ли вы Куприна? Потому что мой старый друг Ева Милютина как-то сказала мне (уже в 1968 году), что собирается переехать на покой… На покой?.. На покой?? Ага, вспомнил: рассказ Куприна «На покое». Перечитал и забеспокоился…

«Когда единственный сын купца первой гильдии Нила Овсянникова после долгих беспутных скитаний из труппы в труппу умер от чахотки и пьянства в Наровчатской городской больнице, то отец… основал в годовщину его смерти «Убежище для престарелых немощных артистов имени Алексея Ниловича Овсянникова».

Убежище помещалось в опустевшем барском особняке, все комнаты которого давным-давно пришли в ветхость. Там «и ютились осенью 1899 года пятеро старых бездомных актеров, загнанных нуждой и болезнями…».

Что же гонит Милютину на такой «отдых»? Она же здорова, получает полную пенсию…

«В комнате прочно установился запах нечистоплотной, холостой старости — запах застоявшегося табачного дыма, грязного белья и больницы. Вверху, между стенами и потолком, всегда висела серая, пыльная бахрома прошлогодней паутины».

Да… У Милютиной очень тяжелые, как теперь говорят, жилищные условия, и все-таки… Но дальше, дальше… А дальше идет страшное описание ежедневных мерзких, циничных ссор и примирений… Пьянство, безудержное хвастовство своим прошлым, грязное переругивание с «бранными выражениями кабаков и базаров», хамское обращение с обслуживающим их отставным солдатом, упреки в воровстве… И все это пронизано острой взаимной ненавистью…

Страшно и гнусно… О, я, конечно, понимаю, что Дом ветеранов сцены, в котором хочет поселиться Ева, почти не похож на убежище для престарелых немощных (слова какие противные!), но он все-таки… убежище!

Убежище, дом призрения, вдовий дом, богадельня! Какие липкие, старушечьи слова, вызывающие презрительно-снисходительную гримасу… Особенно когда Куприна начитаешься… Название у него какое ядовитое: «На покое»! Хорош покой!

…Прошло какое-то время, стал я забывать наш разговор: конечно, не поедет Милютина в богадельню…

Звонок.

— Слушаю.

— Алеша, приезжайте ко мне.

— А что с вами? Заболели? Или день рождения?

— Переехала.

— Куда?

— В Дом ветеранов.

— Что-о-о?

— Там увидите — что-о-о. Жду.

Вечером еду в метро до станции «Измайловский парк», потом по шоссе Энтузиастов в автобусе № 566 и, когда кондукторша кричит: «Кто интересовался Домом ветеранов сцены?» — иду к выходу. И все смотрят с любопытством: что это за птица — ветеран сцены?

Выхожу, осматриваюсь. Где же это убежище? Передо мной из-за деревьев сверкает ярко освещенная полукруглая стеклянная галерея. А где же все-таки убежище? Подхожу ближе, на ажурных воротах — крупные металлические буквы:

ДОМ ВЕТЕРАНОВ СЦЕНЫ ИМЕНИ А. А. ЯБЛОЧКИНОЙ

И тут я начинаю попадать в дураки через каждые две минуты… Вспоминаю анекдот, как маленькому, худенькому еврею показали просватанную за него невесту, большую, полную, дебелую, и ошарашенный маленький жених робко спросил: «Это все мне одному?»

Так и я все спрашивал Еву Яковлевну: «Эта комната вам одной? Этот обед на вас одну? Эти…»

— Да-да! И эта мебель для меня одной, и эта ванна для меня одной, и если б у меня не было, то и платье и ботинки, словом, все, что мне нужно, было бы для меня одной! А фрукты и закуски, что вы привезли мне, везите обратно, потому что вот эти фрукты в вазе и эти закуски на тарелках для меня одной! Но хватит и для нас двоих! Садитесь пить чай, а потом пойдем гулять. Вот видите, березовая роща — это наша.

— Сыровато там, на ваших дорожках.

— А дорожки бетонированы. А потом пойдем в кино.

— Да, я видел по дороге кинотеатр «Слава», но это далековато.

— Далековато не пойдем: у нас свое кино, театральный зал. Через день карти…

— Постойте! Погодите! Расхвасталась… Так уж у вас все хорошо? А что плохо?

— Плохие бывают гости, придирчивые, но о присутствующих… и т. д.

— А по-серьезному?

— По-серьезному… По-серьезному я жалею, что это счастье так поздно пришло… Вы знаете, что я ни в чем не нуждалась, ни от кого не зависела… Все, что было хорошего, осталось хорошим, а от плохого избавилась и вспоминать не хочу…

— А соседи? Их у вас, говорят, тьма, сто пятьдесят человек! Каждый день одни и те же…

— Кто мне приятен, с тем дружу, с некоторыми приветливо раскланиваюсь, с остальными вежливо раскланиваюсь, а кое с кем сухо раскланиваюсь. Мы ведь при желании можем встречаться только за завтраком, обедом и ужином, а если вдруг хандра и не хочется никого видеть — берешь все это к себе в комнату.

— А если заболеете, «помощь на дому» вызываете?

— У нас своя помощь, у нас на дому.

И действительно, накормили меня, а чай пить зазвали к себе ветеранки из тех, с кем Милютина дружит, а когда шли мы к ним по веранде, Милютина шесть раз раскланялась приветливо, два раза вежливо и один раз сухо. А я раскланялся приветливо раз двадцать, а один раз расцеловался: с Мухаринским, он, оказывается, тоже девеэсовец!

Когда я потом рассказывал знакомым про этот замечательный Дом, оптимисты говорили:

— Интересно! Когда опять поедете, возьмите меня с собой!

А пессимисты:

— Э, что вы мне говорите! Все-таки богадельня, и, должно быть, полно сплетниц, противных, назойливых старикашек, про разные болезни поскуливают…

— И такие, может быть, есть. А вы, как Милютина, раскланяйтесь посуше и в сторону!

Но пессимисты не сдаются:

— И все-все так уж довольны? Никто не ворчит?

— Ворчат! Еще как! И знаете, кто?

— А вы знаете? Анкеты раздавали?

— Нет, рассказывали те, на кого ворчат: официантки, уборщицы, сестрички. И вот их общее мнение: те, кто раньше жил в приличных условиях, пользовался большим или меньшим комфортом, те всем довольны, а жалуются те, кто сбежал в этот Дом от отвратительной, неустроенной и даже грязной жизни!

Однажды, когда я рассказывал об этом Доме (а я часто рассказываю — уж больно понравилось), какой-то брюзга бросил:

— Показуха! Иностранцев возят! Показывают, как у нас актеры старые будто бы живут.

— Ка-ак — будто бы? Как — показуха? Показуха — это когда приписывают проценты исполнения и премии получают, показуха — это когда фасад роскошный, а внутри полы коробятся… Мало ли их, показух! А когда хвастают тем, чем можно и должно хвастать, это не показуха, а показ безо всякого уха, которое подслушивает и впитывает мерзости о хорошем…

И когда сто пятьдесят артистов, почтенных людей, живут не в гнусной дыре на гроши, пожертвованные купцом Овсянниковым в честь сына-алкоголика, а в чудесном дворце, построенном советской театральной общественностью, и когда, как я слыхал, и архитекторы, и писатели, и композиторы тоже строят или собираются строить такие же, что уж тут брюзжать! А впрочем…

Дорогой мой читатель! Пускай шептуны и брюзги шепчут и брюзжат, а вы поезжайте на шоссе Энтузиастов, посмотрите… и станете энтузиастом!

А мне позвольте поехать обратно, в 20-е годы, в театр «Кривой Джимми». Хороший, чудесный был театр. Это был сплав хороших, чудесных артистов, именно сплав, коллектив в лучшем смысле этого слова. Наших актеров цементировали и любовь к этому театральному стилю и работа с ними мастеров, художественное лицо которых неповторимо.

В самом деле, вот передо мной сведения из журнала «Зрелища» № 5 за 1923 год:

«КРИВОЙ ДЖИММИ»

Завед. муз. частью Юр. Юргенсон (!)

Художник А. Г. Петрицкий (!!)

Завед. хореографич. частью К. Голейзовский (!!!)

Что ни имя, то гарантия высокого качества! О Петрицком и Юргенсоне я уже написал, а о Голейзовском только вскользь упомянул, но… Но! О таком человеке, о таком художнике нельзя упомянуть вскользь и пройти мимо. Хотя годы нашей совместной работы давно минули, я всегда с удовольствием и огромным уважением вспоминаю их. В те годы многие балетмейстеры (и не балетмейстеры) пытались найти новое в замечательном, но немного окостенелом искусстве танца.

Несколько эстетствовавший Лукин, эксцентричный Фореггер делали попытки, и квазилевые и эротические, но почти все, что они придумывали, было нарочитым и непонятным.

Голейзовский тоже искал, но он нес на сцену другие находки. Дерзостью балетмейстера казалось тогда появление на сцене обнаженных юношей и девушек, и нужно было все целомудренное, неуступчивое, даже суровое искусство Касьяна Ярославича, чтобы обнаженность, лирическая, трагическая, необходимая в этих танцах, не пугала почтенных отцов семейств, воспитанных на шелковых камзолах принцев и классических юбочках и трико лебедей.

И как же мы смеялись за кулисами, когда эти папаши сперва недоуменно пожимали плечами, смущенно посматривали на соседей, а потом радостно улыбались и восторженно аплодировали!

Но фарисеи и педанты не аплодировали! Уверенные в том, что нет бога, кроме классического танца, и Петипа пророк его, а остальное — ересь, ох и грызли же они несчастного Касьяна! Потому что Касьян Ярославич, предугадывая всемирное развитие физической культуры в спорте, в жизни, в танце, не подменял хореографию акробатикой, а создал как бы гибрид из танца, акробатики, пластики и — что, может быть, важнее всего — мысли человеческой.

И тогда правоверные арабескисты, падедеисты, фуэтисты вознегодовали: Голейзовский покушается на вековые традиции! Голейзовский кощунственно разрушает каноны! Он на потребу хлынувшим в театр малокультурным профанам вульгаризирует то, чем восхищались наши предки! И его то выгоняли из Большого театра, то опять звали. Постановки его то мариновали, то через некоторое (иногда до скрежета зубовного длительное!) время все-таки выпускали на свет божий, ибо и защитники у него были отнюдь не слабоватые. И Анатолий Васильевич Луначарский был «за», когда педанты были «против», и Всеволод Эмильевич Мейерхольд был «за», и когда на одном обсуждении фарисеи вопили «против», он бросил им: «Прислушайтесь к Голейзовскому и не развивайте антимарксизм». И все-таки его «Скрябиниана» обошла сцены нескольких городов, прежде чем ее пустили в Большой.

А как любили работать с ним криводжиммистские танцоры и танцующие нетанцоры!

И он, оказывается, радостно вспоминал «Джимми» Откуда я знаю? Из маленького интервью у меня дома:

— Касьян Ярославич, вспоминаете вы хоть изредка работу в «Джимми?»

— Конечно! Потому что это был театр и молодежный и в то же время театр мастеров. И, что было самым приманчивым для нас, тогда молодых, не мирившихся с застоем в искусстве, — «Кривой Джимми» был театром, где мы, режиссеры, балетмейстеры, композиторы, могли делать всяческие эксперименты; любая новость, любое изобретение, любая художественная дерзость принимались в работу «в кредит»…

— Но ведь многое, если помните, потом на сцене проваливалось…

— …и никто не огорчался: мы опять придумывали, опять чудили, и… выходило!

— Но, Касьян Ярославич, давайте говорить честно. Ваши планы, ваши задумки полнее, глубже осуществлялись в психологических больших полотнах?

— Нне-ет… может быть… вероятно… Да!

— Так какая из, ваших больших работ вам дороже всего?

— Вероятно, «Скрябиниана», хотя я поставил ее еще в 1913 году с молодежью Большого театра…

— …и именно из-за нее, из-за этой работы, вы имели самые большие неприятности…

— …но и самые большие радости, когда однажды на репетицию пришел сам Скрябин и сказал мне: «Вы на правильном пути!» И я был счастлив!

А юмор не был чужд Голейзовскому и в жизни и в танце! И «Музыкальную табакерку» Лядова он и Петрицкий инсценировали, и пародию «Уголок цирка» мы с ним придумали, и даже из скороговорки «Жил-был Як» он сделал «японский балет»! И не так уж мы молоды были (мне за тридцать, ему под тридцать), а неспокойные натуры, — и захотелось нам высмеять доморощенных «европейцев»: ведь и тогдашние предки сегодняшних ультратанцоров кривлялись в шимми, фокстротах, чарльстонах не хуже, чем нынче их внуки и внучки в рок-н-роллах, шейках (нет, все-таки похуже — теперешние деды и бабки тогда не додумались еще до осьминого- и паукообразных вывертов!). И поставил Касьян Ярославич очень смешную пародию. Но возникло у нас беспокойство. Часто под видом высмеивания протаскивают на сцену весьма сомнительные и соблазнительные анекдотики, песенки, мимические сценочки — так не станет ли и наша пародия эталоном? Примером для подражания?

Тогда придумали мы вот что. Сперва показали этакий гнусноватый сверхсалонный танец, и когда доведенные до полного изнеможения танцоры почти уползали со сцены, на втором плане резко раздергивался занавес, и…

Во всю сцену — огромная рама. В ней точно воспроизведенная картина Репина «Бурлаки». Но это живые люди. И вот мощный голос Федора Ивановича Шаляпина запевает «Много песен слыхал я в родной стороне…», бурлаки подхватывают «Эх, ухнем!» и идут… идут, выходят из рамы, тянут с натугой свои лямки и идут… идут… уходят. На сцене пейзаж — Волга… Занавес.

То ли резкая смена впечатлений, то ли противопоставление пошлого танцкривляния тяжкому труду, но зал всегда молчал… молчал, может быть, полминуты… Казалось — провал. А потом (что уже не, раз описывалось) единодушные аплодисменты (на которые танцоры не хотели выходить — неловко!).

Все это, конечно, сопровождалось конферансом, чуть-чуть разъяснительным.

Да, учился изобретать, оттачивал свое молодое мастерство Касьян Голейзовский в театре «Кривой Джимми».

Когда все это уже было написано, вышел очередной номер журнала «Театр». И я был приятно удивлен, опять (через столько лет) увидев наши фамилии в одном и том же журнале! Если обо мне Павел Александрович Марков в своих воспоминаниях написал несколько строк, очень хороших (и потому показавшихся мне убедительными и правильными!), то о Голейзовском, о его работе почти во всех статьях, посвященных международному конкурсу артистов балета, пишут восторженно: и «необходимо сказать самые теплые слова», и «рафинированная пластика», и «одно из самых ярких впечатлений», и «особая удача», и, наконец, Майя Плисецкая называет его творчество «бриллиантом чистой воды»!

Я был в зале Чайковского на вечере Голейзовского. И понял, почему после балетного конкурса никто не молчал об его «Размышлении» на музыку Массне, почему для молодых балетмейстеров он — непререкаемый авторитет, мэтр: на сцене была ЛЮБОВЬ. Казалось бы, тема вечная, отнюдь не «новаторская», но в наши дни, когда часто, слишком часто само поэтичное слово «любовь» подменяется научным термином «секс», необходимо глазам, душе, уму хоть иногда встречать и в жизни и на сцене любовь, радостную и страдающую, страстную-и все-таки целомудренную! Вот такую любовь танцуют ученики — последователи Голейзовского — Большакова и Гуляев… И мне очень и очень приятно было вспоминать вместе с Касьяном Ярославичем дни, когда этот «бриллиант чистой воды» сверкал в нашем «Кривом Джимми»!

ГЛАВА 12

ЕЩЕ БРИЛЛИАНТ

В 1921—1922 годах театр «Кривой Джимми» в Москве был местом, куда молодые драматурги, поэты, музыканты, художники — Н. Эрдман, В. Инбер, М. Вольпин, В. Зак, А. Рождественский, М. Блантер, Ю. Милютин, Д. Покрасс, В. Кручинин, А. Петрицкий, Б. Эрдман — приносили плоды своего творчества.

Кто-то из них привел однажды молодого невысокого человека. Познакомились.

— Алексеев.

— Дунаевский.

Лицо обыкновенное, но жесты стремительные, глаза озорные. Фразы не дослушивает — понимает с полуслова. И спорит… Обещал прийти и принести что-нибудь из своей музыки.

Не пришел и не принес.

А в 1927 году мы встретились в Театре сатиры.

Он — заведующий музыкальной частью, я — художественный руководитель.

И по-ошли дискуссии, споры о музыке, о сатире, о песне, об оперетте. И споры эти — темпераментные, принципиальные, всегда интересные, всегда и колючие и товарищеские — длились тридцать лет! Мы спорили бы и сегодня, если бы…

Исаак Осипович (это официально, а для друзей — Дуня) был нетерпелив и непримирим, и как-то раз в разгаре спора, или, если хотите, более дипломатично — в разгаре обсуждения, я сказал ему:

— Знаете, Дуня, с вами спорить нельзя! Про вас писал еще Толстой.

— Толстой? Про меня? Что за вздор. Вечно вы со своими…

— Да в «Крейцеровой сонате»: «Она, по привычке многих дам, отвечала не на слова своего собеседника, а на те слова, которые она думала, что он скажет…» Вот вы — эта дама.

И Дуниной злости как не бывало. Детский смех, заливчатый, со слезами, тот смех, которым он встречал и привечал любое озорство — в пьесе, в музыке, в анекдоте, конечно, если это озорство было умным и талантливым.

Темпераментным Дунаевский был всегда и никогда безразличным. Этого страстного спорщика переубедить было почти невозможно. И если вам все-таки удавалось это, он смущенно чесал крыло носа и говорил:

— Да-а… но все-таки!..

И вел ли он спор о современной музыке, о новой песне, препирался ли со своим другом А. А. Менделевичем из-за неправильного хода в преферансе — все было для него важно, все утверждалось или отрицалось с огромной убежденностью в своей правоте, которую он отстаивал со всей душой.

Может быть, поэтому и музыка Дунаевского всегда убеждает, никогда не оставляет вас безразличным.

Конечно, Дунаевский дорог нам в музыке как лирик. Но мне, пожалуй, дороже его юмор.

Юмор в музыке — явление не частое. А у Дунаевского? Во многих его фильмах, ариях, песнях есть смешинка.

Вот он у рояля.

— Хотите прослушать? Сегодня закончил.

И вы слушаете и улыбаетесь, потом, может быть, смеетесь. А Дуня играет и озорно посматривает на вас.

— Дуня, что это?

— Пока ничего!.. Не готово… — И захлопывает клавир.

— А слова есть?

— В том-то и дело, что текст есть и давно есть, а у меня не получается.

Как у по-настоящему одаренного человека, требовательного к себе, все и всегда у него «не получается», «не готово», «не годится»!

В тридцатом году я ставил в Театре оперетты его оперетту «Полярные страсти» (комедия А. Арго и Я. Галицкого).

Идет одна из последних репетиций. Ярон закончил с оркестром свой танец и подходит к нам.

Д у н а е в с к и й. Это не пойдет.

Я р о н. Что не пойдет?

Д у н а е в с к и й. Этот номер. Музыка.

Хотя говорит он это на полном серьезе, но чем черт не шу… чем Дунаевский не шутит… Но нет! Ему, оказывается, «это место с самого начала не нравилось, оно скучно, и сейчас он окончательно убедился, что никуда не годится, так что не пойдет».

Я р о н (задыхаясь от танца и от злости). Ка-ак — не пойдет? Ну нет, так нельзя… с тобой невозможно… ты всегда так… Опять задержка… А дирекция торопит, у них…

Д у н а е в с к и й. Никакой дирекции и никакой задержки — завтра принесу.

И действительно, «завтрашний» танец оказывается веселей, эксцентричней, и, прослушав, Григорий Маркович кричит мне:

— Видишь! А ты вчера орал: «Задержка»! «Дирекция»!

— Я???

Незадолго до войны он предложил мне написать сценарий музыкального фильма. Это должна была быть история паренька-маляра, сына бедных родителей, будущего композитора. Исааку Осиповичу хотелось внести в сюжет многое из своей биографии. Оба мы были заняты, и работа велась спорадически, встречи были редкими. Мы придумали сюжет, я написал два-три стихотворения для песен, несколько сценок (помню одну: маляр висит высоко в люльке и поет). Дело хотя и медленно, но подвигалось, и, может быть, получилось бы что-нибудь интересное, если бы не война…

Дунаевский ненавидел начетчиков в искусстве, схоластов, безвкусных, равнодушных чиновников, ненавидел злобно, тоже «от всей души». И как ему было не злобствовать, когда, помню, принимая спектакль «Чайхана в горах», некий член комиссии, перестраховщик, требовавший запрещения музыкального номера, но не добившийся, записал в протокол обсуждения свое «особое мнение»: «Разрешить 32 такта фокстрота для характеристики западноевропейского буржуа»!!

И помню, как Дунаевский обрадовался, когда я прочитал ему слова С. В. Рахманинова из письма к С. Т. Морозову:

«Жалею, что слухи о целой серии написанных мною фокстротов неправильны. Охотно написал бы их, так как люблю в них их своеобразный и неподражаемый ритм».

А некоторые наши горе-критики считали эти ритмы чуть ли не контрреволюцией в музыке! «Легкая музыка» — самые эти слова приводили многих тогда в бешенство.

А ведь Дунаевский — один из самых блестящих представителей именно этого жанра, и она ему легко давалась, эта легкая музыка! Я как-то застал его дома в работе над музыкой к кинофильму и хотел тотчас же уйти, чтобы не мешать.

— А вы мне не мешаете, я как раз хотел вам позвонить…

И он затеял очередной спор, прерывая работу, чтобы возразить мне и, прерывая спор, чтобы сочинять, писать, перечеркивать («Не получается, не годится!»).

Он словно был весь наполнен мелодиями, и, мне кажется, будь он ленивее, менее подвижным, он, как Россини, — чтобы не нагнуться, не поднимать упавшего листка с музыкой, мог сочинить новую мелодию! Мелодиям было тесно у него в голове…

Но если он писал легко, это отнюдь не значит, что писал не трудясь. Не-ет! Не делайте, молодые композиторы, этого соблазнительного вывода из моих слов. Ежедневно с раннего утра Дунаевский работал, жадность его к работе была неуемной. Он полушутя упрекнул меня в том, что я не предложил ему писать музыку к моей комедии «Людовик …надцатый», а сам в это время, как раз в эти дни, усиленно писал своих «Женихов».

Как-то я поддразнил его, что, мол, нотной бумаги он изводит кипы, а музыки получается мало. Дуня хитро сузил левый глаз и бросился к книжному шкафу.

— Знаете, что говорил Чайковский?.. Сейчас… сейчас… Ага! Вот: «Я каждое утро сажусь за работу и пишу; и, если из этого ничего не получается сегодня, я завтра сажусь за ту же самую работу и пишу, пишу день, два, десять дней, не отчаиваясь, если все еще ничего не выходит, а на одиннадцатый, глядишь, что-нибудь путное и выйдет…». Так вот, у Чайковского на одиннадцатый, а у меня черт знает на какой, но иногда выходит!

— Почти то же самое советовал Гоголь Соллогубу: «Возьмите перо и пишите: сегодня мне что-то не пишется, сегодня мне что-то не пишется и т. д. … наконец надоест и напишется!»

— Ну, если такие гении…

— Подождите, не горячитесь! У Толстого я вычитал, не помню где, нечто обратное: «Писать нужно только тогда, когда не можешь не писать».

— А я всегда не могу не писать, значит, я не толстовец, а чайковец!

В 1955 году я дал Исааку Осиповичу прочитать водевиль, который заканчивал. Пьеса ему понравилась, и мы договорились, что он будет писать музыку к ней, как только закончит «Белую акацию»: «Если у нас не очень выйдет с водевилем — превратим его в оперетту», — и он взял у меня один сольный номер и один дуэт, но их вернули мне через несколько дней — они были у него в кармане пиджака.

Двадцать четвертое июля 1955 года. Воскресенье. Дуня потащил меня на бега. Я не любитель этого зрелища и скоро утащил его к себе домой. После обеда мы разошлись, а к девяти часам мы были приглашены на день рождения к Бороде.

Была такая Борода в Москве, которую знал весь актерский люд. Банкет ли по поводу юбилея, премьера ли, Новый год или просто товарищеская встреча — все тянутся к Бороде. Это Яков Данилович Розенталь, для всех нас не только директор ресторана ВТО, но и обаятельный человек, наш общий друг.

Мы разошлись раньше, чем обычно, потому что Дунаевский торопился — с утра надо было спешно заканчивать клавир «Белой акации».

С утра. Роковое это было утро. В 10 часов мне позвонили:

— Дунаевский умер.

— Что-о-о?..

Такси… Несколько минут… и я вижу Дуню. На кушетке. Бездыханного. А около рояля на полу бутылочка, рюмка и мокрое пятнышко — разлилась микстура, сосудорасширяющее. Он попросил домработницу сварить кофе (а больше никого дома не было), стал капать в рюмку и не успел. Упал.

* * *

Чудесную, ласковую народную музыку творил Дунаевский. «Я глубоко убежден, однако, что музыкальное будущее России безгранично», — писал С. В. Рахманинов. И в это музыкальное будущее России, Советского Союза, всего мира значительная страница вписана Исааком Осиповичем Дунаевским.

Музыки к моему водевилю Дунаевский не написал (да я его и не закончил), но одна маленькая памятка о совместной с ним работе у меня есть. Совсем недавно мой очень давнишний друг, Д. М. Персон, хорошо знавший Дунаевского и теперь подготовляющий сборник его писем, рылся в архиве нотографии и библиографии его и нашел там «Песню шута», про которую я и забыл. И теперь очень обрадовался… вспомнил… Сидели мы после концерта за столом небольшой компанией: Владимир Хенкин, Виктор Хенкин, Дунаевский и я. Разговор, конечно, шел о песнях. Вот Виктор и стал жаловаться: очень трудно подбирать, создавать новый репертуар.

— Подбирать не то слово, — сказал он, — не из чего! Приходится искать стихи, потом уговаривать композитора, потом…

Дунаевский, улыбаясь, прервал его:

— Композитора вы уже уговорили, ищите поэта!

Тогда Виктор молитвенно сложил руки и бросил на меня умоляющий взор:

— Алеша? А?

— Витя, вам сказано: поэта ищите! А я? Какой я…

Д у н а е в с к и й. Поэт вы, конечно, никакой, но для пустяка, для песенки вас, судя по предыдущей продукции, хватит, а психология шута вам более или менее… сродни. Попробуйте!

И я стал думать. Конечно, от шута до конферансье — один шаг… Но куда шагать? И вдруг озарило…

В 1910 году умер Марк Твен. Когда редактор газеты «Одесские новости» получил телеграмму об этом, он стал искать, кому поручить написать некролог. А в Одессе в это время жил Александр Иванович Куприн. Кому же, как не ему, первейшему писателю… Долго искали его и лишь глубокой ночью нашли в дачной местности Большой Фонтан, где он спал после обильного ужина, съеденного явно не всухомятку. Привезли его в город прямо в редакцию.

Утром в газете появилась статья Куприна, взволнованная статья-некролог. Содержания ее я не помню, но название «Умер смех», короткое, емкое, чеканное, необычное, осталось в памяти. И теперь, через сорок лет, подсказало тему: «Шута хоронят, умер смех…» И вот появилось наше совместное детище — музыка И. Дунаевского, слова мои.

«Средь бубенцов, и флейт, и скрипок

Зачем вдруг погребальный звон?

Средь шуток, песен и улыбок

Откуда этот скорбный стон?

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

У короля был дерзкий шут.

Среди шутов, шутя шутивших,

Разил он шуткой, бил, как кнут,

Льстецов, при короле служивших.

И местью, злобой, клеветой

Затравлен шут, не знавший страха…

За песни, шутки, смех святой

От короля награда — плаха…

Шута хоронят, умер смех…

Шута хоронят… умер смех…

Одной он милости просил

У короля пред лютой казнью:

Чтобы никто не смел над ним

Слезы пролить фальшивой, грязной.

И гроб шутами окружен,

И слышен наглый хохот чей-то,

И мерный погребальный звон,

И скрипки, бубенцы и флейты…

Шута хоронят, умер смех…

Шута хоронят, умер смех…»

* * *

Приходилось и нам, как и руководителям «Кривого зеркала», выслушивать упреки в отсутствии политического репертуара. Но, думаю, в наши дни уже не надо доказывать, что не только война, дипломатия, революция и контрреволюция — политические темы; когда в театре высмеиваются мещанство, взяточничество, зазнайство и театральная рутина — это тоже политика.

В «Кривом Джимми» основной отклик на политические и бытовые злобы дня был в разговорах-конферансах. Но и в пьесах звучали политические нотки. Главным персонажем наших сатирических пьес, песен и даже танцев был нэпман — смакующий жизнь, неожиданно предложившую ему рестораны и курорты, валюту и кокоток, красное дерево и карельскую березу, императорский фарфор и первый ряд в театре…

Второй излюбленной темой нашей были театры, театральные пародии. И самой долговечной и характерной, из сезона в сезон переходившей работой нашей в этой области были театральные пародии под названием «Женитьба» — почти по Гоголю».

В те дни каждый московский театр стремился во что бы то ни стало иметь свою ярко выраженную художественную физиономию, иногда даже в ущерб здравому смыслу. Это давало нам возможность зло и весело показывать от лица различных театров одну и ту же пьесу в неисчерпаемом разнообразии, подчеркивая, высмеивая режиссерскую тенденцию поставить пьесу во что бы то ни стало не так, как она идет у соседа, и часто, увы, не так, как она написана у автора.

В течение всего вечера мы играли только один отрывок из «Женитьбы», первые два явления: в них чиновник Подколесин мечтает о женитьбе, от безделья медленно и нудно расспрашивает и переспрашивает своего слугу Степана о том, приходила ли сваха, скоро ли будет фрак, хорошо ли сукно…

Представьте себе, что надо было сделать с этим отрывком, чтобы можно было слушать его целый вечер, четырнадцать раз! И мы показывали его то подлинным, то слегка искаженным, то на себя не похожим, то переложенным в стихи — сообразно стилю пародируемого режиссера.

Перед каждой новой пародией я рассказывал в шутливой форме о постановочных принципах очередного театра и режиссера.

И к концу спектакля публика изнемогала от смеха: и текст был смешной, и били эти пародии в цель, хорошо знакомую и по спектаклям, и по диспутам, и по журнальным статьям, и наши превосходные актеры разыгрывали все тонко, умно, изящно, весело. Сочинялись эти пародии всегда коллективно: я писал, выдумывал форму и основу, а остальное довыдумывали и отшлифовывали на репетициях. Все игравшие и не игравшие имели право голоса. Хочу рассказать, как мы это делали, хотя неизбежно выйдет далеко не так интересно и весело, как на спектакле.

Первой пародией была «Женитьба» в Художественном театре. «Совершенно невероятное событие» — сказано у Гоголя, но Павел Николаевич Поль, сохраняя текст комедии в его неприкосновенной подлинности, играл трагедию, трагедию мятущейся души мягкотелого российского интеллигента, а текст с начала до конца тонул в бытовых подробностях: Подколесин храпел, мебель потрескивала, лягушки квакали, ветер завывал… Все это в лирически-приглушенных тонах. Потом Подколесин просыпался, курил, зевал, дразнил канарейку в клетке, и она пела, откуда-то издалека доносился лай собак, и на фоне этой звуковой симфонии наконец начинался монолог Подколесина: артист его читал, как трагический пролог к надвигающейся жизненной катастрофе, с надрывом и слезой в голосе…

Затем появлялся Степан с кувшином, миской и полотенцем. Происходил обряд умывания; по-настоящему лилась вода, Подколесин фыркал, обрызгивал Степана, потом Степан истово вытирал ему руки, лицо. И в это время «через час по столовой ложке» шел диалог.

Подколесин переживал как некие роковые события и неприход свахи, и шитье фрака, и качество сукна; Степан из сочувствия к своему барину всхлипывал, атмосфера все сгущалась и заключительное «Хорошо, теперь ступай» тонуло в двойном, душу раздирающем рыдании: жизнь прошла мимо… Медленно падал занавес…

Затем я предлагал зрителям спектакль «театра миниатюр»; три сеанса, когда впереди подразумевались еще три.

Из-за занавеса этого театра выходил нагловатый конферансье с огромной хризантемой в петличке рыжего пиджака и развязно обращался к зрителям: «Здрасте, здрасте! Сейчас мы вам покажем скетч известного юмориста Василия Николаевича Гоголя».

И с наглой ухмылкой, подмигивая зрителю, прибавлял: «Как сказал другой юморист, Александр Александрович Пушкин: мы все женились понемногу на ком-нибудь и как-нибудь. Ха-ха-ха!»

Он исчезал. Начинался первый сеанс: все шло, «как во МХАТ», но… наоборот, все не вовремя: Степан держал кувшин перевернутым, но Подколесин усердно мылся и фыркал, потом дразнил канарейку, а она лаяла… Занавес закрывался. Начинался второй сеанс. Опять появлялся конферансье, и явно спеша, чтобы не задерживать публику, собравшуюся на следующий сеанс, выкрикивал: «Женитьба» Гоголя! Мы все женились понемногу на ком-нибудь и как-нибудь. Ха-ха-ха!» — и исчезал. Весь второй сеанс, что называется, «проворачивали». Подколесин проборматывал монолог, выбегал Степан и, не давая ему закончить вопрос, отвечал.

«П о д к о л е с и н. Не приходила…

С т е п а н. Никак нет.

П о д к о л е с и н. А у порт…

С т е п а н. Был.

П о д к о л е с и н. Что ж он…

С т е п а н. Фрак.

П о д к о л е с и н. А не спрашивал…

С т е п а н. Нет.

П о д к о л е с и н. Может быть…

С т е п а н. Нет.

П о д к о л е с и н. А не заговаривал…

С т е п а н. Нет.

П о д к о л е с и н. Хорошо, теперь ступай».

Занавес — и третий сеанс. Конферансье высовывал голову, кричал: «Генитьба» Жоголя», занавес раскрывался, выбегал Степан и на первый вопрос Подколесина говорил: «Да погодите вы» — и затем быстро-быстро «жарил» без запятых и точек: «Сваха не приходила у портного был фрак шьет уже мечет петли — ничего не спрашивал сукно первоклассное говорит будет стараться. Все». И занавес…

Большой знаток старинного театра, изобретательный режиссер Николай Михайлович Фореггер был художественным вдохновителем студии на Арбате, в доме номер семь. Очень хороших актеров у него не было, но все они, молодые девушки и парни, были и танцорами, и акробатами, и эксцентриками, и физкультурниками. Других он и не хотел, его театр-студия по существу была мюзик-холлом, но мюзик-холлом несколько «советизированным», в его спектаклях гимнастика и танцы на весьма рискованные сюжеты были перемешаны с умными и часто остроумными памфлетами. Так что весь спектакль в целом превращался в какой-то конгломерат цирка и варьете с привкусом эротики и… политики.

Вот эту мешанину я довел в нашей пародии до абсурда. В «Женитьбе» по Фореггеру на фоне декоративной помеси яркого плакатного футуризма с шантанным бытовизмом Подколесин и Степан в клоунских костюмах вылетали навстречу друг другу, вися на трапециях вниз головами, и в таких позах, летая по сцене, читали свой диалог. Вот первые его строки:

«П о д к о л е с и н.

Висишь, висишь, вдруг станет скверно…

Манит к себе прекрасный пол…

Все в этом мире эфемерно…

Степан! Куда ты?

С т е п а н.

В комсомол!»

Не помню стихов дальше, но кончалось все это «производственными» танцами: ни с того ни с сего выходили почти обнаженные парни и девушки и имитировали машины, что было у Фореггера непременным ингредиентом всех его спектаклей и что его артисты делали действительно виртуозно.

Публика смеялась, Николай Михайлович Фореггер немножко обиделся, а его актеры говорили мне: «Здорово вы поставили эту пьесу, почти как у нас».

Я неоднократно ставил пародии на спектакли Всеволода Эмильевича Мейерхольда, и всякий раз мне приходилось мобилизовать всю свою фантазию, чтобы переиграть его выдумки и эксцентричность. На меня все постановки Мейерхольда того периода производили впечатление такое: выдумал режиссер нечто экстравагантное, возбудил толки знатоков, удивил публику и задумался: «А дальше? Как я переплюну сам себя в следующем спектакле?»

Иногда мне казалось, что в своих пародиях, в своих преувеличениях я просто забегал несколько вперед. На сей раз я пародировал спектакль «Великодушный рогоносец» и, чтобы подчеркнуть сексуальность спектакля, поставил на авансцене по бокам две большие клетки: в одной куры — воплощение женственности, в другой петухи — символ мужественности. После моего поясняющего конферанса открывался занавес, куры кудахтали, петухи кукарекали, и мне казалось, что на сей раз я достиг предела театральной нарочитости: живые петухи и куры на сцене! И что же? В следующей своей постановке, в «Лесе» Островского, Мейерхольд поставил на сцене клетку с живыми голубями!..

Итак, открывался занавес. Декорация представляла собой тоже нечто вроде курятника: нагроможденные друг на друга деревянные клетки; актеры вели диалог, с трудом перелезая из клетки в клетку. Это создавало ряд пародийных мизансцен. А с колосников, как по катку, толпой съезжали «любовники» Стеллы — Агафьи Тихоновны: Яичница, Анучкин, Жевакин и другие…

И многие, видевшие «Великодушного рогоносца» и не понимавшие, почему любовь, воспетую страстным и проникновенным стихом Данте, Гёте, Пушкина, и ревность, изваянную суровым резцом Шекспира, почему понадобилось эти огромные человеческие чувства передавать на сцене скрипом немазаных колес, — эти зрители хохотали, слушая гоголевский текст, произносимый в куриных клетках, в почти подлинных мейерхольдовских мизансценах. И смеялись вовсе не профаны и мещане, как утверждали театральные снобы, нет! Смеялись и советский врач и советский рабочий, которые шли в театр на Островского Александра Николаевича и Гоголя Николая Васильевича, а им показывали на сцене Островского Всеволода Эмильевича и Гоголя Всеволода Эмильевича…

Вот написал я об этой пародии на постановки Всеволода Эмильевича и подумал: а не получилась ли у меня сейчас издевка над Мастером? Я этого не хочу и тогда не хотел, ведь я помню его «Балаганчик», «Дон-Жуана», «Маскарад», позднее видал его блестящий спектакль «Пиковую даму», знал по рассказам Юрия Михайловича Юрьева о работе его с Мейерхольдом над ролью Кречинского, не раз слушал его на диспутах и встречался в нетеатральной обстановке, знаю, какая это была кипучая натура, какой аналитический ум, какой кладезь знаний и какой это был проникновенный режиссер и друг автора — в те периоды его работы, когда он ставил пьесы, а не выдумывал по поводу пьес…

И я позвонил своему старому другу Игорю Владимировичу Ильинскому, соратнику и ученику Мейерхольда:

— Игорь, послушайте и скажите, не очень я несправедлив, не грубовато ли?

— Нет, — сказал, прослушав, Игорь Владимирович. — Я со многим не согласен, но многое верно, и ничего обидного для памяти Всеволода Эмильевича Мейерхольда я не вижу.

Если так — читайте, пожалуйста! А для подкрепления этого взгляда вот вам еще письмо Виктора Ефимовича Ардова:

«Дорогой Алексей Григорьевич! В Ваших мемуарах, которые Вы мне любезно дали прочитать в рукописи, есть описание одной из Ваших пародий на театральные стили 20-х годов — «Женитьба» Гоголя а-ля Мейерхольд.

Разрешите добавить к Вашим воспоминаниям один эпизод, оставшийся в памяти у меня с 1922 года и, как мне кажется, являющийся своеобразным продолжением Ваших мемуаров. Дело в том, что в те времена я (в очень еще юном возрасте) служил в системе Государственных высших режиссерских мастерских (сокращенное название ГВЫРМ), которые возглавлял Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Занимал я должность одного из администраторов, но по работе почти ежедневно встречался с шефом Мастерских (или «Мастером», как мы тогда его называли и в глаза и за глаза).

Так вот, увидев на сцене «Джимми» Вашу пародию, я на другой день при встрече сообщил Мейерхольду:

— Вы знаете? В «Кривом Джимми» идет пародия на Вас. И на сцене стоят ящики-клетки с живыми курами…

Что же ответил Мейерхольд? А вот:

— Черт! Опередили меня!

Так вот и сказал. И ведь действительно: как Вы правильно отметили в Ваших записках, в следующей его постановке, «Лесе» Островского, фигурировали на сцене живые голуби.

Итак, разрешите мне этими строками засвидетельствовать правдивость и своеобразие эпизода с пародией Вашей на Мейерхольда в театре «Кривой Джимми».

Любящий Вас В. Ардов».

Создатель Камерного театра Александр Яковлевич Таиров был блестящим и очень своеобразным режиссером. Для спектаклей его театра были характерны фантастичность костюмов, напевность речи и вычурность жеста актеров, словом, подчеркнутая, нарочитая театральность. Все это мы в нашей пародии сгустили.

Подколесин в виде египетского жреца сидел, поджав ноги, на высоченной тумбе и читал монолог под звуки музыкальной какофонии.

Выходил Степан в костюме Пьеро и, подвывая, менял одну позу, ничего общего не имеющую с текстом, на другую, столь же алогичную, они в превыспренних тонах говорили о фраке, сукне, о петлях и других обыденных вещах так, как будто происходило какое-то таинственное жреческое действо.

Показывали мы эту пародию вслед за пародией на Мейерхольда и по реакции зрительного зала видели, что не только неискушенный зритель, но и эстеты и формалисты всем нутром чувствовали, как хорош… Гоголь как Гоголь, а не Гоголь сквозь призму…

Самой буффонной пьесой оказалась «Женитьба» в глухой провинции». Теперь это должно казаться невероятным шаржем, но тогда… Тогда в небольших городишках еще процветали халтурные театры, о которых вы можете прочитать во многих театральных мемуарах. И то, что мы играли, было почти фотографическим снимком с такого театра и находило живой отклик у зрителя. Недаром Поль потом еще много лет играл эту сцену в концертах. А однажды я был в Доме кино, и вот после нескольких номеров концерта объявили артистов Театра сатиры Лепко, Менглета и Тусузова. Смотрю, они играют… нашу «Женитьбу» в глухой провинции»! Через сорок лет! И публика хохотала.

В этой пародии главную роль играл не Подколесин и не Степан, а суфлер. Посреди сцены стоял диван, около него — почему-то пальма в горшке. На диване сидел Подколесин, устремив взор в суфлерскую будку, и слово в слово повторял текст за суфлером, а не расслышав, уголком рта переспрашивал — и перевирал. Затем выходил Степан. Курихин уморительно играл нахального, беззастенчивого актера, которому море по колено.

И вот начинался диалог!

«С у ф л е р. Не приходила сваха?

П о д к о л е с и н (после суфлера, с тоской). Не приходила сваха!

С у ф л е р. Это вопрос! Вы его спрашиваете!

П о д к о л е с и н. Вопросик имею к тебе! Не приходила сваха?

С т е п а н. Да, приходила.

С у ф л е р (кричит). Да нет! Нет! Никак нет!

С т е п а н. Вы про сваху? Сваха никак не приходила!

С у ф л е р. А у портного был?

П о д к о л е с и н. А у портного был!

С у ф л е р. Опять вопрос! Вы спрашиваете у него: у портного был?

П о д к о л е с и н. Степа, закидаю тебя вопросами! У портного был?

С т е п а н. Никак нет.

С у ф л е р (в отчаянии). Был! Был!

С т е п а н. Был, был.

С у ф л е р (Подколесину). Что ж, он шьет фрак?

П о д к о л е с и н (шепотом). Что? Что?

С у ф л е р (по одному слову). Что ж.

П о д к о л е с и н. Что ж.

С у ф л е р. Он шьет.

П о д к о л е с и н. Он шьет.

С у ф л е р. Фрак.

П о д к о л е с и н. Фрак. Фрак!

С т е п а н. Да, фраков у него много… Висят на вешалке…

С у ф л е р. Однако ведь сукно-то на нем будет, чай, похуже, чем на моем?

П о д к о л е с и н (суфлеру). Ничего не понял.

С у ф л е р. Однако ведь сукно-то на нем будет…

П о д к о л е с и н. Однако ведь сукно-то на нем будет?

С т е п а н. Говорит, будет. Пока только подкладка, а потом обошьет!

С у ф л е р (актеру). Тише, что вы болтаете! Однако ведь сукно-то на нем будет…

П о д к о л е с и н. Сказал уже!

С у ф л е р. Чай, похуже, чем на моем?

П о д к о л е с и н (крайне удивлен). Чай? Какой чай?!

С у ф л е р. Не ваше дело! Говорите! Чай, похуже, чем на моем!

П о д к о л е с и н (пожимая плечами). Скажи, Степа, чай у них похуже, чем у меня?

С т е п а н. Какой там чай, одни опивки!

С у ф л е р (в ужасе). Тшшшш!!! Да, это будет поприглядистей, что на вашем…

С т е п а н (тихо, суфлеру). Что ты там бормочешь? (Переставляет пальму к самой суфлерского будке и опирается на нее, прислушиваясь.)

С у ф л е р. Да, это будет по-при-гля-дистей.

С т е п а н. Да, это будет попернатистей…»

Тут даже Подколесин не выдерживает и хохочет Такая неразбериха царит до конца. После этого играть уже ничего нельзя было, и мы всегда ставили этот отрывок перед антрактом.

Когда «Женитьбы» устарели, я написал новую пародию — «Театральные экзамены». В Москву приезжает молодой актер и пытается поступить в театр. Его прослушивают художественные руководители различных театров. В Художественном театре — Владимир Иванович Немирович-Данченко. Необыкновенно похож был на него по гриму, по интонациям, по манере разговаривать и держать себя наш актер Яков Миронович Волков. Когда брат его, замечательный артист МХАТ Леонид Миронович Леонидов, смотрел эту сцену, он хохотал до слез — так похоже Волков цедил слова и почесывал бороду по-немировичевски.

И вот Поль (он играл этого застенчивого актера) читает начало стихотворения Некрасова.

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким-то испугом

Подъезжает к заветным дверям;

Записав свое имя и званье…

— Погодите, молодой человек, — прерывал его мнимый Немирович-Данченко. — Вот вы читаете: «парадный подъезд», а вошли ли вы в образ, чувствуете ли вы себя этим подъездом?

И Волков — Немирович-Данченко показывает, как надо читать Некрасова по-мхатовски. На словах «по торжественным дням» шел колокольный звон. «Подъезжает к заветным дверям» сопровождалось бубенчиками и выкриками ямщиков: «Но-но, любезные!»… Сконфуженный своим неумением, молодой актер уходит.

Занавес закрывается; Поль с чемоданом в руке идет через весь партер, жалуясь публике на неудачу, и возвращается на сцену. Он опять держит экзамен, но теперь читает так, как его учил Немирович-Данченко.

Мейерхольд (опять бесподобный грим) абсолютно не согласен с мхатовским пониманием Некрасова и манерой чтения его стихов! И он показывает, как надо читать по его системе. Поль читал «Вот парадный подъезд», стоя на голове! И все-таки Мейерхольд выгонял его.

Так актер обходит еще пять или шесть театров и, наконец, направляется в Малый театр и попадает к важному, бородатому швейцару в галунах… Но швейцар даже не пускает его в театр:

— Придете попозже. Его сиятельство, господин директор, изволит почивать…

Это был намек на Александра Ивановича Южина-Сумбатова, действительно князя и действительно очень сановитого и важного.

Александр Иванович позже, когда мы как-то под утро ехали на извозчике из артистического клуба (мы с ним жили по соседству), медленно и солидно, но с улыбкой сказал мне:

— Э-э-э… говорят, вы там у себя в театре что-то показываете… про меня… Будто ко мне это… э-э-э… трудно попасть?

— Ну, Александр Иванович, — начал я смущенно оправдываться, — там же…

— Да нет, что ж… Мне сказали, что очень весело и э-э-э остроумно… Только это неправда: ко мне очень легко попадают. Ну, до свиданья. Как-нибудь приду посмотрю, как вы меня там, как теперь говорят, продернули!

Он слез и дал извозчику полтинник. Этот полтинник всякий раз служил поводом для пререканий: я просил его позволить мне отдать извозчику весь рубль, когда доеду, но он никогда не соглашался!

Я встречался со всеми театральными богами того времени. Все мы, актеры помоложе и помельче, даже самые развязные из нас, в разговоре с ними подтягивались, невольно немножко смущались, сдерживались, не позволяли себе не дослушивать, перебивать, словом, разговаривали с ними с подчеркнутым уважением.

Александр Иванович Южин держался со всеми очень просто, а получалось очень важно, разговаривал с вами по-товарищески, а подавлял внушительностью, говорил он медленно, с оттяжкой, с паузами, а вы не смели вставить слово. Была в нем какая-то монументальность, особая значительность, но ни на йоту не наигранные: это была важность, а не важничание.

И очень любил он играть в преферанс. Бывало, придет после спектакля в «Кружок» и ищет партнеров, а мы прячемся от него: ведь все те качества, о которых я только что рассказал, хороши у актера, у директора, у режиссера, но ужасны у партнера в преферанс! С таким партнером не поспоришь, на него не покричишь, а без криков и споров что за преферанс! А в споре иногда и скажешь что-нибудь такое… неклассическое… А тут — не дай бог! И мы бегали от него!

Однажды приехали мы в «Кружок» ужинать, наш актер Иван Вольский, заместитель директора театра Корша Юрий Солонин и я. Только накрыли на стол, поставили закуску и соответствующий графинчик, вдруг видим: медленным шагом надвигается на нас Александр Иванович, а позади плетется Христофор.

Христофор! Это замечательная фигура! Таких уже давно не увидишь! Это Фирс 20-х годов, это дореволюционный клубный лакей. Нет, не предреволюционный, а еще дореформенный, крепостной лакей… Было ему за девяносто, Южина знал десятки лет и был ему предан, как французы говорят, до кончиков ногтей. От старости он согнулся, руки держал за спиной, ног не поднимал, а шаркал по полу, лицо у него было желтое-желтое и как будто гофрированное, нос пористый, картошкой, глазки маленькие, голубенькие, выцветшие, и ни одного зуба и ни одного волоса, но в клуб он приходил ежедневно в девять часов вечера и уходил в шесть утра! …И вот идут они прямо на наш стол, и чувствую я, что с агрессивными намерениями… Так и оказалось.

— Здравствуйте… Э-э-э-э… Пойдемте… Сыграем в преферанс…

Все мы, конечно, встали: здравствуйте, Александр Иванович. А я, несчастный, вытянулся, как гимназист перед учителем, и забормотал:

— Александр Иванович, мы только пришли… Только после спектакля… Только… Мы только…

— Ну и что ж, что только, и я после спектакля.

— Александр Иванович… Мы… вот видите… ужин…

— И прекрасно, за картами и поужинаете.

И я с подленькими, просительными интонациями:

— Александр Иванович, может быть, немножечко попозже? А?

— Зачем же откладывать? Э-э-э, Христофор, возьми туда ужин.

А Христофор рад стараться для своего барина!

— Пожалуйте, Алексей Григорьевич, там уже все готово.

И Александр Иванович стоит, пока я не выхожу из-за стола; тогда он жестом придворного указывает мне на дверь и сам идет-плывет…

Я пытаюсь задержаться, чтобы хоть доесть салат, но неумолимый Христофор, повторяя элегантный жест своего патрона, укоризненно шамкает:

— Пожалуйста, их сиятельство дожидается.

И я иду на заклание… Иду… За мной плетется Христофор, за Христофором официант с моим прибором, на котором топорщатся остатки салата… А за карточным столом уже смиренно изнывают два партнера первого улова…

Мы потихонечку посмеивались над южинской барственностью XIX века, но только посмеивались, а не насмехались, потому что в барственности этой не было ничего вас унижающего, потому что мы знали Южина — первоклассного актера, Южина — драматурга Сумбатова, Южина — принципиального директора театра.

Мы слышали, с какой большой любовью к молодежи Александр Иванович в день 25-летия МХАТ на банкете в «Кружке» поздравлял младшую поросль театра.

Мы любовались его умной и иронической манерой беседовать с иностранными дипломатами, которые бывали у нас в «Кружке» и пытались разговаривать слегка покровительственно с «die russische Schauspieler»[10]. Мы составляли его свиту, когда принимали почетнейших гостей: Анатолия Васильевича Луначарского, Семена Михайловича Буденного, Николая Александровича Семашко, Николая Ильича Подвойского, когда нас посещали европейские знаменитости — актеры, музыканты, режиссеры, писатели. И мы гордились знакомством, дружбой с этим большим актером и человеком.

Южин на наш спектакль не пришел, но многие и многие московские актеры приходили смотреть на свое начальство, изображенное в не очень дружеском шарже.

И чтобы закончить о «Джимми» — маленькая рецензия 1922 года, как ты понимаешь, читатель, не ругательная (стал бы я ее приводить!). А было! Ругали! В то время юмор не пользовался большим уважением и терзали нас за «легкомыслие», за «легкорепертуарие», за «развлекательность». Вот она:

«Провинциал, в прошлом нам неизвестный, вот уже второй год «Джимми» довольно прочно осел в Москве. В первые месяцы своего московского бытия он являл собой не очень определенный, но очень такой чистенький и вполне литературный театрик, с приятными претензиями. В первых шагах его чувствовалась робость — все-таки Москва!..

«Джимми» робко присматривался к Москве. Москва, не без скепсиса, присматривалась к «Джимми», и ничего — присмотрелись, привыкли друг к другу. Брак без страстной любви, но спокойный, не лишенный приятности и веселости. Короче — «Джимми» стал почти столичным театром: тщательность постановки, максимальное разнообразие репертуара, более обдуманная и дисциплинированная режиссура. Его несомненная заслуга — стремление к разнообразию репертуара.

Это — правильный путь.

Но не во всех жанрах «Джимми» равно приемлем. Так, лирика, к которой питает, по-видимому, пристрастие талантливый и энергичный руководитель «Джимми» А. Г. Алексеев, менее всего удается ему… Но «Джимми» зато часто подлинно остроумен — качество редкое и бесценное! Всяческие пародии и особенно «Салонный хор» «Джимми» — порою настоящие жемчужины настоящего юмора…

«Сплошной скандал» Алексеева остроумен и весел, трюки новы и неожиданны, сюжет незатаскан и остер»…[11]

Спасибо (через шестьдесят лет), товарищ Янт, за такую рецензию, но почему же при таком ультрахвалебном отзыве «Джимми» все-таки  п о ч т и  столичный театр?

Чтобы поспорить с этим «почти» — еще одно воспоминание одного из крупнейших знатоков и теоретиков советского театра, Павла Александровича Маркова:

«В Москве летом по вечерам некуда было деться, театры закрывались, и поэтому в «Эрмитаже» сосредоточилась летняя театральная жизнь. В помещении Зимнего театра обычно все лето играла какая-либо сильная драматическая труппа, укрепленная вдобавок гастролерами типа Степана Кузнецова и Павла Самойлова; в Зеркальном — неизменная оперетта, а на эстраде «Кривой Джимми» — театр миниатюр, соединявший традиции «Летучей мыши» и «Кривого зеркала»; вслед за «Летучей мышью» он вводил в репертуар короткие десятиминутные сценки, а в развитие «кривозеркального» искусства — не лишенные злой наблюдательности пародии, изображая «Женитьбу» в интерпретации режиссеров различных театральных направлений. Разнообразная программа «Кривого Джимми» перемежалась выступлениями любимого всеми конферансье А. Г. Алексеева, обладавшего совсем иной индивидуальностью, чем Н. Ф. Балиев. Не только внешностью Алексеев контрастировал Балиеву, но всей манерой ведения конферанса. В противоположность полноватому, с круглым хитроватым лицом, до конца использовавшему свои внешние данные Балиеву, обладавшему восточным темпераментом, самонадеянным лукавством и изрядной долей нахальства, Алексеев казался европеизированным, даже энглизированным. Одетый предельно элегантно, с неизменным моноклем, он обладал сдержанным, но безошибочным юмором, был подчеркнуто вежлив и корректен, что бесповоротно сражало его отважных оппонентов из числа зрителей. Алексеев не раздувал своих коротких реплик, он подавал их как бы вскользь и с тем же любезным и предупредительным видом переходил к следующему номеру.

В «Джимми» выступала целая группа талантливейших артистов, вошедших затем в первую труппу Театра сатиры»[12].

Затащил я как-то на наш спектакль и самого дорогого мне актера и человека, «царя русской сцены», как его называли, Владимира Николаевича Давыдова. Он в это время не то не сошелся с кем-то характерами, не то рассорился с Александринским театром и жил в Москве.

На углу Каретного ряда и Успенского переулка стоял тогда дом, который потом снесли, расширив сад «Эрмитаж». Вот в этом доме бывший петроградский опереточный комик Александр Дмитриевич Кошевский открыл литературно-артистическое кабаре «Нерыдай». Нередко туда приходил и Давыдов, и его старались залучить на сцену. Он иногда добродушно соглашался и, кряхтя, вскарабкивался на эстрадку… И все забывалось — кабаре, столики, вино… Даже нэпманы, защищенные от всяких сантиментов высоким курсом червонца, затихали… Самые заскорузлые мещане чувствовали, что этот старик — старик волшебный…

Излюбленных вещей для концертных выступлений у Владимира Николаевича было немного. Читал он «Море» Петра Вейнберга — читал тихо, без той напевности, которой теперь так часто злоупотребляют в концертах и на радио.

Развернулось предо мною

Бесконечной пеленою

Старый друг мой — море… —

тихо пришепетывал Дед… и море разворачивалось…

Иногда пел он старинные песни и романсы: «Корсетка моя, голубая строчка». Это, конечно, не было пением, но это не было и декламацией. Вспомните, как Лев Толстой в «Войне и мире» рассказывает про пение дядюшки:

«Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах… что отдельного напева не бывает, а что напев — так только, для складу. От этого-то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош».

Замените «дядюшку» «дедушкой» — и вы поймете, как пел Давыдов.

Он говорил в своем «Рассказе о прошлом»:

«Многие артисты чувствуют себя на эстраде очень неприятно. Савина, например, говорила, что когда она выходит в концертах на эстраду, то чувствует себя будто в аду на сковородке! Я же на эстраде всегда был своим человеком, и присутствие публики в открытую, на носу, кругом и около, смотрящей прямо в рот, меня нисколько не смущало».

И как легко, умно и тонко он баловался в каком-то фривольном стишке, который читал для «окончательного биса», чтобы его отпустили со сцены!

Первый куплет — девушка спит в лесу на траве, и трава над ней колышется. «Люди добрые, скажите, что это такое?» — спрашивал Давыдов у зрителей, и на лице у него было наивнейшее удивление. Казалось бы, чему бы тут удивляться? Но этот артист, очевидно, наивный человек, он удивлен…

Второй куплет — на реке лодка. Тоже колышется. В лодке спит парень. И опять Давыдов удивлен, но удивление его на словах: «Люди добрые, скажите, что это такое?» — уже лукавое, теперь спрашивает не наивный старик, а хитрый: он предвкушает нечто пикантное, и это пикантное не заставляет себя долго ждать; в третьем куплете лодка уже пуста, а расстояние между действующими лицами, парнем и девушкой, сокращается до минимума, и опять колышется трава над ними, и теперь «Люди добрые, скажите, что это такое?» звучит заговорщицки: мы, мол, знаем, «что это такое»!

Ах, этот переход от наивности к лукавству и от лукавства к чисто французской piquanterie, эта детская радостность по поводу ай-ай какого неприличного конца! Сколько в этом было мастерства, вкуса, щедрой растраты огромного таланта, которого хватало и на большое и на малое!

В ответ на аплодисменты Дед разводил руками и якобы смущенно улыбался: а что, мол, еще можно читать в кабаре после двенадцати часов ночи!

Но если Дед умел рассмешить и юного студента, и профессионального критика, и сумрачного биржевика, то и сам он любил смеяться. На наших «Театральных экзаменах» он хохотал до слез, до всхлипа.

После этой пьесы стою я на сцене перед занавесом и разговариваю с кем-то в зале. Вдруг в ложе поднимается Кошевский и говорит:

— Товарищи! Среди нас находится замечательный русский артист Владимир Николаевич Давыдов…

Продолжать ему не дали — весь зал дружно зааплодировал.

«Ах, ты, думаю, хлеб у меня отбиваешь? (По традиции, еще балиевской, приветствовать видных людей, сидящих в зале, — прерогатива конферансье.) Ну погоди!»

А Кошевский не унимается, кричит:

— Товарищи, когда приветствуют Давыдова, надо встать.

Зал встает и аплодирует. И я, конечно. Когда аплодисменты окончились, я обратился к зрителям:

— А знаете, кто это с вами разговаривал? Это тоже известный артист, Александр Дмитриевич Кошевский, прошу и его приветствовать.

Зал зааплодировал. А я сошел со сцены и сел в партер. Когда зал затих, я вскочил на сцену и спросил Кошевского:

— Александр Дмитриевич, вы знаете, почему я сел?

— Нет, не знаю.

— Чтобы вы не подумали, что я приветствовал вас стоя!

Потом за ужином Дед все не мог успокоиться и посмеивался над Кошевским:

— Вот видите, Алеша меня чествовал стоя, а вас — сидя!

И весь колыхался, смеясь, как ребенок, беззубым ртом.

И последнее нежное воспоминание о Владимире Николаевиче, о Деде.

Осень 1924 года. Давыдову уже семьдесят пятый год. Но он злится, когда какое-нибудь уважение или снисхождение ему оказывают за стариковство. (Ах, как я понимаю его теперь, когда мне девяносто седьмой…) Не дай бог предложить ему отдохнуть после обеда или спросить, сможет ли он куда-нибудь дойти пешком, не устал ли… «Сам отдыхай, сам поезжай, сам ты устал», — зло ворчал Дед в таких случаях.

Обедали мы как-то у меня: Дед, Юрий Михайлович Юрьев, Мориц Миронович Шлуглейт, еще два-три человека — все любители вкусно поесть. И вот Дед поел, выпил свои две рюмочки вина и — всем видно — устал. Но предложить ему прилечь не смею — ругаться будет. А все-таки, видим, Дед дремлет. За столом хорошие знакомые и мои и Деда, все его повадки знаем и поэтому продолжаем разговор как ни в чем не бывало, только немного понизив голос. А Дед уже спит… Посапывает… Губа отвисла… Продремал он так минут пятнадцать-двадцать и проснулся. Но не дрогнул, глаз не открывает, губы не подбирает: сидит, как сидел, и слушает, о чем речь. А когда разобрал, плавно, равнодушно, спокойно, в тон вступил в разговор, как будто все время слушал. И обед благополучно продолжался. Но если бы кто-нибудь по неопытности заикнулся о том, что он спал, — конечно! Дед обозлился бы, и обед был бы испорчен…

Это одна из последних наших встреч; скоро я уехал в Ленинград, а в 1925 году Деда не стало…

И хоть бы были какие-нибудь записи, кинопленки! Но их нет. Только и остались наши стариковские воспоминания…

ГЛАВА 13

ОТ «ХУЛИГАНА» ДО «ЛЮДОВИКА»

Зимой 1924 года задумали мы поставить политическое обозрение, возродить этот, как говорится, незаслуженно забытый жанр. Собралась группа писателей, знающих театр и обладающих хорошим юмором, во главе с Верой Михайловной Инбер, Виктором Яковлевичем Типотом, Юрием Борисовичем Данцигером, и скоро гвоздь сезона был готов: родилось обозрение «Смешанное общество».

Главной была валютная сценка. Доллар, фунт, франк и другие банкноты (конечно, актеры в соответствующих костюмах) вели спор — каждый претендовал на главенствующую роль. А надо сказать, что как раз в эти дни государственным банком впервые была выпущена советская серебряная и медная разменная монета. И вот в разгар спора «маститых» валют на сцену под русскую народную музыку выбегал советский гривенник — паренек в крестьянском платье. Встречали его громом аплодисментов, а когда, спев свои куплеты, гривенник уезжал верхом на долларе, его провожали настоящей овацией.

Спектакль этот имел большой успех и у зрителей и в организациях, ведавших делами искусства. И возникла идея — переключить наш театр только на политические обозрения и назвать его Театром сатиры.

После долгих размышлений я отказался руководить таким театром: меня пугало само название. Мне казалось, что если театр будет ставить спектакли только на высокие сатирические темы, он через некоторое время увянет, как это случалось уже неоднократно: с Теревсатом (Театром революционной сатиры), с Театром Дома печати, с «Синей блузой». И я ушел из театра. Может быть, сделал ошибку, так по крайней мере казалось (и мне самому) по первопутку. В Театре сатиры обозрения шли одно за другим. Конечно, темы и сюжеты были, за малыми исключениями, б ы т о в ы м и, все обозрения были чудесно написаны Н. Эрдманом, М. Вольпиным, В. Ардовым, Л. Никулиным и другими и великолепно поставлены мастером своего дела Давидом Григорьевичем Гутманом. Но это не были те большие полотна, памфлеты большого звучания, которые, как мне казалось, могли оправдать название «Театр сатиры». Но и малая сатирическая тема вскоре стала истончаться и хиреть, и театр, как я и предвидел, становился просто театром комедии.

Все же когда летом 1927 года директор Театра сатиры Г. К. Холмский предложил мне вернуться, вновь стать художественным руководителем, я принял предложение. Оказалось, что, как принято с важностью выражаться, в портфеле театра… ничего нет. Значит, надо сразу искать репертуар.

«Искать» — выражение, подходящее для любого театра, но не для сатирического: ведь найти можно только уже существующее, а в сатирическом, злободневном театре «найти» — значит повториться, остановиться, застрять. А Маяковский — «Клоп», «Баня», «Мистерия-буфф»? — спросите вы. Так Маяковский — весь сегодняшний!

Обратился я к писателям-сатирикам, ни у кого ничего нового нет и не намечается; а я давно задумал пьесу-обозрение об околохулиганах, то есть фактически обо всех нас, ибо у каждого есть случаи нарушения правил приличия и норм общественного поведения. Это поступки еще не хулиганские, но уже не общественно-добропорядочные.

Направился я к своему тогда еще молодому другу Виктору Ефимовичу Ардову, сатирическое дарование которого очень ценил и ценю поныне; пьесы его уже шли в этом театре. Ему план мой понравился, и написали мы с ним обозрение под хлестким названием: «А не хулиган ли вы, гражданин?»

Название это доставляло много радостных минут нашим театральным администраторам. Когда звонили в театр и спрашивали: «Что у вас сегодня идет?» — они отвечали: «А не хулиган ли вы, гражданин?» И неизменно следовала бурная реакция:

— Я вас спрашиваю, что идет, а вы ругаетесь! Черт знает что! Кто это говорит? Я жаловаться буду!

На что администратор отвечал спокойно, со вкусом:

— «А не хулиган ли вы, гражданин?»

— Вы опять!!

— Подождите! «А не хулиган ли…». Да подождите! Это название пьесы, которая сегодня идет у нас в театре! Прикажете оставить вам билеты?

И тут следовало растерянное лепетание:

— Да, простите… Нет, простите… Конечно, оставьте… Так говорите: «А не хулиган ли вы, гражданин?» Ха-ха-ха!

Пьесу мы поставили так.

Пролог. Кабинет по изучению преступности. Ученый со своими ассистентами изучает причины развития хулиганства. Мы застаем его в момент, когда он обследует матерого хулигана, которого ребята кличут Колька Хрясь.

Играл его Михаил Казаринов, человек крупный, а профессора — маленький Федор Курихин.

При осмотре Курихин приставлял к этому Кольке лесенку и лез наверх, чтобы измерить бицепсы, череп, все внешние данные. Но когда расспросы и обмеры надоедали хулигану, он заявлял:

— Чего вы ко мне привязались? «Хулиган», «хулиган»… Говорю вам, что все хулиганы, только что случайно в этой вашей знаменитой сто семьдесят шестой статье мои поступки зарегистрированы, а ваши (в зал), на ваше счастье, нет…

И он заканчивал пролог словами:

— Да что там долго разговаривать: пойдем в город, я вам таких околохулиганов среди ваших «приличных» покажу — закачаетесь!

И начинается обозрение различнейших уголков жизни.

Это было в 1927 году. С тех пор прошло более пятидесяти лет, но, к стыду нашему, это обозрение почти целиком и сейчас было бы злободневным. Борьба с хулиганством в последнее время очень усилилась, и результаты уже начинают чувствоваться, но околохулиганство — невежливость, грубоватость, даже хамоватость, взаимонеуважение и тому подобное — все это еще цветет пышным цветом… Так что, я думаю, можно себе позволить вспомнить некоторые сцены из этого весьма давнего спектакля.

Собрание. Во время обсуждения серьезнейшего вопроса легкомысленный член собрания, Околохулиган, начинает потихоньку рассказывать соседу анекдот: «У одного больного была массажистка…»

Двое наклоняются к нему.

П р е д с е д а т е л ь. Вы мешаете работать.

О к о л о х у л и г а н. Простите. (Продолжает.) Однажды жена этого…

Еще двое подходят и слушают.

Он, понимаешь, не смутился…

П р е д с е д а т е л ь. Что там у вас? (Подходит.)

О к о л о х у л и г а н (уже беззастенчиво, громко). А массажистка ка-ак начала массировать…

Общий хохот. Заседание срывается».

Перед следующей сценой между профессором и Хрясем шел такой разговор.

«П р о ф е с с о р. Да, вчуже и то за людей стыдно становится.

Х у л и г а н. Ну, что вчуже, так это вы хватили! Тоже небось когда-нибудь что-нибудь да хамнули…

П р о ф е с с о р. Как вы смеете! Я? Да никогда в жизни… С молоком матери я всосал уважение к окружающим меня, принцип…

Х у л и г а н. Пошла писать губерния… Неужели такой уж вы святой? Никогда никому по морде не дали?

П р о ф е с с о р. Вы с ума сошли.

Х у л и г а н. Не обжулили никого?

П р о ф е с с о р. Как вы смеете?!

Х у л и г а н. Ну, может, какую мелкую пакость сделали в университете, когда лекции читали? Или в библиотеке, например, а?

П р о ф е с с о р (смущенно). В библиотеке? Гм…».

Тут открывается занавес, профессор и Хрясь остаются на авансцене у кулисы.

Читальный зал. У столов сидят работающие с книгами. Входит профессор — совершенный двойник стоящего на авансцене профессора (его появление обыкновенно вызывало аплодисменты). Он берет у библиотекарши большую книгу, садится к столу и начинает делать выписки, но поминутно смотрит на часы, нервничает: уже поздно. Затем он боязливо озирается и украдкой, торопливо вырывает страницу, прячет ее, быстро сдает книгу и уходит… Занавес закрывается.

«П р о ф е с с о р (сконфуженно). Мда-а!»

Затем шел альбом «История хулиганства». Написал ее Юрий Борисович Данцигер.

«П р о ф е с с о р (на просцениуме). Вот, милый Хрясь, сейчас покажу вам книжечку, изданную уголовным розыском: «История хулиганства в наши дни, в средние века, во времена мифологические и доисторические».

И зритель видит раскрытую огромную книгу в полтора человеческих роста. Профессор показывает ряд картинок. Все картинки с вырезами, в которые актеры вставляют головы и говорят или поют. Тут и французские хулиганы на королевской службе — мушкетеры, и древнегреческие хулиганы, Фрина, раздевшаяся догола в суде, и русские охотнорядцы, и опричники Ивана Грозного, и Ксантиппа, избивающая своего мужа Сократа, и первый в мире хам — Хам, и второй хулиган, его папаша-пьяница Ной, и, наконец, родоначальник слова «хулиганство» — ирландский майор XVIII века О’Хуллигэн, который терроризировал окружающих своими действиями.

После окончания спектакля зрителей провожала стоявшая у лестницы огромная, вырезанная из фанеры фигура Хряся с надписью «А не . . . . . . . . .?», что вызывало последний смех, последнюю улыбку.

Была у нас в этом сезоне еще одна, опять-таки бытовая, сатирическая пьеса. Написали ее Михаил Пустынин, Александр Архангельский и… я, опять я! И еще буду я! Не подумайте, дорогой читатель, что я примазываюсь к авторам, нет! Во всех этих случаях я придумывал тему, более или менее разрабатывал сюжет и потом уже приглашал — нет, это слишком торжественное выражение, — просто звонил своим очень хорошим приятелям или знакомым, скажем, Архангельскому:

— Александр Григорьевич, пишу обозрение, нужна ваша помощь! Заходите!

Потом так же Пустынину, и «коллегия» готова!

Называлась эта пьеса «Конкурс на лучшую семью». Но театр наш сатирический, поэтому пьесу правильнее было бы назвать «Конкурс на худшую семью». При таких авторах-сатириках, как Архангельский и Пустынин, не мудрено, что пьеса получилась смешная и, главное, злая. После этого «Конкурса» я задумал и даже написал частично сатирическую комедию, весьма злободневную. К открытию следующего сезона она могла бы пойти. А дальше? Опять ловить и уговаривать авторов, опять хватать и ставить то, что приносят, если оно хоть немножко подходит?

Разговорился я об этом с нашим заведующим музыкальной частью Исааком Осиповичем Дунаевским, и оказалось, что его одолевают те же сомнения. Рассказал он мне, что в содружестве с поэтом Николаем Альфредовичем Адуевым и актером Сергеем Ивановичем Антимоновым пишет оперетту, что этот жанр его очень интересует. Там еще непочатый край работы, где можно и нужно строить новое.

Рассказал он мне сюжет своей оперетты «Женихи», а я, в свою очередь, рассказал ему про задуманную мною комедию. Через несколько дней меня пригласили в Театр оперетты для переговоров. Оказалось, что Дуня на другой же день после нашего разговора посоветовал руководству познакомиться с моими планами. А когда я прочитал в театре то, что уже было мною написано, и рассказал о том, что будет дальше, директор Абрам Александрович Юрьев и первый актер и «делатель погоды» в Театре оперетты Григорий Маркович Ярон тут же предложили мне немного переработать пьесу в стиле оперетты и дальше вести ее как музыкальное произведение. Через несколько дней мы подписали два договора: авторский и режиссерский.

Я порвал с Театром сатиры, и начались новые страницы моей жизни — опереточные. Вот чего я уж никак не предполагал! Сколько самых разнообразных страниц, ласковых и грозных, чудесных и трагических, я перелистал в книге своей жизни, а опереточные переживания были мне внове.

Первый раз в жизни оперетту я увидал или услыхал вот при каких обстоятельствах. Мне было шестнадцать лет, когда меня выгнали из седьмого класса гимназии, и поэтому сразу отпали всякие запрещения: появление на улице после десяти часов вечера запрещалось, ранец носить в руках, а не за плечами запрещалось, курить, конечно, запрещалось, носить волосы не «под нулевой номер» запрещалось… и так далее и тому подобное.

Разрешалось ходить в театр, но… только по особому ходатайству, и только при хороших отметках за поведение, и только в сопровождении родителей или замещающих их, и только на благонамеренные пьесы… Об оперетте и речи не могло быть! Неосторожный поклонник этого жанра при поимке получал не менее пяти суток карцера. Ну, конечно, как только у меня появился рубль, я позаимствовал у отца воротничок и пиджак, а отец был на голову выше и гораздо шире меня, и этаким прототипом Чарли Чаплина отправился в оперетту.

Впечатление от первого посещения оперетты на много лет поселило во мне презрительное отношение к этому виду искусства.

Вы помните, может быть, пьесу Метерлинка «Монна Ванна» о флорентийском полководце, пронесшем через всю жизнь целомудренную любовь к Монне Ванне? В пьесе есть сцена, где героиня появляется в шатре завоевателя, не имея на себе ничего, кроме плаща. Так вот, предприимчивые опереточных дел мастера сварганили из «Монны Ванны» оперетку. Вся метерлинковская поэзия, лирика, героика, идея патриотизма — все исчезло: ловкачи-либреттисты оставили только голый сюжет и… голую Монну Ванну.

Так как музыка была весьма посредственная и действие развивалось вяло, по залу медленно, но верно разливалась скука. Но вот Монна Ванна вошла в шатер Принцевалле, с головы до ног закутанная в плащ, и бинокли опереточных завсегдатаев, престарелых рамоли и отставных сердцеедов впились в нее: а вдруг в самом деле покажут?.. И надежды оправдались. На вопрос, соблюла ли она условия, Монна Ванна — артистка Панская — распахнула плащ… а под плащом — ничего… Она была в трико…

Это длилось одну секунду, и старички, рамоли, сердцееды, снобы — все ахнули, дернулись вперед, щелкнули вставными челюстями, но… видение промелькнуло и исчезло, Панская закуталась… Тогда господа завсегдатаи стали вызывать Панскую в надежде, что вдруг она нечаянно (или нарочно!) распахнет плащ. Но она и так уже «переборщила»: ведь у Метерлинка Монна Ванна ни на секунду не показывалась зрителям обнаженной.

Вот и сбегал я в оперетту… Отец водил нас на Островского, Гоголя, Шекспира, мы увлекались Дальским, Савиной, Шаляпиным, а тут… И мне, шестнадцатилетнему мальчишке, стало обидно за театр, за женщину, за Метерлинка и за истраченный рубль.

Позже я увидел и услышал опереточные спектакли, где очаровательная музыка органически сливалась с комическим и лирическим сюжетом и действием.

И все-таки всегда, в самой лучшей оперетте, у самых блестящих артистов, меня отталкивали упрощенность, схематичность переживаний, слезливость вместо лирики, комикование вместо юмора, и все «впрямую»: вот, смотрите, как я веселюсь, как острю! А теперь я страдаю! А мы вот какие: я влюбчивый, а он дурак!

Всегда ли были виноваты артисты в этой нарочитости и упрощенности? Ведь если музыкальная драматургия в опереттах тех времен почти всегда доброкачественна, даже просто хороша, то драматургия комедийная почти всегда слаба или просто недоброкачественна, примитивна, штампованна. И как такую «Ярмарку невест» или «Баядерку» ни приспосабливай, как ни перелицовывай, «из ничего не выйдет ничего», как сказал король Лир!

Должен оговориться: это относится главным образом к так называемому венскому жанру. Так как почти все венские оперетты скроены по одному образцу, то и играть их привыкли по одному шаблону: в первом акте объявляется, кто кого любит и кто этой любви препятствует, второй акт заканчивается расширенным музыкальным финалом, в котором «злые силы» побеждают и герой и героиня расстаются «навсегда», то есть на весь антракт, ибо в третьем акте они женятся, в чем, впрочем, хитрый зритель и не сомневается с первых тактов увертюры перед первым актом.

А уж идея! Самая популярная и подлинно прекрасная по музыке венская оперетта «Сильва» заканчивается торжеством Гименея только потому, что мать героя, к общему удовольствию, оказывается бывшей дамой легкого поведения! О радость! Сословные перегородки рушатся, а невеста — шансонетка — и мать — бывшая шансонетка — падают друг другу в объятия!

И это — канон. Конечно, допускающий варианты. Где уж тут актеру, даже самому умному, творить, искать, входить в образ?! Как тут победить всепобеждающий венский штамп?!

Русских оперетт не было (две-три музыкальные мозаики в счет не идут), и «венщина» сменялась классикой. В классической оперетте сюжет всегда ироничен, сатиричен, это почти всегда не бытовая комедия, а гротеск. Поэтому опереточная классика прелестна в музыке и «нарочна» в комедии. Существует такое выражение, идущее от классической музыкальной комедии: «опереточный генерал». Это выражение вовсе не осуждает оперетту за то, что она показывает ненастоящих генералов, нет: так и должно быть! Оперетта высмеивала современных ей политических деятелей эзоповским языком, поэтому все персонажи в ней нарочитые, не всамделишные, все они пародийные; вот почему и генерал опереточный был вненациональным и мундир у него был нарочито-пестрый, а зритель должен был понять, кто же скрывается под этим напыщенным, неумным, хвастливым «нарочным» генералом. Почти вся классическая оперетта была умной издевкой над глупостью человеческой, над чванством, над «генеральничаньем».

Как же обстояло дело в Московском театре оперетты, с которым мне предстояло шагать рядом и в ногу? И на московской опереточной сцене, когда шла классическая оперетта-комедия, артисты, поневоле ходульные в венской мелодраме, сбрасывали с себя штампы и весело, непринужденно и, главное, умно и хитро играли и пели комедию, сатирическую комедию с веселой, порой волнующей, порой озорной музыкой. Труппа была блестящая. К. Новикова, Д. Сокольская, З. Светланова, Н. Бравин могли бы завтра же петь Кармен, Татьяну, Тоску, Онегина и Тонио или играть в драматическом театре. А актрисы, одинаково яркие во всех амплуа, — Татьяна Бах и Регина Лазарева!

А представители юмористического цеха Володин и Ярон! Теперь, много лет спустя, попробую спокойно, беспристрастно разобраться, проанализировать, кто же они, столь одинаковые и столь непохожие?

И тут я вспоминаю французских и немецких комиков-буфф цирка, варьете, мюзик-холла, эстрады и иногда оперетты, их темы, способ воздействия на зрителей. Чем они смешили?

О, французские артисты этих жанров всегда остроумны и чаще всего… неприличны, юмор у них сексуальный, беззастенчиво-постельный! А у немецких юмор в большинстве случаев тоже неприличный, но примитивно неприличный, желудочно-седалищный…

Ни Ярон, ни Володин этим «оружием» не пользовались даже в самые мещанские времена оперетты. Их юмор, их отсебятины могли быть иногда неостроумными, невзыскательными, но они никогда не оскорбляли, не унижали достоинства артиста и зрителя…

Вот на сцене ярчайший представитель вымирающего амплуа комик-буфф — Григорий Маркович Ярон. Если другие актеры, очень талантливые или просто талантливые, могут играть и комиков, и простаков, и резонеров, то Ярон — только комик, потому что он был вообще смешным человеком. Смешным на сцене, смешным в жизни, смешным, когда говорил, и смешным, когда слушал; у него был смешной рост, смешной голос и смешные, веселые ноги! Но природные комические данные есть у многих актеров; и у домашних остряков и у дилетантов, а о Яроне можно было бы сказать, что он — профессионал смеха, он математик смеха, он… химик смеха. Ему были известны дозы, смеси, рецепты, вызывающие смех, улыбку или хохот, а если он ошибался, если смеха не было, он настойчиво, из спектакля в спектакль, менял пропорции, интонации, заменял слова, переставлял их, пока от перемены мест не изменялась сумма, то есть пока равнодушие в зале не взрывалось хохотом!

А вот Владимир Сергеевич Володин, тоже опереточный комик-буфф, а другой!

Если Ярон точно знал химию смеха, то Володин не разбирался ни в химии, ни в смехе! Он не искал смеха, не предлагал вам его: если самому на репетициях было забавно и смешно, то и вам на спектакле было смешно и уютно!

Оружием Ярона был смех, переходящий в хохот, оружием Володина — улыбка, переходящая в смех. Юмор Ярона был, так сказать, вненациональным, он в равной мере будоражил зрителя в венской, во французской и в советской оперетте, заставляя вас корчиться от смеха, подталкивать локтем незнакомого соседа, а юмор Володина — это русский юмор, тоже иногда взрывчато-смешной, но по большей части добродушно-улыбчатый, полный непосредственности, он был сродни именно русскому зрителю, все грани его юмора особенно ярко сверкали в советской комедии!

А вот в венской оперетте, во фрачных ролях, рядом с элегантным Яроном он был немножко неуклюжим, парвеню, чужим среди великосветских снобов. Режиссерские объяснения и толкования он выслушивал, но… не впитывал их, замысел автора, его ремарки (а частенько и текст) не были обязательными для этого неорганизованного таланта, все это заменялось интуицией: как он чувствовал, так и играл!

Вот идет репетиция оперетты «Взаимная любовь». Молодая пара поет любовный дуэт. Старый колхозник Егудкин неодобрительно относится к этой любви и садится поодаль на скамейку, мол, ни смотреть, ни слушать не хочу… Но вдруг он вскакивает и бежит в другой конец сцены, отмахиваясь обеими руками, очевидно, от пчел… Влюбленные продолжают петь, но смотрят уже не друг на друга и не на дирижера, а на Егудкина… А на него, очевидно, напал уже весь улей, и он вовсю воюет с ним!.. Репетиция останавливается…

Я (очень укоризненно). Владимир Сергеевич, нельзя же…

Е г у д к и н (не Володин — он весь в образе). Тш-шш-шш-шш!

И он лицом, всей фигурой так искренне просит извинения, что я замолкаю, а он на цыпочках идет на свою скамейку…

Все дальнейшие репетиции шли без помех. Но, увы! На премьере бой с пчелами был сыгран! Мастерски! Зал хохотал, и любовный дуэт пропал! Потом, когда молодые певцы напали на него, Володин клялся и божился, что сам не знает, как это у него получилось: он внезапно почувствовал (интуиция!), что Егудкин в этом месте не может сидеть безучастно, а в роли ничего нет! Ни слова! И он с очень наивным лицом и еще более наивным тоном бормотал:

— А пчелы спасли положение…

На следующих спектаклях я вынужден был отодвинуть дуэт на полторы минуты — для пчел; все равно все, кто находился на сцене, и наиболее любопытные оркестранты в этом месте поворачивались, смотрели на согбенную, удрученную фигуру Егудкина и смеялись. Так пусть — решили мы с певцами — уж лучше отвоюет, тогда споем!

Вот как по-разному обслуживали эти комики публику смехом! Но не только мастера, но и молодые артисты этого театра любили именно это искусство, любили оперетту, и потому, талантливые или просто способные, они были ценны именно в этом театре.

Но время шло, а театр стоял на одном месте… Уже в Камерном очень интересно и, конечно, без малейшего привкуса эротики или пошлости поставили лекоковскую «Жирофле-Жирофля» с прекрасным текстом Арго и Адуева: уже в ТРАМе[13] молодежь в униформе, а то и просто в трусах задорно и непринужденно разыгрывала не то оперетты, не то водевили из своей жизни, а театры оперетты с целомудренным упорством играли все так же и все те же нецеломудренные немецкие фарсы в кустарных переводах. Ни прекрасная музыка, ни первоклассные певцы и певицы, ни талантливые комики — ничто не могло освежить атмосферы застоявшейся пошлости.

Но то, что было терпимо в частном театрике, немыслимым стало после того, как в 1927 году Московский театр оперетты стал государственным театром!

И мне как-то странно было, что я написал пьесу для этого театра, что буду ее там ставить. Многое мы по-разному понимали, на многое смотрели по-иному, различные были у нас традиции и различное понимание юмора… Поймем ли мы друг друга? Ведь персонажи моей комедии «Людовик …надцатый» — наши сегодняшние, умные и глупые, симпатичные и отвратительные, но просто люди, а не герои во фраках и не опереточные генералы… Столкуемся ли мы?

Но «кто не рискует, не выигрывает», и я рискнул. Ведь хотя навыки, обычаи, привычный успех и многое другое тянуло театр назад, жизнь толкала его вперед. Все понимали, что хочешь не хочешь, а надо и оперетте начать создавать свой, советский репертуар и свой советский стиль игры. Но и пьес не было, и актеры побаивались нового…

И вдруг, на удивление публике, критике и самим актерам, Новикова, Ярон, Днепров, Володин, Елисаветский, Торский сыграли пьесу. Не либретто, не текст к музыке, а настоящую комедию, да еще сатирическую комедию! На сцене вместо князя — маркер, вместо графа — извозчик, вместо шантанной дивы — трактирщица, а в зрительном зале вместо нэпманов (их эта перемена шокировала!) — новая публика: советская интеллигенция, советская молодежь и впервые доброжелательно улыбающаяся в Театре оперетты советская критика. Приблизительно такие разговоры шли вокруг премьеры 1927 года, комедии «Женихи» Адуева и Антимонова с музыкой Дунаевского.

А я в это время уже заканчивал своего «Людовика …надцатого», и когда возник вопрос о композиторе, я предложил пригласить Дунаевского или Блантера. Но Ярон, этот маленький, но властный Ярон, почуяв, что я, впервые соприкоснувшись с опереттой, ступал на эту зыбкую почву осторожно, даже робко, быстро захватил бразды правления и там, где я не протестовал, распоряжался вовсю. И он настоял на том, чтобы музыку сочинил Юрий Сергеевич Сахновский.

Мне приходилось в концертах слушать серьезные романсы этого композитора, ученика Сергея Ивановича Танеева, написанные в классическом стиле. Так, однажды я слушал в исполнении Шаляпина прекрасный романс Сахновского «Ходит смерть вокруг меня» на слова Свободина. И я согласился.

Пригласили мы Юрия Сергеевича, я прочитал пьесу, и ему показалось, что в ней есть над чем поработать, особенно потому, что первый и третий акты происходят в России и в наши дни, а средний — во Франции при Людовике …надцатом; значит, можно сочинять музыку и русскую и старофранцузскую.

Как я упомянул выше, начал я писать «Людовика» как комедию и только по предложению театра стал ее насыщать музыкальными номерами. Эту работу я проделывал уже в сотрудничестве с Сахновским. Очень интересная и очень трудная была работа. Всю свою театральную жизнь я ставил и писал пьесы с музыкой и видел и ощущал, как работают композиторы, но это были всегда люди моего поколения или моложе и моего жанра — творцы легкой музыки: М. Блантер, Ю. Милютин, С. и Д. Покрассы, Ю. Губарев, М. Красев, В. Кручинин, И. Дунаевский; а с таким маститым композитором я встретился в работе в первый раз. Маститым он был в полном смысле слова: большого роста, массивный, он, хотя и не очень старый, вел себя по-стариковски: почти нигде не бывал, ходил по квартире весь день в шлепанцах и старой разлетайке поверх ночного белья. И постоянно брюзжал. Все ему не нравилось. Все было не по нему…

Представляете себе, каким он должен был быть чудесным партнером по созданию веселой оперетты?! И все-таки очень интересно было с ним работать, встречаться, беседовать… Придешь, бывало, к нему домой с новым номером. Прочитаешь стихи, а он брюзжит:

— Нет, не то…

— А что — то? Может быть, так?

— Нет, не так…

— А как?

— Не знаю, но это никуда не годится.

И начинался разнос… Первое время я обижался и огорчался: хорошо, ты маститый, толстый, важный, старше меня, но и я ведь уже не мальчик — сорок лет и как-никак художественный руководитель…

Но скоро я разгадал тайну этого тяжелого, казалось бы, характера. Произошло это случайно. Принес я ему новый номер — «Трио домработниц». Старая кухарка рассказывает молодым горничным, как жилось прислуге до революции. По форме это должно было выглядеть так: старуха поет четверостишие, пытаясь хвалить прежнюю жизнь, но сбивается на жалобы; молодые девушки высмеивают ее «хвалу» в двух строчках, и затем вывод, резюме в одной строчке, которую поют все трое.

Позвонил я Юрию Сергеевичу.

— Что? Опять написали? Ну приходите вечером, часов в девять…

Прихожу. Он бродит по квартире: небритый, нечесаный. Шлепанцы шлепают, разлетайка разлетается — типичная хандра. Где уж тут юмором заниматься… И действительно, не успел я дочитать второй куплет, как Сахновский прервал меня:

— Нет… не то…

И пошел старый разговор:

— Не то? А что — то? Может, так? Нет? Так как?

Я чувствую, что начинаю закипать. А он бубнит:

— Семь строк… Ха… Это же нелепость… Где вы видели такую куплетную форму?

— Ну выбросьте последнюю строчку…

— Да что там «строчку»… И шесть плохо… Ведь частушечная форма у вас… Значит, четыре строки и две — повторяются.

— Ну и выбросьте еще две… — говорю спокойно, но чувствую, вот-вот взорвусь…

И вдруг — звонок. Входят приятели Юрия Сергеевича — театральный художник и оркестровщик. Работа, конечно, побоку, и я собираюсь уходить.

— Куда вы, — удерживает Сахновский, — разве нельзя посидеть так просто, без работы? Выпьем, закусим.

После того как мы выпили и закусили, Юрий Сергеевич подошел к роялю, взял листок с моими стихами и стал что-то подбирать. Потом, уже улыбаясь, сказал:

— А знаете, это хорошо, шесть строк… Вот здесь слегка изменим слова, может быть, одно-два слова повторю… Да, шесть строк — это хорошо, но семь — это абсурд! Седьмую долой!

Я отмалчиваюсь (рад, что две строчки амнистированы!) и на сей раз окончательно ухожу, хотя гости — люди неординарные и разговор что ни час становится интереснее и оживленнее, но уже три часа ночи. А в шесть утра звонит телефон. Просыпаюсь…

— Алексей Григорьевич? Знаете, седьмая строчка у вас — просто замечательная вещь! Я там придумал…

И он долго не давал мне спать, объясняя прелесть семи строчной музыкальной формы…

И я понял: этому талантливому, но уставшему серьезному музыканту скучно было возиться с моей опереттой, и только в веселом «послетрапезном» настроении он мог творить веселую музыку! С тех пор я приносил ему стихи только после обеда или ужина, и тогда работа была увлекательной и продуктивной, все указания его были остроумны, все требования исполнимы!

К тому времени, когда театр выпустил оперетту «Женихи», у нас с Юрием Сергеевичем дело подошло к концу, и нас пригласили к двенадцати часам дня читать и играть труппе пьесу и музыку нашего «Людовика».

И вот уже первое мое с театром «разнопонимание». В назначенный день я, как всегда, за четверть часа до начала был в театре. Оказалось, что я первый. В двенадцать пришел Сахновский. В половине первого — артист Друц.

— Скажите, пожалуйста, — робко спросил я, — читка назначена на сегодня или я перепутал?

— А как же? Назначена.

— Вероятно, на час?

— Нет, на двенадцать.

— Так почему же… Отчего же… никого? А?

— Как — никого? А я? — сострил Друц, потом прекрасно игравший в «Людовике», и милостиво добавил:

— Не волнуйтесь, к часу соберутся. У нас всегда так.

И верно, к часу если не собрались, то, во всяком случае, начали собираться…

Хотя со всеми «премьерами» театра я был хорошо знаком, мы часто встречались в концертах и каждое лето по утрам — в саду «Эрмитаж», где наши театры стояли рядом, но все-таки я волновался и боялся, не найдут ли они мою пьесу «неопереточной». Однако читка окончилась благополучно: комедия труппе понравилась. Музыка была признана приятной, местами мелодичной, местами пародийной, чего мы и добивались.

И начались репетиции. Хотя традиция опаздывания на них осталась незыблемой, во всем остальном, к моему приятному разочарованию, работать было легко.

Правда, иногда мой текст, мои шутки погибали под ливнем доморощенных острот и каламбуров, и, конечно, первое место среди выдумщиков занимал Григорий Маркович Ярон. Каждое нейтральное слово в пьесе рождало в его мозгу шутку, каждая шутка перерождалась в анекдот, каждый анекдот превращался в буффонаду, и я дрался против одного, соглашался с другим и радовался третьему его изобретению! И надо сказать, что его находки, внешний вид и игра очень помогли успеху пьесы. Фонтан юмора несколько упрощенного характера и меньшего масштаба бил из недр фантазии Владимира Сергеевича Володина.

Пьеса изменялась, наливалась, распухала от острот, новых, старых и старинных; их извергали из себя все — премьеры (комические, лирические и танцевальные), хористы, статисты, бутафоры, осветители и рабочие! И отвести эти вулканические извержения я был не в силах: как я ни боролся с ними, кое-какие остроты времен даже не Людовика, а Навуходоносора мертвой хваткой впились в текст…

Тем не менее Григорий Маркович Ярон в своей книге «О любимом жанре» пишет:

«Большой успех имела третья постановка этого сезона — «Людовик …надцатый». Думаю, что этот успех определялся главным образом сатирическим характером комедии и отличной игрой Бах, Лазаревой, Володина, Грановской, вырвавшихся наконец из плена ходульных графов и куртизанок. Да и не только премьеры — молодежь, обычно игравшая в менее «шикарных» ролях или только подыгрывавшая, на сей раз с явным удовольствием высмеивала этих «аристократов второго ранга».

Герой комедии Макар Семенович Флюс — человек многогранный, вернее, трехгранный. Первая грань — зубной врач (общественное положение! Трудовой элемент!), вторая — спекулянт мануфактурой (материальное благополучие!) и третья — романтик (для души!). Он влюблен в романы Дюма. Пудреные парики, придворные балы, менуэты заставляют его завидовать героям этих романов, а смерть на дуэли представляется ему идеалом красивой жизни. Ему настолько не нравится наша обыденность, что он даже не согласен на брак дочери только потому, что жених, инженер, не умеет фехтовать… Сам он на старости лет учится французскому языку у гувернантки своего сына, так как мечта его жизни — прочитать романы Дюма в подлиннике.

К концу первого акта Флюс засыпает, держа в одной руке книгу купли-продажи, а в другой «Ожерелье королевы». И во втором действии он во сне оказывается при дворе Людовика… Какого? Ведь их было восемнадцать! Но это не интересует Флюса, в истории он не разбирается. И пьеса называлась «Людовик …надцатый».

При дворе этого …надцатого бедняга Флюс — теперь уже «де Флюсс, придворный дантист» — претерпевает ряд злоключений. За недостаточно элегантное обращение с дамой его вызывают на дуэль, за слишком элегантное — бьют палкой. Он видит, как расфуфыренная маркиза чешет спину о косяк двери — ее заедают! Он слышит, как комендант дворца «приглашает» старого виконта в тюрьму за то, что тот позволил себе выиграть у короля в карты небольшую сумму, и тут же видит, как другой маркиз стреляется, потому что проиграл королю все свое состояние. «Я даже не уверен, что хорошо остаться при своих», — замечает «де Флюсс»… После ряда комических положений, в которые он попадает, мечта его жизни сбывается, и зубной врач становится мушкетером, но по приказу Людовика …надцатого его сажают в Бастилию…

Под непрерывный хохот зрителей шел этот акт оперетты. И с каким удовольствием Татьяна Бах — эта, казалось, прирожденная Сильва и Марица — играла две роли: старую деву, француженку-гувернантку, и во сне Флюса — королеву Франции; как Володин — в первом действии пациент Флюса, киноактер, — во втором виртуозно пародировал сластолюбца-короля; и как, доводя игру до грани буффонады, Ярон заставлял своего героя страдать при каждой придворной пакости и мечтать о возвращении на Малую Бронную; его вопль: «Малая Бронная, где ты?!» — стал популярной фразой у москвичей.

Когда Флюс в третьем действии просыпается, он уже понимает, что на московской Малой Бронной люди живут удобнее, уютнее, чище и честнее, чем в Венсенском дворце…

Спектакль, как говорят, имел прекрасную прессу. Мне, конечно, огромную радость доставили и слова, которые сказал мне лично Анатолий Васильевич Луначарский, и его статья «Эхо Октября в театре» в «Вечерней Москве» 16 мая 1928 года, где он писал:

«Драматические театры, конечно, двинулись в направлении нового социального содержания. Даже оперетта сделала несколько интересных шагов: и водевиль с пением «Женихи» и в особенности «Людовик …надцатый» — это все маленькие шажки в какую-то совершенно новую сторону, либо к чисто русской бытовой оперетте (хорошо!), либо к своего рода аристофановской музыкальной комедии (очень и очень хорошо!), на которую пока еще слабые, но все же остроумные намеки даны создателями…»

После этого спектакля меня пригласили в театр главным режиссером. И тут бы мне наслаждаться успехом пьесы у зрителей и в театре. Но судьба, проказница-шалунья, всегда подставляла мне ножку в самые неподходящие моменты: премьера была пятого мая, а седьмого я заболел скарлатиной! Подходящая болезнь для солидного главного режиссера! И повезли меня, сорокалетнего дядю, в карете скорой помощи в детское отделение Боткинской больницы, и там я семь раз умирал от семи осложнений, вплоть до острого помешательства на почве интоксикации. Главным персонажем в моем бреде был маленький человек: он днем и ночью дразнил меня то из-за занавески на стеклянной двери, то из-под стола, то из отдушины под потолком… Это был мой друг Ярон!

Однако еще в XVI веке знаменитый французский хирург Амбруаз Паре заметил, что веселые люди всегда выздоравливают. Поэтому нет ничего удивительного в том, что выздоровел и я.

Осенью, перед тем как приступить к исполнению своих обязанностей в Московском театре оперетты, я поехал в Харьков ставить «Людовика». Труппа была хорошая, спектакль налаживался легко, но вот с хором я ничего не мог поделать! Уже на носу премьера, а у хора нельзя понять ни слова! Однажды я стал позади хористов… прислушался… И что же? Хор должен петь:

Пойдемте в сад.

Уж день померк…

Король зовет

На фейерверк.

А басы громко, ритмично, музыкально, на чудесном звуке поют:

Тирим бум бум,

Тарам бим бам!

Тарам бим бум,

Тарам бам бам!..

Я остановил оркестр и спросил у пожилых почтенных басов, которые еще до революции пели в церковных и синагогальных хорах, а по совместительству в опере.

— Товарищи! Что вы поете?

— А что? Разве не верно? Фальшиво?

— Поете-то вы верно! Но что вы поете?

— А что? Чего вы хотите?

— Слова! Слова! Слов почему вы не поете?

— Ах, слова? Хм… (и с уничтожающим презрением) мы пели с Шаляпиным и «Фауста», и «Русалку», и «Игоря», и все что хотите и не учили слов; так будем учить вашего «Людовика …надцатого»? Сойдет и так!

И все!.. И пели «Тирим бум бум!» И вправду сошло!

Вступил я в Московский театр оперетты, казалось бы, при благоприятных обстоятельствах: работа над «Людовиком …надцатым» показала, что труппа готова принять на вооружение все то новое, за что ее хвалили, и отбросить то старое, за что ее журили.

Но напрасно я мечтал о мирной, созидательной работе: традиции, привычки, обычаи, проверенные штампы, боязнь нового, страх перед неуспехом — все это цепко и крепко держало актеров и не позволяло театру свернуть с проторенной, утрамбованной, истоптанной дороги. И еще много лет я слышал:

«Чего там искать, — говорили актеры, — все найдено; все выдумано прочно, удобно и легко: классику надо играть так-то (и мы умеем!), а Вену надо играть этак (еще как умеем!). А советское? Колхоз? Это для драмы. Ну сами скажите, что общего у оперетты с колхозом? Оперетта должна быть в первую очередь элегантной, а какая же может быть элегантность в колхозе? Женщины! Красивые и элегантные женщины — вот персонажи оперетты! А свинарки в оперетте — это абсурд!»

Вот так, буквально так рассуждали не только актеры, но и окружавшие их завсегдатаи-эстеты, поклонники-любители пикантного, снобы — хранители традиций! И, к большому сожалению, так рассуждали многие умные, начитанные, образованные люди. Они когда-то и где-то слыхали об оперетте или даже что-то видали и добродушно отмахивались: «Ну чего от оперетки требовать? Вот в драме, там другое дело, там нужно показывать наших советских героев; а в оперетке? Да пускай лучше не берутся! Ну какая из актрисы имярек советская работница? Только себя осрамит и советскую работницу скомпрометирует. Нет уж, оставьте их в покое, пусть смешат народ. Серьезное и идейное мы целый день слышим, дайте хоть перед сном безыдейно похохотать, мозги прочистить!»

Увы, надо сказать, что такое презрительно-снисходительное отношение к театру, к жанру, к самим артистам не оскорбляло актеров театра оперетты — оно было удобным, оно позволяло и дальше барахтаться в застоявшемся и заплесневевшем болотце «Баядерок» и «Ярмарок невест»…

Много мы спорили на эту тему в театре, и на все мои аргументы мне неизменно отвечали:

— В оперетте должны смеяться, много смеяться. Небось у самого в «Людовике» на каждом шагу шутки и остроты!

— Правильно! Согласен! Оперетта без смеха — не оперетта, но вопрос в том, как и над чем смеяться.

И «Женихи» и «Людовик» имеют успех именно потому, что там высмеиваются сегодняшние люди, живущие не по-сегодняшнему, а живет ли баядерка по-баядерочному или иначе — это советскому человеку не интересно и даже не смешно.

Это сейчас звучит как прописная истина, а тогда смех, смех во что бы то ни стало был для артистов оперетты самоцелью.

А позвольте подумать и порассуждать: вообще, что такое смех? Л. Н. Толстой в «Войне и мире» пишет:

«Наташа смеялась при всяком слове… не потому, чтобы было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом».

А древние греки говорили, что по смеху узнают дураков…

Мы все прекрасно знаем, что «смех — это сотрясение грудобрюшной преграды», «смеяться кроме человека умеет только обезьяна, а улыбаются (и очень ласково) собаки». Знаем, что причины, по которым смеются люди, весьма разнообразны: малюсенький человек смеется при виде мамы от удовольствия; поэт, перечитывая свое новое удавшееся стихотворение, смеется от радости творчества; две компании молодых людей, встретившись на углу, смеются просто от избытка жизнерадостности и так далее.

Профессиональные комики точно знают рецептуру воздействия на эту самую грудобрюшную преграду, заставляют ее сотрясаться даже тогда, когда у вас нет ни настроения, ни малейшей охоты смеяться; но порой они прибегают при этом к недостойным приемам.

А что же смешно в комедии? Смешно, мне кажется, то, что алогично, что нарушает логику событий или логику мышления. Если ребенок падает на улице, лежит и плачет — это свойственно его возрасту, логично, и вы бежите помочь ему встать и утешить его. А если споткнусь на ровном месте и растянусь я, вы будете смеяться: падать не свойственно моему возрасту, это алогично, глупо и потому смешно. Смешно, когда человека разыгрывают, ставят в глупое положение. Когда я бегу к остановке, чтоб успеть сесть в троллейбус, а дверь захлопывается перед самым моим носом, я первый ухмыляюсь, чтоб другие не смеялись надо мною… Но все это мелкие бытовые казусы, и переносить их на сцену стыдно: старо и, главное, мелко.

Так вот — доказывал я в этих спорах — наш театр имеет право и должен показывать смешное, даже когда оно глупо, но может быть умно придуманная глупость и может быть глупо придуманная глупость. Когда вы со сцены говорите умно придуманную глупость, зритель смеется и думает с уважением: «Вот так придумал! Это остроумно! Хорошо! Мне бы такое в голову не пришло!» И он смеется или улыбается и иногда прибавляет по вашему адресу: «Остроумный человек!» Салтыков-Щедрин, Марк Твен, Шолом Алейхем и советские писатели Василий Шкваркин, Николай Эрдман, Илья Ильф и Евгений Петров ставят своих героев в глупые, то есть смешные положения, ими умно придуманные, и это смешно! А когда вы говорите глупо придуманную глупость, зритель тоже смеется, даже хохочет, но нагибается к соседу и говорит ему деликатным шепоточком: «Что за идиотство! Ну и балаган!» И иногда прибавляет: «Вот дурак!» Ибо всегда требователен и иногда зол наш зритель — на хороших образцах его воспитывают.

Но на все эти мои доводы был один обдуманный и убежденный ответ: «Оперетка (заметьте, не оперетта, а именно «оперетка», то есть прежняя «оперетка»!) должна быть глупой и не слишком приличной!»

А певцы вообще требовали, чтобы текста было поменьше: важна музыка! И когда им показывали афиши (во многих городах, где не было театров оперетты, и «Женихи» и «Людовик…» шли в драматических театрах), они пренебрежительно бросали: вот-вот, пусть их в драме играют, а нам давайте хорошую музыку, пусть с самым раздурацким текстом!

В чем же была причина такой косности театра? Почему зритель переменился, а театр топтался на одном месте? Мне кажется, самой главной причиной было отсутствие руководства, режиссуры. Если и в драматических театрах до революции сплошь и рядом режиссер был только разводящим, то в оперетте его роль была еще более жалкой, кроме редких случаев, когда оперетту в оперетте ставили не опереточные режиссеры!

Старые артисты оперетты подтвердят вам, что у них были режиссеры, безграмотные в самом прямом смысле этого слова, не умевшие даже правильно говорить по-русски. Были! Не хочу называть фамилий, но были! Про таких говорили: «Но он очень опытный, весь репертуар знает», — и приглашали! А он на репетициях помогал создавать образ, искать «зерно» и «предлагаемые обстоятельства» так: «В Москве у Потопчиной это шло вот так, а это в Киеве у Ливского Сарра Лин делала вот так, а у Тумпакова в Петербурге это место вымарывалось, а здесь Монахов вставлял арию из «Малабарской вдовы»… Опытный человек!

Хору он кричал: «Здесь мужчины идут налево, а женщины направо!.. А теперь наоборот!» А балету: «Зубы! Зубы! Улыбайтесь, черт побери, улыбайтесь! А руки держите веночком над головой!!!» Опытный человек!

Вот мы с вами требуем на сцене общения: когда один актер говорит, рассказывает, показывает, остальные слушают, реагируют, выражают свое отношение. А тогда говорили так: «Уж это мое место, так вы, голубчик, сидите и не мешайте, не срывайте мне успеха! Будет ваше место — я буду сидеть и молчать!» И сидели и молчали! И не срывали!

Особенно трудно было предложить актерам изменить что-либо в привычных мизансценах или в заскорузлом тексте при постановках оперетт классических. Классика! Ничего не поделаешь! Но ведь, говоря «классическая оперетта», обычно имеют в виду не только музыку, но и пьесу. А пьесы эти почти всегда далеко не классические. Даже в опере либретто часто неизмеримо ниже музыки (почитайте хотя бы текст, на который написана Петром Ильичом Чайковским «Орлеанская дева»!), а уж в оперетте… Особенно в переводной… Здесь нередко текст бывает трижды переведен: в первый раз с немецкого на русский, во второй раз с русского на русский (когда любители авторского гонорара перелицовывали чужой перевод) и в третий раз — на новый лад, удобный для игры, переделывали уже сами актеры. И эта окрошка, этот винегрет носил, да и сейчас носит название «классика»! В этой «классике» все роли у актеров и певцов давным-давно играны-переиграны, петы-перепеты.

Когда я однажды, заглянув в свой режиссерский экземпляр, предложил обдуманную, точную мизансцену, меня с удивлением и сарказмом спросили: «А что, разве у нас балет?» А когда я пытался растолковать актерам какое-либо место или фразу, мне говорили: «Чего вы меня учите?»

Читатель, вероятно, не раз видел, как в концертах опереточная пара, простак и каскадная, выбегали на сцену на третьей скорости и начинали выкрикивать диалог с наигранной жизнерадостностью. Вот тут-то и становился особенно заметным тот давно примелькавшийся штамп, который несколько затушевывался в опереточном спектакле на фоне общей «нарочной» игры.

Первое время на репетиции актеры выходили на сцену в пальто и галошах, курили, читали газеты; отговорив свои реплики, громко беседовали между собой и хохотали. Правда, эти «мелочи» мы изжили скоро, но неумение по-серьезному работать над пьесой еще долго приводило к недоразумениям.

Роль! Свою роль каждый, конечно, старался сделать как можно интереснее, насытить ее юмором, пением, танцами. А пьеса в целом почти не интересовала; ведь привычка, опытность подсказывали: «Твоя роль — твой успех, ими и занимайся! А пьеса? Пьеса — дело автора, режиссера, дирижера».

Но все больше и больше, все чаще и чаще писали газеты и журналы про успех или неуспех всей пьесы, всего коллектива и все меньше и меньше, все реже и реже — про успех или провал отдельных актеров. А бывало и так, что писали: «Пьесы и спектакля не спасли ни старания режиссера и дирижера, ни талантливая игра актеров…» От таких комплиментов, знаете ли, радости мало! И артисты наши, люди талантливые и умные, начинали понимать, что, как бы хорошо ты ни сыграл человека, оглупленного по образу и подобию классических персонажей, этот человек в советскую комедию не влезает, а дешево-сентиментальные герои по-венски тоже выглядят в пьесах из нашей жизни нелепо, и, значит, вход туда им запрещен!

Как только коллектив понял это, стали искать выход, заметались, заспорили, и «дух живой пронесся над театром», как писал журнал «Современный театр» после премьеры «Людовика …надцатого». Этот «живой дух» несся, иногда задерживался, а иногда проносился мимо. И тогда на сцену опять вылезали баядерки или, что еще хуже, гибриды баядерки и колхозницы… Трудности подстерегали нас со всех сторон. Приходилось не только преодолевать актерское внутреннее противодействие, но и вести борьбу за репертуар: попробуй найди комедию, да еще вокально-музыкальную, да чтоб была не глупой, но и не слишком умничающей…

И все-таки дело хотя и медленно, но верно подвигалось вперед. Стали появляться настоящие драматурги и настоящие композиторы. И тем и другим приходилось трудновато. От комедиографов требовали в первую голову, «чтоб было смешно», и требовали все: лирические примадонны — веселых арий, балетные примадонны — смешных арабесков, а комики… ну, тем сам бог велел… А страдания молодых композиторов! Потом все они стали маститыми: Блантер, Милютин, Губарев, Дунаевский; а тогда — дадим мы такому молодому комедию, напишет он музыку, и начинается: «Эта ария слишком водевильная, а этот дуэт слишком оперный, а этот танец «недансабелен»; здесь музыка вообще не нужна, а вот здесь как раз необходима». Хорошо, если молодой человек был покладистым, а если он становился на дыбы? Тогда спорили до хрипоты, до грубостей, до разрыва…

Когда я вернулся из Харькова, в театре заканчивалась работа над постановкой оперетты Н. Стрельникова «Луна-парк», и я увидел очень резкий стык двух миропонимании: ставил пьесу ленинградский режиссер Игорь Терентьев, главную роль играл Григорий Ярон. Терентьев — выдумщик-формалист, Ярон — выдумщик-бытовик. Терентьев придумывает сложнейшие мизансцены вне всякой связи с логикой пьесы. Ярон придумывает смешнейшие штуки вне всякой связи с замыслами режиссера. Оба придумывают, придумывают, а пьеса плавает где-то между этими выдумками, все более и более теряет свою первоначальную физиономию и… свой смысл! А потеряв все это, пьеса потеряла и успех и быстро сошла на нет, не оставив никакого следа на опереточном горизонте…

Позже принесли нам в театр поэты-драматурги Я. Галицкий и А. Арго пьесу «Полярные страсти», действие которой происходило на Крайнем Севере.

Трудно пришлось в этом спектакле блестящему художнику, тогда тоже молодому, Борису Робертовичу Эрдману, с которым я работал еще в «Кривом Джимми». Очень хотелось ему передать на сцене холод, льды, сияние безбрежности. В те времена не писали декораций, а изобретали их, — было время конструкций, фактур, площадок. Разрешать декоративные задачи полагалось не цветом, а светом, не красить, а освещать. Расписанный холст как декорация был изгнан молодыми художниками из театра. Что угодно: бархат, стекло, жесть, дерево, вода, веревка, проволока, но ни в коем случае не холст с написанными декорациями…

Конечно, можно было изобразить снег и лед так, как это делали еще при царе Горохе: набросать ваты, а сверху насыпать нафталин. Но нет: нужна новая фактура. И стал Борис искать фактуру для льда… Искал и обрел! Когда он показал нам макет, в котором все — кулисы, арлекин, паддуги, ледяные горы — все было сделано из тонкой металлической сетки, мы ахнули: сетка, «в лоб» освещенная электрическим лучом, сверкала, как лед! И это ведь пока в макете, в малюсеньком масштабе!

Какую же ледяную атмосферу, какой полярный холодище создаст этот эффект, эта фактура на сцене! Натаскал наш завхоз в театр бесконечное количество мотков сетки, стали ее резать, кромсать, прибивать, и с каждым днем это становилось все красивее, все оригинальнее. Такого еще не было на сцене!

И вот наступила монтировочная репетиция. Все готово, все развешано, укреплено, подсветы расставлены; сейчас включат все источники света — и глазам станет больно от сверкания! Включили… И, о ужас, ничего не засверкало: те участки сетки, на которые попадали лучи света, поглощали эти лучи, пропускали их через себя, но все-таки хоть посверкивали, а рядом были участки обыкновенной тускловатой сетки. Оказалось, что для освещения всей сетки так, чтобы она сверкала, нужно было в несколько раз больше света, чем могли дать все источники нашей сценической коробки.

Ужасно огорчался Борис Робертович… Но взял блестящий реванш на костюмах! Я не встречал другого художника, который бы так владел рисунком театрального костюма, особенно балетного, как Борис Эрдман. Он знал секрет создания богатства без мещанства, элегантности без красивости, яркости без назойливости, обнаженности без раздетости. Я всегда с удовольствием вспоминаю работу над этой опереттой: не так часто приходится работать с людьми, которые понимают, чувствуют, любят юмор. А тут собрались изящные, тонкие и остроумные люди: Арго и Галицкий — драматурги; Дунаевский — композитор, Борис Эрдман — художник, Ярой — актер.

Вот я рассказал про талантливого Эрдмана, а ведь их два, талантливых Эрдмана! Брат Бориса, Николай, один из первых советских комедиографов, автор очень злой и очень смешной комедии «Мандат». Ее поставил у себя в театре Вс. Э. Мейерхольд в 1925 году, и очень быстро имена многих персонажей этой пьесы стали нарицательными именами мещан тех лет. Не одна ядовитая, броская фраза этой комедии вошла тогда в быт.

И как приятно мне теперь вспоминать наши совместные работы с братьями Эрдман в «Кривом Джимми»! Жаль, но мы с Николаем Робертовичем никак не могли припомнить всех его и Бориса работ. Но помню: наткнулся я у художника Ходовецкого (XVIII век) на такой рисунок: аллея в парке, на скамье сидят два петиметра, мимо проходит очень элегантная женщина, лица ее не видно — зонт мешает. Рассмотрели мы с Колей внимательно эту картинку, посоветовались, и через неделю он принес пьеску в стихах «23 и 35». Декорация у нас точно воспроизводила картину Ходовецкого. Молодые люди, тоже одетые по этой картине в шелковые кафтаны и панталоны-галан, смотрят даме вслед и спорят: один уверяет, что, судя по фигуре, ей 23 года, другой — что 35… И вот дама вновь появляется, но уже с открытым лицом, и оказывается, что ей… минимум 23 и 35 вместе! Общий конфуз…

Первая трехактная комедия Николая Робертовича была написана тоже для нашего театра. Называлась она эксцентрично: «Шестиэтажная авантюра». И поставил я ее не просто, «по-человечески», а как тогда требовала мода: действующие лица спускались на сцену с потолка, скатывались по канату из-под крыши через весь партер, свет шел не из рампы, а вырывался из кубов, разбросанных по сцене вместо стульев. (Стульев не было, они устарели, как заявил Борис Эрдман.) Но играли актеры нормально, и публика много смеялась и над текстом, к удовольствию Николая, и над декорацией, к возмущению Бориса!

Когда окончился этот сезон, Григорий Маркович Ярон перешел на работу в Мюзик-холл, а без веселого актера, первоклассного комика-буфф театр наш существовать не мог. И мы пригласили Владимира Хенкина. Я сейчас же ввел его в «Людовика …надцатого». Сыграл он роль блестяще и во многом иначе, чем Ярон. Было очень интересно наблюдать, как две яркие индивидуальности по-разному лепили образ. Казалось бы, Ярон комик-буфф и Хенкин комик-буфф, оба в одной и той же пьесе, в одних и тех же местах вызывают смех и, если хотите, одинаковое количество смеха; а какие разные, иногда противоположные образы вырисовываются у них!

У Ярона Флюс — алчный мещанин и хитроумный апологет мещанства, и живет он с оглядкой, иронически и с хорошо скрытой злобой относится к советской действительности; он старается половчей приспособиться к ней, раз уж нет возможности избавиться от нее. А хенкинский Флюс тоже мещанин, тоже алчный, но беззлобный и смеется, скорее, над самим собой, претерпевающим неудобства при Советской, не такой уж плохой власти! Глубже пахал, конечно, Ярон: его рисунок был сатиричнее.

Отлично сыграл Хенкин муллу в пьесе «Чайхана в горах», а Ярон — извозчика в обозрении «Чудеса XXX века», но очень, очень скоро выяснилось, что все-таки Хенкин не в своей тарелке в оперетте, а Ярон не в своих санях в Мюзик-холле; и Владимир Яковлевич перешел в Театр сатиры, а Григорий Маркович вернулся в Театр оперетты, к полному удовольствию этих театров, зрителей и персонально Ярона и Хенкина!

Поставил я еще несколько спектаклей, одни с успехом, другие без оного (в числе последних — свою новую музыкальную комедию «Певец из завкома»), и борьба за следующий этап создания советской оперетты — за музыку веселую и умную и за комедию умную, легкую и в сюжете и во всех репликах и остротах, — борьба нового со старым продолжалась.

Но с 1933 по 1939 год она продолжалась без меня — я в эти годы руководил драматическим и оперным театрами в Карелии.

ГЛАВА 14

ДЛЯ ТЕХ, КТО В ТЫЛУ

В 1939 году я вернулся в Москву и ставил одновременно два концерта-спектакля в двух эстрадных оркестрах: Леонида Утесова и Виктора Кнушевицкого.

К тому времени народилось много вульгарнейших джазов и джазиков, и слово «джаз» становилось одиозным.

Эстраду заполнили скверные образцы американской джазовой музыки, бездарно, халтурно приспособленные, аранжированные, переложенные, русифицированные, даже… «советизированные». И конечно, подлинно художественные коллективы спешили отмежеваться от этого направления.

Утесов — убежденнейший пропагандист советской песни, но как артист, конечно, комик. Ох, если бы эти строки когда-нибудь попались ему на глаза — кончилась бы наша дружба! Он считал себя «лириком, не лишенным чувства юмора», а мне кажется, что он все-таки был «комиком, не лишенным чувства лирики». И вот, будучи комиком (все-таки условимся, что так!), Утесов искал в своих программах ту дозу серьезности, которая превращала шалость в игру ума, бездумное озорство — в умную иронию.

Виктор Николаевич Кнушевицкий — один из самых лучших в Советском Союзе оркестровщиков, прекрасный дирижер. В его джазовых программах основное место занимали крупнейшие классические композиторы, но при всей своей музыкальной серьезности он тянулся и к легкой, веселой музыке.

В программах «Джаз-оркестра под управлением Леонида Утесова» меж веселых и лирических песен проскальзывали и «Муки любви» Крейслера и «Тихий Дон» Дзержинского, а в «Джаз-оркестре под управлением Виктора Кнушевицкого» наряду с произведениями Рахманинова, Крейслера и Чайковского звучали советские шуточные песни. Леонид Утесов искал в смешном серьезное, Виктор Кнушевицкий в серьезном — смешное. И находили!

В начале 1940 года однажды заехал ко мне Иван Семенович Козловский.

— Ты готов?

— Как — готов? К чему готов?

— Отчего ты такой бестолковый? Одет ты?

— Одет.

— Ну вот, там стоит моя машина, садись и поезжай в консерваторию.

— Зачем в консерваторию?

— Неужели не понятно? Я думал, ты умнее. Там идет «Орфей». До свидания.

Приблизительно в таком стиле Иван Семенович всегда вел и ведет свои деловые разговоры (конечно, с друзьями). Это, кажется, единственный тенор, который хотя и закутывает горло на улице, но не ведет тенорового образа жизни: не слишком нянчится со своим голосом, своим поклонницам на улице не улыбается, а отбивается от них… И вечно он что-то придумывает: если Козловского приглашают в концерт, то никогда не известно, как он будет петь — с одним ли пианистом, с двумя ли гитаристами или вместе с ним на сцену вывалится ансамбль экзотических или целый оркестр русских народных инструментов.

Беспокойная душа Ивана Семеновича не могла мириться со скучной и однообразной для тенора певческой обстановкой в Большом театре: петь из года в год все те же партии — та ли деятельность, которой жаждет его творческая натура? Нет! Если Козловский будет только петь в Большом два раза в месяц Владимира и один раз — индийского гостя, то кто и где познакомит советского зрителя с глюковским «Орфеем» и с «Вертером» Массне? А кто протопчет дорожку для оперы молодых советских композиторов? И Козловский организует оперу «en frac» — в концертном исполнении.

Через несколько дней после того «делового разговора» он повез меня за город, и там во время двухчасовой прогулки наконец выяснилось, зачем я должен был срочно знакомиться с его ансамблем. Иван Семенович загорелся новой мечтой — создать советскую комическую оперу — и предлагает мне осуществить постановку первой такой оперы: «Возвращение Дон-Жуана» Г. Крейтнера.

— Ты не пугайся, — «успокоил» меня Козловский, — будешь и режиссером и автором.

— Как — автором? Ведь уже написано!

— Написано, но не все и не то.

— Не понимаю.

— При твоих умственных способностях в этом нет ничего удивительного. Они написали, но надо доделать и переделать, и это будешь делать ты. Завтра я тебя познакомлю с авторами и композитором, и если хватит у тебя умения и терпения — ставь.

— Если у меня хватает терпения для разговора с тобой…

— Остальное понятно. Ставь.

— Нет. Есть одно условие. Я с Ваней Козловским в отличных товарищеских отношениях уже лет двадцать и не желаю ссориться с ним из-за Ивана Семеновича Козловского.

— И не ссорься. Кто тебя просит?

— Никто не просит, но я не люблю, когда вмешиваются…

— Вот и хорошо, я тоже. (При этом Иван Семенович смеется своим особенным похихикиванием.)

— Иван, не остри, пожалуйста…

— А что? Боишься, что хлеб отобью?

— Я боюсь, что у нас на репетициях будут столкновения…

— А я на твои репетиции и ходить не буду: тоже нашелся интересный режиссер! Впрочем, даю слово не вмешиваться. — И тут же добавил: — Пока не напортишь.

Надо сказать, что в режиссерскую работу мою он, как обещал, не вмешивался, но приблизительно раз в две недели ко мне на репетицию являлись певец или певица и, познакомившись, радовали: «Иван Семенович сказал, что я буду петь такую-то партию, и просил, чтобы вы ввели меня…»

— ???? Пожалуйста… А как же такой-то? Не будет петь?

— Не знаю. Иван Семенович ничего не говорил.

А на мой вопрос Ивану Семеновичу: «Кто же из них будет петь?» — он отвечал на чудесном меццо-воче:

— Не знаю, ты же просил не вмешиваться…

К счастью, такой очередной протеже обыкновенно разучивал партию всего несколько дней, а потом исчезал с горизонта. Несмотря на все это и на то, что пьеса и музыка все время изменялись и дописывались, дело подходило к концу, но с началом Великой Отечественной войны работа оборвалась. Я несколько лет не встречался с этим замечательным певцом-артистом, веселым, отзывчивым человеком, перед которым бессильно время: с годами он не теряет ни своего чудесного голоса, ни дорогих качеств своего широкого сердца.

* * *

Осенью 1939 года я вновь был приглашен в Московский театр оперетты как главный режиссер. Надо было сразу включиться в большую работу, найти советскую оперетту и, конечно, не «лишь бы советскую», а сегодняшнюю, полнокровную, музыкальную, интересную. А это задача нелегкая. Просмотрел я все, что было в портфеле театра, и в конце концов выкопал оперетту драматурга Ильи Рубинштейна и композитора Сигизмунда Каца «Взаимная любовь».

В сюжетной основе пьесы лежал миллионный вариант «Ромео и Джульетты»: любовь детей и вражда родителей. Но автор легко, в комедийном плане и убедительно показывал, как в наши дни, в нашей жизни нелепа вражда из-за религиозных, вернее, из-за традиционных предрассудков. Два соседних колхоза, казацкий и еврейский, и в них два соседа, неприязненно друг к другу относящиеся. А дети их любят друг друга. И драматическая линия в пьесе интересно разработана, и характеры четко обрисованы, и смешно. Музыка и лирическая и комическая, запоминающаяся и… не заимствованная. Чего же еще требовать от оперетты? И я с удовольствием работал над ней. Спектакль имел большой успех у публики. Печать единодушно одобрила не только пьесу и музыку, но и удачу актерского коллектива, особенно В. Володина в роли Абрама Егудкина.

Да, в этой пьесе Владимир Сергеевич Володин из несколько сентиментально-слащавой роли сумел слепить запоминающийся образ еврея-колхозника, трогательного в своем горе, мудрого в своих встречах с враждебно настроенными соседями и гомерически смешного в домашнем быту.

Весной 1941 года приехали из Харькова автор романа и пьесы «Свадьба в Малиновке» Леонид Юхвид и композитор Алексей Рябов. Они привезли новую оперетту — «Когда двое ссорятся». Профессор и его коллектив у порога важного открытия: они работают над проблемой искусственного дождевания посредством конденсации влаги в атмосфере.

Мы с Юхвидом съездили в Тимирязевскую академию; там принявший нас профессор был очень удивлен, узнав, что мы, опереточные деятели, интересуемся дождеванием; но когда мы рассказали ему о причине нашей временной «научности», профессор рассмеялся и прочел нам очень интересный доклад, да еще снабдил несколькими книжками и на прощание дал списочек того, что еще надо прочитать. Списочек был такой, что, прочитав его, мы, вероятно, бросили бы оперетту и стали бы учеными-мелиораторами…

Прослушав объяснения профессора и прочитав несколько книжек, мы, конечно, еще не смогли бы бороться с засухой или конкурировать с Ильей-пророком в деле распределения осадков на территории Советского Союза, но, во всяком случае, колхозники и агрономы, попав на наш спектакль, уже не стали бы называть наших профессоров и полеводов неучами.

Вот уже шесть недель мы работали над пьесой; прошел май, кончался июнь, нам казалось, что пьеса, хотя и легкая комедия, хотя и оперетта, но обретает какую-то нужность, какую-то значительность. Но…

Двадцать второе июня… Война…

И сразу и тема, и персонажи, и разговоры в пьесе — все оказалось мелким, ненужным, отсталым: не может театр в первой постановке военных дней пройти мимо военной темы. И стали мы думать, как повернуть пьесу, как использовать хоть часть написанного. И когда уже стало вырисовываться новое развитие сюжета, Юхвид пришел ко мне домой и сказал:

— Я — коммунист и должен быть в своей организации, среди харьковских товарищей. Я уезжаю и оставляю вам нашу пьесу…

— Как — нашу?

— Да-да. Нашу с вами пьесу — в ней много вашего, а будет еще больше. Ваш долг теперь без меня закончить и скорее поставить в театре эту пьесу, ведь в ней мы попытались показать жизнь народа в первые дни войны.

В течение двух недель я почти не показывался в театре и принес уже не «Когда двое ссорятся», а «Ночь в июне», как назвал пьесу Юхвид.

Конечно, сказалась и разница двух авторских почерков, и кое-где заметны были сюжетные «швы» — результат спешки, но хоть не стыдно было репетировать легкое, «опереточное» в серьезнейшей обстановке первых военных дней. А репетировали мы действительно в странной, совсем необычной обстановке. Готовили мы спектакль в Зеркальном театре сада «Эрмитаж».

…Вот с трудом, общими усилиями устанавливается на репетиции веселая комедийная обстановка (а без нее никакими режиссерскими ухищрениями не создашь комедии), вот уже Володин и Аникеев перешучивают друг друга, вот Лазарева ускоряет темп своей пляски, и вдруг… воздушная тревога. Все выбегают в сад, смотрят, как высоко-высоко в небе летит подлый враг, и все наивно удивляются: почему же его не сбивают? Потом самолет исчезает, и репетиция продолжается…

Но вот опять всех вызывают в сад: актеры, хор, балет, оркестранты, рабочие и дирекция становятся по ранжиру — идет всевобуч. Ужасное положение у режиссера: и всевобуч срывать нельзя, и премьеру сорвать невозможно!.. И я начинаю дипломатические переговоры с инструктором, отвоевываю двух-трех актеров и концертмейстера, и репетиция продолжается!

Потом мы почти все поголовно записываемся в народное ополчение и в ожидании мобилизации репетируем кое-как.

Но нам говорят: «Продолжайте свое дело — и оно важно для войны». И репетиции опять становятся полнокровными, правда, с опозданиями: ночи тревожные, иногда бессонные.

И я стал после репетиций уезжать на дачу к Владимиру Сергеевичу Володину, за шестьдесят километров от Москвы, но и там было не намного спокойнее; именно там немецкие летчики, которых отгоняли от Москвы, делали разворот для второго и третьего заходов, пытаясь сбросить на столицу свой груз, и казалось, что именно над твоей кроватью самолет мерзко визжит и вот-вот плюнет бомбой.

Так, работая урывками, мы выпустили спектакль. Это был первый в Москве театральный отклик на тему Великой Отечественной войны. И когда во время спектакля объявляли воздушную тревогу и всем полагалось перейти в убежище, публика постоянно кричала:

— Продолжайте! Не надо уходить! Пожалуйста продолжайте! Просим!

А мальчишки сверху неистово свистели…

Как-то днем пришел к нам в театр молодой летчик-офицер и пожаловался, что вот он сам в войне участвует, а попасть на нашу пьесу об этой войне не может, никогда билетов в кассе нет, а ему нужно. И конечно, два! Я послал в кассу за бронированными билетами и, когда, прощаясь, назвал ему свою фамилию, он назвал свою: Талалихин.

Тала-ли-хин??? И уйти ему уже не удалось! Не пустили. А как же?! Первый герой войны, которого мы видели!

— Талалихин!

И артисты перестали репетировать…

— Талалихин!

И музыканты побросали инструменты…

— Талалихин!

И кассирша закрыла кассу, контролерши сбежали от ворот — всем хотелось посмотреть того, кто оборонял их и бил гитлеровцев в московском небе!

Окружили его.

— Смотрите, какой молодой! Совсем мальчик, а уже Герой Советского Союза!

— А почему герой? Что он сделал?

— Таран сделал!

Зажали в кружок Талалихина и не отпускали, пока он не рассказал подробно о своих полетах, не объяснил, что такое «таран», и не заверил, что гитлеровцы в московском небе летать не будут. Тогда его отпустили, и он, прихрамывая и улыбаясь, ушел, держа в кулаке два билета и сдачу. Но по дороге перехватил его главный администратор, отнял билеты, возвратил деньги и дал пропуска в ложу. Не думали мы тогда, что скоро будем оплакивать героя…

И все же, хотя московское небо надежно охранялось барражирующими днем и ночью самолетами, театрам было предложено эвакуироваться.

Незадолго до этого в «Крокодиле» была помещена карикатура: воз, в который были впряжены вместо лебедя, рака и щуки Ярон, Александров и Алексеев; они тянули воз в разные стороны… Да, творческие тенденции первого актера, главного дирижера и главного режиссера далеко не во всем были схожими, и, когда театр эвакуировался в Сибирь, Ярон с группой единомышленников остался в Москве, а я решил уехать пока в Ташкент, а там — видно будет.

Кажется, малейшие подробности этих дней врезались в память.

В пять часов утра 16 октября мы с моим соседом, Александром Абрамовичем Менделевичем, насовали в грузовик все, что казалось необходимым в дороге и что уж очень жалко было бросать на произвол судьбы, и поехали на Казанский вокзал.

Странное и скорбное зрелище представлял собой этот вокзал. Казалось, вся театральная Москва собралась под его сводами. Позже мы видели всякие картины, но тогда очень уж суровым и жестоким казался вид этой актерской массы, которую сейчас, как перекати-поле, ветер подхватит и понесет куда-то… И может быть, иссушит… Горькое это было зрелище…

* * *

…На полу шелковое одеяло. Кто-то только что постелил на нем чистую простыню… И другой кто-то тут же прошелся по ней грязными ногами… Из бидона течет-течет молоко на рассыпавшиеся ноты, а посреди всего этого — первый советский композитор… Стоит и не знает, как унять, как накормить, как держать ребенка, который плачет, захлебывается у него на руках.

И это ранним утром… А часы ползут…

Оптимисты спорят с паникерами.

— Ну что ж… отгонят немцев, и вернемся…

— Когда еще…

— Что там «когда»! Не может Москва жить без театров.

* * *

— Я, знаете, фарфор не упаковала. Но даже не плакала: это муж собирал… А вот ковер у нас в столовой остался… Я над ним ревела: двенадцать на восемнадцать!

— А мы с жинкой все с собой взяли!

— Ну-у? Вас предупредили заранее?

— Тогда же, когда вас.

— Как же вы успели все запаковать?

— А мы детишек под мышки — и все, ха-ха-ха!

— Вам хорошо смеяться, когда у вас ничего нет. А у нас столько вещей, что страшно подумать…

* * *

— Что вы мне: «скоро отгонят…» У Гитлера заводы всей Европы, у него…

— Вы рассуждаете, как дилетант…

— А вы профессионал! Военную академию окончили — имени Станиславского…

— А вы паникер!

— Я паникер?! Да вас еще в театр не пускали, когда я уже героев играл: и Кина, и короля Лира, и Гамлета! А он мне — паникер!

— Пойдем, я тебя просила не вступать в дискуссии, у тебя сердце… Пойдем…

* * *

— Това-ри-щи! Состав подан! Пожалуйста, без сутолоки! Без спешки! Пока все не сядут, состав не отойдет!

Все зашевелилось… И хотя администраторы, директора, председатель Комитета по делам искусств — все уговаривали, все-таки спешка, почти паника, поднялась… Все, что распаковали и разложили, все стали бросать в кучи, заталкивать в чемоданы, увязывать в узлы…

…Скорей… скорей… скорей… На перрон!

— Ничего не видно… Где поезд?..

— Скользко как… Ой, лужа!.. Где поезд?

— Господи, мрак какой… Снег сверху, сбоку… мокрый. Бррр!

— Где поезд?

Столпотворение вавилонское во тьме кромешной, но неистребим оптимизм и жизнестойкость русского человека: едва успели отъехать и рассесться, еще не отдышались, а уже в одном углу смеются, в другом тихонько поют, в третьем едят.

Я в одном вагоне с балетными… Хорошо — люди молодые, веселые, ныть не будут. И действительно, по целым дням звенели голоса молоденьких танцовщиц. Присматривался я к ним — ни одной знакомой. Меж тем я прежде знал балетных артистов Большого театра, со многими был в приятельских отношениях, и мне были знакомы их интересы, уровень развития, их вкусы и образ жизни.

А вот эти щебетуньи мне совсем не знакомы.

Стал прислушиваться. Девушки как девушки — танцульки: тридцать два фуэте, шестнадцать фуэте, не вышел арабеск, туфли слишком твердые, дирижер не тот темп дал, антраша сиз, антраша катр, и т. д.

Эге, думаю, в наше время, конечно, редко кто слышал про Шопенгауэра и Канта, далеко не все читали Достоевского и Флобера, но Тургенев, Мопассан, Пушкин или, на худой конец, Пьер Лоти, Эжен Сю интересовали воспитанников императорского балетного училища при Большом театре. А вы? С утра до вечера фуэте и арабески?

И огорчился я за молодое поколение…

К вечеру устали, угомонились. Старшие улеглись на свои места и дремлют. В том числе и я. А танцульки собрались в кружок и полушепотом спорят.

— Настасья Филипповна не любила ни одного из них, ни Рогожина, ни Мышкина!

— Так что ж, по-твоему, она из-за денег?

— Конечно, нет, сто тысяч в огонь бросила…

— Сама себе противоречишь… Ведь психологически…

— Ничего она не противоречит: у Достоевского всегда так, потому что очень сложные характеры…

— Да, не разберешь, Рогожин — положительный или отрицательный…

— А в «Братьях Карамазовых» у него…

Девушки! Дорогие мои танцульки! Так это выходит, что я вас в мыслях оболгал? Вы и Достоевского не только читали, но и прорабатываете. Вот она, Советская власть, культурная революция, — танцовщицам испокон веку о поклонниках, о бриллиантах говорить полагалось, а эти о Карамазовых! Вместо Понсон дю Террайля Достоевского читают.

И я невольно громко рассмеялся. Увы, над собой!

— Чего вы смеетесь, товарищ Алексеев? Разве не верно?

— Верно, девушки, верно! Это я так, своим мыслям… Вы не обращайте на меня внимания, разговаривайте.

Но спугнул я их серьезные мысли, и стали они вслух мечтать об… еде. Запасы приуменьшались, а у кого и совсем кончились, что на станции купят, то и едят. А станции сами норовят с поезда что-нибудь съестное урвать. Вот девушки по вкусному и соскучились. И придумали игру, будто приглашают друг друга на обед, выдумывают блюда одно вкуснее другого. Как дошло до сладкого, поднялся спор о том, какое пирожное вкуснее: эклер или наполеон. Тут я не выдержал и вновь расхохотался.

— Опять вы над нами смеетесь! Лучше бы угостили обедом почудней! Вы же, наверное, раньше такое ели, о чем мы и не слыхали.

Пришлось выдумывать «теоретический» обед. Я нарочно включил в меню забытые блюда с непонятными названиями: раки бордалез, трюфели, филе Шатобриан, соус эстрагон, гурьевскую и скобелевскую каши, яйца кри-кри. И каждое такое название вызывало смех.

А наутро директор Малого театра, завтракая в кругу своей семьи корочкой вчерашнего хлеба, спросил меня с улыбкой:

— Почему вы, Алексей Григорьевич, вчера во время обеда с девушками бульон подали без пирожков?

Проглотил он свою корочку, запил кипятком и уже совсем иначе, задумчиво сказал:

— Тяжко… Что-то в Москве?.. Москва… Да, тяжко…

Стоим около вагона на одной из очень «стойких» станций. Тут и актеры и музыканты. Подходит Дмитрий Дмитриевич Шостакович и своими короткими фразами с раздумчивыми паузами жалуется: проводник один раз в день кипяток дает. Молока не купишь… Дети…

Иду в вагон. Разыскиваю проводника.

— Вы знаете, кого везете?

— Неужто не знаю? Мы не товарный, значит, пассажиров везем.

— А почему у вас кипятку не хватает?

— Это кому не хватает?

— Вот детям.

— На их не напасешься цельный день кипятить… Два раза в сутки мы обязаны, а дров не хватает, так один даем. Тут уж ихний отец жаловался.

— А вы знаете, кто ихний отец?

— Всех отцов не перезнаешь… Отец как отец…

— Это знаменитый музыкант. Этого человека Советская власть бережет.

— А он на какой музыке играет?

— На рояле. Но главное, он пишет, сочиняет музыку. И музыку, которую он сочиняет, весь мир играет.

— И Гитлер играет?

— Гитлер, конечно, нет.

— А союзники?

— Да.

— Ну, если Гитлер не играет, а союзники играют — будет ему чай.

— Целый день?

— Ишь ты, цельный день! — сколько угля наворую. Такой из себя невидный, а весь мир, окромя Гитлера, говоришь, играет? Сейчас поставлю самовар!

И действительно, без чая дети Дмитрия Дмитриевича больше не сидели.

Кажется, ни в одной профессии нет стольких людей не от мира сего, как среди музыкантов. В одном из вагонов ехал оркестр Большого театра. Люди, по большей части пожилые, солидные, многоопытные. На какой-то захудалой станции рано-рано утром выходят из вагона четыре музыканта. Вчера они весь день, весь вечер страстно спорили о войне, о судьбах мира… Сейчас они растрепанные, заросшие, невыспавшиеся… Подошли к крану, встали, раскрыли мыльницы, обвязались полотенцами… Подошел еще кто-то и встал позади. Потом еще и еще… Образовалась длинная очередь. Я заинтересовался, почему очередь не движется? Подошел к ее началу. И что же? У крана стоят первые четверо и, забыв об умывании, спорят: как разрешен в Шестой симфонии Чайковского вводно-уменьшенный доминантсептаккорд? И пока они судили да рядили, эшелон стоял неумытым…

И мне это представляется естественным: посмотрите на скульптора, когда он лепит, — он напевает, курит; посмотрите на актера, когда он репетирует или играет, — он может за кулисами смеяться, читать газету; а попробуйте заговорить с музыкантом во время его работы — он не только не ответит, он и не услышит вашего вопроса. Самое неодухотворенное, прозаическое музыкантское лицо во время игры становится не от мира сего. Но все это, конечно, только «у рояля», «у скрипки», «у кларнета», а «у знакомых», «у стола», «у рюмки водки» это те же, обыкновенные, не больше нас с вами одухотворенные и по большей части веселые люди. Загляните в оркестровую яму, когда кончается репетиция и дирижер кладет свою палочку: все сразу встают, летят остроты… Смеха, шума и озорства не меньше, чем в средней школе, когда кончается урок и учитель выходит из класса.

И вот здесь, в поезде, жизнь столкнула меня и на несколько лет соединила в работе (за что я ей очень благодарен) с очень талантливым музыкантом и очень веселым человеком.

Когда я еще руководил театром «Кривой Джимми», в 1921—1924 годах, к нам часто приходил молодой консерваторец. Для пополнения своего бюджета он оркестровал номера и одинаково весело хохотал как на репетициях, так и на спектаклях. Через несколько лет этот студент уже был главным дирижером и много работал с Константином Сергеевичем Станиславским в оперном театре его имени, а к моменту нашей вагонной встречи был художественным руководителем Ленинградского академического Малого оперного театра.

МАЛЕГОТ, как сокращенно называется этот театр, уже несколько месяцев был в эвакуации в Чкалове (ныне Оренбург). Туда и направлялся, возвращаясь из командировки, его директор, художественный руководитель и главный дирижер Борис Эммануилович Хайкин.

Оперный дирижер, прекрасно чувствующий певца на сцене, и симфонический дирижер огромного темперамента и тончайших нюансов, Борис Эммануилович и в музыке классической оперетты умеет оттенять ее танцевальную пластичность, ее тонкую игривость, ее захватывающую страстность. Ехал он в соседнем вагоне. Однажды на какой-то станции мы купили копченого (недокопченого) судака и устроили коммунальный обед: Хайкин, дирижер МАЛЕГОТа и я. За обедом Борис Эммануилович вспомнил «Кривой Джимми», мои пьески двадцатилетней давности и вдруг, посмотрев на меня с каким-то прищуром, спросил:

— А вы не взялись бы написать для нас новую комедию на музыку оперетты Лекока «Принцесса Канарских островов»? У меня есть клавир, подтекстованный по-французски. Я вам пришлю, вы ведь французским владеете? (Сам он говорит по-французски безукоризненно.)

— А пьеса у вас есть?

— С пьесой написать — не фокус. Не-ет, вы по ариям, по дуэтам догадайтесь, кто мог такое петь, его характер, что ли, ну и вообще, в чем там дело, и напишите новую пьесу! А? Идет? И поставите, конечно, сами.

Мне эта идея пришлась по душе: и театр хороший, и люблю я работать с веселыми людьми, и в Ташкенте не буду безработным.

В Чкалове они высадились, а я поехал дальше.

Первое впечатление от Ташкента — рай земной. На улицах восточные красавицы, базар — декорация к феерии «Тысяча и одна ночь» кисти Федоровского или Петрицкого. Начальник милиции сказочно любезен:

— Город переполнен, но московские артисты — всегда желанные гости!

Ташкент если не стал опять «городом хлебным», то, во всяком случае, не голодал, и жить и работать там было даже слишком хорошо для тех дней.

И все же спокойно работать над опереттой мне не удалось. Пригласили в филармонию и предложили сделать концерт-спектакль с варшавским джазом, застрявшим в Ташкенте. Работы много: надо заказать для них русские песни, переводы польских, сцементировать все… Я отказался.

Звонок из управления по делам искусств. Просят зайти.

— Товарищ Алексеев, все вам здесь оказали полное гостеприимство: и гостиница, и милиция, и ташкентцы, неужто вы нам откажете в этой крайне необходимой нам работе? Ведь тридцать человек сидят без дела у филармонии на шее!

Аргументы убедительные, пришлось согласиться.

В Польше эстрадные музыканты не работали в постоянных оркестрах. Когда к дирижеру обращались с предложением играть — целый ли сезон или один день, на свадьбе, в ресторане, в концерте, — он обзванивал знакомых джазистов.

— Антек, естешь зайонтый, альбо ж не?

— Не.

— То бендешь грать!

И следовал адрес. И все. Контракт заключен. А серьезно работать, репетировать, разучивать — это было не в правилах и привычках.

Я знавал немало дивных польских музыкантов — тонких художников, благороднейших людей. Но эти… До и после репетиций они… торговали, менялись, обсуждали цены. Все шло в ход: золото в изделиях менялось на касторку в капсулах, местная сушеная дыня — на польские шкарпетки (носки). И хотя музыканты они были отличные, опытные, привыкли сыгрываться за одну репетицию, мне пришлось много воевать с ними…

Одновременно я писал комедию и к концу декабря уже отослал в театр два акта, а в начале февраля поехал в Чкалов с третьим.

После Ташкента, где в январе еще тепло, Чкалов показался мне неприветливым: бураны, холод, запустение…

Но зато в театре — настоящая полнокровная жизнь, в которую я немедленно включился. Когда читал Хайкину и Грикурову третий акт, они смеялись, но когда мы стали приблизительно распределять роли и я предложил, чтобы комика Рибопейро играл Михаил Антонович Ростовцев, я увидел растерянные лица.

— А что, не захочет?

— Нет, не то… Неловко ему предлагать…

— Плоха роль? Или слишком маленькая, незначительная?

— Да нет… Не в том дело… Роль интересная… Но неудобно.

А дело было вот в чем. В третьем акте моей пьесы появляется новый персонаж — взбалмошный старикашка; в результате сильного испуга он тут же на сцене теряет дар речи и начинает нечленораздельно бубнить. Один из присутствующих, «понимающий в медицине», утверждает, что излечить его можно только еще большим испугом, и он для проверки стреляет над самым ухом больного; старик сразу приходит в себя и начинает еще более властно и требовательно распоряжаться.

Мне казалось, что в этой роли Михаил Антонович Ростовцев, первоклассный опереточный комик, предельно смешной, но знающий меру в приемах буффонады, будет чувствовать себя как рыба в воде; во всяком случае, когда я писал пьесу, то все время представлял себе именно его в этой роли. И Хайкин и Грикуров были абсолютно согласны со мною, но…

— Что «но»?

И тут Грикуров, подбирая слова, стал объяснять мне:

— Понимаете, дело не в роли… но он сам…

— Ничего не понимаю!

— Неловко ему предлагать это играть, он обидится. Примет за намек… Неделикатно…

— Да зачем вы со мной-то намеками разговариваете? Что неделикатно? Объясните, наконец, что происходит, в чем дело?

— Видите ли, — открыл секрет общего смущения Борис Эммануилович, — в прошлом году Михаил Антонович упал с подножки трамвая, разбился и потом долго болел, точь-в-точь как ваш Рибопейро, — не говорил, а бубнил. Мы и теперь еще избегаем даже вспоминать про это, чтобы его не нервировать, а вы как будто с него писали. Теперь понимаете, что не только нельзя предложить ему играть, но даже читать такую пьесу в его присутствии неудобно.

— Ах ты, черт, — вырвалось у меня, — досадно… Переделывать?

— Да, придется переделать… А жаль, он замечательно сыграл бы.

Я схватил свою пьесу и пошел.

— Куда вы, Алексей Григорьевич? У нас есть бас, он прекрасно играет комические роли.

Я махнул рукой и ушел. А наутро попросил опять собраться для обсуждения. Посыпались вопросы: «Что, уже переделали?», «Так скоро?», «Без старика?».

— Ничего я не переделывал, но я нашел актера, который прекрасно сыграет Рибопейро.

— Кто? Кто такой?

— Неужто не догадываетесь?

Но тут распахнулась дверь, в кабинет ворвался Ростовцев и накинулся на Хайкина:

— Борис Эммануилович! Будьте добры, объясните мне, с каких пор в этом театре мои роли отдают певцам? А? Если комиков будут играть басы и тенора, так давайте я буду петь Альфреда в «Травиате»! Алеша мне прочитал пьесу и говорит, что вы хотите отдать кому-то Рибопейру! Моего Рибопейру! Что вы плечами пожимаете? Ты говорил, Алеша?

Все повернулись ко мне. А я, режиссер, не желающий вмешиваться в распорядки чужого театра, я, скромный автор, только пожелавший узнать мнение маститого актера о своей пьесе, пожал плечами.

— Я прочитал и сказал, а Михаил Антонович сказал, когда узнал, что вы сказали… (Тут я не выдержал тона и рассмеялся.) Короче говоря, позвольте, товарищи, вас познакомить — наш будущий Рибопейро!

Михаил Антонович церемонно раскланялся, а я укоризненно сказал:

— Где же вы, товарищи, видали-встречали такого актера, который отказался бы от хорошей роли, если даже в ней высмеивают его самого, его жену, детей, папу и маму?! Нет такого актера!

Но в «Тайне Канарского наследства» четыре комические роли, и все «полновесные», и остальных трех комиков прекрасно играли бас, баритон и тенор. А сколько талантливых людей было в хоре! Во втором действии толпа контрабандистов с детьми и женами жила бурной жизнью — это была не безликая масса и не выученные режиссером хористы, нет, по сцене ходили, работали, ссорились, кормили детишек, играли в карты, тачали сапоги мужчины и женщины, нищие, выброшенные из жизни, но жизнерадостные, задиристые, энергичные, защищающие право на хлеб для себя и своих детей.

Дирижер спектакля Б. Э. Хайкин так хохотал, что дирижерская палочка падала у него из рук, и оркестр оставался беспризорным!

Незадолго до окончания работы над «Тайной Канарского наследства» пришло распоряжение от Комитета по делам искусств: ехать мне в Иркутск ставить спектакль в Театре оперетты к 25-летию Октябрьской революции. Перед отъездом мы заключили с Хайкиным джентльменское соглашение на три постановки.

В Иркутске я начал работать с драматургом П. Маляревским и композитором С. Заславским над опереттой «Под небом Праги». Работать с ними было легко и приятно. «Под небом Праги» — это трагикомедия, в которой Маляревский нарисовал жизнь Праги под пятой нацистов, очень умело использовав краски и мелодрамы, и комедии, и гротеска. Сработаться с авторами и с художником М. Варпехом было легко, но с актерами сначала было очень трудно. Если в московском театре я в 1928 году столкнулся с полным застоем и непониманием новых задач этого жанра, то иркутский театр и в 1942 году все еще переживал 1928 год.

При первой встрече с актерами я предложил обсудить пьесу и поговорить о ней, и вдруг со всех сторон раздались голоса:

— Ах, застольный период?

— Давайте репетировать, чего там разговаривать!

— Не надо никаких застольных!

Оказалось, что и винить их нельзя было: как раз передо мною приехал к ним режиссер, опереточных дел мастер, усадил за стол, прочитал им пьесу вслух раз, два, три, четыре раза, потом заставил их самих читать по ролям раз, два, три, четыре раза без каких бы то ни было разговоров или обсуждений. И это он важно называл «застольным периодом работы». Понятно, что когда я предложил им «застольный период», они — на дыбы!

Дали мне на роль молодой советской девушки актрисочку. Симпатичное лицо, говорит в достаточной мере выразительно и приятным голосом, хорошо движется. Но, когда мы перешли на сцену, она провизжала всю роль от начала до конца в высоченном регистре, в одном квазикокетливом тоне. На мой удивленный вопрос: «Почему?» — она ответила:

— Так я ж инженю!

— Ну и что же?

— В оперетте инженю должна так разговаривать…

— Почему?

— Потому что инженю!

Я попросил ее попробовать вести роль так, как она только что говорила со мною. Она недоверчиво пожала плечами, попробовала и, к собственному удивлению, сразу преобразилась и зажила на сцене, и, к еще большему ее удивлению, после репетиции подружки накинулись на нее с поздравлениями:

— Ты же будешь замечательно играть! Ты же такая интересная была на сцене! Ты какая-то другая!

Вот какие «америки» открывал для себя театр в 1942 году!

После премьеры мне предложили поставить к 25-летию Красной Армии новую оперетту В. Я. Типота и М. Л. Старокадомского «Три встречи». Теперь уже работать было гораздо легче. Появилось взаимопонимание и доверие.

На прощание коллектив иркутской оперетты поднес мне адрес с очень теплыми словами, приятными мне и как режиссеру и как педагогу. А когда в 1958 году этот театр приезжал на гастроли в Москву, в книжке-проспекте, которую получали зрители-москвичи, вспомнили и меня, отметив, что этот спектакль «явился значительным событием в общественной жизни города».

К концу работы в Иркутске я получил телеграмму от председателя Комитета по делам искусств М. Б. Храпченко с вызовом в Москву и предложением взять на себя обязанности главного режиссера Ленинградского академического Малого оперного театра, а через несколько дней и письмо от Хайкина.

«Борис Эммануилович, дорогой, — написал я ему, — спасибо за предложение, как вы знаете, работа с оперой для меня не новинка, но руководить оперным театром?? Я же все-таки не музыкант!»

И в ответ:

«Ваши, Алексей Григорьевич, бемоли и диезы мне не нужны, их я сам хорошо знаю, нам нужны ваше понимание и ощущение оперы и ваше умение работать с певцами-актерами; остальное пускай вас не беспокоит».

Тогда я телеграфировал свое согласие, но все-таки написал Хайкину:

«Дабы не происходило у нас столкновений, предлагаю вам так: вся певческая сторона ваша, вся игровая — моя».

Но Борис Эммануилович со свойственным ему юмором ответил:

«Если хотите, чтобы в театре было тихо-мирно и неинтересно, давайте, как вы предлагаете; а если хотите, чтобы были интересные обсуждения, столкновения, споры, тогда давайте наоборот: все оперное — ваше, все драматическое — мое!»

Как это ни парадоксально, но мы в дальнейшей работе действительно все делали вместе, и по возможности я не пропускал его репетиций, а он — моих.

Конечно, не вмешиваясь. Помню, как-то раз во время репетиции с хором, когда я устанавливал мизансцены и невольно (репетиция шла под рояль) стал жестикулировать в ритме и в темпе, вдруг слышу: «О! Алексеев уже дирижирует!» И на сцену из-за кулис вышел Борис Эммануилович, вручил мне дирижерскую палочку, и весь хор расцвел улыбками.

В Москве я Хайкина не застал, но он оставил для меня либретто новой оперы И. И. Дзержинского «Надежда Светлова». Об оформлении спектакля Борис Эммануилович договорился с П. В. Вильямсом. Так как действие оперы происходит в Ленинграде, в дни обороны, я предложил художнику дать во всех без исключения декорациях если не точные картины, то дух, настроение этого красавца города. И на сцене у нас были и дворцы, в которых разместились лазареты, и затемненные квартиры, и площади, и разрушенные сады, и кариатиды у входа в Эрмитаж, и разоренное Детское Село…

В эти дни в Чкалове было много ленинградцев, знавших и любивших свой город; и когда во время музыкальных интермедий на полотне появлялись и исчезали виды Троицкого моста, Невского, Михайловского дворца — всего того, что ленинградцы хранили в сердцах своих, — они восторженно аплодировали.

Почти все партии в опере пели ленинградские артисты. Они искренне волновались вместе со своими героями-ленинградцами, им страстно хотелось, чтобы их родной город, сдавленный со всех сторон, скорее отогнал врага и вздохнул полной грудью, и их волнение, их страсть переливались через рампу, а флюиды радостных надежд устремлялись к ним от зрителей из зала. И когда певица-ленинградка Мария Софронова, по пьесе молодая художница Надежда Светлова, проводив на фронт своего жениха, оставалась на опустевшем мрачном вокзале, — зрители тех дней видели в ней олицетворение опустевшего, холодного, но не сдающегося Ленинграда… А когда ее жених, студент, смерть которого она оплакивала, возвращался в День Победы израненный, но живой, казалось, это они, зрители, дожили до благословенного дня и входят в свой ленинградский, московский или харьковский дом, в свою квартиру, садятся к своему столу… И зрители плакали облегчающими слезами, слезами надежды на близкую радость, на близкую победу.

А по утрам у нас были другие зрители и слушатели — в офицерском лазарете. Они так же внимательно слушали арии из опер, песни, романсы, но еще более чутко, нервно вслушивались в отрывки из «Надежды Светловой» — это было для них свое, сегодня пережитое, и они, перебинтованные, перевязанные, не аплодировали, не кричали «браво», они шептали «спасибо… еще…» и старались не плакать…

А мы… мы уходили расстроенными, растроганными.

Осенью 1944 года меня опять вызвали в Москву. Комитет по делам искусств и Управление культуры Моссовета предложили мне организовать в Москве новый театр музыкальной комедии. И делать это надо было срочно: перестроить на ходу театр миниатюр в театр оперетты, немедленно начать набирать труппу, хор, балет, оркестр.

Создавать театр — вообще дело трудное, а на ходу перестраивать его почти немыслимо. И я это вскоре почувствовал.

Если уж создавать в Москве второй театр оперетты, то это должен быть театр не условных, от «оперетки» идущих типов, положений, сюжетов; надо создавать реалистический театр советской музыкальной комедии. Комедии, которая по сравнению с комедией в драматическом театре будет несколько облегченной, но только несколько, комедии веселой, но и умной, комедии из жизни сегодняшних людей. И чтобы музыка была опереточной, и веселой и лирической, и печальной и героической, и ни в коем случае не якобы современной аритмичной, и не безмелодийной, не орущей, не превращающей оркестр в сумасшедший дом…

И вот такая оперетта нашлась. Композитор Иосиф Наумович Ковнер и поэт-драматург, энтузиаст советской оперетты Николай Альфредович Адуев, услыхав, что мне поручено строить такой театр, о каком и они оба мечтали, предложили свое умение и понимание и свою оперетту «Бронзовый бюст». Несмотря на огромные длинноты, на обилие побочных тем и сцен, комедия эта была именно тем, что я искал для открытия нового театра.

Вопреки опасениям и труппа подобралась хорошая. Был у нас прекрасный баритон, которого мы откопали в Карелии, веселый и талантливый Николай Рубан.

Хор мы с большим трудом подобрали в музыкальных школах. Пела эта молодежь хорошо, но о сцене понятия не имела. И это еще полбеды, приходилось в репетиционные часы отпускать их на занятия!

С простаком нашим, молодым и неопытным парнем с хорошим голосом, произошел такой анекдот: за месяц до выпуска спектакля пришли к нам работники Управления посмотреть, как идут репетиции, и, увидев, что по сцене бродит застенчивый парень и робко подает реплики, с удивлением и раздражением спросили меня:

— Вот этого актера вы будете показывать в Москве? На открытии театра? Это немыслимо!

А на премьере они же спрашивали меня:

— Где вы такого простачка обаятельного откопали?

А его, беднягу, несколько месяцев учили, мучили, жучили все, весь театр: актеры, режиссеры, автор, композитор, концертмейстер, хормейстер, балетмейстер, осветители, декораторы, монтеры, суфлеры! И вымучили и выучили!

Потом он играл в Театре юного зрителя, а ныне как поэт в содружестве с Н. Добронравовым (на раннем этапе), композитором А. Пахмутовой пишет популярные песни. Рад за него. Это Сергей Тимофеевич Гребенников.

Оркестр Театра миниатюр надо было пополнить, кое-кого заменить. И опять задача: где взять музыкантов в эти дни, когда каждый человек, особенно мужчина, был мобилизован, или забронирован, или прикомандирован!.. Но и с этим справился молодой дирижер-энтузиаст Яков Борисович Кирснер.

Как будто все? Нет, самое страшное было впереди! Пьеса Адуева оказалась угрожающе толстой, а Адуев — невероятно несговорчивым. Он материнской любовью любил каждое слово своей пьесы и даже после небольшой купюры смотрел на меня как на детоубийцу. И все-таки пьеса мало-помалу худела, но худел и я…

Дорогие читатели, вам, вероятно, часто встречалось в газетах: «Такой-то театр работает с таким-то автором над такой-то пьесой». И вам представлялась умилительная картина: два талантливых, умных и корректных художника, автор и режиссер, сидят за столом под розовым абажуром за рюмкой… нет, за стаканом чаю, перелистывают рукопись и говорят друг другу:

— Дорогой Иван Иванович, не находите ли вы, что вот этот диалог несколько, вы меня извините, менее удачен в отношении лексики, чем остальная ваша превосходно задуманная и талантливо осуществленная пьеса, я бы даже сказал — шедевр?.. Я надеюсь, вы не обиделись на мою, может быть, не совсем правильную и не совсем точно выраженную мысль?

— Нет-нет, многоуважаемый Петр Петрович! Ваша опытность и ваш талант заставляют меня a priori согласиться с каждым вашим замечанием, и я завтра же принесу вам новый, согласно вашим указаниям сделанный вариант. Привет вашей уважаемой супруге. До завтра!

Конечно, такие разговоры бывают, но… редко. И это хорошо, что редко. Чаще разговор, вернее, спор протекает в другом темпе и в ином ритме. И слова говорят другие! Жаркие, страстные, убедительные, а когда таковых не хватает, говорят слова и не совсем парламентские…

— Какого черта у вас в пьесе комсомолец разговаривает, как дореволюционный паркетный шаркун?!

— А вам бы хотелось, чтобы он говорил, как сегодняшний стиляга? Вульгарно рассуждаете!

— Вздор говорите! Писать, конечно, надо на литературном языке, а у вас язык архаичный!

— Ах, вы меня учить будете, как писать?! Прощайте!

— Прощайте!.. Погодите.

— Что такое?

— Садитесь.

— Сел. Дальше что?

— Дальше? Давайте работать.

Как говорил Остап Бендер, заседание продолжается…

Вот так или приблизительно так разговаривали и мы с Адуевым. Ссорились, мирились, расходились, работали.

Более пятидесяти лет, как наш театр оперетты стал государственным. Много было проделано опытов, много было шагов вперед и назад, были и поражения, были и большие удачи. Я описал только те, в которых участвовал. Путь, по которому эти театры идут сейчас, мне кажется правильным, и слова А. В. Луначарского, написанные им о театре оперетты в 1928 году: «…оперетта сделала несколько интересных шагов… в какую-то совершенно новую сторону», — эти слова и сегодня могут явиться оценкой работы театра оперетты.

Для меня «Бронзовый бюст» был последней работой в этом жанре. И он стал третьей творческой встречей с прекрасной, самобытной, но не опереточной актрисой Марией Мироновой. Первая встреча — она играла «горничную на пуантах» в «Людовике …надцатом», вторая — в Театре миниатюр, где она блистала, и третья — в «Бронзовом бюсте». Не знаю, как за первые две, но за третью она меня кляла и ненавидела, и, конечно, я был виноват: впрячь Машу Миронову в «голубую» роль наивной инженю с пением — было большой ошибкой. Не Мироновой это дело!

Маша Миронова… Мария Владимировна Миронова… В 1927—1928 годах среди театральной публики пошел слушок, потом говорок и, наконец, громкое общее признание: Миронова создала яркий сатирический образ барышни у телефона — Капы-мещанки.

И с тех пор, по праву заняв одно из самых первых мест среди сатирических актрис, Мария Владимировна создала целую галерею портретов… как бы помягче сказать… портретов подлых баб. И это еще мягко, ибо Миронова — беспощадный враг… Злая и умная — что может быть опаснее такого врага?

Но Миронова обижает не только их, наших врагов, она обижает и себя. Какой актрисе, самой характерной-расхарактерной, не хочется хоть иногда быть на сцене симпатичной, обаятельной, красивой? А Миронову я за тридцать пять лет, кажется, ни разу не видел красивой на сцене! Свое прелестное в жизни лицо она умудряется на сцене оглупить, исказить, изуродовать, и, что тоже примечательно, всегда без помощи грима! Парик, очки, нелепейшей расцветки головной платок, неслыханная шляпа, вульгарная прическа — и подлая баба готова!

Шесть-восемь раз в течение вечера Миронова готова быть иной, всегда смешной и иногда противной: одна ее героиня, сидя на стуле, не достает ногами до пола, у другой гипертрофия таза, третья косноязычна, четвертая целомудренно глупа, а в спектакле «Кляксы» у ее женщины-врача оказались коротенькие ручки! Не знаю, как она этого добилась, но были ручки-коротышки. И в этом же спектакле Миронова неожиданно создала положительный образ, симпатичную простую женщину. Это было неожиданно для зрителей, но не для Мироновой. Давно уже она тяготилась тем, что для нее писали непременно мещанок и непременно противных. И это естественно: в наши дни, когда кругом делается и происходит столько хорошего, противно быть все время на сцене противной! И как волновалась Мария Владимировна, в первый раз играя эту положительную роль: выйдет или не выйдет?

Вышло. На то она Миронова.

Вот у кого некоторым нашим эстрадным артисткам позаимствовать бы скромности на сцене! Конечно, певица, чтица, танцовщица могут, должны быть на сцене элегантными, изящными, модными, но, боже мой, что только не напяливают на себя порой иные солистки!..

* * *

Написал я об оперетте, о драме, об опере, об эстраде — обо всех видах искусства, к которым имел то или другое отношение, и почти ничего о конферансе, об этой самой мне знакомой, самой близкой и самой мучительной, любимой и ненавидимой профессии. Не хотелось мне писать о ней на ходу, по кусочкам… Нет! С нее я начал свои воспоминания, ею и закончу — уважительно, широко, любовно.

ГЛАВА 15

ХОЗЯИН КОНЦЕРТА

Что же это такое — конферанс, и кто такой конферансье? Человек ли это, беспрерывно острящий? Мне кажется, что нет: что может быть навязчивей, надоедливей собеседника, который все время пытается острить? Оскар Уайльд устами Джека в пьесе «Как важно быть серьезным» говорит: «Мне до смерти надоело остроумие. В наши дни решительно все остроумны. Никуда нельзя пойти, чтобы не встретить остроумных людей. Это стало прямо-таки общественным злом. Как я хотел бы, чтобы у нас осталось хоть несколько дураков». Конечно, Джек и Уайльд избегают не остроумных — они бегут от тех, кто вечно острит.

Как в природе крупица золота окружена грудой породы, так и острота, мне кажется, должна изредка сверкать среди серьезного. А когда даже самый остроумный человек извергает свои остроты ежесекундно, поневоле крупица подлинного остроумия тонет в груде словесного шлака. Вы, конечно, наблюдали это на вечеринках, на заседаниях и просто при встрече на улице…

Но если конферансье не беспрерывный остряк, какова же его функция в концертной программе? Объявлять номера? Тогда он «ведущий». Конферансье, мне кажется, — это хозяин вечера. Любезный, умный, веселый и (!) остроумный.

Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире» говорит, что хозяйка, когда «вечер был пущен», «подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину».

Но у толстовской хозяйки была одна гостиная, а у меня две: в зрительном зале вы, зрители, а на сцене и за кулисами — актеры. И те и другие — мои гости. Я, конферансье, должен познакомить вас, позаботиться о том, чтобы вы друг другу понравились во время концерта.

Вот вечер-концерт «пущен». На сцене один за другим — Козловский, Барсова, Хенкин, Смирнов-Сокольский, Ярон, Гельцер, Гоголева, Качалов (да, таковы сплошь и рядом были концерты в Колонном зале или в Большом зале Консерватории). За этих артистов я, конечно, спокоен. Но вот сейчас предстоит выступать молодой певице, в первый раз в жизни в ответственном концерте, рядом с «богами»…

Она доверительно сообщает мне, что «почему-то голос не звучит», и «ноги одеревенели», и «что-то подташнивает, может, лучше не петь?»

Разве это не тема для заговорщицкой беседы со зрителем? И я наскоро успокаиваю дебютантку: сегодня очень восприимчивая и ласковая публика, — и иду подготовить эту публику. Хотя бы так:

— Для следующего номера программы мне необходимо ваше участие. Нет, не бойтесь, я не заставлю вас ни петь, ни танцевать. Но сейчас мы с вами будем присутствовать при рождении нового таланта. Первое выступление! И первое напряжение нервов! И вот от вас требуется товарищеская поддержка. Я же ручаюсь вам, что через несколько лет вы будете хвастать перед знакомыми: «Я аплодировал ей на дебюте! Я один из первых почувствовал в ней дарование!»

И молодую певицу встречают дружными аплодисментами!

Но этого мало: когда она уже на сцене, я должен сказать что-нибудь, лишающее эту встречу официальности, вызвать улыбку у зрителей и у дебютантки хотя бы так:

— Сейчас наша новая знакомая Лидочка Иванова… (Теперь к ней.) Можно вас так называть? (А затем в зал.) И вы, если вам понравится, кричите «браво, Лидочка!..» Так, вот, сейчас Лидочка споет… (И опять ей.) Отчего вы так волнуетесь? Оттого, что в первый раз с ними встретились? Так они ведь тоже с вами в первый раз встретились, а не волнуются! Так вот, сейчас…

Я называю арию, и Лидочка Иванова чувствует, что ей не нужно завоевывать зрителей, «разогревать» их, а надо только не уронить, не снизить настроения, созданного конферансье, и ей гораздо легче начать. И упавшее сердце возвращается на свое место, лихорадочное дыхание и пульс выравниваются, и голос звучит, и ноги становятся эластичными! Но и тогда, когда на сцене не новичок, а кто-либо из перечисленных «столпов», и он исполняет уже третий номер, и обеспечен четвертый вызов на аплодисменты, а вы за кулисами организуете дальнейшее течение концерта, — и тогда внимание, слух, вся душа ваша там, на сцене: как принимают?

В течение многих лет мой друг Тамара Семеновна Церетели со смехом вспоминала концерт в Ленинграде. Ее чудесно принимали, она спела четыре песни и, уверенная в том, что ее и дальше будут вызывать, хотела уйти за кулисы… Но мое профессиональное ухо уловило спад аплодисментов; я выскочил на сцену и удержал ее, шепнув: «Не уходи, а то аплодисменты потухнут». Она повернулась, пошла к роялю, и аплодисменты вспыхнули с новой силой! Вырос успех актрисы, вырос успех концерта, а не успех конферансье.

Итак, выяснили ли мы, кто такой конферансье? Вы скажете: «Что там выяснять? Подойдите к любой афише и узнаете, кто». Нет! На афише в наше время по большей части написано «конферанс и интермедии — такой-то или такие-то», а если написано — «конферансье», то это иной жанр конферанса. И нелепо, когда на собраниях эстрадных артистов или в прессе раздаются вопросы: нужен старый или новый жанр? Новый существует, его охотно принимает зритель, у него есть талантливые исполнители, так что ж, запретить его, что ли? Конечно, нет! Но… мне кажется, нужно немножко… обуздать его, надо, чтобы нынешние конферансье немножко больше думали о концерте и чуть-чуть меньше о себе! А вот о том, каким был «тот старый» жанр, и хочется поговорить. «Тот жанр» — это были «те жанры», так как каждый его представитель имел свою сценическую физиономию. Я попробую назвать нескольких конферансье и разобраться в их особенностях, в их своеобразии.

Да, именно своеобразии. И если можно сегодня о чем-либо пожалеть, так это не о том, что на сцене вместо одного — два или три конферансье, а именно об исчезновении своеобразия. Нынче писатели-юмористы пишут так называемые интермедии и репризы, концертные организации размножают их и раздают нескольким конферансье; в тех случаях, когда эти сценки или диалоги пишутся специально для того или иного актера, их все равно заимствуют, дублируют, тоже исполняют… Сценки и диалоги эти не имеют своей индивидуальности, потому что и исполнители не имеют своей индивидуальности. Все сценки подходят всем исполнителям. Между тем прежде нельзя было представить себе, чтобы конферансье мог говорить со сцены то, что придумал для себя другой. Не по мерке было. Стили были разные.

Первым по времени был Балиев, вторым, кажется, Алексеев и одновременно или чуть позже — Менделевич.

Балиев был конферансье-москвич, не московский конферансье, а именно конферансье-москвич; на сцену выходил розоволицый, широкоулыбчатый, упитанный, радостный жизнелюб, хозяин-хлебосол: москвич! (Пишу с чужих слов: никогда не видел его на сцене.)

Алексеев (этого я хорошо знаю!) — конферансье-петербуржец. На сцену выходил худощавый, безулыбчатый или ехидно улыбающийся, тщательно одетый, очень любезный, гостеприимный, но сдержанный хозяин-собеседник: петербуржец.

Теперь я прочитал эту автохарактеристику и понял: насчет «ехидно улыбающийся» — правильно. Несколько лет назад очень талантливый художник Людмила Скубко написала мой портрет. Кто ни смотрел, все говорили: «Очень хорошо, очень похоже, но чего-то не хватает». Говорили, говорили, пока один не сказал: «Знаете, чего не хватает? Алексеевской подлой ухмылки»… И все согласились. Это так расстроило Людмилу, что она вновь заставила меня позировать, приделала эту ухмылку, и был общий глас: «О! Вот теперь настоящий Алексеев!» (Я молча страдал.)

Но довольно обо мне, поговорим о Менделевиче. Это немножко несуразный человек. И одет он был хорошо, и внешность приятная, и говорил традиционным московским говором, а манера держаться — чуть неуклюжая: какие-то деревянные руки и ноги; выйдет на сцену, скажет что-нибудь совершенно неожиданное, абсолютно парадоксальное и потому очень смешное, повернется и уйдет, раскинув руки…

По-настоящему остроумный человек, он был непременным участником всех московских юбилеев и капустников. Стало традицией, что Саша Менделевич на таких интимных вечерах должен читать телеграммы собственного сочинения, якобы подписанные разными людьми, театрами, организациями. В этих телеграммах он вышучивал слабинки, недостатки, смешные привычки юбиляра или присутствующих на вечеринке. А так как это всегда было остро, злободневно и неожиданно и читал он эти телеграммы своеобразно, не как актер, не как официальное лицо, а как… Саша Менделевич, — хохот и аплодисменты покрывали каждую телеграмму. Его шутки в устах другого не звучали бы, и нелепо было бы представить себе Менделевича, говорящего чужие остроты!

А Константин Гибшман? Представьте себе явно некрасивого человека, но симпатичного. Круглое бритое лицо, огромная лысина, окаймленная торчащими вверх почти рыжими волосами, большой рот, который еще увеличивался, когда он улыбался: губы у него всасывались внутрь, а углы рта высоко поднимались, и получалось то, что называется «рот до ушей». Его умное, шафранового цвета лицо при этом все собиралось в крупные складки-морщины и как-то сразу глупело; он как будто никак не мог плавно изложить свою мысль: начинал фразу и бросал ее, долго жевал одно и то же предложение и вдруг, как бы поняв, что до логического конца все равно не дойти, неожиданно заканчивал: «Ну вот…», или «Вот именно», или «А впрочем…» Отмахивался от зрителей рукой и уходил. Это было очень смешно и весело, и когда после Гибшмана выходил на сцену актер, о котором он только что говорил, зрители опять смеялись, настолько путаные объяснения Гибшмана не соответствовали облику появившегося актера.

В той же манере вел спектакли и концерты Федор Николаевич Курихин в «Кривом Джимми» домосковского периода: на сцене был ненаходчивый актер, тщетно пытавшийся справиться с навязанной ему ролью конферансье. Конечно, и Гибшман и Курихин не были конферансье, а талантливо играли роль бездарного человека.

Наши молодые конферансье, ищущие интересный образ для эстрадных выступлений, задавали мне вопрос: можно ли теперь использовать такую маску вечного путаника? Конечно, можно — при остроумном тексте; человек, под видом неумения издевающийся над большими и малыми язвами, якобы глупый, а на самом деле ехидный — о, это дает простор для шаржей и злых насмешек! Конечно, в наши дни нельзя просто «быть смешным», посмеиваться ни над чем, нет, надо в любой маске, как писал Гоголь, «…смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеянья всеобщего».

А Петр Лукич Муравский! Выходя на эстраду с гитарой в руках, он исполнял номер — читал монолог или фельетон, но вы не чувствовали, что это заранее написанный текст, потому что Муравский и монолог читал в манере конферанса, беседы со зрителем. На губах у него все время и наивная и хитроватая улыбка: он только намекал, а уж вы сами должны были догадаться, почему такая-то пакость еще существует там-то и там-то…

А вот кто сам себе конферансье, сам пишет и сам читает свои рассказы, сам объявляет, сам разговаривает со своими гостями-зрителями в чудесной манере остроумного, талантливого, привлекательного писателя-чтеца? Кто? Конечно, Ираклий Луарсабович Андроников! Вот у кого простоте (конечно, сценической) могут — нет, должны поучиться наши молодые конферансье.

Были два конферансье, хотя профессиональных, но по совместительству. Кинорежиссер Сергей Тимошенко (однофамилец Тарапуньки) принадлежал к той же школе, что я. А театральный режиссер и конферансье Николай Васильевич Петров был чем-то средним между Тимошенко и Гибшманом: и он на сцене как бы стеснялся, терял нить, но был тонок и остроумен. В последние годы, даже десятилетия он занимался только режиссурой (как и я) и на эстраде выступал лишь от случая к случаю в капустниках, в юбилейных концертах (как и я!), непременно исполнял куплеты на тему данного вечера, заставляя зрителей петь вместе с ним припев.

Да, я глубоко убежден, что общение со зрителем — это основное для конферансье качество — возможно в любом образе. Казалось бы, при парном конферансе невозможно включить зрителя в треугольник: ведь всем ясно, что конферансье играют, разыгрывают заранее выученные сценки. А вот Лев Борисович Миров всегда находил, создавал ту ниточку, которая связывала этот треугольник: актер — конферансье — зритель. Хотя он беседовал с Новицким и оба были увлечены разговором, но вы все время чувствовали, что это не для вас говорят, а с вами разговаривают они! Миров как бы призывал вас быть судьями: кто прав — он или Новицкий. И он делился с вами торжеством, когда оказывался правым, или смотрел на вас добродушно-смущенным взором, когда прав Новицкий. Это была его связь со зрителем.

А какая у него связь с артистами данного концерта или спектакля? Вот Миров и Новицкий разыграли свою интермедию, зрители аплодируют; казалось бы, можно раскланяться, уйти, потом выйти уже в качестве ведущего и просто назвать следующий номер программы; но Миров при малейшей возможности старается не объявить, а подать номер, связать артиста с публикой — иногда импровизационно, а иногда подготовленной шуткой.

Почему же это удавалось Мирову и Новицкому и не удается многим другим парным конферансье?

Во-первых, потому что оба они актеры, а не случайные люди на сцене, во-вторых, потому что они талантливы (собственно говоря, это во-первых!) и, в-третьих, потому что они хотели и добивались этого (и, конечно, именно это и есть «во-первых»).

* * *

И вот уж кто как будто не конферансье, а сорок лет конферировал! И как конферировал! Не только умно, не только весело, но и танцевально-вокально-музыкально! Это — Леонид Осипович Утесов. Все концерты его оркестра пронизаны особым, южным, темпераментным, именно, утесовским юмором.

Вот он сказал что-то очень смешное, и не успела публика отсмеяться, как он с какой-то ухмылкой отворачивается, якобы смущенно («Что это я сказал?»), и вот он уже дирижер, он весь в музыке, и музыка в нем… Жаль, что публике не видно, как в эту секунду преображается лицо Утесова, как он из балагура превращается во властного, даже сурового руководителя своего коллектива. Но отзвучал оркестровый номер, и Утесов — опять конферансье. Он идет к вам, на авансцену, ибо если место дирижера среди музыкантов, то место конферансье — среди публики! А когда концерт окончен, Утесов, сам утомленный и утомив своих артистов и музыкантов, долго и педантично разбирает каждую ошибку, каждую оплошность…

В 1924 году я поехал в Ленинград, в «Свободный театр», как актер и режиссер. Помещался этот театр на Невском проспекте в совсем не театральном здании: в глубине двора, в маленьком зале, вернее, большой комнате с маленькой сценой. Театр этот ленинградцы любили. Выступали там лучшие артисты оперы, драмы, эстрады, но душой театра был Утесов.

Леонида Осиповича я знал давным-давно, с 1913 года; уже тогда видно было, что это талантливый парень; потом я издали следил за его быстрой артистической карьерой, но непосредственно в работе в те времена с ним не встречался.

В сезоне 1924/25 года он каждый день играл в одной пьесе, я — в другой, так что встречались мы ежедневно: по утрам на репетиции, вечером на спектакле. И часто ночью за ужином у него дома, где гостей привечали и угощали жена Леонида Осиповича, бывшая актриса, и дочь — будущая актриса. Вот когда я хорошо узнал его и как артиста и как человека. И полюбил.

А ведь именно об Утесове многие и многие даже из среды актеров имели не очень правильное представление: вот он веселый и, кажется, всегда и во всем очень удачливый артист! Ан нет! Веселый-то он веселый, а насчет удачливости — не всегда и не очень… Беспокойная натура и беспокойная жизнь…

Начал он как исполнитель сценок-анекдотов того же стиля, что и Хенкин. Когда этот жанр подвергся гонению, и справедливому гонению, Утесов стал исполнять песни и куплеты («Эрмитаж», 1921 г.). Успех огромный, а художественного удовлетворения мало; ведь Утесов и сам чувствовал и понимал, что «С одесского кичмана» — не та духовная пища, которая нужна советскому зрителю (конечно, если сбросить со счетов нэпмана и мальчишку-папиросника), и что ругают, и сильно ругают, его в прессе не зря!

И вот, вновь обруганный, он уходит в оперетту. И в этом театре он быстро завоевывает симпатии и любовь публики, но в тогдашней оперетте нет простора для иронического таланта Утесова; он уезжает в Ленинград, там в «Свободном театре» он играет то, что ему по душе; для него пишут пьесы, сценки. И опять пресса то приласкает, то прибьет. Но Утесову нужна музыка, много музыки — без нее он не чувствует себя полноценным Утесовым. И он организует джаз.

Музыкальный успех огромный, но репертуара нет. Где было взять в те годы хороший советский песенный репертуар? Нет его, и приходится петь то, что подвернется, и… опять бьют, и больно бьют, и он понимает, за что, и уже не ищет, а сам создает песни: отказывается от плохих, заказывает хорошие, изобретает сюжеты, подсказывает мелодии и становится самым популярным и самым неутомимым пропагандистом советской песни, и лирической и комической… И каждая песня рождается в муках, каждая программа — в страданиях: еще бы, отвечай и за текст песен — за поэта, и за музыку — за композитора, и за оркестр — двадцать пять индивидуальностей, и за певиц, и за танцовщиков, и — что всего труднее и страшнее — за себя!

И каждая премьера — разноголосица мнений (а актер, несчастный человек, ко всему прислушивается и на все болезненно реагирует). Одни критики точно знают, что программы из отдельных номеров уже надоели, что надо песни инсценировать, связывать их сюжетом, и громят за бессюжетность. Другие безапелляционно утверждают, что не дело Утесова — играть со своим ансамблем пьесы, надо петь песни как таковые! И… разносят за сюжетность!

А Утесов мучается и мечется от одного берега к другому… Перечислять все художественные берега, к которым он приставал и от которых отталкивался, не буду — это дело биографов.

Но на любом берегу симпатии зрителей и слушателей были на стороне Леонида Осиповича, и он неизменно играл, дирижировал и пел при переполненных залах. 70-летний его юбилей в мае 1965 года был не его личным праздником, а общественным событием. Когда министр культуры Е. А. Фурцева огласила Указ о присвоении ему звания народного артиста СССР, ей не дали договорить, такой радостный шум поднялся в зале: все понимали, что впервые в мире государство отметило артиста эстрады высшим артистическим званием и что получил его ярчайший представитель советского эстрадного искусства.

Кажется, все достигнуто и можно бы поуспокоиться, почить на лаврах! Ведь его фамилия исчезла с афиш, он не появляется на эстраде. Что ж, он ушел на отдых? Козла забивает? Не-ет! Ведь это Утесов! Он не выступал на эстраде, он выключил тот микрорайон головной корки, который заведовал пением и дирижированием, но сейчас же включился участок, который делал человека новеллистом, поэтом! Свои новеллы и стихи он иногда печатал, а иногда читал сам для «своей публики». А на разных «открытиях» и «закрытиях» он говорил вступительные слова молодежи, приходящей на эстраду, и заключительные слова «маститым», уходящим с эстрады.

В стихах ли, в прозе ли — это всегда по-утесовски весело и остроумно. Хотите пример? Пожалуйста! На творческом вечере артистки Театра сатиры Пельтцер он сказал Татьяне Ивановне несколько очень теплых слов и закончил их так: «Я опустился бы перед вами на колени, если бы… если бы был уверен, что смогу подняться…»

И поднялся еще на одну ступень творчества: написал чудесную книгу «Спасибо, сердце!».

* * *

А вот в ком пропал блестящий, своеобразный конферансье — это в Аркадии Райкине. Помню, в первый его приезд в Москву он вел программу в «Эрмитаже» и впервые показывал свои пародии: прочитал начало стихотворения про Мишку, потом оборвал себя и стал изображать, как бы этот рассказ читали разные люди. Это были тонкие, остроумные, сдержанные карикатуры. Слушал я их с удовольствием, но… не мог освободиться от чувства досады: жаль было, что он не рассказал нам до конца в своей мягкой, нежной манере про жизнь этого обаятельного Мишки… На сцене был не просто человек, умеющий имитировать, читать на голоса, преображаться, смешить, не просто талантливый человек, а талантливый, образованный, профессиональный актер. А ведь как часто мы видим на эстраде людей случайных, что-то умеющих делать, но с низеньким-низеньким артистическим потолком и узеньким диапазоном!

А дальше? Я часто видел Аркадия Райкина на сцене и никогда не мог точно проанализировать для себя его творчество. Что в нем привлекает и увлекает? Конечно, прежде всего — дарование. Но попробуйте проанализировать все творчество Райкина, все его стороны!

Я видел много его блестящих пародий, потом одни позабылись, другие смешались в голове, но одна запомнилась навсегда: старый швейцар. Его одышка запомнилась! Один штрих, одна черта, но определяющая характер, душу и профессию швейцара, — одышка, результат работы на лестнице: духота, сквозняки, простуды, астма — жизнь прошла на лестнице!

Райкин никогда не показывает имитаций, он не просто «играет похоже», как многие другие, у него всегда пародия, освещенная мыслью, злой шарж, и только иногда, для «перебивки», что ли, рисует он мягкие, «сострадальные» портреты, такие, как швейцар.

Я уверен, в своих портретных шаржах Райкин мог бы обойтись без аксессуаров; носы, бороды, усы — все это у него для того, чтобы избежать пояснительного текста (сейчас, мол, будет профессор, или хулиган, или стиляга) и сразу говорить от имени своих персонажей.

У Аркадия Исааковича есть уже последователи и «заочные ученики», но есть и просто подражатели, более или менее способные штукари, у которых носы — самоцель, с носом смешнее! И вот носы сменяют носы различных форм, калибров, цветов, носы с усами и без усов, носы с насморками, но носы сами по себе, без того райкинского, что рисует не характерность носа, а душу носообладателя.

В вот что еще определяет успех Райкина — огромное сценическое обаяние. А что такое обаяние? Приветливость? Да, но не только. Красота? Нет, обаятельным может быть и урод. И мне приходит на ум мысль Достоевского, который говорил об Алеше Карамазове, что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе, так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно. Вот этой особенной любовью вы проникаетесь с первого появления Райкина на сцене, и она не покидает вас до конца спектакля!

В опере артист может быть длинным, коротеньким, толстым, худым, симпатичным или отталкивающим — все это не имеет большого значения, ибо любовь публики к певцу определяется главным образом его голосом. В драме и внешность и обаяние уже имеют большое значение. А на эстраде сценическое обаяние играет решающую роль: без него путь самого талантливого артиста эстрады к сердцам зрителей труден и тернист.

Но, несмотря на все эти сценические данные, труден путь Райкина в искусстве. Каждое утро на репетиции и каждый вечер в течение всего спектакля он на сцене. Но, к сожалению, не как конферансье!.. Конечно, к сожалению — для тех эгоистов, которым дорог этот вид искусства. Хотя ведь у Райкина нет конферансье, он сам ведет программу; так, может быть, он все-таки конферансье? И да и нет! Он не хочет (а не не может!) быть остроумным, смешным между номерами. Очевидно, потому, что смешны сами номера и надо же передохнуть зрителям; но ведь и нельзя снижать настроение, нельзя ни на минуту создавать будничную атмосферу: спектакль должен быть праздником все время; значит, и Райкин должен быть радостным все сто двадцать — сто пятьдесят минут спектакля! Вот тут-то и сказывается неподражаемая особенность Райкина как конферансье — он не смешит, не острит, он излучает радостность, ласковую веселость. Вот он закончил пьеску или монолог. Аплодисменты. Поклоны? Нет, он стоит и улыбается. Что в этой улыбке? Скромность и озорство! Озорство и смущение! Смущение: «Вот что я натворил!» Озорство: «Хотите, натворю еще?» И публика хочет! Ибо в эти минуты злой насмешник Райкин удивительно добр!

* * *

Тысяча девятьсот двадцать шестой, восьмой… или девятый годы. Москва. Колонный зал. На эстраде конферансье (фрак!). Приветственное слово, сдержанная шутка, и концерт начинается. Один из лучших скрипачей столицы играет Крейслера, Сарасате, Рахманинова. Это будущая мировая знаменитость, красивый, лощеный юноша (фрак).

Затем зал улыбается новой, на сей раз политической шутке конферансье, и на сцене — первая солистка Большого театра, конечно, в вечернем туалете. Она несколько застенчиво исполняет песню Дунаевского или Блантера (одну!) и, преодолев это препятствие, легко, пленительно, виртуозно поет классику — Чайковского, Пуччини, Верди.

Конферансье легко перебрасывает мостик к следующему номеру: это па-де-де из классического балета «Дон-Кихот» в исполнении любимейшей пары первейших танцоров прославленного русского театра.

После них конферансье создает в зале почти благоговейное настроение — сейчас появится артист, чье имя уже сегодня принадлежит истории искусства… И действительно: львиная голова, огромное мастерство, обаяние. Фрак. Классические монологи звучат мощно, успех огромный… Он уже ушел, аплодисменты стихли, но зал как бы еще напоен почтительным восторгом…

И вдруг, не дав договорить конферансье, на сцену врывается некто не во фраке, не в корректной паре при черном галстуке, а в блузе с белым бантом, с чубом, падающим на лоб, с насмешливой улыбкой, и начинает рычать на публику.

У вас, может быть, возникло впечатление, что зазвучала фальшивая струна? Нет! Зазвучала новая струна, создалось новое настроение, возбудился новый интерес!

Вы, может быть, подумали, что блуза и небрежно повязанный бант были нарочитым протестом против фрака, отглаженных брюк и корректного галстука? Опять нет! Это — театральный костюм, который выработался у Сокольского после долгих поисков и многих вариантов. И это отнюдь не традиционная блуза художественной богемы, не демонстрация пренебрежительного отношения к чистоте и аккуратности в одежде, нет! И блуза не измята, и бант все той же ослепительной белизны, и брюки всегда отглажены, и ботинки лаковые. Словом, на Сокольском не затрапезная рабочая блуза, а праздничный костюм, надеваемый только на сцену.

Пытаясь воссоздать картину типичного концерта середины 20-х годов, я написал, что певица пела одну советскую песню. Да! В эти годы песни Дунаевского, Блантера, Кручинина, братьев Покрасс на эстраде пели очень немногие артисты — советскую песню еще надо было пропагандировать; ведь и советская драматургия еще переживала тогда свою юность, а советская оперетта — младенческие дни; и многих советских писателей называли таким нерешительным словечком — «попутчики».

Массовый советский зритель с трудом оплачивал совзнаками билеты средних и последних рядов, а первые ряды заполняли нафаршированные червонцами нэпманы и их пышнобедрые супруги. И им, нэпманам, казалось, что именно они определяют содержание, вкус и направление театрального и эстрадного искусства: ведь это они делают сборы! И вдруг в середине первоклассного торжественного концерта, построенного на классическом пении, классическом чтении и классическом танце, на сцену врывается некто в блузе и начинает рычать на него, на нэпмана! Ничего классического, ничего привычного! И ничего… приятного. Никаких намеков, прямо в лицо — язвительные остроты, грубые насмешки… И нэпман с супругой начинали недоумевать: как это? Почему им приходится за свои деньги выслушивать, как их же шельмуют? В пору подняться и уйти…

Но тут… человек в блузе ухмылялся уже добродушно и рассказывал анекдот, и такой, знаете ли, рискованный анекдотец, за который, хе-хе, можно даже простить и некоторую грубость. «Понятно, — догадывался нэпман, — эти «советские слова» он говорил как принудительный ассортимент, а сейчас начнется настоящее, интересное…». Но, наскоро проговорив очередной анекдот, Сокольский рычал о рекордах героев труда, рычал с широкой радостной улыбкой, и в его чуть хрипловатом голосе было столько торжества, что уже после нескольких фраз зал заражался его негодованием и его оптимизмом!

И невдомек было нэпману, что анекдотец-то и был у Сокольского принудительным ассортиментом, и анекдотская прослойка с каждым новым его фельетоном истончалась и истончалась, а сатира становилась все веселее, глубже, интереснее и по значительности содержания и по пафосу исполнения. И нэпман и иже с ним — все скептики и эстеты, вороватые хозяйственники и прозаседавшиеся бюрократы — опять недоумевали, почему веселые, смешные анекдоты Сокольского вызывают только смешок, а его агитация всегда покрывается громом аплодисментов?!

Да потому, что рассказывать со сцены анекдоты умели многие, а вот быть советским сатириком немногие умели. Кое-кто, впрочем, все-таки умел, но читать политические фельетоны так, как это делал Сокольский, и доныне не умеет никто. Доныне это его жанр, его — и никого больше. Есть, конечно, эпигоны, подражатели, имитаторы, но все это — не то. В чем же отличие? Именно в своеобразии.

Тут и блуза и лаковая обувь, тут и огромный голосище, тут и вереница тем и смена исполнительской манеры, и, самое главное, о чем бы ни говорил Сокольский, об очень смешном и очень отвратительном, вы всегда верили ему. Он мог нравиться и не нравиться вам. Вы могли его принимать или не принимать, критиковать за все, начиная с походки, внешности и костюма и кончая репертуаром, но вы никогда не могли сказать: «Он фальшивит». Никогда! Потому что он был органически искренен. И его бурный темперамент только подчеркивал это свойство.

Издеваться над недостатками нетрудно, и многие сатирики делают это превосходно. А вот поднимать на щит хорошее, провозглашать «ура» и «да здравствует» перед людьми, которым и без тебя близко и дорого то, о чем ты говоришь, — это задача очень и очень трудная. Тут каждая едва уловимая фальшивая нота звучит той бестактностью, когда слушатели опускают глаза в землю, когда им стыдно смотреть на артиста, неловко смотреть на соседей… А Сокольскому не приходилось убеждать вас в том, что это хорошо, а то скверно. Нет, он выражал ваше мнение, — может быть, еще не осознанное, может быть, вами самими для себя еще не сформулированное. И в этом его свойстве, мне кажется, секрет того контакта, который непременно возникал между артистом и сидящими в зале.

Есть категория артистов, которые сразу дают вам почувствовать: я человек умный, знаю многое такое, чего вы не знаете, и я помогу вам разобраться. Подобные артисты могут быть талантливы, зритель уважает их и исполняемый ими репертуар, вежливо аплодирует им, но не очень любит: они его немного подавляют, что ли… А есть и такие, что сразу предъявляют свою визитную карточку: я валяю дурака. Эти заискивают у зрителя. И зритель иногда любит их, но всегда относится к ним пренебрежительно.

Смирнов-Сокольский говорил со своим зрителем как равный с равным, как умный с умным. Ироническая улыбка, с которой он выбегал на сцену, приглашала зрителя: «Друзья! Давайте поиздеваемся вместе над глупостью, чванством, подлостью, приспособленчеством и другими недостатками нашего быта, нашего существования! Совместно плюнем в лицо злобствующим недругам нашим и порадуемся, погордимся тем хорошим, что мы во множестве видим вокруг себя!»

И публика охотно откликалась на этот призыв актера. А когда он, в последний раз тряхнув своим чубом, убегал со сцены, зритель горячо провожал этого «своего советского человека».

Вот каким был фельетонист и конферансье Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Да, и конферансье. Он часто вел концерты и делал это в том же ритме: выбегал на сцену, выкрикивал остроумную характеристику актера или злую политическую шутку и убегал. И все это легко, немногословно, не играя роль конферансье и не панибратствуя со зрителем, а все время оставаясь для него своим человеком.

Но… вдруг оказалось, что Сокольский не только эстрадный фельетонист и конферансье, но еще и литератор, писатель. В том-то и дело, что не «вдруг» и не «оказалось»: если бы Сокольский был только эстрадным фельетонистом и даже только автором своих фельетонов, он не был бы таким артистом, каким мы его знали. Артист-сатирик может не иметь второй профессии, но он должен быть в потенции профессионалом во многих областях.

Иногда я смотрю и слушаю на эстраде исполнителя сатирических фельетонов или куплетов и чувствую, что он исполняет хорошо, но что это уже все, чего можно ожидать от него, это его потолок: выучил (может быть, и сам написал) и читает… Большего от него не жди… А вот когда вы слушали Сокольского, вы чувствовали: это не просто хороший артист, который хорошо читает фельетон (чего бы, кажется, еще?); нет, вы чувствовали, что он умеет горячо спорить, отстаивать свое мнение, что он любит все в искусстве — и живопись, и скульптуру, и поэзию, и прозу. И что не просто любит, а знает все это, знает не понаслышке, не только в пропорции, необходимой для фельетона.

И действительно, Сокольский любил не только живопись и литературу, скульптуру и поэзию, он любил книгу. Любил давно и страстно. Любил не только ее содержание, но и ее историю, ее переплет, ее шрифт, ее издателя, ее опечатки… Он мог не любить ее автора, но он знал его почерк, его стиль, его подлинные мысли. А когда человек что-либо очень хорошо знает и очень любит, ему непременно нужно рассказать другим о своем знании и своей любви.

И Сокольский не мог не начать писать о книге, не мог не стать писателем! Не только формально (принят в Союз писателей СССР), но и по существу: он стал писать уже не репертуар для своих выступлений, а статьи, исследования, книги…

Лично я был очень рад этому «становлению», потому что книги Смирнова-Сокольского читаю с удовольствием, но… Я все-таки как-то спросил Николая Павловича:

— А фельетоны?

— Если удастся, — ответил он, — написать что-нибудь интересное, буду читать; не напишется — не буду. Хотя, — прибавил он со своей лукавой улыбкой, — я ведь уже имею право на пенсию…

— Что ж, — ответил я ему, — фельетоны — вещь преходящая, а книги, они навсегда…

Бывало, многие из его зрителей, уходя с концерта, говорили: «Слыхали, оказывается, этот фельетонист Смирнов-Сокольский еще и книги пишет?! Здорово!» А может быть, через много лет какой-нибудь книголюб, прочитав его «Книгу о книгах», удивленно скажет: «Слыхали, оказывается, этот писатель Смирнов-Сокольский еще и конферировал и фельетоны читал на эстраде!.. Здорово!»

Многогранное дарование Николая Павловича Смирнова-Сокольского, его ум, его неумение делать что-либо наполовину, его бурный темперамент, его нетерпимость не только окружили его друзьями и единомышленниками, но и породили много врагов. Но и те и другие теперь, когда его нет среди нас, осознали, какую огромную роль сыграл Смирнов-Сокольский в становлении советской эстрады и в создании вокруг нее атмосферы дружелюбия и уважения.

Был я у него. Ничего не изменилось, книги те же и на тех же местах, но его место за письменным столом… Нет! Место это не пусто!

После смерти Николая Павловича Софья Петровна Близниковская, его жена, бессменный помощник и друг (в свое время прекрасная актриса, соратница моя по Театру сатиры), выпустила подготовленные самим Сокольским к печати книги «Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина», «Русские литературные альманахи и сборники XVIII—XIX вв.» и роскошно изданный двухтомник «Моя библиотека» — над ним он работал свыше двадцати пяти лет, аннотируя и описывая книги своей библиотеки. Софья Петровна подобрала материалы для книги «45 лет на эстраде», посвященной работе Сокольского как фельетониста, критика и теоретика эстрадного искусства. Книга эта увидела свет в 1976 г.

* * *

Сколько имен! А скольких я еще не назвал! (О них можно прочесть в интересной книге Э. Шапировского «Конферанс и конферансье».) И у каждого была своя творческая физиономия, свой художественный почерк. Но при всем различии у всех у них было одно общее: они не демонстрировали зрителю своего умения, а конферировали, то есть, беседуя со зрителем, вели программу.

Правда, беседа почти всегда была «односторонняя» — зал молчал, но молчал так, как молчит гость, когда хозяин рассказывает что-либо одинаково интересное им обоим. В данном случае хозяин-конферансье та вспоминает, о чем сегодня пишут газеты, то рисует «устные политические карикатуры», то знакомит вас с другими своими гостями — артистами, которых он припас сегодня. И все это — легким разговорным тоном.

О чем бы мы ни говорили — о голосе певицы или о ножках балерины, о мелких бытовых неполадках или о высокой политике, — всегда разговор начинался с только что прошедшего номера или увязывался с тем, что сейчас будет. И все это непременно так, чтобы артисту, который сейчас появится, было удобно выйти на сцену, ибо (еще и еще раз повторяю) конферансье должен вести концерт.

Даже нет! Мы вели не концерт, мы вели зрителя по концерту, как гид ведет экскурсантов по городу или по выставке. И может быть, потому (и это кажется мне решающим) о понравившемся конферансье зритель говорил: «При нем и плохой концерт будет иметь успех», — а теперь о хорошем конферансье нередко говорят: «Этот и в плохом концерте будет иметь успех». Что правильнее? Конечно, для концерта, а не для конферансье. Думаю, что прав был Козьма Прутков, изрекая: «Лучше скажи мало, но хорошо».

Прежде публика могла любить конферансье и, может быть, из-за него ходить в театр, ждать его появления, но все-таки он был не номером в концерте, а фоном этого концерта и, как ни странно, не должен был иметь личного успеха. «Как? — спросите вы, — конферансье не должен иметь успеха? Это парадокс?»

Да, иметь видимый, ощутимый успех в каждом данном концерте, а тем более при каждом выходе на сцену между номерами — такой успех был противопоказан конферансье.

Мне, конечно, очень хотелось, чтобы публика, уходя со спектакля или концерта, говорила про меня хорошо, но внешние выражения успеха, аплодисменты во время концерта мешали мне, а еще больше «мои» аплодисменты мешали другим участникам концерта. (Вот о чем забывают теперь даже лучшие наши конферансье! Если в концерте восемь номеров, они хотят восемь своих успехов, если десять — десять, и так далее.) И если за удачный ответ, за веселую реплику мне аплодировали, честное слово, я останавливал публику движением руки. Потому что эти аплодисменты вышибали меня из амплуа, я становился рассказчиком, исполнителем, а это, мне кажется, конферансье может себе позволить один-два раза в вечер. Но если зритель в антракте или уже у вешалки вдруг осознает, что настроение-то, общий тон концерта, приятность его создавал конферансье, и помянет его добрым словом — конферансье сделал свое дело!

При мне в концерте в Центральном Доме работников искусств популярный артист Илья Набатов, автор и исполнитель политических куплетов, человек отнюдь не обиженный судьбой, был очень обижен молодым конферансье. За кулисами я слыхал, как Набатов отчитывал его:

— Вы что делаете?! Перед моим выступлением вы пели куплеты! Зная, что в программе есть скрипач, вы играли на скрипке и до выступления танцоров показывали пародию на балет! Это недопустимо! Я уже не говорю о том, что поете, играете и танцуете вы хуже нас, профессионалов в этих жанрах! Вы пользуетесь тем, что зритель снисходит, что он рассуждает так: «Петь, играть и танцевать — это же не дело конферансье, а он умеет! Правда, похуже, но умеет, значит, талант!»

И Набатов прав! Может быть, этим «всеумением» и объясняется исчезновение с эстрады жанров, в которых «похуже» выступают некоторые конферансье. Почти исчезли рассказчики. Где куплетисты? Нет танцкомиков… Поэтому, вероятно, многие артисты эстрады нередко предпочитают выступать с ведущим, а не с конферансье.

Иногда невольно думаешь: не следует ли вернуться к временам, так сказать, доконферансивным? Лет шестьдесят назад, до появления в России жанра конферанса, концерты (почти всегда благотворительные) организовывались так: дамы-патронессы и студенты объезжали премьеров и премьерш оперных и драматических театров и приглашали их выступить в концерте. (Кстати, помню такой случай: перед началом оперного сезона в Киеве антрепренер категорически запретил своему первому тенору петь в концерте: «Зачем же я еще до сезона покажу дамам и барышням, что мой Ленский, Каварадосси и Герцог — лысый, как колено? Ведь ходить в театр не будут!») Потом составлялась и печаталась программа, и она из года в год почти не менялась, менялись только исполнители. Вот познакомьтесь:

ПРОГРАММА

Артист драматического театра, г-н И.  К.  О р л о в - З а д у н а й с к и й  исполнит: «Белое покрывало», стихи М. Гартман-Михайлова, «Сакия Муни», стихи Д. Мережковского.

Артист оперного театра, г-н К.  И.  З а д у н а й - О р л о в с к и й  исполнит арии из опер «Тоска» Пуччини, «Кармен» Бизе.

М-зель  Н и н а  В о с т р я к о в а  исполнит: «Елка», музыка Ребикова, «Музыкальная шкатулка», музыка Лядова.

Ее превосходительство  Г е р т р у д а  О с к а р о в н а  г-жа  ф о н  Ш н е л ь к л о п с  исполнит русские народные песни: «Коробейники», «Раз полосоньку я жала», «Не шей ты мне, матушка» и другие.

Э л ь ф р и д о ч к а  ф о н  Ш н е л ь к л о п с  исполнит испанский танец «Качучу».

…И так далее.

Эти программы отпечатывались на салфеточках из тончайшей гофрированной бумаги, на обратной стороне которой помещалась реклама духов и мыла фабрики «Ралле и комп.». Эта же «комп.» и печатала программы, и поливала их одеколоном своего производства, и раздавала бесплатно.

Так, может быть, и теперь начать обходиться без конферансье, а войти в соглашение с парфюмерными фабриками?.. И состав концерта уменьшится на одну единицу и пахнуть хорошо будет…

Это, конечно, шутка, но вот как мы поступили в Театре миниатюр в 1939 году: все актеры поочередно вели программу. Когда кончалась пьеска, актеры выходили на аплодисменты и, оставаясь в своих образах, говорили о следующей пьесе. Скажем, Борис Васильевич Вельский, отыграв роль старичка склочника, перессорившего всех своих соседей по квартире, выходил на просцениум и пытался поссорить между собой зрителей, сидевших рядом, и попутно объявлял и комически охаивал следующую пьесу. Александр Семенович Менакер выступал с комическими песнями на слова Михаила Вольпина, аккомпанируя себе на рояле. Спев три или четыре песни, он «на бис» пел романс про того, кто будет выступать после него. Это было непривычно и очень нравилось зрителям.

Так что, товарищи конферансье, не помогающие артистам, смотрите, как бы ваши артисты не сговорились и не вытеснили вас из концертов собственным конферансом, а то и надушенными программками!

Иногда конферансье пытаются свалить вину на публику: дескать, хорошо было вам говорить тонкие остроты, аудитория была другая; теперь требуется острить погрубее и подоходчивее. Смело можно сказать им — ложь!

Когда конферансье в самом захудалом клубе говорит на тему, интересную слушателям, и говорит хорошим литературным языком, весело и остроумно, никакая «тонкость» не сделает его «недоходчивым»! Было бы только интересно!

Да и жалобы эти не новы! Всегда родители жаловались и жалуются на грубость и невоспитанность подрастающего поколения. Почти полтораста лет тому назад Пушкин писал об огрубении юмора в «высшем свете». Помните, в «Евгении Онегине»:

Тут был в душистых сединах

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

А ведь в эти годы уже шутил Гоголь, шутил «тонко и умно», хотя и не был «в душистых сединах».

Одно время (еще совсем недавно) стало традицией огульно упрекать всех конферансье в некультурности; их называли профессиональными пошляками, непритязательными остряками, про их неостроумное остроумие сочинялись остроумные анекдоты, и, увы, очень часто эти упреки были справедливыми…

Чем же это объяснялось? Неужели не было остроумных и культурных конферансье? Нет, были, конечно, были. Но когда на фабриках и заводах, а потом на фронте количество концертов необычайно возросло, а квалифицированных конферансье не хватало, выступать в этом амплуа стали в массовом масштабе неудачники из драмы, домашние остряки и главным образом… эстрадные администраторы!

«А почему бы и нет? — рассуждали они. — Не боги горшки обжигают! Мы ежедневно слышим и Менделевича, и Амурского, и Гаркави, ничего трудного; разговаривают, острят, и никто не знает, сами острят или повторяют чужие остроты. Так почему мы не можем повторять их репризы, благо мы потихоньку их записали дословно».

И напяливали на себя чужой юмор, не по их мерке сшитый. И замарали, испошлили, огрубили этот тонкий жанр. Настолько, что на вопрос о том: «Кто вы?» — ответить: «Я — конферансье» — было стыдно! Этот жанр искусства, это амплуа стали неуважаемыми… Товарищи конферансье! Есть много способов снискать уважение, из них первый и необходимейший — не вызывать неуважения!

К счастью, период этот прошел, появились на эстраде молодые конферансье, может быть, в слишком многих жанрах умеющие и поэтому ни в одном не подлинные умельцы, но это культурные люди, хорошие и остроумные актеры. И часто к тому же авторы своих реприз. Я долго и подробно анализировал их недостатки и с огромным удовольствием снимаю с них хотя бы тень подозрения в непрофессиональности и в пошлости. К сожалению, не всех я хорошо знаю, но Милявский, Радов, Брунов, Барушной, Дитятев, Ольшеницкий и многие другие заслуженно нравятся зрителям — одним больше, другим меньше. И мне кажется, они все нравились бы больше, если бы выступали чуть поменьше! И очередной артист, стоящий на выходе, не бормотал бы про себя: «Кончай уж! Ишь, разговорился!»

Как-то женщина-администратор Всесоюзного гастрольно-концертного объединения сказала при мне: «Как мне спокойно, когда концерт ведет Гаркави! Я знаю, что пауз не будет, недоразумений не будет, обид не будет. Гаркави будет вести концерт, а не выступать! Конечно, он будет стараться иметь успех, но не за чужой счет!»

Потому, добавлю я, что он остроумный человек и обладает тем, что немцы называют «Schlagfertigkeit», буквально — готовностью отразить удар, находчивостью.

А у французов есть термин, так сказать, обратный, про запоздалое остроумие. Руссо, уходя, кажется, от Гримма, своего большого друга, уже на лестнице придумал, что надо было ответить на какую-то остроту. С тех пор запоздалая находчивость во Франции называется «l’esprit de l’escalier», «лестничное остроумие», словом, то, что у нас называется «задним умом крепок».

Но готовность отразить удар вовсе не означает готовности грубо ответить; можно и не обидно высмеять, а можно отразить удар и… молча.

В 1913 году к нам приехал на гастроли самый популярный кинокомик тех лет Макс Линдер. В Одессе он выступал в оперном театре. До его появления показывали картину о том, как он едет в поезде, приезжает на вокзал, выходит из экипажа и хочет войти в театр, как ему не удается протискаться через толпу, штурмующую входные двери, как он взбирается на крышу театра, и… в этот момент Макс, живой Макс Линдер спускался по веревке с колосников на сцену. Прием был оглушительный.

Вечером после спектакля мы принимали его в литературно-артистическом клубе. Мне, тогда еще начинающему конферансье, поручили приветствовать его: я знал французский язык. После этого он обещал показать несколько сценок, но попросил меня не уходить, а прослушать и перевести стихотворение, которое он для начала прочитает. В первой строфе я не понял ни слова… Вторая строфа — опять ничего… После третьей я понял — он читал так, как мы в детстве читали «Стрекозу и муравья», переставляя слоги: стрековья и муразей! И я улизнул за кулисы. Закончив, он повернулся с ехидной улыбкой в мою сторону и сказал: «Traduisez s’il vous plaît» («Переведите, пожалуйста!»). Но меня не было: я стоял у противоположной кулисы и так же ехидно улыбался! Макс Линдер подошел ко мне, взял под руку и, смеясь, повел на середину сцены. В дальнейшем вечер «протекал в откровенной и дружеской обстановке». Удар был отражен молча.

Михаил Наумович Гаркави считал меня своим учителем на поприще конферанса. В чем же состояло его ученичество и мое учительство? Студийной работы я с ним не вел: когда мы встретились, Гаркави был уже хорошим характерным актером, прошел школу МХАТ и начинал понемногу конферировать.

В 1925 году мы поехали группой на гастроли в Ростов и Минеральные Воды. Конферировал я, Гаркави мне помогал. Как помогал? Теперь это было бы очень просто: кто-нибудь написал бы для нас остроты, репризы, интермедии, я играл бы их, а он подыгрывал. Но, во-первых, подыгрывать неинтересно, а во-вторых, тогда для конферансье никто ничего не писал и не придумывал, да и сам конферансье почти ничего заранее не готовил. А было у нас с ним так: перед каким-нибудь номером Миша просил меня: «Алексей Григорьевич, дайте я сейчас поговорю». Он шел на просцениум, а я стоял за занавесом наготове: если Миша зарапортуется или обидит кого-нибудь, я тут как тут и перевожу разговор в другое русло. Ведь я хозяин концерта и отвечаю за ошибки молодого Гаркави.

Михаил Наумович и позже любил вызывать зрителя на разговор, экспромтом отвечать на вопросы, на записки, и делал он это всегда весело, занимательно, изредка не очень остроумно, но всегда «с пылу с жару»: отвечал моментально. Но тогда, в 1925 году, он делал это неправильно.

Я всегда считал, что если кто-либо из публики заденет вас грубо, пошло, оскорбительно, бейте его безжалостно, издевайтесь над ним — зрители будут на вашей стороне. Гаркави же в те времена нарочно вызывал кого-нибудь из зрителей на разговор, незаметно наводил на нужную ему реплику и бил заранее приготовленной злой шуткой, стараясь повеселить зал издевкой над неповинным зрителем. Я категорически запретил ему это: «Человек пришел получить в театре удовольствие, и он не враг вам, а друг, а вы его ни за что ни про что срамите перед всем залом. Нельзя так!»

И Гаркави, умный, талантливый человек, согласился со мной. Но… на утро мы поехали со спектаклем в Пятигорск. Представьте себе переполненный вагон, многие стоят. Актерики наши играют в игру. Задают друг другу загадки, скажем, так: что такое — начинается на Щ, кончается на К, пять букв, сукин сын? Оказывается — щенок, и весь вагон смеется! Когда очередь загадывать дошла до Гаркави, он привстал, и какой-то пьяноватый человек плюхнулся на его место. И, хотя все кругом протестовали, он не уходил и уже начал грубить.

Тогда Миша громко сказал: «Игра продолжается! Что такое — начинается на Х, кончается на М, встречается иногда в вагонах?» Тотчас кто-то, самый сообразительный, закричал: «Хам!» «Правильно, хам», — сказал Гаркави и в упор посмотрел на обидчика. Весь вагон долго хохотал, а Миша победоносно взглянул на меня.

Я в душе радовался его находчивости и остроумию, но из пе-да-го-ги-ческих соображений укоризненно покачал головой.

Надо бы вспомнить о моей педагогической работе, но она так разбросана, что и рассказать трудно… А любил я и люблю эту работу, может быть, больше других.

Есть у меня фотокарточки с надписями: «Дорогому учителю». Когда же они у меня учились? И учились ли?

Николай Печковский, общепризнанный чудесный певец-актер. Этот учился. Если в 1963 году он написал «Дорогому другу, учителю», то «друг» относится ко всей его жизни, а «учитель» — к 1918—1921 годам, когда я учил его ходить по сцене, слушать партнера, понимать, что поешь, передавать слушающему не только ноты композитора, но и его мысли и чувства. Да, это ученик.

А многие дарили мне карточки с надписью «Дорогому учителю и другу» после нашей совместной работы над спектаклем. Именно не после учения, а после работы. Ведь если режиссер не очень подчинял себе актера и тот не чувствовал назойливой опеки, но осознавал, что во время работы приобрел новое в понимании пьесы, роли, фразы, — тогда ему, этому актеру, хотелось поблагодарить режиссера не только пожатием руки. Но как? Букет? — глупо. Письмо? — бессмысленно: ведь они рядом! И тогда он писал на карточке: «Дорогому учителю». И не торжественно подносил, а… отдавал при случае.

Регина Лазарева, умная певица-актриса. Мы с ней много работали в Московском театре оперетты в годах 20-х, 30-х, в последний раз в 1941-м, а в 1962-м, на моем юбилее, она подарила мне свой портрет в роли гувернантки-королевы, конечно, с этим самым «другу-учителю». На мой недоуменный вопрос — почему учителю? — она напомнила мне: «В первые дни войны мы репетировали пьесу «Ночь в июне», я играла барышню-мещанку. Она сидела в саду под деревом и развязно рассуждала о творчестве Маяковского. И мы никак не могли найти «зацепки», чего-то очень характерного для образа, и вот ты на одной из последних репетиций крикнул мне из партера: «Регина, у нее все время падают бретельки». Я попробовала — получается! И когда на спектакле я, не снимая, чинила и чинила бретельки и с ниткой и иголкой в зубах, размахивая ножницами, критиковала Маяковского, — это было по́шло. И я поняла, что это и есть «зацепка», основное в ней — пошлость. А кто нашел эту зацепку? Ты, так как же не учитель?!»

И мы заспорили — это учительство или режиссура? Но насчет «друга» согласие было полное!

Когда концерт «неофициальный», когда зритель не «кассовый» и для сидящих в зале все, кто на сцене, «свои люди», когда это юбилей, капустник, вернисаж, — такой концерт конферансье не может вести стандартными приемами. Тут уж не будешь стрелять даже самыми остроумными заготовленными шутками на общие темы, тут подавай новое, свое и, конечно, остроумное про тех и для тех, кто сидит в зале. И секретом таких экспромтов, такого собеседования близких людей на сцене и в зале обладал в последние годы — не боюсь утверждать это — один только Михаил Наумович Гаркави.

В таких «непрофессиональных» концертах часто конферируют (и хорошо конферируют) писатели. Остроумно и весело делает это Иосиф Леонидович Прут. В особой манере, почти играя грубовато-добродушного насмешника, выступал на эстраде Виктор Ефимович Ардов.

И вот еще писатель, умеющий остро и весело «неофициально» конферировать. В ЦДРИ на юбилее создательницы первых советских театров для детей, Натальи Ильиничны Сац, на сцену вышли композитор Дмитрий Борисович Кабалевский и поэт Сергей Владимирович Михалков. Произошел такой диалог:

«К о м п о з и т о р. Дорогая Наталья Ильинична! Мы поздравляем вас, я скажу два слова, а все остальное за нас обоих скажет вам Сергей Владимирович…

П о э т (перебивая). Н-н-не-ет, лу-учше я д-два слова, я же за-а-а-икаюсь!»

Вот она, настоящая веселая находчивость, не щадящая не только отца, но и себя для красного словца! Впрочем, что Сергей Владимирович Михалков острослов, не новость: басни, комедии, «Фитили»… всего не перечтешь!

Ну, а певцам, особенно тенорам, кажется, совсем не свойствен «конферансизм». Так нет! Беспокойная душа Иван Семенович Козловский не забывает и нам не дает забыть ушедших от нас больших людей искусства. Я был на двух вечерах: памяти оперного режиссера Александра Яковлевича Альтшуллера и одной из самых лучших русских оперных певиц Надежды Андреевны Обуховой. Оба эти вечера организовал и в обоих… конферировал Козловский, «непрофессионально», с каким-то ему одному присущим, я бы сказал, застенчивым юмором. Он и не знает, что острит, а получается интересно, и лирично, и улыбчато! Посмотрите на него на фотографии, сразу видно — только что сострил… или сейчас сострит!

Смирнов-Сокольский и Райкин, Менделевич и Андроников, Ардов, Прут, Михалков — все они лучшие конферирующие неконферансье; это не только остроумцы, это и люди широкого творческого профиля.

Но не думайте, что я ратую за синтетического артиста эстрады. Нет! Я знаю, что жонглеру нужна узкая специализация, отнимающая много времени, а фокуснику, чтецу, танцору разве меньше? Значит, дай им бог овладеть одной.

Следовательно, скажете вы, «многоотраслевая» специализация, синтетичность на эстраде не нужна, даже вредна?

Отвечаю: и да и нет! И это не увертка. Может быть, надо было ответить так: я не за синтетического артиста на эстраде, а за синтетического человека, то есть отличный артист (особенно конферансье) — это непременно многогранный человек (то есть синтетический!). Может быть, он не умеет делать два дела на эстраде, но он непременно знаком с балетом и скульптурой, жонглированием и живописью, конферансом и режиссурой и хоть немного с сельским хозяйством, философией, дарами леса и моря, конечно, с политикой и хо-оть капельку с кибернетикой! (Почему бы нет?)

Но, позвольте, закричите вы, это уже из области общей культуры, необходимой не только артистам эстрады, но и профессорам и дворникам, и атомщикам и маникюршам! И все это не очень новые истины, и они вовсе не объясняют разницы между синтетическим актером и синтетическим человеком!

Хорошо, не буду теоретизировать, а приведу конкретные примеры: артисты театра оперетты должны уметь говорить, петь и танцевать, и за эти умения про них говорят, что они синтетические артисты, но еще не синтетические человеки. А вот (предупреждаю, примерами будут люди-гиганты…) эпоха Возрождения. Верроккьо — живописец, ваятель, ювелир и музыкант; его ученик, Леонардо да Винчи, — тоже; к тому же инженер. А Микеланджело Буонарроти?.. Умений этого человека не перечислить: гениальный живописец, скульптор и архитектор, он знал и писал о полете птиц, по вопросам физики, геометрии, механики, астрономии, ботаники…

Так что, проворчите вы, вы хотите, чтобы и наши конферансье в концертах о полете птиц и о ботанике бубнили?

Нет, конечно, нет! А мы поищем синтетических людей среди обыкновенных смертных, в данном случае — артистов. Итак, прямо с Олимпа да на эстраду!

Кто такой кукольник? Бродячий или оседлый развлекатель детей (и иногда взрослых). Артист за ширмой. Узкий специалист, отгороженный этой ширмой от остального мира. Но… Всегда ли узкий и всегда ли отгороженный? Нет, бывают исключения, поговорим об одном из них.

Недавно кукольник Сергей Владимирович Образцов пригласил меня на свой концерт. Поехали мы на огромнейший завод с небольшим клубным залом. Аудитория — руководство, инженеры, рабочие, машинистки, уборщицы. Все люди взрослые, не кукольного возраста, а как смотрели и слушали этого узкого специалиста! Два часа его одного!

А почему? Потому что Образцов — артист высокой квалификации в своей узкой профессии и синтетический человек вообще и в искусстве в частности: он певец, актер, создатель театра и режиссер в нем, педагог, сценарист, писатель, живописец и (что моему сердцу особенно приятно) конферансье — синтетический человек! И все это, как говорится, по большому счету, профессионально во всем!

«Он химик, он ботаник, князь Федор, мой племянник», — с негодованием и огорчением говорит княгиня в «Горе от ума». Но времена нынче не те, и, если у вас есть племянник, студент химфака, участник самодеятельности, вы с гордостью говорите: «Он химик, он эстрадник, наш Федор, мой племянник!»

Ну хорошо, говорите вы, Образцов действительно талантливый артист, режиссер, художник и т. д. — все это мы видели, но почему вы произвели его в конферансье? Где и когда он конферировал? Что-то не слышно было…

Вернемся на тот завод, куда я ездил с Сергеем Владимировичем. Я сказал, что его там слушали два часа, а согласитесь, что слушать два часа кукольные песни даже в самом лучшем исполнении — удовольствие утомительное, но Образцов и не заставлял публику вздыхать, зевать и ждать, когда же это кончится, — из этих двух часов не больше тридцати-сорока минут ушло на песни за ширмой, а полтора часа актер Образцов стоял перед ширмой на авансцене и разговаривал с публикой (может быть, говорил он один, но нам казалось, что шла беседа). Начал он вечер с рассказа о том, «как дошел он до жизни такой». Но он же не знаменитый ученый, не прославленный космонавт, и какое нам дело до папы, мамы, вообще до детства кукольника? Давайте, товарищ артист, песни, басни, чтобы нам посмеяться!

Нет, Образцов поступал так, как он находил нужным, потому что он был хозяином вечера. А кто хозяин вечера на сцене? Конечно, — и мы уже говорили об этом — конферансье.

Конферансье Образцов говорил в этом концерте не вообще интересные вещи, но именно то, что необходимо этому вечеру, и все было пронизано благородным образцовским юмором. Казалось бы, вечер состоит из песен, значит, нужен кто-то, объясняющий песни, называющий композиторов и авторов стихов. А оказывается — Образцов сам себе конферансье. И зритель (в данном случае заводской) с первых слов симпатизирует этому конферансье, а потом и любит его, «как дай вам бог любимым быть другим»! Ни одной подчеркнутой остроты «на зрителя», ни одного замшелого анекдота, а люди все время улыбаются. И хотя разговор идет «не деловой», о детстве, о музыкальных родителях, о тяге мальчика Сережи к искусству, зал все чаще и чаще взрывается смехом, уютным, я бы сказал, умным смехом. А артист не ждет, пока смех утихнет, не делает паузы с намеком: «здесь, товарищи, не мешало бы поаплодировать», — наоборот, чуть убыстряет темп, не мешайте, мол, говорить.

Но вот он плавно в том же темпе и в той же манере переходит к разговору о песне, уходит за ширму, на ней появляются зверушки, Образцов поет за них, потом он опять перед нами — очередной конферанс, издевка над штампованными певцами, и опять эти певцы на ширме, и тут уже не смех, а хохот. Так, вероятно, песен семь-восемь (я не считал) с разговором между ними, и перерыв.

А теперь, в перерыве, за кулисами, Образцов, думаете, отдыхает? Нет, он проверяет своих кукол-партнеров второго отделения, говорит с женой о первом, говорит, говорит… Может быть, вы думаете, что это так только на сцене и за сценой? Нет! Дома, в гостях, на улице, если об искусстве — он безотказный собеседник, но не такой, что никому не дает слова сказать; мы сами подчас «уступали ему площадку», как говаривал Смирнов-Сокольский…

Но вот в комнатушке появляется администраторша:

— Сергей Владимирович, пожалуйста, второе отделение.

Его встречают аплодисментами — обыкновенно пишут «горячими», но я бы сказал — дружескими аплодисментами — люди, отведавшие вкусного искусства и желающие еще… И вот идет доклад на тему «Кукольные театры у нас и за рубежом». Это доклад почти научный, но с юмором. Образцов рассказывает о странах, в которых он гастролировал один, с театром, о публике, о политическом строе, с нежностью говорит о своих артистах: собачках, обезьянках, шарике на пальце.

Я сижу среди зрителей и получаю удовольствие от кукол, от песен, от Образцова, аплодирую вместе со всеми, и вдруг… Сергей Владимирович показывает на меня и говорит что-то хорошее, все поворачивают головы в мою сторону и аплодируют, а я смущаюсь: отвык от внимания, отвык от аплодисментов… Но Сергей Владимирович спешит мне на помощь и, как всегда, легко переводит разговор на следующую песню. (Кстати, я уже говорил о том, что называть артистов, находящихся в зале, считалось прерогативой конферансье, значит, и Образцов… А вы спорили!)

Итак, следующая кукла — Бибабо. Образцов показывает нам уродливую кукольную головку, рассказывает о ней, в это время надевает ее и халатик на палец и начинает… С моей точки зрения, это коронный номер Сергея Владимировича! У рояля, как всегда, всежизненный и всеконцертный друг, жена и аккомпаниатор его, Ольга Александровна, она играет вступление к «Колыбельной песне» Мусоргского из «Детского альбома», и происходит чудо! Уродец Тяпа превращается в руках кукольника в обаятельнейшего, наивного и лукавого человеческого детеныша, а Образцов в строгого, но нежного, любящего, терпеливого отца! Честное слово, когда я слушаю этот дуэт Образцова и Тяпы, эту «Педагогическую поэму» (а я в былое время много-много раз встречался с ним в концертах), мне хочется крикнуть:

— Молодые папы и мамы! Учитесь, как обращаться с малышами, как любить их хорошей любовью! Любить-то вы умеете, а вот получитесь, как можно умно, продуманно любить!

…Концерт идет к концу. Последняя песня: «Налей бокал, в нем нет вина». Казалось бы, Образцов показывает обычную смешную сценку из жизни пьяницы. Но… Когда-то я написал для Владимира Николаевича Давыдова сценку: «Веселое вино и печальное вино». Владимир Николаевич виртуозно играл одну и ту же сцену два раза, сперва от лица человека, который под влиянием обильной выпивки становится все веселее, и сейчас же ту же сцену опьянения, но тяжелого, скандального. Это было очень весело. Теперь, мне кажется, это надо бы играть иначе. В наши дни, когда пьянство во всем мире стало бичом, когда у нас ищут средства борьбы с ним, пишут гневные статьи, увольняют с работы, и все это не очень успешно, мне кажется, показывать добродушные сценки из жизни пьяниц не след. Надо, чтобы становилось противно, и Образцов своего пьяницу доводит до состояния гнусного, омерзительного, ибо его оружие — смех, веселый, но часто и злой…

Концерт окончен. Приходит администраторша. Она и довольна и не то смущена, не то расстроена.

— Ах, Сергей Владимирович! Что вы со мной сделали! Теперь кого я ни приглашу, кого ни позову, наши будут говорить: «Нет, не то!» Уж не знаю, к кому обратиться…

Я ей посоветовал:

— А вы пригласите кого-нибудь уж очень плохого, после него все покажутся хорошими!

— Вам легко шутить, а мне…

— Ну тогда пригласите Образцова еще раз!

— А знаете, это идея!

Итак, две профессии, вернее, два умения Сергея Владимировича я, мне кажется, обосновал. Теперь остальные, о которых я упомянул: певец, актер, создатель театра и… Чур, остановимся на минутку. Если бы вы послушали его в те дни, когда его новый театр еще строился, как он рассказывал, восхищался, хвастал этим будущим зданием, вы, даже никогда раньше не видавши и не слыхавши его, сказали бы: да, это, конечно, создатель театра, режиссер и т. д.! А если вы вспомните его кинокартины «Удивительное рядом», «Кинокамера обвиняет», «Невероятная правда», его книги «Моя профессия», «Театр китайского народа», «О том, что я видел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон» и прочтете ласковую, уютную книжку для детей «О том, как в ледяной пустыне родился маленький пингвин, о том, какие у него были приключения, о том, как он вырос и стал большим», то вы, конечно, кивнете мне головой и скажете:

— Вы правы, Образцов — синтетический человек!

Но тут уж я вам отвечу:

— Нет! Зачем нам это чужестранное слово «синтетический», у нас есть своя поговорка, которой русский народ определял таких многоумельцев. «И швец, и жнец, и в дуду игрец» — вот он кто, этот Сергей Владимирович Образцов!

* * *

Когда мне приходилось выступать с Ирмой Яунзем, первой исполнительницей фольклорных песен, я всегда старался по мере своих сил помочь ей заинтересовать слушателей этим новым тогда жанром. Если она пела любовную песню на армянском, грузинском или чувашском языке, я старался предварительный перевод прочитать как чудесное лирическое стихотворение, как стансы, как сонет, иногда даже предваряя интонации и жесты артистки. И тогда в одухотворенном, выразительном исполнении Ирмы Петровны делалась понятной не только вся песня в целом, но каждая строчка, даже каждое слово становилось ближе сердцам слушателей. Если артистка пела шуточную песню, мой перевод звучал как забавный анекдот, смешной эпизод из жизни эвенков или чукчей, — и слушатели смеялись дважды: и при переводе и потом, во время пения. Они понимали уже каждое слово, каждое положение в сюжете песни.

Как же поступают в большинстве случаев теперь? Со скучнейшим видом объявляют: «Грузинская лирическая песня. Идет караван верблюдов. Ты живешь в моем сердце. Караван поднял пыль, но ты живешь в моем сердце. Караван прошел, пыль улеглась, но ты живешь в моем сердце. Исполняется на грузинском языке». И оставляют бедную певицу наедине со зрителем, недоумевающим: где же здесь лирика? И где логика?

И когда надо перевести комическую песню, бесстрастное лицо конферансье не меняется, и он тем же тоном докладывает: «Мордовская шуточная песня. У моей милой в окне разбито стекло. Я влез к моей милой. Она громко храпела, и я вылез из окна обратно. Но оказалось, что храпела ее мать. Исполняется на мордовском языке».

После такого «перевода» и певице стыдно петь, и публике неловко за народ, будто бы сочинивший эту белиберду, и за конферансье. И упустил товарищ конферансье чудесную возможность связать в один заинтересованный коллектив певицу, конферансье и зрительный зал!

Но раз конферансье не помогает певицам-фольклорницам (а когда на сцене не помогаешь, всегда мешаешь), то певицы начали выступать со своими переводчиками или сами стали переводить. И сделалось еще скучнее: споют песню и нудно бубнят про следующую…

И не говорите мне, что переводы задерживают ход концерта, что слушать их скучно. Неправда! Как-то я повторил опыт интересного перевода. ВГКО предложило мне сделать с тремя артистами концерт-спектакль «Восточные мелодии». Эти артисты — восточная певица Ольга Кагай, восточная танцовщица Турсунай Махмудова и конферансье Евгений Фролов. Аккомпанемент вели пианист-композитор Александр Двоскин и дойрист А. Толмасов. Поэт О. Гаджикасимов отлично перевел все песни, исполнявшиеся на разных языках.

Зрители принимали прекрасно и танцы Махмудовой и особенно песни Кагай, а пресса отмечала «необычное построение» концерта.

В чем же оно заключалось? Евгений Фролов, молодой парень с хорошей внешностью и приятной манерой разговаривать, не просто «переводил тексты», а перед пением каждый раз с хорошим мастерством «читал», «исполнял» их в переводах как любовные, комические, патриотические стихотворения. А Александр Двоскин одновременно «под сурдину» знакомил публику с мелодиями этих песен. И зрители, честное слово, внимательно слушали стихотворения и дружно аплодировали Фролову, а Кагай в это время спокойно переодевалась из азербайджанки в кореянку. Как видите, хорошие переводы зрителей не задерживают, а артистам помогают!

А как прекрасно переводил… Федор Иванович Шаляпин! Мне очень жаль, что я в этих записках не могу много рассказать о нем, потому что Шаляпина, как просто Федора Ивановича, я мало знал, а мои воспоминания и впечатления о нем как об артисте, певце явились бы повтором одного слова, которое подытоживает все новое и старое, рассказанное и не рассказанное о нем, — гений.

Но позвольте мне все-таки сделать отступление и рассказать то немногое, что еще не рассказано о нем, и не о Шаляпине — концертном и оперном певце, а о Шаляпине-переводчике.

Летом 1922 года в Большом зале Консерватории Шаляпин давал концерт в пользу студентов (тогда еще принято было устраивать концерты в пользу «недостаточных студентов»). Пел он без конца. Молодежь не отпускала его с эстрады. Его манера петь и держать себя на сцене у всякого другого показалась бы старомодной: в протянутой вперед левой руке он держал ноты, а в правой — лорнет, для финального фермато отступал на три-четыре шага назад, высоко поднимал правую руку и шел вперед, неся на зрителя могучий звук. И хотя это было непривычным, у него это не казалось странным. Да, прав был Дидро, говоря, что в искусстве нет ни одного правила, которого гениальный человек не мог бы нарушить с успехом. И с огромным успехом нарушал гений Шаляпин каноны, традиции, штампы, правила. Об этом уже написано, и не раз, но тут не могу удержаться, чтобы еще раз не удивиться, не восхититься: все дала природа этому человеку. Бывают карлики с возвышенной душой и великаны с мелкой душонкой; это был великан с возвышенной душой.

Возвращаюсь к концерту. В ответ на бурю аплодисментов и криков «бис» Федор Иванович в энный раз вышел на эстраду и могучим, берущим в плен голосом сказал:

— Я вам спою сейчас романс Бетховена (слово «Бетховен» он произнес «исконно» по-русски через два мягчайших «е»). Петь буду по-итальянски; так как, вероятно, многие из вас итальянского языка не знают, я сначала прочту перевод.

И, держа перед собой ноты, Шаляпин не читал напечатанный перевод, бледный и отдаленный, а переводил дословно:

«В тесной, мрачной могиле дай мне отдохнуть… Когда я был жив, неблагодарная, тогда надо было думать обо мне…»

Страшным укором прозвучало это шаляпинское «неблагодарная». Четыре раза повторяется в романсе это «неблагодарная» (итальянское ingrata), и укор все нарастал и нарастал, становился жутким, трагическим… И когда Шаляпин закончил чтение двумя презирающими, ненавидящими, страдающими «не-бла-го-дар-ная, не-бла-го-дар-ная», — холодно и пустынно стало в этом горячем, переполненном зале…

А потом… Потом, придя в себя, молодежь минут десять ревела, орала, смеялась, плакала… И все это до пения! А потом Шаляпин еще «могучее» спел. И когда он бросил этой «неблагодарной» в лицо уже понятные нам четыре «in-gra-ta!!!» — не стало консерваторского зала с Шаляпиным и публикой: на эстраде стоял могучий утес, вокруг которого бушевали волны восторженной советской молодежи!..

Вот что может сделать гениальный человек из перевода! А теперь позвольте два маленьких эпизода из жизни Шаляпина, свидетелем которых я был.

Прочитал я в воспоминаниях дирижера Д. И. Похитонова фразу: «Да, не любил Шаляпин признаваться в своих ошибках, ох, как не любил», — и вспомнил маленький эпизод-анекдот.

Тысяча девятьсот двадцать первый год. Большой зал Консерватории. Концерт Шаляпина. Аккомпанирует ему профессор и автор многих романсов Федор Федорович Кенеман, постоянный его партнер.

Спев несколько вещей, Шаляпин объявляет «Двойника» Шуберта. Пел он эту вещь так, что волосы на голове поднимались, но тут… Кенеман играет вступление… Федор Иванович кладет руку на его руку, останавливает его и раздраженно говорит, указывая на балкон:

— Я не могу петь, когда на балконе скрипят дверью… — И объявляет другую вещь.

Мне это очень понравилось, мне понятно ревнивое отношение певца к каждой ноте, к любой помехе. Ведь когда ты стоишь на сцене, кажется, что малейший шум в зале заглушает твой голос, что каждый кашель отвлекает внимание зрителей. Я в беседах с молодежью приводил этот случай как пример уважения Шаляпина к своему творчеству. А через несколько лет я встретился с Кенеманом за ужином у композитора Сахновского и напомнил ему этот случай. Федор Федорович рассмеялся:

— Наивный вы человек, Алексей Григорьевич! Шаляпин тогда пропустил вступление и, как всегда, свалил на какой-то мифический скрип на балконе! Я тогда радовался, что не на меня! Ох (и Кенеман почти дословно предвосхитил слова Похитонова), любил Шаляпин свалить на кого-нибудь свою вину. «Неужто», — подумал я и наутро позвонил Ирине Федоровне Шаляпиной.

— Да, — сказала она, — похоже на папу. Он ненавидел ошибки и в жизни и в искусстве, особенно чужие, к своим относился помягче. Когда мы еще детьми на улице спотыкались, он говорил: «Ходить не умеете!», а если сам: «Что за отвратительная мостовая!» И были у него любимые словечки: «гармония» и «ловко». «Во всем, — говорил он, — должна быть гармония, и на сцене и в жизни». А восхищаясь чем-либо, например картинами Коровина, он говорил: «Ловко у него получается!»

Как-то мы пили чай у Александра Абрамовича Менделевича, которого Федор Иванович очень ценил как острого и веселого собеседника.

Потом мы ели шашлык в полуподвале на Тверской (ныне улица Горького) у грузина по имени Мито. Когда этот Мито подал салат, Федор Иванович спросил:

— А водка? Где водка? (Продажа водки тогда была строжайше запрещена.)

Мито подошел к крану, налил полный графин и поставил на стол.

— Что ты нам воду? Водку давай! — разозлился Федор Иванович.

— Не кричи, пожалуйста! Водкой не торгуем. Разве не знаешь? — И Мито оскалил невероятное количество зубов.

— Что-о? — загремел Шаляпин. — Шашлыки твои без водки есть будем? Пойдем отсюда!

— Не кричи, пожалуйста! Зачем кричишь?

И Мито стал разливать по рюмкам из графина.

— Кушай, пожалуйста, салат, пей, пожалуйста, водку, только не кричи громко, пожалуйста!

Осторожно пригубив, Федор Иванович выпил… а-а-ахнул, почти как князь Галицкий, встал, подошел к крану, налил себе еще рюмку, понюхал… улыбка исчезла… пригубил… появилась гримаса отвращения…

— Что такое? Ты ж отсюда водку наливал?

А Мито рад — заливается.

— Я водку наливал, ты воду наливал! — Он взял со стола жестом провинциального фокусника графинчик, повернул кран, и… полилась водка…

— Это что же? — недоумевал Шаляпин. — Это же не Мито, а Мефистофель! Ты ж меня, Саша, в Ауэрбаховский кабачок привел! Ну-ка, мил-человек, показывай, как тут у тебя устроено!

И повел нас Мито на кухню этажом выше, а там рядом с водопроводом висел большой бидон с водкой, около него сидел еще один грузин и тоже скалил огромное количество зубов из под черных усов. Это он по знаку Мито отключал воду и включал водку: никакая, понимаешь, милиция не догадается!

Федор Иванович хохотал так, как могли бы хохотать тысячи лет назад лишь боги на Олимпе! Зубы сверкали, ноздри раздувались и трепетали… И это была гениальная классическая скульптура — смеющийся титан!!!

Если вы всмотритесь в мои «фрачные» фотографии, вы увидите, что в правом глазу у меня монокль. Носил я его с первых выступлений на сцене много лет. Почему я начал носить его и почему перестал?

Очень и очень различны манеры сценического поведения, способы бросания реплики, чтения монолога на театральной сцене и на концертной эстраде. Знаменитой «четвертой стены» на эстраде нет. Когда я играю пьесу, роль, я вижу, чувствую только то, что происходит на сцене, — зал отделен от меня невидимой стеной; а когда я на эстраде — особенно когда конферирую, — мне непременно надо видеть публику: я бросаю свои реплики непосредственно в зал, разговариваю с залом. Поэтому мне (не знаю, как другим) трудно играть роль в театре, если я вижу людей в зрительном зале, но я не могу конферировать, если их не вижу.

Я очень близорук. Чтобы видеть зрителей, их улыбки, я должен носить очки или пенсне. Но при первых же выступлениях я почувствовал, что очки мешают мне, они делают меня слишком серьезным, лишают легкости, некоторой дозы легкомыслия, если хотите. Примите во внимание, что в те времена, когда я начал конферировать, и дети очков не носили, и ни одна хорошенькая женщина ни за что очков не надела бы, а на человека в черных очках на улице оборачивались: принимали за сыщика или за шпиона! А такие кривые жабьи очки, которые теперь носят некоторые женщины, тогда могли бы послужить поводом к разводу! Так что очки мешали мне, а без очков я не видел. Попробовал я вдеть в один глаз стеклышко от очков — чудесно! И вижу все, и появилось что-то такое фрачное, театральное! И заказал я себе монокль, круглое стеклышко моего номера. Вставил в глаз — держится! Покачал головой — не падает! И стал монокль необходимой частью моего сценического туалета с 1909 по 1926 год.

В 20-е годы в Англии премьер-министром был Чемберлен, злейший враг советского народа. На всех карикатурах и плакатах его рисовали с моноклем, часто увеличенным для броскости рисунка. Да и других буржуев, «героев» Антанты, военных и штатских, изображали с моноклями, так что это стеклышко стало почти эмблемой контрреволюции. А мне это в голову не приходило, и я продолжал появляться на сцене с моноклем.

В 1926 году в Харькове был организован какой-то грандиозный концерт, на который пригласили артистов из Москвы.

Когда я, представляя Валерию Владимировну Барсову, сказал что-то смешное, вдруг с галерки послышался молодой задорный голос:

— Браво, Чемберленчик!

И раздался общий смех. Но это уже смеялись не остроте Алексеева, а подняли на смех самого Алексеева! Вот что бывает, когда хотя бы в мелочи теряешь в театре ощущение времени, эпохи!

Конечно, в этот же день монокль был сдан в архив.

А через некоторое время произошел такой случай. Приехали мы на какой-то большой завод. Идет совещание. Человек восемьсот — тысяча рабочих и эстрада с президиумом — это маленький островок в необъятном будущем цехе. Я иду послушать, о чем говорят, кое-что интересное для себя подхватил — есть с чего начать, но акустика отвратительная, так что иду за кулисы в кислом настроении, а тут еще входит молодой парень и говорит:

— Товарищ Алексеев, у нас здесь сегодня Михаил Иванович Калинин, он хочет послушать концерт, а времени у него мало, так уж вы поменьше…

Я чтоб поменьше? О-о-о!.. Я, значит, самое неинтересное? Что ж, пожалуйста… Начинаю концерт, говорю несколько официальных слов и ухожу. И так все отделение.

Наступает антракт. Опять приходит тот же парень (он оказался членом заводского комитета).

— Товарищ Алексеев! Что ж вы так? Мы Михаилу Ивановичу говорили, что и концерт у нас интересный и конферирует Алексеев, забавно будет, а вы ничегошеньки…

— А вы же просили поменьше.

— Да нет, это я потому, что он торопился…

— Как же я могу отнимать время у…

— Да нет! Раз уж он остался, так вы давайте! Давайте!

«Ах так, думаю, пожалуйста!» И, что называется, взял второе отделение на себя (почти как нынешние конферансье!). Концерт закончился, собираемся уходить. Входит с широченной улыбкой наш знакомый завкомец.

— Товарищи! Михаил Иванович просил поблагодарить вас за концерт. Очень понравился. А вот вы, товарищ Алексеев (я насторожился)… Наши говорят: «Вид у него (это про меня) какой-то… и одет не по-сегодняшнему… а здорово с рабочими разговаривает, как свой».

— Это что же? Как понять? Хвалили меня или ругали?

— А уж понимайте, как понимаете! До свиданья!

В этот день и фрак был сдан в архив.

Впрочем, еще один раз — последний в моей жизни — я появился на сцене во фраке. Театр эстрады, водевиль «Переодетый жених». Цитирую кусочек из рецензии И. Черейского, не очень лестной для спектакля, но очень лестной для актеров (в частности, для Алексеева):

«Приятным событием на этот раз оказался «дебют» одного из старейших артистов эстрады, конферансье А. Алексеева. Созданный им буквально «из ничего», почти при полном отсутствии текста образ «хранителя водевильных традиций» трогает своей естественностью, изяществом и подлинно водевильной непринужденностью».

(«Сов. культура», 1958, 28 июня.)

Но… Но, дорогой читатель, если бы я сегодня еще выступал на эстраде, то, вероятно, нет, наверняка выступал бы во фраке! Потому что, если в 1928—1930 годах человек во фраке был «одет не по-сегодняшнему», а еще раньше, в 1918—1920 годах, парень, надевший галстук, был «одет не по-сегодняшнему», то в наши дни человек, небрежно одетый на сцене, «одет не по-сегодняшнему»!

В те годы галстук презрительно величали «гаврилкой», слово «элегантный» звучало почти как синоним слов «не наш», «чуждый», «буржуазный». А вот в день юбилея знаменитого летчика М. М. Громова «Правда» писала: «…сегодня ему семьдесят, но он по-прежнему подвижен и элегантен»!

Теперь не только галстук и элегантность стали достоинством, но и фрак на эстраде давно амнистирован! Ведь он, несчастный фрак, уже не раз был гоним: Чацкий в порыве ненависти к «чужевластию мод» высмеял фрак за то, что у него «хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, рассудку вопреки, наперекор стихиям». Он Чацкий негодовал на то, что фрак вытеснил старинную русскую «величавую одежду». А что вытеснит фрак сегодня? Именно это чужевластье мод и доведенную черт знает до чего небрежность в одежде и манерах, а она на сцене влечет за собой неопрятность речи и разнузданность жеста!

Да, фрак обязывает и связывает. Но как? Был прежде на сцене такой термин «фрачник», то есть артист, умеющий носить фрак. В чем же заключалось это умение? Фрак, говорили знатоки, надо носить как пиджак, то есть нельзя быть нарочито торжественным, нахохленным (французы говорят про таких «un coiffeur endimanché» — «развоскресененный парикмахер»), но и не след, продолжали знатоки, быть расхлябанным, во фраке надо быть подтянутым и в то же время непринужденным, обыкновенным. Значит, носить его надо, как пиджак! Правильно, говорил я этим знатокам, правильно, но только тот может носить фрак, как пиджак, кто пиджак носит, как фрак!

И уверяю вас, это очень важно, ведь зритель, мало-мальски внимательный, замечает не только наше дарование или бездарность, но и голос, манеры, жесты и платье. Замечает и запоминает! Если Смирнов-Сокольский выходил на сцену в бархатной блузе, а его предшественник Сергей Сокольский — в рванине, то поменяйся они костюмами, зритель не принял бы их.

А мне, скажем, был свойствен фрак! И знаете, насколько? В 1958 году я, как бы прощаясь со сценой, играл в Московском театре эстрады водевиль Коростылева «Переодетый жених». Для моей роли Зрителя из прошлого века (каковым я, в сущности, и являюсь!) мне нужен был фрак. Хорошего материала мастерская не находила. И вот однажды во время репетиции меня вызвали в костюмерную — кто-то принес в театр продавать свой фрак. Отнесся я к этому скептически: никогда не носил ничего готового.

Поздоровался с продавцом, надел фрак, подошел к зеркалу — будто на меня сшит! И тут хозяин фрака закричал:

— Ой! Алексеев! Я вас по Петербургу помню!

Видите, не меня, фрак узнал! А через него и меня! Ибо фрак — моя униформа, фрак был неотъемлемой частью меня, а я — фрака.

Да разве во фраке дело? Спросите старых артистов оперы, драмы, эстрады (не фрачников), носят ли они в жизни свой концертный костюм, свою униформу? Нет! Даже в самых торжественных случаях!

И как жаль, что нынче молодежь позволяет себе выходить на эстраду, даже в Колонном зале и в Консерватории, буднично и даже неаккуратно, неопрятно одетой…

Еще Стерн, кажется, заметил, что мысли писателя после того, как он побрился, отличаются от тех, которые были у него до бритья… Это в равной мере относится и к артистам и к… зрителям!

И жаль, что публика, наш зритель, так любящий и уважающий театр, тоже часто не приодевается, не прихорашивается, идя в театр, на концерт. Мы немножко совлекли с театра его торжественность, его таинственность, его необыденность, а театральное представление и концерт всегда должны быть праздником и для актера и для зрителя!

Не знаю, как другие, но я лично страдаю, когда артист ли, докладчик ли, лектор, председатель собрания или конферансье выходит на эстраду не в белой сорочке, а в «защитного» (от несвежести?) цвета!

Ну, а если и артисты и зрители хорошо, аккуратно одеты, а все-таки праздник не получается, скучно, кто тогда виноват? Конечно, артисты и главным образом конферансье!

Есть в гостинице «Метрополь» зал с фонтаном. Устроили там концерт врачи кремлевской больницы. Выступали и профессиональные артисты, но главным образом дочери, племянницы и тети врачей — вундеркинды всех возрастов. И я заскучал. Тогда и в зал заползла скука… Тяну, тяну… И наконец получаю записку: «Товарищ Алексеев, почему вы сегодня такой нудный?» Приятно получить такой отзыв, не правда ли? Даже не скучный, а нудный…

А после концерта кассир, который давал артистам конверты с деньгами, человек явно не из дипломатического корпуса, просто сказал мне, указав, где расписаться:

— Легкие у вас деньги: походил-походил, пообъяснял и получай. Мне бы так хоть месяц пожить…

Полный провал…

И я сгорал со стыда, а выйдя на улицу, бил себя кулаком по щекам… Ибо не только себя опозорил, но и невольно подтвердил слушки и разговорчики о том, будто актеры — бездельники, легко зарабатывающие большие деньги.

А бывает наоборот. Те же 20-е годы. Концерт в Клубе имени Каляева. Я там впервые. Актеры на месте, публика уселась, пора начинать. Подходит ко мне тамошний распорядитель, похожий на коменданта.

— Это вы тот самый (читает по ведомости) кон-ферансе?

— Я.

— А вы что делаете? Фамилии объявляете? И за это столько денег вам?

— Если вам не подходит, я могу уйти…

— Да нет уж, раз пришли, чего там… (со вздохом) объявляйте.

В первый момент это меня обозлило, расстроило, но потом я взял себя в руки и «назло ему» провел концерт в хорошем темпе и весело.

Подходит ко мне «комендант». Смеется.

— Послушай, конферансе, чего ж ты к нам раньше не приезжал? А?!

А растеряйся я от злости, опять был бы провал и «комендант» оказался бы правым: «за это столько денег?»

А был и такой случай, когда провал помог мне. Я уже рассказал о том, что во время первой империалистической войны артисты организовали общество «Артист — воину», давали концерты, спектакли, собирали деньги на подарки солдатам. В 1916 году я по дороге на юг заехал на два дня в Москву, и меня попросили провести такой концерт в помещении, где сейчас Театр имени Пушкина.

Очень волновался, проклинал себя, что согласился, ведь никогда в Москве не выступал, никто меня не знает. Как начать? Выхожу за занавес, начинаю говорить и… (вся авансцена была покрыта скользким сукном) проваливаюсь в суфлерскую будку, весь, только голова осталась на сцене. Подтянулся! Выбрался! Отряхнулся! И говорю:

— Не везет! В первый раз в жизни выступаю в Москве… и провалился!

Смех, аплодисменты — контакт установлен, я спасен!

А потом актеры (скептики) спрашивали: «Это вы нарочно?»

А?! Представляете себе?! Шлепнуться! Провалиться!! Едва удержаться! И все это для того, чтобы озадачить зрителя!

А я любил иногда озадачить аудиторию, ввести ее в заблуждение. В 1939 году чествовали мы Владимира Ивановича Немировича-Данченко в связи с двадцатилетием его музыкального театра. На сцене представители всей театральной Москвы. Адрес, который читала, если не ошибаюсь, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, заканчивался разными пожеланиями и среди них, конечно, «еще много-много лет плодотворной работы». При этих словах Владимир Иванович, человек тонкого юмора, вынул из кармана паспорт, показал, улыбнулся и пожал плечами: куда, мол, мне еще много-много лет! (Кстати, этот «экспромт» был покрыт аплодисментами.)

Потом все перешли в партер, только я остался на просцениуме вести концерт. Еще раз поздравив Владимира Ивановича уже от себя лично, я продолжал:

— Тут говорили про вас, Владимир Иванович, что вы умели тонко распознавать в людях талант. Конечно, это верно… Но я знаю случаи, когда вы ошибались в людях…

В партере начинают переглядываться: что-то Алексеев бестактное говорит… А я продолжаю:

— Я знаю одного артиста… Человек довольно способный, занимает положение в театре, публика его любит, а вы его выгнали из театра…

В партере нервничают, становится неловко… Глаза у всех опущены в землю.

— Кто это? — спрашивает удивленный Владимир Иванович.

Пауза… И я с наивным видом говорю:

— Я.

— Где? Когда?

— В 1906 году. Во время гастролей Художественного театра в Берлине ваш администратор обратился ко мне — я был председателем правления русской студенческой библиотеки — с просьбой прислать группу студентов для массовой сцены в «Царе Федоре Иоанновиче». Я привел несколько человек и сам, конечно, заявился. Вы, лично вы, всех приняли, меня одного прогнали! Ростом не вышел для боярина!

Был общий смех и радость оттого, что назревающая бестактность оказалась не бестактностью, а шуткой.

Смертный грех, в котором порой обвиняют конферансье, — мелкотемье. А я не согласен! Не за мелкотемье надо корить, а за однотемье. Одно время злобой дня было отсутствие безразмерных носков, и все конферансье влачили эти носки из концерта в концерт до полного износа. Вот с таким однотемьем следует бороться! А мелкотемье — что это такое? Мне кажется, что этот термин — порождение тех недавних времен, когда наш быт, наши малые домашние и общественные интересы считались пустяками, не стоящими внимания. Если смеялись над плохим ремонтом квартиры или обуви, над скверной починкой телевизора — мелкотемье! Издевка над невежливым продавцом или наглым хулиганом — мелкотемье! А уж поиздеваться над нерадивым или жуликоватым завмагом или управдомом, да еще назвать его по фамилии — что вы! Вот когда это перерастает в большое общественное явление — тогда пишите! А так — нет, мелкотемье!

Вот как было! И хорошо, что теперь конферансье не только может, но должен бичевать виноватых в том, что где-то неуютно, кто-то невежлив, кто-то нагл! Хорошо, что можно (нужно!) смеяться над тем, кто не приготовил парню, идущему на свидание, красивых носков и по моде сшитого костюма!

Но нехорошо, когда все кидаются на одного; пусть один — на одного, другой — на другого… И пусть при этом задумываются над тем, что за малыми неурядицами скрываются большие проблемы. А не то получится… не мелкотемье, а мелкодумье!

Один из злейших врагов юмора — пошлость. Правда, эта дама своим присутствием отнюдь не украшает и другие виды искусства, но в юморе она особенно заметна и удачнее всего компрометирует его. К несчастью, у нас часто словом «пошлость» подменяют другие понятия. И слова «цинизм», «неприлично» мы слишком щедро бросаем там, где сама тема, тон насмешки извиняют некоторую фривольность. «Что красиво, то и морально, — вот и все, больше ничего. Поэзия, как солнце, золотит навоз. Тем хуже для тех, кто этого не видит». Это из письма Флобера Мопассану 19 февраля 1880 года по поводу привлечения его к суду «за оскорбление нравов и общественной морали».

И совсем иной план: Шолохов не боится смеяться над «неприличием» Щукаря, над его поступками и цитировать его «несалонные» словечки, а Щукарь стал любимым персонажем чтецов и рассказчиков на эстраде.

Застраховавшись такими авторитетами, как Флобер, Мопассан и Шолохов, я хочу рассказать вам об одном моем «неприличном» конферансе.

Те из вас, моих читателей, кто постарше, помнят, наверное, такую одиозную для советских людей фамилию: фон Папен. Пакостил он нам сколько мог, будучи рейхсканцлером в Германии, и продолжал свои козни, став гитлеровским послом в Турции.

В предвоенные годы на одном из собраний представителей общественности в Колонном зале, где присутствовали руководящие деятели страны, несколько ораторов энергично, резко возмущались гнусной провокацией фон Папена, в результате которой в Турции были арестованы два сотрудника нашего посольства. После собрания — концерт. Вслед за выступлением Антонины Васильевны Неждановой, которая имела огромный успех, я говорил о высоком уровне нашего искусства, потом перешел к достижениям, о которых говорилось на собрании, и закончил словами:

— Кто же нам помешает и дальше идти вперед? Неужели разные фон папены? Нет! Пошлем мы этих фонпапенов к фонмаменам и будем продолжать свое дело!

Что? Неужели нельзя? Неприлично? Цинично? А мне казалось и кажется, что это именно тот цинизм, о котором говорил Дени Дидро: что он, глупый и неприемлемый в обществе, на сцене восхитителен.

ГЛАВА 16

МИТИ И МОТИ

Как много их, кому я когда-то говорил Митя, Мотя, Игорек, Додик, Верочка, а они меня по имени-отчеству… Помню, как они трепетали в круглой комнате перед выступлением в Колонном зале и в каморке за кулисами Большого зала Консерватории. Да, это было для них, молодых, честью — выступать там. А нынче? Теперь они делают честь и Колонному, и Консерватории, и Карнеги-холлу, и Монреальскому дворцу искусств.

И я стал прибавлять к Додику Федоровича, к Верочке Георгиевну, к Игорьку Владимировича. Нет-нет, не думайте, я и сегодня с ними в самых лучших, дружеских отношениях, но если тридцать пять и двадцать — разница огромная, то когда одному недавно за восемьдесят, а другому давно за шестьдесят — разница стирается; и те и другие, «оптимально» выражаясь, пожилые люди (с чем их не поздравляю).

Вот я и расскажу вам историю с этими именами-отчествами, которая чуть-чуть не окончилась для меня конфузом.

Дмитрию Яковлевичу Покрассу семьдесят лет. В Центральном Доме работников искусств празднуется его юбилей. Идут и идут, поздравляют и поздравляют делегации, представители, сослуживцы когдатошние и теперешние, друзья, шефы и подшефные, начальство и подчиненные. Адреса в папках, поздравления устные, торжественные, лирические и шуточные… А представители одной организации с пафосом объявляют, что премируют композитора… месячным окладом! И по залу прошел смешок: уж очень не вяжутся друг с другом поэтичное «композитор» с прозаическим «месячный оклад»!

А кульминация торжественности была, когда генералы, представители Советской Армии, поздравили юбиляра и вручили ему генеральский кортик.

Но вот председатель объявляет:

— Делегация от Центрального Дома работников искусств: Ирма Петровна Яунзем, Леонид Осипович Утесов и Алексей Григорьевич Алексеев.

Мы выходим, и я начинаю:

— Многоуважаемый Дмитрий Яковлевич! Правление ЦДРИ поручило нам…

Но тут юбиляр срывается с места, подходит к микрофону и своим раскатистым ррррр заявляет:

— Прррошу лишить слова этого орррраторрра!

Что-о-о? Общее недоумение… растерянность… А уж я…

А он повторяет:

— Прошу лишить слова этого орраторра… (тяжелая пауза), если он будет говорить мне «Дмитрий Яковлевич», а не «Митя»!

Конечно, в зале веселый смех, и я почувствовал — общие торжественные слова уже не годятся, публика переговаривается, хохочет, ждет, как я выкарабкаюсь из этого положения…

Это меня подстегнуло, проснулся во мне прежний конферансье-экспромтист, и я повел разговор в совсем иной тональности.

— Позвольте, — обратился я к Покрассу, — сейчас я лицо официальное! Нам поручили сказать вам от имени Правления Центрального Дома работников искусств лирические, вдохновенные слова и (тут у меня почувствовалась слеза в голосе) и… и премировать вас полумесячным окладом.

Взрыв смеха, можно продолжать в этом духе.

— Да, для меня лично вы действительно Митя, обаятельный Митя. Я знаю вас с 1917 года… (В зал.) В Киеве во время репетиции я шел к себе в кабинет и услыхал, как кто-то в классной комнате плохо играет на рояле, приоткрыл дверь — стоят три Покрасса: Семен, Дмитрий, Аркадий, а четвертый, маленький Покрассенок, сидит у рояля, не достает ногами до педалей, но играет! Это был Даня, Даниил, будущий соавтор Дмитрия по песням. (Опять к Покрассу.) В те годы вы были для меня Митей, а теперь… (И вновь в зал.) Скажите, могу ли, смею ли я фамильярничать, говорить «Митя» человеку, которому только что поднесли ге-не-раль-ский кортик?!

И тут мы под общие аплодисменты расцеловались, и Утесов начал свое слово, насыщенное и сердечностью и юмором (утесовским юмором!), а потом и Ирма, непременная во всех торжествах Ирма, сказала свои уютные слова…

И последняя встреча. Звонит телефон.

— Алексей Григорьевич, вы?

— Я.

— А это я, Митя. Ну Покрасс Митя! Алексей Григорьевич, я болен, не выхожу, почти ослеп… Ой, как хочу вас видеть! Можете приехать?

И вот я у него. Да, очень болен, лежит в постели, почти ничего не видит… но почти тот же Митя — так же гостеприимен, так же жизнелюбив.

Вспомнили былое, посмеялись, Митя предложил тост за крепкую дружбу, с трудом нащупал на столике рюмку, и мы чокнулись…

То же, что с Митей, происходит у меня с Мотей. И я нашел выход: когда мы вдвоем — он Мотя, а на людях — Матвей Исаакович, даже товарищ Блантер.

Хорошо слушать его музыку, но интересны и его суждения о людях. Он и любит и не любит с огромным темпераментом.

Год знакомства — 1922-й.

Место знакомства — театр «Кривой Джимми».

Цель знакомства — принес фокстрот. Первый не импортный, а made in USSR: песенка «Джон Грей».

Тут же Касьян Голейзовский превращает эту песенку в певуче-танцевальную сцену, и в ближайшей премьере ее с большим успехом исполняют наши артисты Друцкая, Дегтярева, Латышевский и Оболенский, и она сразу становится популярной у молодежи, ее поют и танцуют на вечеринках, записывают на пластинки.

Много и хорошо, дружески и творчески встречались мы с Матвеем Исааковичем. В 1927 году он написал для Театра сатиры музыку к моей и Виктора Ардова пьесе «А не хулиган ли вы, гражданин?». В период моей работы в Театре оперетты там шла его оперетта «На берегу Амура», в 1954 году для концерта-спектакля «Вновь и вновь про любовь» мы с ним написали песню влюбленной свинарки «Ах, какой ты глупый, Ваня!». А недавно я присутствовал на триумфе Моти-Матвея, и мое сердце старого друга, «почти первооткрывателя» ликовало! Все-все в мире знают песню Блантера «Катюша». В том, что «все в мире», я убедился через тридцать лет после ее создания. В 1968 году приезжала к нам из Японии эстрадная женская группа «Ниппон кагети дан». После их гастролей мы устроили в Малом зале ЦДРИ прием. За столами сидели сорок прелестных молоденьких японочек в белых платьях. Мы говорили им речи (они не понимали), они отвечали (мы не понимали), а потом они пили чай, лакомились русскими сладкими пирожками и пели какие-то свои песни.

Но вот пришел запоздавший Матвей Блантер. Его познакомили с руководителем ансамбля, тот что-то сказал японочкам, и они заахали, заволновались, засмеялись и запели «Катюшу» по-японски! А затем сорвались с мест и выстроились длинной очередью перед автором, и он по-конвейеру стал писать «М. Блантер», «М. Блантер», «М. Блантер» — сорок раз! Вот это популярность!

И, оказывается, его в пятьдесят восьмом году выписывали в Японию. И, оказывается, как я потом прочитал, в Японии есть «поющие бары», где молодежь поет хором. О популярности русских песен можно судить уже по тому, что самый известный бар называется «Катюша».

И еще, оказывается, как рассказывают побывавшие за рубежом артисты, везде поют «Катюшу», в каждой стране на свои слова!

И еще, оказывается, что наш «почин» с «Джоном Греем» был урожайным: не только «Катюшу», но и «В лесу прифронтовом» и «До свиданья, города и хаты» и много других песен Моти пели, поют и будут петь!

* * *

Однажды перелистывал я второй томик своего любимого поэта Некрасова. Остановился на стихотворении «Балет». Ба-алет? Нет ли чего-нибудь интересного для конферанса о балете? Внимание! Есть! Конечно, есть! Хотя с первых же строк Некрасов предупреждает, будто писал «никого не желая сердить», но вещь явно сатирическая, издевка в каждой строке: и над сладострастными старичками балетоманами, и над банкиршами и купчихами, у которых «сто тысяч рублей, что ни грудь», и совсем немножко иронизирует поэт над балериной «волшебницей Петипа».

Хотя она чудесно танцует трепака, неуместным кажется Некрасову появление на сцене, русского мужика перед этой публикой, и он советует балерине:

«Ты мила, ты воздушно легка,

Так танцуй же ты «Деву Дуная»,

Но в покое оставь мужика».

Дальше идут якобы покаянные куплеты от имени самого автора-балетомана. Вот именно их-то захотелось мне читать в концертах перед балетом. Вот они.

«Я был престранных правил,

Поругивал балет.

Но раз бинокль подставил

Мне генерал сосед.

Я взял его с поклоном

И с час не возвращал,

«Однако вы — а с т р о н о м!» —

Сказал мне генерал.

Признаться, я немножко

Смутился (о, профан!).

«Нет… я… но эта ножка,

Но эти плечи… стан…»

Шептал я генералу,

А он, смеясь, в ответ:

«В стремленьи к идеалу

Дурного, впрочем, нет».

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Взвилася ножка вправо —

Мы вправо… — Берегись!

Не вывихни сустава,

Приятель… «Фора! Bis!»

…Очень зло… читать опасно! Если перед классическими танцорами — обидятся! Так перед кем же? И стал я искать. И нашел, и читал. Конечно, я говорил зрителям и о том, какая произошла в наши дни разительная перемена: исчезли сановные старички и купчихи в ложах, и нынче ничуть не неудобно для танцовщицы быть на сцене мужиком — ведь и в партере и в ложах сидят сегодняшние «мужики» — колхозники со средним и высшим образованием!

Но тут придется мне сделать отступление. И большое.

Давным-давно я выпустил в первый раз на сцену молоденькую, хорошенькую, стройненькую, талантливую девчушку-танцовщицу Аню. Публике она очень понравилась, зал требовал «биса», но она отказалась! Я обозлился: как?! Девчонка! Ее вызывают, радоваться должна, а она разводит тут! И заставил ее танцевать.

Впрочем, я скоро забыл и ее имя и ее танцы.

А немного позже, когда я работал в Театре оперетты, был у нас в танцевальной группе совсем молодой парень, красавец, здоровяк и хороший танцор Миша. А еще немного позже в Большом зале Консерватории вдруг вижу — Аня и Миша вместе! Акробатические танцы.

В тот раз из-за всяких забот на сцене и за кулисами танца их я не видел, но заметил, как по окончании его две точеные фигурки без конца выбегали на аплодисменты, приседали, кланялись направо и налево много раз!

После концерта мы вспомнили прежние встречи. Анечка припомнила, как я на нее накричал, но назвала меня своим крестным папой. И до сих пор называет. И мне это, сознаюсь, приятно.

С того дня эта пара стала одним из лучших эстрадных номеров. «Акробатические танцы» — так обыкновенно называют этот вид хореографии, но к танцам Анны Редель и Михаила Хрусталева это определение не подходит. Акробатический танец, акробатический этюд — это немного танца и гораздо больше акробатики, что уже сродни спорту. Этот вид легкой атлетики стал настолько популярным, что могучие парни и девушки-статуэтки из самодеятельности показывают такие поддержки, позы, трюки, от которых у зрителей кровь стынет, а наших профгеркулесов аж иногда завидки берут!

Конечно, и в танцах Редель и Хрусталева сила — вещь необходимая, но вы ее не замечали, у нее была служебная роль. К тому же существовавшие когда-то резкие границы между классическим танцем и акробатикой немного поистерлись, за последние десятилетия самая классическая классика Большого театра в Москве и Кировского в Ленинграде включила в свою технику немало акробатических приемов. Тридцать лет назад это считалось недопустимым. Замечательная танцовщица Екатерина Васильевна Гельцер, блестящая техничка своего времени, танцуя, делала тридцать два фуэте (вращение вокруг себя на пальцах одной ноги). И вдруг, однажды в концерте уже году в тридцатом она увидела, что молодая танцовщица Большого театра делает их шестьдесят четыре! Как вознегодовала Екатерина Васильевна! «Это не танцовщица, — возмущалась она, — это акробатка из цирка!» А теперь? Скоро будут сто двадцать восемь делать, и хоть бы что!

И, конечно, не акробатическая и не акробатико-классическая техника делали Редель и Хрусталева своеобразными, запоминающимися, нет, когда в дуэте, в трио голоса певцов звучат, как один, говорят: «у них голоса сливаются». Вот Анна и Михаил сливались в танце, природа чеканила их одного для другого! И что бы они ни танцевали — вальсы, мазурки, молдовы или поэмы, сонеты, улыбчатые новеллы о счастье, о любви, о молодости, задоре, — это всегда были танцы-рассказы.

Вот они возвращаются с бала, утомленные, чуть-чуть опьяненные не то вином, не то любовью, — уютная, нежная пара! А вот они на катке — ее первые шаги под его руководством, — немножко смешная пара (этот танец почему-то начал ставить я, и ничего не получилось), но вот с оглядкой выходит молодой молдаванин в халате… Никого? И он распахивает халат, а там любимая змейкой обняла его…

Они танцуют, милуются, но оглядываются: очевидно, дома целоваться негде, — опоэтизированный жилищный кризис! Да разве перескажешь хоть половину тех танцевальных выдумок, которыми богата жизнь в искусстве этих талантливых и обаятельных работяг! Вот перед их выступлением я иногда и читал стихотворение Некрасова.

Сейчас они уже не танцуют — маэстро! Сами педагоги!

Когда я преподавал во Всесоюзной творческой мастерской эстрадного искусства, я часто заходил в их класс и видел, как медленно, терпеливо они иногда учили, а иногда «обламывали» парней и девушек, которые мне казались безнадежно неуклюжими, а им по каким-то для меня неуловимым признакам — «перспективными», и должен признаться, что не раз видел, как эти медвежата превращались в кавалеров и фей.

И когда наши маэстро выпускали их на эстраду, я с удовольствием смотрел на эти прелестные пары, радовался их заслуженному успеху, вместе со всеми аплодировал, кричал «бис», но… пусть не обижаются на меня ни учителя, ни ученики — для меня дуэт «Редель — Хрусталев» неповторим.

ГЛАВА 17

ШУТИТЬ И ВЕК ШУТИТЬ

С первого моего выступления в театре «Бибабо», когда волнение охватило меня, оно не отпускает меня и по сегодня. Как более полувека назад, так и теперь, в дни, когда мне порой еще приходится выступать в концертах, а то и за несколько дней до этого, жизнь моя испорчена: я все время будто на сцене, и все у меня получается плохо. Так это до, а после концерта? О том, как не находишь себе места после провала, я уже рассказал, но даже после хорошего, удачного концерта долго не приходит душевное равновесие, что-то тревожит… не поймешь — что, что? Потом вспомнишь — ничего страшного: кому-то ответил по-казенному, не по «конферансивному», или перепутал имя-отчество певицы, и она укоризненно покачала головой. Поймешь, что никто и внимания не обратил, и успокоишься. Эх, мне бы в те годы хоть немного того самодовольства, той самоуверенности, которые многим на сцене помогают спокойно жить.

А, может, все-таки лучше побольше того вечного волнения, недовольства собой, которые не дают спокойно жить в искусстве?

С Иваном Михайловичем Москвиным я часто встречался в концертах. Вот для кого не нужно было ничего «создавать», ни настроения, ни улыбки, ни веселья, ни серьезности. Скажешь публике: «Иван Михайлович Мос…» — и дальше говори, не говори, все равно не слышно — буря!

За кулисами, ожидая своего выхода, он всегда был приветливым и уж, конечно, абсолютно вежливым со всеми. Но однажды в Большом зале Консерватории, когда концерт еще не начался, я о чем-то спросил его, но Иван Михайлович, не отвечая, отмахнулся от меня, отвернулся, отошел… «Странно», — подумал я. В антракте после своего выступления он подошел ко мне:

— Алексей Григорьевич, не обижайтесь, что я не ответил, сегодня меня просили читать монолог Опискина из «Села Степанчикова», а это меня всегда очень волнует.

Смотрел я в Театре имени Моссовета пьесу Джона Патрика «Странная миссис Сэвидж». Вот эту странную миссис на высочайшем уровне актерского мастерства играла мой добрый друг (и я горжусь этим) Фаина Григорьевна Раневская. Окончился спектакль, мне захотелось сказать Фаине Григорьевне несколько радостных слов. Иду за кулисы. Не успел и поздороваться, как она всплеснула руками и с неподдельным страданием в голосе закричала:

— Как? Вы смотрели? Зачем? Я сегодня отвратительно играла!..

Так что же лучше для нее, для меня, для всех нас — удобненькая самоудовлетворенность или самосжигание Раневской?

А как же не сжигаться мне? У меня нет роли, я каждый вечер держу экзамен, каждый раз могу провалиться: за час до концерта я еще обдумываю и придумываю, о чем я буду сегодня говорить. Зато в ту секунду, когда вышел на сцену, я у себя дома! Куда девалась моя застенчивость, мой страх! Все свои люди!

Все — мои гости, доброжелательно смотрящие на меня и уверенные, что я не обману их надежд и покажу им хороший концерт. Да, это те, которых я боялся весь день и только что, когда с трепетом смотрел на них в дырочку закрытого занавеса! Помните у Куприна: «И шевелится черная бездна зрителей, то обожаемое и презираемое, милостивое и щедрое, тысячеглавое животное, которому имя — публика»… Да разве у одного Куприна! Почти теми же словами передает ощущение драматурга и актрисы, идущих на сцену, Анатоль Франс: «Они слышали гул зрительного зала, голос многоликого чудовища, и им казалось, будто они идут прямо в дышащую огнем пасть апокалиптического зверя…»

И вот я один на один с этим «тысячеглавым», «многоликим». Я всматриваюсь в «бездну», в «пасть зверя»… Нет! Нет! Моя публика, наша сегодняшняя публика это не «презираемое, милостивое чудовище», нет, я не презираю и меня не милуют — мы равные, мы уважаем друг друга, мы друзья…

Конечно, не все: вот в первом ряду кто-то развалился и смотрит на меня сонными глазами — этого не возьмешь… Вот в пятом — читает газету. Тоже не мой… Слева — сложила руки на груди, прищурила глаза и смотрит на меня выжидательно, даже слегка пренебрежительно: это, мол, что еще за птица? И эта не моя…

Ага! Вот мои… Девушка и юноша; ее рука в его руке, оба чуть нагнулись вперед, застыли с полуоткрытыми губами, готовыми расплыться в улыбку, только скажи им что-нибудь интересное! А чуть левее пожилой, чуть старомодный дядя показывает на меня своей совсем молоденькой соседке (конечно, дочь) и быстро шепчет, смеясь, а она вскинула брови и смотрит с улыбкой и любопытством. О, этот, может быть, помнит меня еще по Петербургу и рассказывает дочери… Вот эти все — мои! Для них я буду говорить, с ними, с такими, я буду весь вечер разговаривать!

Но как же начать? С чего? Надо же дать им понять, что я не только актерский посланец к ним, но и их представитель у актеров, что я знаю их жизнь и интересы, что сейчас за кулисами актеры будут спрашивать меня: какая сегодня публика? Хорошая?.. Так как же это сделать?

Нет, сделать этого нельзя, надо знать их жизнь и их интересы, и не только вообще, а сегодня, вот в этот вечер. А для этого надо хорошо знать, чем живет страна, народ, что он любит и кого ненавидит, другими словами, быть в курсе большой политики. Но не менее важно знать и малую, локальную, что ли, политику: чем дышит сейчас твоя аудитория… Что это значит?

Афишные, открытые концерты — только малая величина по сравнению с огромным количеством закрытых концертов в клубах, на заводах, в воинских частях. Концерты эти устраиваются после торжественного или просто делового заседания. Я всегда старался приехать до начала концерта и послушать, о чем говорят на заседании. Это и есть то, что я назвал малой, локальной политикой. И когда я открывал концерт, говорил, шутил не только на общие темы, но и на тему вечера, касался только что прошедшего заседания, упоминал удачных и неудачных ораторов, — это сразу делало меня «своим человеком», добрым знакомым, знающим их фабричные, заводские радости и горести.

А если я — свой человек, то дальше уже легко: ведь у своего человека зритель может посмеяться любому намеку на юмор, улыбнуться навстречу любой его улыбке…

Позвольте мне вспомнить и привести несколько эпизодов из моей практики, несколько примеров разговоров на «малую злобу дня» и сценических экспромтов, о нужности и ненужности которых теперь так много спорят среди «разговорников».

На заре стахановского движения я приехал в один из клубов за час до концерта. Сижу в зале и слушаю, о чем говорят. Среди прочих выступает молодая работница-ударница, не очень грамотная, но очень толковая и деловитая. Симпатичная. Рассказывает о том, чего добилась она и ее товарищи и чего они хотят добиться. Говорит горячо, умно и все время объясняет, чего «они хочут» и чего «мы хочем». Повторяет эти слова так часто, что даже ее подруги в зале тихонько посмеиваются, но аплодируют ей все дружно и горячо.

Окончилось заседание, начинается концерт, выходит конферансье (я). Говорит, шутит и как будто даже знает дела заводские и про выступавшую молодую ударницу говорит серьезно, с симпатией и заканчивает так: «…я надеюсь, нет, я уверен, что концерт у нас с вами пройдет хорошо, важно только захотеть; а ведь и вы этого хотите и мы, артисты, хотим… Нет, простите: мы очень хочем, и вы хочете, и все хочут!»

Несколько минут я не мог успокоить аудиторию: все смеются, а «авторша» хохочет-заливается. Я стою на сцене и аплодирую ей, тогда весь зал поворачивается к ней и разражается аплодисментами, и вдруг она подбегает к эстраде и протягивает мне руку, и-и-и… и я — «свой человек!». Ко мне обращаются запросто с вопросами, меня прерывают, а когда я называю фамилии танцоров, кто-то кричит: «А они хочут танцевать?» И зал смеется, и я смеюсь, чего вообще не позволяю себе на сцене.

Зовут меня на концерт в Московский университет. Концерт закрытый, для студентов, можно не так уж волноваться: с молодежью легче — пожилые и у хорошего артиста выкопают что-нибудь плохое, а молодежь и у плохого что-нибудь хорошее найдет! И я любил выступать перед молодежью.

Приезжаю, оказывается, мои студенты — юристы. Чудесно, я же сам бывший юрист. Выхожу на эстраду, здороваюсь и начинаю именно этими словами — о молодежной аудитории, которая мне по душе. «Особенно хороша, говорю, конечно, студенческая аудитория; это и молодежь и вместе с тем образованные люди, а я и сам когда-то окончил университет… Ну, объяснять вам, — заканчиваю я, — какой я окончил факультет, не надо, и так ясно: если человек получил высшее образование и занимается не своим делом, ясно, что он… юрист!»

Хохот, аплодисменты, парни и девушки перекрикиваются, бегут что-то сказать друг другу! Все. Я — «свой человек»! Никакой анекдот, никакая смешная сценка, ничто так не связало бы меня (и на весь вечер) с моими гостями, как эта всем близкая шутка.

Концерт для солдат. Весь день я думал, искал в памяти: что я такого интересного знаю из военного быта? Ничего. И на месте ничего интересного не выведал. Иду на сцену… И вдруг в последнюю секунду вспоминаю: я же сам был солдатом, расскажу им об этом! И рассказал им, как я, человек штатский, актер, попал в солдаты, в полк, изобразил в лицах свой разговор со взводным, и как спросил его: «Где живет директор полка?» Тут грянул такой оглушительный молодой смех и так долго перекатывался из ряда в ряд, из угла в угол, что я никак не мог начать концерт. А когда я после антракта вышел на сцену, кто-то громко сказал: «О! директор полка пришел». И опять смех, аплодисменты, конечно, не мне, а смешному, нелепому с точки зрения военной дисциплины положению, в котором я когда-то был.

Я рассказал им о гнусной, грязной, вшивой жизни «нижнего чина». А когда они услыхали, как я конферировал в полку, как ездил за фраком, и гу-у-у-дели же в зале молодые басы, обменивались впечатлениями.

После концерта актеры говорили: «Сегодня как-то особенно тепло принимали всех». Чувствовалось, как молодая товарищеская радостность плыла из зала на сцену…

Во времена нэпа распоясавшиеся новобогачи не скрывали своего презрительного отношения к новому, избегали слова «товарищ», обращаясь друг к другу, говорили «гражданин» или даже «господин». Однажды в «Кривом Джимми» я вышел на просцениум: перед первым рядом стоит толстый человек и громко препирается с кем-то, будто занявшим его место. Жду несколько секунд, потом обращаюсь к нему:

— Позвольте все-таки начать, товарищ…

И слышу в ответ наглое:

— Гусь свинье не товарищ!

Я приподнял распростертые руки до уровня плеч, замахал ими, как крыльями, и сказал:

— В таком случае, улетаю…

И с движениями «умирающего лебедя» ушел со сцены… В зале поднялся такой шум, что нэпману пришлось удалиться. Тогда я начал спектакль…

В эти же дни шла у нас музыкальная пьеса «Персидский ковер». Когда я после нее вышел на просцениум, самодовольный нэпман спросил меня с ехидной улыбочкой:

— А вы настоящий персидский ковер когда-нибудь видели?

Я только плечами пожал, а он продолжает:

— А у меня с женой четыре комнаты, и в каждой комнате по персидскому ковру. Заходите, посмотрите!

Тут уж я обозлился.

— Не так уж много! — говорю. — Знаю я одного разбогатевшего человечка, у него тоже было четыре комнаты, но в каждой по четыре персидских ковра! Это не вам чета! Правда, потом его уплотнили, осталось две комнаты, ковры он, конечно, перетащил! Роскошно стало — по восемь ковров! Потом еще одну комнату отняли, получилось шестнадцать ковров в одной комнате — шикарно то шикарно, но дышать нечем! Но тут ему повезло: ковры оказались темного происхождения, и их конфисковали! Лучшие отправили за границу в обмен на токарные станки новейшей конструкции, а те, что похуже… Зашел я как-то в комиссионный магазин, глядь, стоит этот мой богач и щупает какой-то ковер, потом подзывает продавца и спрашивает:

— Сколько стоит этот мой ковер?

Публика посмеялась, и даже нэпман с супругой кисло улыбались… А через несколько дней шутку эту напечатали под картинкой в еженедельной брошюрке-программке Большого театра, а под текстом было в скобках напечатано: «Подслушал «Кривой Джимми».

Как видите, в те годы самым лакомым куском для юмора, для сатиры были эти представители частной инициативы. Они спешили насладиться быстро созревшим богатством, им хотелось поскорее людей посмотреть и себя показать! И не только здесь, у нас, но и за границей! Конечно, не всех пускали туда, и это дало мне тему для издевки над толстосумами: не все, мол, доступно и для вас! Я написал пьеску-миниатюру «О мулен де ля галетт». Молодой, еще не созревший нэпман попадает в Париж и, конечно, первым делом спешит в этот «Мулен» — кабак с дивертисментом. Мы с Милютиной изображали там пару эксцентрических танцкуплетистов, а молодого нэпмана, приобщающегося к европейской культуре в кабаке, очень весело и очень зло играл Павел Николаевич Поль. Его купчик без сучка и без задоринки объяснялся с французскими официантами и певичками при посредстве единственного знакомого ему «французского» слова «пардонк». Этот «пардонк» звучал у него и требовательно, и просительно, и угрожающе, и любовно! И он, конечно, попадал в ряд глупых положений.

Когда я выходил после этой миниатюры на просцениум, линия издевки продолжалась. Я говорил о том, как трудно было богатому человеку попасть за границу до революции и как легко теперь. При царе, говорил я, вы должны были ехать в канцелярию градоначальника подавать там заявление, потом ехать за гербовыми марками и клеить их на это заявление, потом посылать дворника в полицию за паспортом, потом горничную на вокзал за билетами, потом швейцара за извозчиком, потом долго-долго тряслись в поезде, потом попадали в плохую гостиницу и в плохой номер… Теперь для человека, имеющего большие деньги, все это гораздо проще: вы подаете заявление, вам отказывают… и все! Не надо никуда ехать!

Конечно, и в наши дни приходится отвечать на ехидные вопросы, но теперь и ехидство другое, и ехидничающие иные, и, соответственно, ответы нейтральнее. Я уже писал о том, что чаше и, по-моему, интереснее бывают не броские ответы на вопросы и реплики, а использование «предлагаемых обстоятельств», причем, как ни странно, чем менее сатирична тема, чем она лиричнее, тем труднее.

В 1933 году народному комиссару просвещения Андрею Сергеевичу Бубнову исполнилось пятьдесят лет, и мы, московские артисты, чествовали его в Мраморном зале Дома ученых. Тамадой быть просили меня.

Уже за несколько дней до юбилея я стал волноваться: как открыть вечер? Как поздравить? Ведь народный комиссар! Это вам не кто-нибудь, это то, что сегодня министр, нет, больше: ведь комиссаров было меньше! Как потом вести вечер — это меня не тревожило: публика будет своя, добрые знакомые, друзья. Но начать, дать тон вечеру…

…Столы стояли «покоем». Посредине сидел Андрей Сергеевич, по левую руку — народный артист Иван Михайлович Москвин, по правую — народная артистка Антонина Васильевна Нежданова. Народных тогда было еще очень мало.

О! Есть о чем поговорить! И я начинаю:

— Андрей Сергеевич! Сердечно поздравляю вас от имени московского актерства. Так как сегодня у нас не официальный раут, а скромное застолье, то и я не буду говорить официальных слов, а скажу одно: смотрю я на вас, Андрей Сергеевич, и радуюсь: с одной стороны сидит народная, с другой — народный, а вы между ними, значит, вы уже не народный комиссар, а международный! Как же не радоваться!

Все вскочили со своих мест, окружили Андрея Сергеевича, и пошло! Кричали ура, чокались, смеялись… И вечер покатился, как по рельсам… Как же не радоваться?!

В Колонном зале первоклассный концерт для участников съезда лучших металлургов. Открываю программу такими словами:

— Концерт должен пройти сегодня замечательно: в зале лучшее, что есть у нас в стране, на сцене — лучшее, что есть в нашем искусстве…

Го л о с. Товарищ Алексеев, вы и себя причисляете к лучшему, что у нас есть?

Я. Нет, конечно. Ведь случается, что в бочке меда оказывается ложка дегтя. Вот сегодня эта ложка дегтя на сцене — я, в зале — вы…

Год 1948-й. Правительством учрежден День шахтера. В нескольких залах столицы по этому поводу — торжественные заседания и концерты. Меня просят провести концерт в зале Чайковского. Как всегда, приезжаю заранее, прислушиваюсь к разговорам: подземных профессий, оказывается, очень много — надо об этом поговорить. Когда я уже шел на сцену, ко мне обратился пожилой человек:

— Товарищ Алексеев, вы будете приветствовать?

— Скажу несколько слов.

— Я министр. Хочу вам напомнить, что здесь чествуют западные районы. В Колонном зале — восточные, а здесь — западные.

— Благодарю вас.

Выхожу на эстраду и, как задумал, поздравляю проходчиков, врубовщиков, откатчиков, бурильщиков от имени героев, любовников, простаков, комических старух, художников, осветителей и особенно от представителей нашей подземной профессии — от суфлеров. Потом спросил:

— Здесь ведь сегодня западные районы?

Г о л о с а. Да, западные!

— Низкий вам поклон, товарищи западники!

Я склонился в старинном русском поклоне, коснувшись правой рукой земли, а когда аплодисменты закончились, прибавил:

— Это, кажется, единственный случай, когда можно себе позволить низкопоклонство перед западом!

Как-то Михаил Наумович Гаркави, открывая концерт для педагогов, сказал:

— Если не ошибаюсь, сегодня здесь учителя этого района?

Из зала обиженный и назидательный голос ответил ему:

— Учителя и воспитатели.

— Ну, конечно, — ответил Гаркави, — плох тот учитель, который не воспитывает, и тот воспитатель, который не учит.

Кажется, обыкновенная сентенция, которую можно встретить в любой учительской газете, а она вызвала радостные улыбки и долгие аплодисменты. Потому что педант получил быстрый и ладный ответ, показавший и неуместность поправки, и культуру, и находчивость конферансье!

И еще один рассказ, последний, о случайных ответах. О нем потом неоднократно (каждый по-своему) рассказывали друг другу актеры и писатели — любители острословия: мой друг Леонид Ленч в рассказе «Тени прошлого» и А. Любанский в фельетоне «Где он — остроумный собеседник?».

В «Кривом Джимми» шли мои театральные пародии (выше я рассказывал о них). Когда я в шутливой форме рассказал о МХАТ, Камерном, Большом театрах и их худруках и стал говорить о Мейерхольде, кто-то на балконе обиделся за него, а может быть, и за всех и крикнул мне «сволочь». Реплика, согласитесь, безрадостная, но ответить надо; и стал я мямлить о том, что, мол, в политике мы научились разбираться, а юмора еще не понимаем, и в то же время лихорадочно соображал: не к такой лекции обязывает мое место на просцениуме, но если отделаться шуткой, он и не такое скажет; так что же?! Что?!. В это время директор театра, Виктор Пильщиков, прибежал за кулисы: «Давайте свет в зал!» Дали — и это спасло меня! Я тут же повернулся к сцене и сказал: «Не надо, погасите, я не хочу видеть то, что слышал!»

Прочитав эти примеры диалогов и шуток, рождающихся на сцене, вы, мой требовательный читатель, может быть, разведете руками и скажете:

— А что же тут интересного? Что остроумного?

А я и не выдаю это за эталон сообразительности и рассказал только потому, что сейчас много говорят и спорят о возможности и нужности экспромта в конферансе, и молодежь часто спрашивает: расскажите, какие у вас бывали случаи? А вообще я знаю и понимаю, что экспромт в пересказе — вещь скучная: шутка, острота, брошенная в зал, нравятся именно своей неожиданностью, а повторенная не на сцене, она уже — вчерашнее разогретое блюдо: ни свежести, ни аромата, ни вкуса. Когда артисты, слыша смех в зале, спрашивали меня: «Что вы сказали?» — я никогда не повторял шуток, а всегда говорил: «Не помню… Что-то ответил…»

Есть еще один вопрос, волнующий наших молодых эстрадных артистов: может ли конферансье вмешиваться во время исполнения номера? «Что вы, — говорят молодые конферансье, — этого нельзя делать! Артист обидится! Как же я во время его номера буду говорить? А он будет стоять и ждать? Нет, на это никто не согласится!» Но мы в свое время говорили, вмешивались, и никто не обижался, потому что наш разговор не мешал, а помогал, еще и еще раз создавал дружеский треугольник: артист — зритель — конферансье.

С чудеснейшей певицей Марией Петровной Максаковой мы часто встречались в Колонном зале. Однажды она была в новом, очень элегантном платье, чувствовала себя в нем красивой и поэтому особенно хорошо пела. После двух-трех арий я не отпустил ее со сцены и вместо того, чтобы назвать очередную песню, стал в полуоборот к ней и начал пристально вглядываться… Она смущенно улыбнулась. Тогда я обратился к публике:

— Как судьба бывает несправедлива: одним дает все, другим ничего! Марии Петровне она дала все, что судьба может дать женщине: красивый голос, красивое лицо и красивое… платье!

И, не дожидаясь, когда окончится смех, прокричал: «Ария Далилы из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». И Мария Петровна с особым подъемом исполнила эту арию: она пела для людей, с которыми только что вместе смеялась…

В 1923 году появилась в Москве певица, не «исполнительница», а певица, обладательница красивого, мощного меццо-сопрано. Хоть завтра петь ей Кармен, Любашу, Далилу! Но душа ее в плену у романса, у песни. И не в опере, а на эстраде появляется красавица грузинка. Молодая, обаятельная, темпераментная, музыкальная, умная. Она и стала любимицей сейчас же, после первых же концертов. И, хотя мы в «Кривом Джимми» никаких гастролеров к себе не пускали, Тамара Семеновна Церетели пела у нас в спектаклях. А потом посыпались предложения, и Тамара объездила, кажется, весь Союз со своими концертами. Не знаю, кто еще пользовался таким успехом и собирал такие сборы.

В чем, мне кажется, секрет этого общего признания, огромного успеха? Кроме завораживающего голоса у Церетели был настоящий вкус и чувство меры. У нее в арсенале не было якобы цыганских выкриков, завываний, неоправданных обрывов, переходов от крика к шепоту и обратно, всех тех средств, которыми ошарашивали (и, увы, нередко ошарашивают!) зрителей многие «исполнители цыганских песен». Даже в самом порой сентиментальном романсе она не позволяла себе переходить границы художественного такта. И слушатели-зрители понимали, ценили и подолгу не отпускали ее со сцены. Нет, не думайте, что путь Тамары Церетели был усыпан только розами. Нет. Были критики, которые упрекали (и в резкой форме) певицу в том, что и ее репертуар и ее исполнение недостаточно фольклорны, не подлинно народно-цыганские.

Конечно, она пела не только старинные цыганские песни, но и те, что специально для нее писали поэты и композиторы. И имела на это полное право, ибо не только эстрадная певица Тамара Церетели, но и вся эстрада имеет свою специфику, свое право исполнять и частушки, родившиеся в русской деревне, и частушки, написанные для эстрады поэтами городскими, танцевать не только подлинные народные танцы, но и театрализованные и оклассиченные!

Важно и необходимо во всех этих случаях сохранять меру и подлинный вкус. Требовательность Тамары Церетели к себе никогда не снижалась. Когда она почувствовала, что голос чуть-чуть потускнел, потерял свою мощь, она покинула концертную площадку. А это не легко. Все мы, покидая сцену, живем воспоминаниями о былых успехах, «триумфах» (как нам иногда кажется!), но Церетели, под старость совсем одинокая, ни о чем другом говорить не могла, она вспоминала встречи на эстраде с Собиновым, Станиславским, Барсовой, Качаловым, Ойстрахом и вновь переживала большой успех, который она действительно делила «на равных» с ними. Она перебирала и наивно похвалялась старыми афишами, где иногда ее фамилия печаталась большими буквами, чем фамилии самых знаменитых гастролеров. «Смотри, смотри, — говорила она мне, раскладывая на столе старые программки, — смотри, ты тут тоже! Помнишь, в 24-м году! В Ленинградской консерватории!»

И мы по-дружески посмеивались над ней, но она обезоруживала любого скептика и насмешника своей непосредственностью и радостным грузинским темпераментом!

С Церетели у меня тоже был случай «вмешивания» в выступление артиста. В одном из концертов в Ленинграде она, спев три или четыре романса, говорит мне:

— Не уходи, послушай, буду петь новую песню, еще ни разу не пела.

Это была «Ласковая песня» М. Фрадкина на слова Е. Долматовского. Напомню ее припев:

Пусть пройдет много лет,

Ты мне так же будешь нравиться…

Спела Тамара, я подошел, поцеловал ее в лоб и проникновенно сказал ей, показывая на слушателей:

Пусть пройдет много лет,

Ты им так же будешь нравиться!

В зале кричали: «Правильно!», «Да-да!», «Верно!» — и долго-долго аплодировали, не давая ей начать следующую песню…

Помешал я или помог?

Торжественный, немного «накрахмаленный» вечер. Ежегодно Наркоминдел устраивал для сотрудников посольств концерт. На сей раз (1923) в помещении Мюзик-холла. В программках напечатано по-английски: «Ведет программу на различных языках А. Алексеев».

По ходу концерта рассказываю иностранцам про Валерию Владимировну Барсову, называю ее «rossignol soviétique»[14], ее встречают громом аплодисментов, а после первой арии на сцену выносят огромную корзину белых хризантем и ставят на рояль. Я не ухожу со сцены: переворачиваю ноты. Четвертая песня — испанская: «Слетаясь, словно птицы…» Валерия Владимировна спела первый куплет, второй и начинает припев второго, и вдруг вступаю я: свищу втору.

Валерия Владимировна смотрит на меня, улыбаясь, и эффектной нотой «мы» заканчиваем. Барсова смеется, в зале смеются, у меня каменное лицо: я здесь ни при чем.

Когда потом артисты спрашивали меня: «Как вы решились? А вдруг она обиделась бы?» — я отвечал: «Нет, я знал, что она не обидится». — «Как вы могли знать?» — «А мы заранее условились». Конечно, такого вмешательства я не позволил бы себе без согласия Валерии Владимировны — все решает чувство меры и такта. В Чайковского, Моцарта, Глинку не «вмешаешься», но когда певица поет в четвертый раз на «бис» и поет легкую песенку, такую вольность можно себе позволить. И если эта певица — Барсова, человек легкий, с юмором и главное, с голосом, не боящимся никаких помех…

Барсова… Валерия Владимировна… Валя… мой чудесный друг и товарищ, моя любимая певица; а уж каких только певиц я не слыхал…

А в концертах, когда ее веселый голос взлетал высоко-высоко и серебряными гвоздиками вонзался в потолок Колонного зала, она, бывало, пела-пела, уж больше не может, а ее не отпускают! И я ее уговариваю, а она: «Иди, пускай следующего». Ага, пускай! А как пустишь, когда публика шумит, кричит, требует… Я даже иногда, чтобы все-таки успокоить зал, делал вид, что рассказываю что-то очень интересное: энергично жестикулирую, вхожу в раж, и так, пока не засмеются и не перестанут аплодировать!..

Бывало, для капустника в ЦДРИ мы с ней выдумывали и потом разыгрывали комические сценки. Был как-то вечер активистов. На сцене — огромный альбом с их портретами… Вот я повернул страницу — Барсова (а сама она сидит на сцене в президиуме). Я обращаюсь к ней, прошу спеть. Она отказывается. (К тому времени она уже пенсионер.) В зале кричат: «Просим, просим!» — режиссер Николай Васильевич Петров опускается перед ней на колено, но Барсова неумолима. Тогда я грозно говорю: «Так я вас заставлю петь!!» Беру ее за руку, подвожу к портрету, за кулисами включают магнитофон, и… портрет поет! Потом она простирает руки к этому своему портрету (молодому) и уже сама поет:

О, если бы вечно так было…

И я веду ее на место под крики: «Спасибо!», «Браво!», «Спасибо!»…

В 1929 или 1930 году после концерта в воинской части, в котором Валерию Владимировну долго не отпускали с эстрады, сидели мы за ужином в нашем «Кружке»: Анатолий Васильевич Луначарский, Наталия Александровна Розенель, Валерия Владимировна, ее муж, Борис Львович, Юрий Михайлович Юрьев. И Анатолий Васильевич рассказал о таком же концерте в 1918 году в казарме для красноармейцев. Многие из них до этого ни в театре, ни в концерте не были ни разу в жизни и все воспринимали затаив дыхание; но когда певица, колоратурное сопрано, стала петь каденции в алябьевском «Соловье», они сперва недоуменно переглядывались, а потом разразились громким хохотом, — настолько непривычным, странным, непонятным и смешным показалось им, что человек может так петь… как птица…

— И вот, Валерия Владимировна, — закончил рассказ Анатолий Васильевич, — как внимательно слушали и как восторженно принимали сегодня вашего «Соловья» эти же красноармейцы…

И я позволю себе прибавить, что восторженно принимали народную артистку СССР Валерию Владимировну Барсову красноармейцы и генералы, профессора и студенты, тончайшие знатоки и неискушенные жители «глубинок».

Так вот эти три эпизода, когда я «вмешивался в номер» Церетели, Максаковой и Барсовой, и есть искусство импровизации, та современная «комедия дель арте», поводы для которой встречаются в концертах не часто, но если уж вдруг попадаются, какой создается контакт конферансье с артистом и обоих их со зрителем!

А может быть, это и хорошо, что не часто встречается? Ведь это отнюдь не беспроигрышная лотерея! И не всякий может себе такое «вмешивание» позволить! Вот и говорят наши конферансье: «Нам не разрешают».

Нет, дело не так просто, тут порочный круг: вы не умеете, потому что вам не разрешают, а не разрешают вам потому, что вы не умеете! Не доверяют вам художественные руководители, опасаются, как бы вы не поставили себя в неловкое положение, — ведь для того, чтобы позволить себе экспромтом шутить на сцене, не у всех наших конферансье достаточно «чувства конферанса».

Дело, конечно, не в нескромности или неприличии, не о них речь. Еще в XVII веке французский король Людовик XIV запретил актерам «представлять какие бы то ни было подлые действия и произносить всякие распутные или двусмысленные слова». Не смешно ли это сейчас? Нет! Всего шестьдесят лет назад еще были в России и в театрах и на эстраде артисты, которые произносили «распутные слова» и представляли «подлые действия». И разве не читаем мы о том грязнейшем репертуаре, который заполняет и сейчас буржуазные театры за рубежом? Но если у нас в наших театрах, на нашей эстраде иногда бывает не очень талантливо, а иногда и не очень интересно, то распутно и подло — никогда.

И не только театры и артисты причиной тому: можно себе представить, какой вопль возмущения раздался бы в зрительном зале, если бы на нашей советской сцене показали комедию с грязными намеками и ухмылками или пошлую и разнузданную эротическую пьесу якобы из жизни нашей молодежи!

А юмор наш? Может быть, мы иногда слишком боимся хотя бы слегка рискованной шутки, чуточку смахиваем на «синие чулки», но юмор наш всегда целеустремлен, мы всегда мужественно смеемся и никогда не подхихикиваем, не пакостничаем.

Было время, когда французам казалось, что они «монополисты» остроумия. Более семидесяти лет назад Мопассан писал:

«В целом свете только француз обладает остроумием, только он способен смаковать и понимать его… Мы умеем смеяться… Почему французы будут смеяться, тогда как англичане и немцы даже не поймут, что нас рассмешило? Единственно потому, что мы французы, что у нас французский ум, что мы обладаем пленительной способностью смеяться».

Нет! И русский народ может сказать: «Мы умеем смеяться!» Пушкин писал: «…отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться». И если Мопассану казалось, что французы — «монополисты» в деле смеха, то это, конечно, только потому, что он не знал русского народа-весельчака, народа-острослова; он знал русских главным образом по сочинениям Толстого и Тургенева, а их сарказм, их юмор не были веселыми.

Конечно, угрюмая российская действительность столетиями не давала возможности развиваться в народе «пленительной способности смеяться», и все-таки сверкали весельем и ядовитым юмором русские поговорки и пословицы, поражала русская смекалка и смешили полные иронии прибаутки и присказки!

А в наши дни, выйдя из-под гнета этой угрюмой действительности, юмор стал более веселым и более действенным, он стал многообразным: советский юмор — это юмор русский, грузинский, латышский, это юмор шестидесяти народов, которые работают и отдыхают смеясь или только улыбаясь…

Нет, нет, «только улыбаясь» — оскорбительное для улыбки выражение: она, улыбка, скромнее и благороднее смеха. Смех взорвался и отзвучал, а улыбка… О, улыбка может приподнять уголки рта нашего зрителя в начале концерта и не сходить с его лица до занавеса, до вешалки, до улицы, до дома!

Интереснейший и полюбившийся всем нам Антуан де Сент-Экзюпери в «Письме к заложнику» высоко ценил улыбку:

«Самым главным часто бывает улыбка. (Самым главным! — Ал. Ал.) Улыбкой расплачиваются. Улыбкой награждают. Улыбкой возвращают жизнь».

И в подтверждение этой мысли он рассказывает, что однажды испанские ополченцы чуть не расстреляли его, но он попросил у конвоира сигарету и улыбнулся, улыбнулся и конвоир… и произошло чудо, ополченцы стали просто людьми, «и я вошел в их улыбки, как в новую, распахнутую передо мной страну».

Да, улыбаться могут самые серьезные люди в самые серьезные минуты жизни. Анатолий Васильевич Луначарский в своих воспоминаниях о Владимире Ильиче Ленине рассказывает, что «улыбка на его лице появлялась чаще, чем у любого другого». И это в Совнаркоме! Во время докладов и дискуссий! Когда там «царило какое-то сгущенное настроение, казалось, что самое время сделалось более плотным, так много фактов, мыслей и решений вмещалось в каждую данную минуту».

А уж на сцене, на эстраде сам бывший бог велел улыбаться и нам и тем паче вам, зрители! Томмазо Сальвини, великий актер, обладавший огромным сценическим опытом, сказал В. Н. Давыдову: «Ни к кому публика не привязывается так крепко и с такой сердечностью, как к тем артистам, которые дарят ей улыбку!»

А русский народ говорит то же самое: «Улыбнулся, как рублем подарил», то есть зритель улыбнулся, и билет ему на рубль дешевле показался.

А мне как же быть? Ведь при первых же попытках конферирования актеры, товарищи и друзья говорили: «У тебя несценическая улыбка». И действительно, рублем подарить я не могу: я улыбаюсь (и даже смеюсь), чуть приподнимая углы губ, не показывая зубов… Как же быть?.. — задумывался я, ведь мое дело на сцене вызывать улыбку. И когда однажды я сказал себе вслух это слово «вызывать», меня озарило: в ы з ы в а т ь  улыбку! Да, конферансье должен не заражать улыбкой, он должен  в ы з ы в а т ь  улыбку, а для этого вовсе не надо улыбаться самому. Да! Понял! И с тех пор, вызывая у зрителя улыбку, даже смех, сам остаюсь каменнобезулыбчатым. Но это, конечно, мое, специфическое, врожденное, а вообще улыбка на сцене отнюдь не вредна, но она, как и смех, не может быть бесконтрольной: она может быть необходимой, но может быть и неуместной.

Пришел я с концерта. Хороший концерт, но что-то тревожило… Какой-то неприятный осадок… От чего? От кого?.. Ага! Певица. Пела плохо? Нет. Плохо была одета? Нет. Обидел меня ее выход на сцену. Объявили ее. Вышла, глядя в пол… Стала у рояля, смотря в потолок, чуть поправила прическу, повернув голову к кулисам… Кивнула пианисту, глядя мимо него. Запела. А поздороваться? Нам кивнуть, не надо? Она как бы демонстрировала свое если не пренебрежение, то независимость от меня, от тебя, от нас. И я, ты, мы уже слушали ее без симпатии авансом. А ведь могла бы улыбнуться, и мы бы в ответ — тоже…

Леонид Осипович! Можно чуть-чуть переделать? «И кто с улыбкой по жизни шагает…» Нет! Нет! Улыбка, это вам не песня! Повторяю: она может быть нужной, а может быть неуместной.

Другой концерт. Раскрылся занавес, и на сцену вышла молодая актриса-конферансье с обаятельной улыбкой. Она объявила начало концерта, назвала первый номер и ушла. С обаятельной улыбкой. Певица спела хабанеру, и опять вышла девушка-конферансье с обаятельной улыбкой, назвала следующую арию и ушла… с обаятельной улыбкой. И так эта улыбка, надетая в начале концерта еще за кулисами, в течение всего вечера не сползала с ее лица и стала маской, даже гримасой. И ее, может быть, остроумные репризы теряли юмор и казались только какими-то словами, сопровождающими ее всезаслоняющую улыбку. «Шагала по сцене с улыбкой». Честное слово, хотелось пойти за кулисы, посмотреть: сняла ли? А ведь мог кто-нибудь — режиссер, администратор, товарищи — посмотреть, когда надела? И посоветовать…

Вскоре после второго космического полета в ВТО была встреча с летчиками-космонавтами. А потом еще несколько дней я ловил себя на том, что улыбаюсь и хочется мне этой улыбкой с кем-нибудь поделиться… Почему же я так «перманентно» улыбаюсь? Ведь я знавал знаменитейших людей искусства, науки, литературы, был знаком с первыми русскими летчиками и с первыми зарубежными авиаторами, я бывал обрадован, заинтересован, польщен, но улыбался только во время встречи, а тут… улыбаюсь, улыбаюсь и неизвестно, когда перестану.

…«Начало в 3 часа 30 минут» — было напечатано в приглашении Дома актера, но вот уже четыре, а их все нет. Как так — летчики, космонавты! Титов писал где-то, что у них секунда решает дело, а так запаздывают?.. Но вот шум, волнение — пришли. Их усаживают на просцениуме, а на сцене за ними полукругом — весь московский театральный Олимп.

И вот Михаил Иванович Жаров открывает вечер. Он заметно волнуется… поздравляет героев и… сбивается, как-то «по-жаровски» уютно улыбается и еще раз поздравляет их, но уже с тем, что позабыл приготовленную речь и поневоле будет краток. Все улыбаются, космонавты аплодируют, и тон, ритм, темп, весь характер вечера устанавливается.

…Среди нас сидят два советских парня. Нет, какие там парни — двое взрослых мужчин. Но ведь они сами говорят про своих товарищей и сверстников: «У нас много отличных парней-космонавтов». Значит, все-таки парни? Да, это и взрослые мужи, и веселые парни, и… озорные мальчишки! И в этом их отличие, их «советскость», их обаяние!

Когда у буржуа летчик становится знаменитым, актриса — звездой, изобретатель — удачником, они первым делом делаются миллионерами, а отсюда — все остальное. Ибо там слава без миллионов — ничто, а миллионы и без славы — все. И летчик становится гастролером, аттракционом. И все это за деньги, для денег. А иногда он выбирает путь еще короче: женится на дочери или на вдове миллионера и тогда перестает летать, начинает полнеть, улыбка становится для него противопоказанной, в лице и жестах появляются важность и недоступность, и все его рассказы, воспоминания начинаются с «я»: «когда я летал», «я, когда писал», я, я, я…

А вот наши космонавты, рассказывая о себе, все время кивали друг на друга и говорили: «Когда Герман» или «А вот Юрий»… Я позволил себе написать, что они «и озорные мальчишки». В чем? Вот Юрий объясняет нам, почему они опоздали. «У входа, — говорит он, — нас окружила огромная толпа, и… вот видите, — показывает он на свой китель, — пуговицы оборвали»… И он прыскает в кулак — совсем по-мальчишески.

Герман рассказывает нам смешной случай и сам заливается. А потом опять шутит Юрий: «Нам редко удается видеть, как выступают актеры, потому что мы сами все время выступаем!» И оба они хохочут, показывая полный набор крепких белых зубов, и милым мальчишеским жестом прячут лица в ладони!

Кончается вечер, их благодарят за то, что они приехали. Подходят актеры, режиссеры. И вот возле них одна из самых красивых, самых любимых, самых модных актрис — Юлия Борисова. Воспитанные парни хотят встать, но она удерживает их. По-простецки, уютно улыбнувшись, Юлия Борисова говорит: «А теперь я вас поцелую», — на что парни охотно соглашаются. А мы все, сами того не замечая, растягиваем рты до ушей!

Так почему же мы отказываемся от улыбки в нашей веселой (непременно веселой) профессии? «Без смеха, — скажете вы, — конферансье трудно завоевать симпатии публики». Правильно! Трудно! Смех — чудесная вещь, и без него конферансье на эстраде, как скрипач без скрипки; и нелепо было бы, если бы я стал ссориться с этим попутчиком всей моей жизни! Но… «Est modus in rebus» — есть мера в вещах, говорили римляне, и нельзя позволять смеху гнать со сцены свою робкую и более тонко воспитанную сестру, улыбку! А что легко в искусстве и особенно на эстраде? Говорят, что «эстрада» — иностранное слово. Нет! Я убежден, что русское, исконно русское! Вы знаете слово «страдание», от него происходит крестьянское слово «страда», а от него — «э-страда». Недаром Мария Гавриловна Савина, первая актриса Александринского театра, говорила, что на эстраде чувствует себя, будто в аду на сковородке!

А где легко? Может быть, в цирке? Давайте разберемся.

«Рыжий во фраке» — так называлась статья о конферансе вообще и обо мне в частности в ростовском журнале…

— Выругали вас, Алексей Григорьевич!

— Наоборот, статья более чем доброжелательная.

— Так почему же такое название? Оскорбительное…

— Ничуть не оскорбительное. Рыжий — это клоун, а рыжий во фраке — это конферансье.

— Странно рассуждаете… По-моему, вы должны написать письмо в редакцию, потребовать…

Приблизительно такой диалог происходил между мной и одним театралом в Ростове в 1918 году. Шестьдесят с лишним лет назад.

Не артист цирка, а циркач — вот полупрезрительная кличка, намертво приросшая в те времена к артистам цирка. «Клоун! Рыжий!» — так совсем уж презрительно называли хмурые «люди из общества» этих весельчаков, насмешливых людей, любимцев детей. Клоунами в те годы были иностранные или русские артисты, притворявшиеся иностранцами. Теперь, когда наш советский цирк — желанный и любимый гастролер во всем мире, когда у нас есть очаровательные клоуны, когда слово «рыжий» могло бы стать вполне уважаемым техническим термином, оно, это слово… исчезло! Нет его! Почему? Потому что наш клоун не хитрый, придурковатый хранитель традиций-штампов: выкриков, пощечин, самоунижений, — и он не рыжий. Обязательные для клоунов амплуа — рыжий и белый — исчезли из цирка.

В Государственном училище циркового и эстрадного искусства (конечно, я преподавал на отделении разговорного жанра — силач и ловкач из меня никакой) я часто встречал одного паренька в коридорах, на заседаниях, экзаменах. Когда все уже сидели на своих местах, он все еще двигался, таскал стулья для опоздавших, придерживал дверь, бегал по поручению дирекции, и все у него получалось ловко и… смешно! Глаза (пусть не обижается) плутовские, улыбка заражающая…

Ах, эта самая улыбка! Как она много значит в жизни и еще больше на сцене! Недаром Л. Н. Толстой писал, что «если улыбка прибавляет прелесть лицу, то оно прекрасно, если она портит его, то оно дурно». У этого вовсе не красавца улыбка прибавляла прелести.

Но пора уже сказать, кто это.

Зимой 1969 года пошел я в цирк, на молодежную программу. И программа хороша, и молодой клоун понравился мне с первого выхода. Дальше больше, и вдруг… узнаю! Это же тот, хитроглазый, улыбчатый из училища! Ну конечно, это Евгений Майхровский!

Я всю жизнь учил студийцев и студентов, будущих конферансье и готовых конферансье: не будьте в концерте только солистами, «номерами», ведите программу, связывайте номер с номером… И вдруг вижу клоуна, который ведет, вяжет, цементирует спектакль! И как! Весело, непринужденно, умно! Оказывается, клоун может на арене за два-три часа не сказать ни одной глупости!

Вот ушел с арены жонглер Миляуэр и выходит жонглер Майхровский, но если у жонглера мастерство сдобрено небольшим количеством юмора, то у клоуна юмор приправлен небольшим количеством жонгляжа.

Впрочем, имитация и пародирование только что ушедшего артиста — прием известный, хорошо испытанный. Что же радует меня в Майхровском? Свое лицо и актерский профессионализм. Поясню. Можно виртуозно танцевать, быть предельно техничным артистом балета и не быть актером. Можно обладать блистательным голосом, абсолютным слухом, быть артистом оперы и не быть актером, то есть не уметь создавать музыкальный или сценический образ и через него влезать в душу зрителя или слушателя.

А вот Женя Майхровский — актер.

Вот он играет старое-престарое антре: берет у зрителя часы, «разбивает» их вдребезги, потом возвращает целыми. Посмотрите, какой вежливо-скромный человек Женя, когда он просит часы, как он искренне огорчен гибелью этих часов, как постыдно бежит от срама и унижения и как задорно разыгрывает партнера! Актер!

А игра с мячом?! Какой искренний испуг, когда глас с небеси требует положить мяч на место. А какой он даже не парень, а задорный мальчишка, которого непреодолимо тянет к себе запретный мяч, и как он заливается уже детским хохотом, дразня партнера!

А сколько на лице у него сознания собственного ничтожества и слабосилия перед тяжелой штангой (после настоящего штангиста), и как мгновенно он становится сильным и самоуверенным, когда через арену проходит хорошенькая девушка!

Нет, никакой он не рыжий! Ни во фраке, ни без фрака! Это наш современный клоун, ваш давнишний знакомый, симпатичный паренек, свой человек, актер со своим творческим лицом, сценическим образом и с прекрасной дикцией!

И если я был рыжим в театре, то этот парень — конферансье в цирке. Потому что эти два «К» — Конферансье и Клоун — братья, если не кровные, то профессиональные, веселые братья, то есть люди с юмором и на сцене, и на эстраде, и на арене, и в жизни, и… на палубе, да-да, на палубе. Как-то проводил я свой отпуск на пароходе Москва — Астрахань — Москва. Много было детей (а я люблю возиться с ними), они бегали по палубе, по лестницам, орали, дрались. Папы и мамы старались укротить их, а я… «подначивал»: смешил, дразнил, учил гримасничать… И вот теплым вечером, когда папы-мамы чинно сидели на корме и беседовали, а утомившихся детей держали подле себя, я вышел на корму, и тут какой-то мальчуган из моих «учеников» радостно закричал: «О-о-о-о-о! Кловун идет! Кловун!!» Так что вы думаете, я обиделся? Смутился? Стал объяснять, кто я такой? Ничего подобного! Я торжественно раскланялся, как заправский циркач, а когда на утро одна из мамаш спросила меня: «Вы в каком цирке играете», — я сделал бесстыжие глаза и сказал: «Конечно, в Московском!» — и гордо добавил: «Моя фамилия Майхровский».

Все это уже было у меня написано, проверено, отредактировано и отложено в сторону, как вдруг… читаю в «Комсомольской правде» статью «Вел репортаж Вадим Синявский». Прочитал и заволновался, забегал по комнате (то и другое мне врачами запрещено). Но не думайте, что я болельщик футбола, нет, я в нем, как ни стыдно, ничего не смыслю, но мы с Синявским, оказывается, болеем за одно и то же, я в конферансе, он в комментариях, но… впрочем, читайте:

«Личность! (Лицо, о котором я неустанно твержу! — Ал. Ал.) Вот кого они (это вы, читатель! — Ал. Ал.) ждут. Человека, мыслящего вслух самобытно, оригинально, человека, который одарил бы их новизной трактовок, свежестью красок, достоверностью информации. Наконец, чтобы он, комментатор, был не только актером, но и режиссером, журналистом, профессионально знал то, о чем говорит!»

Прекрасно! Синтетический комментатор! Нашего полку прибыло! Братьев «К» оказывается не два, а три: Конферансье, Клоун, Комментатор!

Но читайте дальше:

«Нужны открытые конкурсы комментаторов. Ну разве возможен рост мастерства без творческой конкуренции, без споров?.. Я верю, что наступит время, когда в программе передач будет стоять имя репортера, комментирующего матч, и люди будут включать приемник или телевизор специально, чтобы послушать мастера».

Но ведь для конферансье это время уже давным-давно наступило, его слушают, его печатают большими буквами — так пусть же и он будет мастером!

Синявский не упомянул еще о юморе, который в репортаже необходим и которого Синявскому было не занимать.

Но юмор необходим нам не только как источник радостности и веселости, не только как безжалостный обличитель, он может в трудную для вас минуту помочь как-то со стороны посмотреть на свои невзгоды, несчастья, страдания…

Три года назад на улице, переходя дорогу, я провалился в открытый люк, вывихнул и сломал ногу; со страшной болью проковылял два квартала и, когда меня в полуобморочном состоянии карета «скорой помощи» привезла в больницу, попросил санитарку позвонить домой. На вопрос моей сестры, как я себя чувствую, эта молодая девушка сказала:

— Он у вас какой-то странный: лежит, знаете, весь белый, четыре хирурга ему уколы делают, вывих вправляют, кости составляют, пот у него течет по всему лицу, а он нас смешит!

Привычка? Нет, характер! Но, конечно, характер самовоспитанный… «Подумай, Динни, но все-таки чувства юмора не теряй. Для человека он то же, что аромат для розы», — сказал один из героев Дж. Голсуорси.

И вот возникает вопрос, почему же в цирке рождаются эти веселые «К», а на эстраде?..

Вот и вернемся к разговору о способах конферировать, значит, и о пресловутых экспромтах, этом жупеле для начинающих… А никакого жупела нет! И упрекать надо эстраду вообще, а конферансье в частности, отнюдь не в том, что нет экспромтистов, что мало выдающихся конферансье… А когда их было много? И так ли они «выдавались», эти выдающиеся?

Нынче в Москве (кто бы подумал!) около ста конферансье. А по всей России? А в самодеятельности? Могут ли все они быть «выдающимися»? А разве есть такое количество выдающихся среди артистов других эстрадных жанров? Нет! Так и не надо сегодня потрясать перед молодыми пятью-шестью именами давно ушедших «выдающихся» и требовать, чтобы все молодые были выдающимися.

Когда-то один из действительно выдающихся артистов драмы Далматов сказал, что, если в театре есть пять-шесть очень хороших актеров, а остальные просто хорошие, — это прекрасная труппа. Так вот и давайте принимать меры к тому, чтобы, отдавая дань «выдающимся», сделать так, чтобы все остальные наши конферансье были просто хорошими!

А для этого, мне кажется, надо, чтобы ко всем «идущим в конферансье» предъявлялось одно, но всенепременнейшее требование: быть актерами, хорошими профессиональными актерами.

Отбросим навязнувшие в зубах разговоры об экспромтах, и тогда конферансье, как и всякий другой, говорящий что-либо со сцены, должен уметь это «что-либо» говорить, читать, петь, исполнять хорошо, то есть обладать актерской техникой. Вот, мне кажется, и весь секрет сегодняшнего хорошего конферансье — быть актером. Но это, конечно, при том условии, что он будет исполнять не только хорошо, но и хорошее. Речь идет не о монологах, куплетах, рассказах (хотя они отнюдь не исключаются), речь идет опять-таки о том, как помочь конферансье вести концерт, помочь всем (кроме «выдающихся» — они в помощи не нуждаются) создавать из разрозненных выступлений отдельных артистов нечто цельное — концерт-спектакль… А это очень важно не только зрителям, это, может быть, еще важнее артистам.

Вот он стоит за кулисами на выходе, этот артист, и нервничает, беспокоится, прислушивается, что там, на просцениуме, конферансье говорит про него? А вдруг не про него? Ибо страшно, товарищи, выходить на сцену «на чужие аплодисменты», то есть на зрителей, еще переживающих, обсуждающих успех только что ушедшего артиста!

А еще ужаснее выйти после конферансье, насмешившего и, уходя, буркнувшего: «А теперь послушайте такого-то…» Хорошо еще, что он не говорит с милой улыбкой: «Не скучайте, потом опять буду я» (пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я…).

И как удобно выходить на эстраду, когда публика улыбается тебе и ты, по выражению Сент-Экзюпери, «входишь в ее улыбку»! Вызвать эту улыбку и есть основная задача конферансье! Ее должен приготовить он, конферансье, отдельную для каждого артиста.

Впрочем, обобщать не следует: если за кулисами «стоит и нервничает», скажем, оперная певица и она сказала вам, что будет петь арию Далилы из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила», ей нужно подготовить не улыбку, а серьезную, может быть, даже чуть торжественную встречу…

Помню, в Большом зале Консерватории перед выходом чудеснейшей певицы Надежды Андреевны Обуховой я только сказал публике очень и очень серьезным тоном:

— Внимание! Самый торжественный момент концерта! Забудьте все будничное, домашнее… К вам идет самое большое, самое высокое искусство: Надежда Андреевна Обухова!

И грянул гром.

Я посмотрел в зал — на лицах заинтересованность, серьезность, предвкушение, никаких улыбок… Посмотрел на сцену — улыбка! Улыбаются Надежда Андреевна и ее аккомпаниатор Семен Стучевский. Потом и их улыбки исчезли и началось священнодействие. «Раскрылася душа…» — пела Обухова — Далила на сцене, и раскрылись души сидевших в зале…

И вторую вещь Надежда Андреевна пела классическую, но когда она сказала мне, что будет петь французский вальс «Lorsque tout est fini», тут уж я выпустил на сцену… улыбку! Я часто слышал этот вальс, знал наизусть французские слова и чуть иронически перевел их; автор советует не грустить, когда любовь кончилась, ибо клятвы любви свойственны безумию молодости, и она, эта любовь, отцветает так же, как цветы… Перед этой философией можно и улыбнуться!

Рецепты эти я позволяю себе предложить вниманию «просто хороших», а к «выдающимся» остаются те же похвалы и те же упреки, которые уже много лет не сходят с уст зрителей и с газетных страниц и которые рассыпаны в этой главе: раз ты выдающийся, так и выдавай на-гора свое остроумие, свой талант, свое мастерство, свое лицо!

И как ни странно, но даже к своему номеру (монологу, куплетам) часто, очень часто конферансье не имеет подхода и, не зная, как «всунуть» его в программу, начинает со спасительного: «Однажды мой сосед шел по улице и вдруг…», или «Как-то мой приятель мылся в бане и вдруг…», или «Мои соседи приехали в загс и вдруг…». Они, конечно, очень удобны, эти приятели и соседи, с них можно начать любой рассказ, к ним можно, как говорится, «присобачить» любую сенсацию. Сосед может идти по улице и вдруг узнать, что его жена родила троих, приятель может, намыливаясь в бане, растратить колхозные деньги, и невеста может вдруг оказаться его же тещей!..

Как же все-таки помочь конферансье не только выступать, но и вести концерт, или, как часто говорят, «подавать номера», а не только называть фамилии артистов?

Мне кажется, что нельзя надеяться, что «просто хорошие» сами себе придумают просто хорошие репризы, сценки, «подачи», нет, надо все это дать им! Ведь куплеты, монологи, вступительные слова заказывают писателям, в драме никому и в голову не придет требовать, чтобы актер сам себе написал хоть самую маленькую реплику, от певцов не ждут их собственных арий и песен, а «просто хорошие» конферансье — беспризорники и поэтому безрепертуарники и превращаются в «просто плохих»… Так заказывайте, товарищи, отвечающие за репертуар, писателям-юмористам шутки о танцах, сценки о певцах, «подачи» о фокусниках; закажите их побольше и раздавайте конферансье. Не большая беда, если одна и та же шутка окажется у двух или трех, ведь куплеты, монологи они друг у друга вору… простите, заимствуют, так пусть и сценки и подачи заимствуют! А если заготовите очень много, так и «вороимствовать» не будут! И, конечно, каждый способный конферансье сумеет, чуть-чуть изменив заготовленную шутку, приспособить ее именно к данному артисту, к его выступлению. Честное слово, это не так уж трудно!

И это не мечты, не нечто недостижимое, нет! Недавно меня пригласили на «разговор конферансье между собой», и если бы все, о чем они говорили, действительно стало если не обязательным, то хотя бы рекомендуемым нашим конферансье-трафаретчикам, — жанр «ведения концерта» возродился бы. Умный, находчивый и, самое главное, ищущий и находящий Олег Милявский (бесспорно лучший на нашей сегодняшней эстраде конферансье) сделал не доклад, не сообщение, а просто показал нам, как, по его мнению, надо вести концерт.

— Очень трудно, — сказал он, — продемонстрировать это, не имея за спиной участников концерта.

И тогда экспромтом на эстрадку этой комнаты вышла Елизавета Ауэрбах, хорошо знакомый нам автор и исполнитель своих «картинок из жизни». Она предложила себя в качестве нескольких участников концерта, изнывающих за кулисами, погибающих под ливнем репертуара конферансье. И вот они вдвоем сымпровизировали целый концерт: она несколько раз выступала, а он конферировал. Выпуская ее, он говорил заранее написанные шутки и серьезные вещи, но все они были так повернуты, так приспособлены, что казались навеянными тем, что рассказала Ауэрбах, или введением в то, что она сейчас расскажет. И что же? Не только я, но и все сидевшие в этой комнате почувствовали себя как бы соучастниками этого концерта, в котором каждый артист и уж, конечно, конферансье был не случайным человеком, а необходимой и неотделимой частью этого концерта-спектакля. И я не спрашивал Елизавету Борисовну, удобно ли ей было, когда она выходила на очередное «выступление» и когда она уходила после него. У нее был какой-то радостный вид — конферансье вовлек в ее творчество зрителей, и хотя это были ее товарищи, для которых ни Ауэрбах, ни ее рассказы не были новинкой, но при новой «подаче», под новым «соусом» Милявского все как-то преобразилось, стало ироничней и тем самым интересней. Казалось, в концерте участвуют многие, а ведь говорили только Ауэрбах и Милявский!

Если мы этого когда-нибудь добьемся, тогда наконец можно будет перестать ругать наших конферансье. Ведь ругают-то не со зла, а с желанием помочь, заставить призадуматься. А если просто ругать, так он и обруганный будет делать все то же!

А почему? Притерпелся? Или, может быть, эта ругань ему нравится, нервы щекочет? Или старинный взгляд работает: пусть ругают, лишь бы не молчали? Нет! Дело в том, что виноваты не только он, злосчастный конферансье, и его авторы, нет! Повернемся к чуть вышестоящим. Кто рекомендует или не одобряет репертуар конферансье? Директора филармоний, их замы, начальники отделов и, страшно сказать, администраторы. А много ли у нас знающих и глубоко понимающих эстраду директоров, худруков, завотделами? Это часто образованные люди, бывшие режиссеры, актеры и директора драматических или оперных театров, но это почти всегда люди, очень мало смыслящие и плохо разбирающиеся в делах эстрады, Эстрады с большой буквы; в театре им не повезло, а до пенсии осталось год или два, вот и идут «дослуживать» на многострадальной эстраде… И командуют, не зная как и не зная кем, а главное, не любя ее, эту эстраду…

А из-за этого артисты, режиссеры, писатели, раньше работавшие на эстраде, бегут от нее, зарок дают не работать с эстрадными организациями. Потому что наталкиваются или на замораживающее равнодушие, или на раздражающее неумение, или нежелание уважительно разговаривать…

Я уже рассказал о том, что в 1958 году М. Миронова, А. Менакер, Л. Миров, М. Новицкий, я и молодежь играли водевиль Коростылева «Переодетый жених». Когда наши спектакли закончились, некто из эстрадного начальства предложил мне, указав на одного из молодых актеров, пришедших к нам из самодеятельности:

— Вот… не хотите ли из этого, из молодого человека, из Миши сделать Смирного-Сокольского?

Процедил он это сквозь зубы и таким уничтожающе-пренебрежительно-покровительственным тоном, что я сразу и не сообразил, кого это из нас он уничтожил, кем пренебрегал и кому покровительствовал?

Но так как парень был явно очень способный, музыкальный, хорошо двигался и горел желанием, я ответил:

— Смирнова-Сокольского, конечно, делать не буду, а поработать с ним могу, по-Моему, он человек стоящий, перспективный.

И начали мы с Михаилом Ножкиным работать.

Спросите у поэтов, прозаиков, пишущих для эстрады, и они вам скажут, что часто приходится писать для артистов, которые абсолютно не знают, не ведают, чего хотят; а хотят они:

— Главное, чтоб посмешнее…

А те, что с большей индивидуальностью, добавляют:

— И чтоб на меня ложилось…

А бывают и похуже! Такие, что хотя и не знают, чего хотят, но советуют! Все время советуют!

И как отдыхают мозги, душа и перо, когда имеешь дело с толковым и образованным артистом! А тут бог послал мне парня, почти инженера, и не неуклюжего советчика, а такого, что не только сам интересно выдумывает и придумывает, но иногда тебя поправляет и даже направляет! Вот это заказчик!!

Долго искали мы тему и, что самое главное, образ. Очередного монологиста мне не хотелось делать, надоели они, и решили мы использовать его молодость плюс еще и моложавость (хотя было Мише двадцать два года) — пусть выступает от имени мальчишек-школьников лет шестнадцати!

Персонаж, то есть образ, значит, есть, и стали мы писать-выдумывать, наполнять этот образ содержанием и соображать, как напридуманные черты его характера воплотить на сцене.

Не скоро и не просто все это получилось… В конце концов вытанцовывалась такая сценка. После очередного номера в концерте у входной двери в зал создавалась заминка: паренька в школьной форме билетерша не пропускала, он пытался оттолкнуть ее, а потом обращался к публике: «Скажите ей! Чего она не пускает! Что, мне шестнадцати лет нету?» Он взбегал по ступенькам на сцену и… Но тут я считаю нужным уступить слово «Литературной газете»:

«Не может быть интересного зрителям собеседника-фельетониста, если не найден для него ярко очерченный характер, если он не рассказывает что-то новое и злободневное.

М. Ножкин выходит на просцениум в кителе школьника. Веселый и чуть озорной, он представляет в лицах учителей, учеников, бытовые и жанровые сценки из жизни своей школы, поет куплеты. Идет, пусть не всегда ровно и удачно, своеобразная комедия с одним действующим лицом.

Лицо это молодое, задорное, и его рассказ полон юмора, злости к стилягам и хулиганам. Это безусловно новый образ на эстраде»[15].

Кончалось выступление Ножкина куплетами, для припева мы взяли фразу, с которой этот школьник обращался к зрителям, заканчивая каждый кусок: «Не верите? Чес-слово!»

Принимали его прекрасно.

К новому, 1959 году Миша прислал мне такое письмо-поздравление:

«Многоуважаемый Алексей Григорьевич!

В день новогодний не смолчу,

Открою Вам «секрет»:

Быть Вашим «школьником» хочу

Ближайшие сто лет.

Хочу, как Вы, работать, жить,

Хочу — в том нет плохого —

По-алексеевски творить!

Не верите? Чес-слово!»

Ваш М. Ножкин

31/XII—58 г.».

Казалось бы, такое удачное начало, потом (и это знают все артисты эстрады) еще более счастливое продолжение: Ножкин с успехом читает монологи, поет куплеты. Он автор всего, что сам читает и поет, и многого, что читают и поют другие, он выходит в самые первые ряды, его знают и любят, и вдруг… Ножкин уходит с эстрады. Почему?

Он снимается в картине «Ошибка резидента» и опять-таки сразу выдвигается в первые ряды киноартистов, но не уходит, а продолжает сниматься. Без передышки! А так как кино — не эстрада, будем надеяться, что это содружество будет длительным и плодотворным… Но все-таки, почему он ушел?.. Не потому ли, что он хочет быть абсолютно уверенным, что не натолкнется на нежелание уважительно разговаривать…

Ежедневно читаем мы в газетах, в журналах о том, что профессию человека должна определять его склонность, что учителем, сталеваром, продавцом, чабаном молодой человек должен становиться по призванию, только тогда из него получается полноценный работник. Так ведь на эстраде в сто раз больше должны решать тяга, влюбленность и, конечно, способность, а не принцип покрытия нехватки!

По всему по этому я завидую нашему цирку: за шестьдесят с лишним советских лет он из почти неуважаемого стал очень уважаемым! А почему? Потому что в цирке нет случайных людей, там сверху донизу работают артисты и педагоги, влюбленные в свое искусство, понимающие его, умеющие работать и заставлять других работать до седьмого и четырнадцатого пота! Никакого дилетантства. Высокий профессионализм. Там не предложат талантливому фокуснику выступать в качестве укротителя львов, потому что фокусников много, а укротителей не хватает!

А на эстраде, в частности в конферансе, вырождение жанра… Лет десять назад Ан. Макаров в «Комсомольской правде» в большой, правильной, может быть слишком злой, статье об эстраде писал:

«Как конферансье в истинном понимании они больше не существуют. Некоторые считают это (то есть сценки, интермедии, фокусы. — Ал. Ал.) развитием жанра. Нам это кажется его концом».

Правильно, но слишком, мне кажется, мрачно и без указания выхода из этого трагического положения. А выход есть. Я уже говорил об этом, а теперь позвольте привести конкретный пример. Есть на московской эстраде конферансье Владимир Долгин. Он — фокусник, отличный фокусник. А мог бы быть и отличным конферансье. Он обладает всеми качествами, необходимыми для этого амплуа. У него на сцене мягкий, приятный тон, располагающая улыбка, он весело, без нажима шутит и, что главное для конферансье, сразу, с первых слов становится «своим человеком». Вот он показывает свой первый, очень занимательный фокус, вовлекает зрителей в разговор, поддразнивает их, делает их соучастниками театрального действа, то есть во время своего номера он и фокусник и конферансье.

Но вот номер веселого Долгина-фокусника закончился, тут бы остаться на сцене Долгину-конферансье, но, увы, улыбка исчезает, фокусник… раскланивается и, уходя, скучно бормочет: «Теперь посмотрите то-то и то-то». А после того, как вы посмотрели «то-то и то-то», он показывает еще более интересные фокусы и… опять «то-то и то-то».

А зачем? Зачем он разодрал свое выступление на куски и стал называться «конферансье»? На этот вопрос ответить нельзя. А вот на вопрос, почему он это сделал, ответ есть: потому что конферансье не хватает и эстрада хватает любого, согласного если не быть, то хоть называться таковым! И я ясно представляю себе, как разные «завы» соблазняли его: «почему бы тебе», «ведь у тебя»… Что обиднее всего, Владимир Долгин может быть первоклассным конферансье, оставаясь фокусником! Что бы ему, поговорив в его шутливой манере с публикой о фокусах, в такой же манере представить артиста, потом опять фокусы и опять не «то-то и то-то», а несколько интересных слов о грядущем! И спасибо ему скажет эстрадный народ!

Пусть не подумает читатель, что я приглашаю конферансье к развернутым характеристикам артистов, расхваливаниям, нет, — реплика, броская шутка, и чем короче, тем лучше. Ведь на эстраде количество редко переходит в качество, меж тем многие, даже хорошие конферансье исполняют, исполняют и исполняют… все, что умеют, не боясь осточертеть публике, соконцертникам и… себе. Перефразируя Пушкина, я бы сказал: «Чем меньше публику мы мучим, тем легче нравимся мы ей».

Ни меня, ни зрителей не огорчает конферансье-умелец, если он умелец первоклассный! Показывает много и хорошо! Но если он таков, тогда он… Райкин, и тогда я иду на Райкина! А если я иду на концерт «вообще», тогда дело меняется, тут уж переконферировать вредно.

В самом деле, певцу в концерте полагается спеть две-три песни и уйти. Игорь Ильинский уходит, прочитав две басни, и возвращается только после настойчивых требований. Замечательная балерина Екатерина Васильевна Гельцер, с которой я много раз встречался в концертах, как-то сказала мне:

— Знаете, когда я танцую в балете в Большом театре, сколько бы я ни находилась на сцене, всегда чувствую заинтересованность зрителей, но когда выступаю там в концерте — пока дойду до середины этой огромной сцены, чтобы только начать танцевать, мне кажется, что я уже надоела публике!

— Что же, — скажет мне оппонент из зала, — то балерина, а то конферансье! Пускай говорит, сколько ему нужно, лишь бы интересно! Еще прусский король Фридрих Первый сказал: «Пусть каждый спасается на свой лад!»

— Нет, уважаемый товарищ, тогда у нас получится «концерт наоборот», то есть не конферансье между артистами, а артисты между конферансье!

— Ну и что? — может возразить опять оппонент. — Концерт идет, артистов принимают, конферансье смешит, — чего ж вам еще? «Свет решил, что он умен и очень мил»!

А я опять — нет-с! Не помню только — где сказано, в Евангелии, или в Талмуде, или в Коране: «В многоглаголаньи несть спасения»! Видали вы конферансье у мима Марселя Марсо? Он вообще молчит, молчит в течение всего вечера, а уже с половины концерта его появления с плакатиками в руке вызывают аплодисменты!

За свою долгую жизнь на сцене я испытал трудности актерства, режиссуры, драматургии, педагогики, конферанса — всего, кажется, хлебнул — и смело утверждаю, что всего труднее конферанс.

Мне не раз приходилось вести концерты для артистов Московского Художественного театра. Однажды после такого концерта Константин Сергеевич Станиславский и Мария Петровна Лилина предложили нам, участникам концерта, выпить по чашке чаю. За столом Константин Сергеевич сказал мне:

— Всякий раз, когда я слушаю вас, я удивляюсь, как это вы… выходите без текста… Если бы меня вот так… оставили наедине с публикой… без выученного, я бы умер от разрыва сердца…

Да, трудная у нас профессия. …Собственно, не у нас, а у них — я ведь уже тридцать лет не конферансье, и если выступаю, то случайно… Концертов я уже давно не веду, но меня как активиста Центрального Дома актера и Центрального Дома работников искусств иногда просят: «Алексей Григорьевич, скажите несколько слов перед началом» или «Скажите несколько слов после окончания», — я и говорю эти «до» и «по», а просят-то не заранее, а тут же, или в антракте, или в конце вечера, или даже издали, жестами показывая: «нужно, ну вот как необходимо»… И я иду и говорю свое «по»…

Кстати, попытаемся разобраться, что же такое экспромт в конферансе? Принято считать, что это  о т в е т  на брошенную из зала реплику или пресловутый «разговор с залом». Да, такой экспромт, если он остроумный, вещь хорошая, нужная, его даже иногда потом цитируют, но это отнюдь не  н е п р е м е н н ы й  компонент, это редкий эпизод, случайность, а не основное в работе конферансье.

Что же основное? Мне кажется — и м п р о в и з а ц и я — «особый вид творчества  б е з  п р е д в а р и т е л ь н о й  п о д г о т о в к и». Это родная сестра экспромта, но не такая… заносчивая! Ведь если реплика веселая, задорная, экспромт-ответ всегда должен переиграть, переострить, а если реплика бестактная, дерзкая — отомстить. Такой бой, повторяю, редкое явление, а импровизация — ежедневный непременный компонент конферанса: в концерте, который ты ведешь сегодня, есть артисты, новые для тебя, — тогда ты расспрашиваешь их, разузнаешь  п р о  них и идешь говорить  о  н и х; или твои старые знакомые сегодня выступают в необычной для них манере. Все это темы для импровизации, и, если тебе удалось без предварительной подготовки интересно о них поговорить, хорошо подать их, — ты импровизатор (но не экспромтист)!

А если даже ты не умеешь импровизировать, это вовсе не значит, что ты плохой конферансье! Нет, если ты конферансье-актер и у тебя заготовлен и проверен разговор о певице, шутка о жонглере, злые слова об ультра-модно-нелепых танцах — сыграй эти интермедии и репризы так, будто эти твои сравнения, наблюдения, шутки  т о л ь к о  в о т  т е п е р ь  н а  с ц е н е  п р и ш л и  т е б е  в  г о л о в у, будто ты подыскиваешь слова… И ты — импровизатор! И тогда зритель, даже если уже слышал от тебя эту репризу, с удовольствием улыбнется, — ведь если мне рассказывают анекдот, который я уже слышал, но анекдот и рассказчик талантливы, — я опять смеюсь…

Недавно мой старый друг Симон Дрейден выпустил книгу «А. В. Луначарский о массовых празднествах, эстраде и цирке». Прочитал я ее с интересом, и, конечно, мне особенно приятно было читать те высказывания Луначарского, которые Дрейден записал с моих слов:

«Театральная пародия — хорошо, вышучивание слабых сторон и уродств театральной, литературной, музыкальной жизни — прекрасно, но… только ли? Слишком уж беден и ограничен, носит узкоцеховой характер выбор мишеней для стрел. Жизнь подсказывает неизмеримо больший обзор тем для театральной публицистики. Смело и глубоко беря такие темы из окружающей действительности, театр мог бы стать трибуной подлинной общественной самокритики, нужной нам как воздух. Путь это не легкий. Возможно, что кое-кто из людей, лишенных чувства юмора и боящихся, как черт ладана, малейшего намека на сатиру, станет ставить палки в колеса. Ну что ж. Если взмахи бича вызваны стремлением бороться с действительными недостатками, настоятельно требующими исправления, и тут нет никаких побочных мотивов, нет озлобленного брюзжанья обывателя, — театр выполнит свой гражданский долг и в конечном счете всегда найдет поддержку».

* * *

«Шутить! и век шутить! как вас на это станет!» — бросает Чацкому Софья, обозленная его насмешками.

Век шутить я еще не успел, но на полвека меня стало. И если я могу что-нибудь вспоминать без чувства досады, то именно то, что никогда не заискивал у дурного вкуса, уважал своего зрителя и старался добиться его уважения; не только развлекал, но старался в масштабе того маленького искусства, которому посвятил многие годы жизни, помочь своему зрителю любить достойное любви и презирать мешающее честно жить и радостно творить…

Кто может уверить меня в том, что мне хоть немножко удалось написать здесь обо всем этом?.. Но если наши молодые талантливые конферансье найдут в этой книге строки, которые заставят их задуматься, и если вообще актеры и неактеры найдут в ней интересные для них страницы, я рад — и мои труды и ваше время не зря затрачены!

Теперь позвольте перед расставаньем пожелать молодым конферансье: если что-либо покажется вам смешным, нелепым, не спешите высмеивать, разберитесь. Может быть, сегодня, а может быть, и завтра это явление еще непреоборимо, даже естественно? И, если так — не троньте! Не смейтесь! Ведь болезнь роста не лечат! Нет! Холят растущего!!

Сатирик ты! Не смей молчать

Иль бормотать невнятно,

Ты должен гневно обличать

На нашей жизни пятна!

Но и нельзя на жизнь смотреть

Сквозь грязное оконце:

Ведь и на солнце пятна есть,

А все же солнце — СОЛНЦЕ!!!

Примечания

1

Он вполне прилично выглядит (франц.).

2

Алексеев? Что за Алексеев? (франц.).

3

— Ну тот, что делал имитации на Крюковом канале.

— И как? (франц.).

4

— Довольно интересно… (франц.).

5

Очаровательно! (франц.).

6

Теперь там помещается кинотеатр «Молодежный».

7

ИЗЭТЭА — латинское «Из эт Эа», «Он и Она», псевдоним сестры и ее мужа.

8

«АРА» — «Американская администрация помощи». Была создана США в 1919 г. для помощи странам, пострадавшим от войны. Наряду с действительной помощью «АРА» использовала в РСФСР аппарат, распределявший продовольственные посылки, для шпионской деятельности. Это вызвало резкий протест советских трудящихся, и в 1923 г. Советское правительство запретило деятельность «АРА» в нашей стране. (Примеч. ред.)

9

Российская ассоциация пролетарских писателей.

10

Русские артисты (нем.).

11

Янт Е. «Кривой Джимми». — «Театр». М., 1922, № 3.

12

Марков П. А. Книга воспоминаний. М., «Искусство», 1983, с. 156, 157.

13

Театр рабочей молодежи.

14

Советский соловей (франц.).

15

В. Сухаревич. В поисках характера. — «Лит. газ.», 1959, 17 марта.

Content

Серьезное и смешное

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ АВТОРЕ КНИГИ

О СЕБЕ

ГЛАВА 1 ПЕРВЫЕ ШАГИ

ГЛАВА 2 «А МНЕ НУЖНА ВАША ВЫДУМКА…»

ГЛАВА 3 ПЕТЕРБУРЖЕЦ В ПЕТРОГРАДЕ

ГЛАВА 4 «PAVILLON DE PARIS»

ГЛАВА 5 О ТЕХ, КТО УМЕЛ И КТО НЕ УМЕЛ ОБДЕЛЫВАТЬ ДЕЛИШКИ

ГЛАВА 6 БЛИЗОРУКИЙ СОЛДАТ

ГЛАВА 7 «ГРОТЕСК» ПО-КИЕВСКИ

ГЛАВА 8 «ГРОТЕСК» ПО-РОСТОВСКИ

ГЛАВА 9 ЛЮДИ И КРЫСЫ

ГЛАВА 10 ИСКУССТВО РАССКАЗЫВАНИЯ

ГЛАВА 11 КРИВОДЖИММИСТЫ

ГЛАВА 12 ЕЩЕ БРИЛЛИАНТ

ГЛАВА 13 ОТ «ХУЛИГАНА» ДО «ЛЮДОВИКА»

ГЛАВА 14 ДЛЯ ТЕХ, КТО В ТЫЛУ

ГЛАВА 15 ХОЗЯИН КОНЦЕРТА

ГЛАВА 16 МИТИ И МОТИ

ГЛАВА 17 ШУТИТЬ И ВЕК ШУТИТЬ

Примечания