Отрицательная Жизель

РАССКАЗЫ

ЛУШКИНА РАБОТА

Лушка была самая маленькая в классе. Не по возрасту, по росту. Маленькая, худая, будто не восьмого, а пятого класса ученица.

Училась она средне — тройки, четверки. Бывали пятерки, но редко. Все это — рост, худобу, отметки — мать Лушки объясняла едой.

— Еда у нас неважная, — говорила она, — да и пока ты ложку возьмешь, Юрка уже кастрюлю выскребает.

Юрка, Лушкин брат, на три года моложе, находился в самом жористом возрасте. В двенадцать лет самостоятельные мальчишки, которые гоняют во дворе все свободное время, всегда просят добавки.

Пора уже сказать, что Лушка вовсе не Лукерья, а Лукьянова Вера, ученица восьмого «В» класса, прозванная Лушкой. Ласковое это имя говорило о том, что в классе ее любят. И было за что: Лушка хороший товарищ, охотно придет на помощь, редко откажет в просьбе, отчего достается ей дежурить не в очередь, выполнять поручения учителей и давать взаймы на неопределенное время двадцать копеек, выданные мамой на завтрак.

Сверх отзывчивости и доброты было в Лушке еще одно привлекательное свойство — она была похожа на знаменитую гимнастку Олю Корбут. Лушка об этом знала и любила причесываться на две косички — сходство увеличивалось.

Была весна, кончался учебный год. Все обсуждали летние планы, классные модницы — летние платья. А несколько человек со школой прощались: уходили в ПТУ на техучебу. Лушка тоже уходила — работать. Она сама выбрала себе дело, к которому давно присмотрелась, — продавцом в магазин электротоваров «Свет». На полгода надо было идти в ученицы, получать маленькую стипендию. К этому она тоже была готова.

Еще зимой, проходя мимо стеклянных стен магазина, всматриваясь в его сияющее, блесткое нутро, любуясь нарядными люстрами, светящимися абажурами, никелированными приборами, белыми кубиками холодильников, она поняла, что ей хочется двигаться среди этих вещей, и не просто двигаться и глядеть, но двигаться, трогать, владеть ими. А в витрине стояла доска, на которой было написано, что принимаются на работу ученики-продавцы с образованием не ниже восьми классов, в возрасте не менее пятнадцати лет.

С этих зимних дней, когда Лушка разглядывала магазин, она привыкла думать о нем. Сначала как о возможной работе, а потом как о работе желанной.

Укрепляло ее в этом решении также чувство, что работать ей необходимо. Она видела: матери трудно растить их двоих — кормить, одевать. Много лет работала мать в химчистке, в цехе, но года три назад нашли у нее хронический бронхит и работать с химикатами запретили. Она перешла в приемщицы, заработок ее снизился, а здоровье не восстанавливалось. Отец несколько лет назад ушел от них, завел другую семью, он помогал, но деньги были небольшие, у него росли уже другие дети, им тоже надо было.

Когда Лушка сказала матери, что учиться больше не хочет, пойдет работать, мать расстроилась. Ей хотелось, чтобы дочь стала инженером, учительницей, врачом. Лушка утешала мать, говорила, что все равно не пройдет по конкурсу и только напрасно потеряет два года. Мать сокрушалась: у дочери тоже не будет хорошей специальности, больших заработков и будет она жить скудно и трудно. Чтобы успокоить мать, выиграть в споре, Лушка сказала:

— Мам, неужели все на свете должны кончать институты? Есть же люди, неспособные к высшему образованию. Вот я как раз такая.

Мать замолчала растерянно и подумала: «Не знаю уж, как там способности, а силенок у нее в самом деле может не хватить».

Но мать ошибалась. Лушка, хоть и была худенькая, силу имела. И в руках, и в душе.

Навести подробные справки в магазине «Свет» Лушка подговорила свою подружку Катю Ефимчук. Рослая, крепкая Катя соответствовала прозвищу Ефим, данному ей в классе, и казалась парнишкой в девичьем платье. Ефим сходила к директорше, узнала, какая работа ждет ученика на продавца, и стала отговаривать Лушку.

— Уж если нельзя иначе, лучше идти в промтоварный на легкие предметы — шляпы, платья или сумки. А в этих электротоварах одно железо. Где тебе с железом справиться…

Но Лушку звал светлый и легкий облик магазина, и она не могла даже представить, о каком там железе толкует Ефим.

Однако кое-какие выводы из рассказа подружки Лушка сделала. Когда пришло время отдать заявление и оформляться, она тщательно обдумала внешность кандидата в ученики, будущего продавца электротоваров. И, обдумав, сделала вот что: надела две пары колготок, Юркину бумазейную рубаху, а затем уже натянула юбку и шерстяную кофточку. Рукава от Юркиной рубашки сбились к плечам, образуя желанную ширину, а юбка тесно облегала бока. Лушка разглядела себя в зеркало и сказала со вздохом:

— Ну что — сорок восьмой размер, может, и есть…

Волосы она начесала и сделала прическу не слишком высокую, но все же пышную, сантиметра два в росте она ей прибавила. Надела еще мамины туфли на каблуках, напихав в носы ваты, — еще два сантиметра. Потом Лушка тщательно, не торопясь, оглядела себя в зеркало. Она хотела выглядеть солиднее, однако людей пугать незачем.

Сыграла ли свою роль костюмированная затея, или в магазине сильно не хватало продавцов, а также учеников, но Лушку приняли, не подвергнув критическому рассмотрению. Через месяц, как только кончится учебный год в школе, должна она приступить к работе.

Восьмой «В» провожал товарищей, уходивших в ПТУ. Лушка тоже провожала их. Ее не провожали — официально нет. Директор школы — дородная красивая женщина с властным лицом — в своей прощальной и напутственной речи обращалась только к будущим технарям. Не вспомнил о Вере Лукьяновой и секретарь комсомольской организации.

Он в своем выступлении развил мысль о талантах — сказал, что бывают таланты, подобные фейерверку, яркие, внезапные, но есть и другие — скромные, неброские, но для общества не менее важные, и к ним относятся те, кто сможет творчески овладеть техникой, ибо техника растет, усложняется, требует притока новых сил на производство.

Лушка слушала и жалела, что у нее нет таланта никакого. Правда, ей казалось, что у ребят, которых провожал класс, тоже нет талантов. И она смотрела на тех, чьи таланты были бесспорны: Витю Стрелецкого — первого в классе математика, переходившего в специальную школу, Веронику Флерович — лучшую в школе поэтессу, Ваню Лопухова, искрометного комика, первого актера школьного драмкружка.

Ваню она знала лучше других — она тоже была в драмкружке, но как-то доставалось ей больше работать за сценой, а если выходить, то в самых маленьких ролях, на несколько реплик.

«С талантом жить, конечно, гораздо интереснее, — думала Лушка, — но легче ли? — И отвечала сама себе: — Нет, не легче, пожалуй, даже труднее».

И вдруг Лушка услышала свое имя. Вспомнила о ней классная руководительница. Она сказала, что ей, им всем, классу, очень будет не хватать Лушки, Верочки Лукьяновой — доброго, теплого человека, хорошего товарища. Тут все повернулись к Лушке, захлопали в ладоши, закричали разное: «Лушка, ты нас не забывай!», «Счастливо тебе, Луша!», «Мы тебя любим!»

У Лушки даже горло сжалось, так она была растрогана.

А через день наступила новая жизнь — Лушка пошла на работу. И сразу же начались разочарования. Новые товарки встретили ее неплохо, но твердо давали почувствовать: они продавщицы, она всего только ученица. Они взрослые, она девчонка. А все то, на что Лушка любовалась когда-то сквозь витринные стекла, весь этот блестящий и сияющий мир нисколько не принадлежал ей.

Основную часть дня проводила она в подсобных помещениях, распаковывая коробки, разбирая всякую электромелочь, которую надо было, пересчитав поштучно, разнести и уложить на стеллажах в отделе самообслуживания. И не сбиться со счета, не перепутать «вилки штепсельные одинарные» с «вилками штепсельными тройными». Также надо было не рассыпать, не перемешать металлические и пластмассовые детальки, не дать запутаться шнурам удлинителей, не смотать провода разных сечений, не приклеиться к изоляционной ленте. Много чего надо было избежать и не допускать.

Лушке хотелось постичь суть дела, понять, что для чего, но никто не торопился ей это разъяснить. Продавщицы бодро покрикивали: «Лукьянова, принеси», «Лукьянова, достань», «Возьми тряпку, протри». И Лушке при том, что была она очень занята, от этой работы хотелось спать. Продавщицы, заметила Лушка, сами не очень-то разбирались в назначении деталей, в связи их между собой. Похоже, не интересовало их это.

Видела Лушка, как мается пожилая покупательница, объясняя, даже руками показывая, что ей нужно «такое кольцо, что навинчивается на патрон сверху… ну, под абажур», а продавщица Рита Коврова, сощурив глаза, пожимает плечами: «Вы руками не вертите, а скажите, как это называется!»

Вот и это тоже царапает Лушкину душу: как они разговаривают с покупателями, как держатся с ними! Эх, если бы Лушке дали стать за прилавок, разве она была бы такой холодно-отчужденной, как старшая продавщица Ксения Ивановна, или такой брюзгливо-надменной, как красивая Лариса? Нет! Она бы непременно  п р и н и м а л а  у ч а с т и е  в  п о к у п к е. Такими словами определила Лушка для себя самую главную задачу продавца.

Лушке мало доставалось покупать. Но она знала, какое это удовольствие — приобрести новую вещь. Присматриваться, выбирать, потом унести покупку домой. Она очень живо представляла, как покупатель рассматривает дома новую лампу или электрочайник, ищет для новой вещи место, а поставив, отойдет полюбоваться еще раз. Лушка радовалась тому, что она сможет доставлять людям удовольствие, и ей хотелось, очень хотелось поскорей начать продавать. Она была уверена, что у нее это получится лучше, чем у других, именно потому, что она бы участвовала в покупке, а не стояла столбом, глядя мимо покупателя вдаль.

Но продавать ей, увы, не давали. Даже электромелочи. Иногда потихоньку, если она видела, что покупатель растерялся, не находит нужное, она указывала, где лежит такой товар. Рита Коврова и вторая продавщица отдела Алла Сотина любили поговорить и не замечали Лушкиной «самодеятельности», а может, делали вид, что не замечают.

И все ж, несмотря на разочарования, Лушка в «Свете» прижилась. Относились к ней хорошо: ценили в ней безотказность и некапризность. Ее всегда можно было отправить за едой в булочную и молочную, поставить на улице в дождь или в жару следить за разгрузкой, запросто отогнать от себя во время оживленной беседы о сердечных делах. Время шло, уже немного оставалось до конца ученичества, и Лушке дали читать брошюрки по делу и пачку инструкций с описанием приборов и их применения.

Инструкции изучать было особенно трудно — они были написаны то ли иностранцами, то ли канцеляристами позапрошлого века.

«Перед включением в сеть вилки штепселя утюга проверьте состояние регулирующего устройства, установив на шкале нужную степень нагрева прибора…» — читала Лушка, водя пальцем по тесным строчкам. «Литература» эта — так называла все пособия заведующая — казалась Лушке дремучей зарослью. И продраться трудно, и в дрему клонит.

Но как раз в день, когда Лушка совсем изнемогла от чтения «литературы», пришла неожиданная передышка. Лушку поставили за прилавок в отдел настольных ламп, торшеров и абажуров. Не вышла на работу Лариса: ночью увезли в больницу — острый аппендицит.

Лушка думала, что день, когда она впервые встретится с покупателем, будет для нее праздником. И приготовится она к этому дню как к празднику — приоденется, причешется по-особому. А получилось так, что за прилавок она вышла в темно-сером рабочем халате, слишком длинном, слишком широком, поэтому Лушка обертывала его вокруг себя и, запеленавшись так, подвязывалась шнурочком. Да еще, как нарочно, в этот день были у нее заплетены две косички.

Первая покупательница, появившаяся в отделе, была полная женщина в фетровой шляпе, перетянутой на три яруса золотой тесьмой. Она не дала Лушке слова сказать, одну за другой пересмотрела все лампы, про каждую сказала что-нибудь плохое, потом повертела оранжевый абажур для торшера, по форме похожий на ее шляпу, нашла его «уродским до ужаса» и ничего не купила.

Следующий был молодой мужчина с толстым портфелем, в меховой шапке козыречком. Он долго, сосредоточенно раздумывал над венгерской лампой с подвижным абажуром, которую Лушка поворачивала перед ним и так и сяк, и, когда она уверилась совсем, что он ее берет, вдруг передумал и быстро ушел.

Только с третьим покупателем смогла Лушка заняться так, как ей хотелось, как представлялось, когда она говорила свое «участвовать в покупке».

Этот покупатель — пожилой дядечка в шапке-ушанке — сначала походил перед прилавком, искоса поглядывая на лампы, на Лушку, потом сказал:

— Девочка, может, ты мне покажешь лампу?

Он не признал в ней продавца.

Этого покупателя Лушка успела спросить, какая именно лампа нужна ему — для гостиной или для кабинета?

— Для кабинета? — переспросил дядечка и засмеялся.

— Ну да, я хотела сказать — для письменного стола, для работы.

— А разве не все равно — для гостиной или для кабинета?

— Нет, не все равно, — Лушка обрадовалась, что ее слушают, и стала пояснять: — Для гостиной нужна нарядная высокая лампа, ее ставят обычно на середину стола. Лампа для работы должна давать направленный свет, а подвижной абажур…

— Да, да, мне надо такую — для работы.

Покупатель повозил по прилавку венгерскую лампу.

— Вот только цвет у нее какой-то… унылый.

— Вам не нравится серый? Есть еще цвет топленого молока. А какие обои у вас в комнате?

— Обои? — Дядечка посмотрел на Лушку с любопытством. — Вот как, и обои, значит, имеют значение?

— А как же — цвет обоев, обивка мебели должны гармонировать с цветом абажуров…

Лушка торопилась выложить познания, почерпнутые из книги «Интерьер — цвет и форма». Книгу эту она увидела в районной библиотеке на стенде, взяла и прочитала, сделав выписки в тетрадку. Все, что она узнала, преломилось у нее под углом ее специальности, — и лампа, люстра или торшер казались ей центром интерьера.

— Обои… обои… — Покупатель старался вспомнить, какие у него обои. — Что-то вроде зеленых. А на них еще цветочки какие-то, будто коричневые… Вернее — шишечки…

— Тогда вам подойдет больше лампа цвета топленого молока. Подождите минутку, я сейчас принесу.

И Лушка побежала за лампой. Дядечка улыбался, глядя ей вслед.

Лушка принесла коробку, быстро открыла и вынула светлую лампу теплого, чуть розоватого, тона. Такой же формы, как серая, выглядела она гораздо наряднее. Дядечке понравилась лампа так, что он даже языком прищелкнул.

— Большое спасибо вам, — обратился он к Лушке уже почтительно. — Знаете, девушка, я этот день на календаре отмечу — первый раз встречаю такого продавца, как вы.

Получив из рук Лушки перевязанную коробку, покупатель поблагодарил Лушку еще раз, а дойдя до двери, обернулся и помахал ей рукой.

Лушка улыбнулась.

Алла и Рита переглянулись — «Лукьянова дядьку закадрила!» — и рассмеялись: так это было забавно, так не подходило к Лушке. Она и сама засмеялась, догадавшись, о чем они говорят.

А дядечка в меховой ушанке сел в трамвай, поставил коробку с лампой на колени, долго улыбался и даже сказал вполголоса: «Ах ты, Дюймовочка».

Но старший продавец Ксения Ивановна сделала Лушке замечание:

— Сначала надо продавать серые лампы, когда продадим, тогда уже выбросим светлые. Их-то сразу расхватывают.

Лушка не могла понять, в чем смысл такой очередности, и промолчала.

Через неделю она стала уже официально продавцом.

Приближался Новый год, прибавлялось покупателей, дел было много. Лушке приходилось работать посменно — то в самообслуживании, то в ламповом.

Однажды под вечер, когда было особенно много народа и Лушка завертелась, показывая настольные лампы, зажигая лампы, висевшие на стенде, включая маленькие ночники в форме совы, зайца, цветных тюльпанов или старой керосиновой лампешки, окликнула ее Рита и показала глазами в сторону холодильников. Лушка взглянула туда и увидела своего первого покупателя — дядечку в меховой ушанке. Он стоял и смотрел на нее. Лушка не придала этому никакого значения. Это когда делать нечего, можно пошутить, поболтать, придумать какую-нибудь ерунду. Дядечка, вероятно, пришел посмотреть холодильник. К Новому году все стремятся приобрести в дом что-нибудь хорошее.

А в самых первых днях января дядечка появился вновь. В притихшем и опустевшем теперь магазине стало очевидным — он пришел посмотреть на Лушку.

И правда: постоял, посмотрел на нее внимательно и ушел.

Тут уж девчонки позабавились всласть: «Верочка наша кавалером обзавелась!», «Поклонничек твой притащился», «Жди — скоро предложение сделает», «Год рождения не забудь спросить…»

Лушка отмахивалась от них как от мух — вначале спокойно, потом сердито.

Когда же он пришел еще раз, никто уж не смеялся, все стали возмущаться: «Нашел себе пару», «Стоит и смотрит — ишь вытаращился», «Да ну, псих какой-то…»

А он опять постоял-постоял, не сказал ни слова и ушел. Ксения Ивановна пообещала: «Вот придет еще раз, я с ним поговорю с глазу на глаз. Тоже мне… старый гриб».

Может, применительно к Лушке дядечку можно было назвать так, но если примериться к старшей продавщице, то никакой он не гриб. Лушка даже обиделась за него — ничего плохого о нем она не думала, хотя понять, в чем тут дело, не могла.

Новый год принес магазину премию: перевыполнили план продажи холодильников и ламп. Но Лушку Новый год не одарил ничем. Наоборот — огорчил.

Было общее собрание по итогам минувшего года, проводила его директор магазина, очень похожая на школьную директрису, если бы не брошь, серьги и кольца.

Присутствовал представитель торга — гладкий мужчина с розовой лысиной. Когда заговорили о высоких выручках за лампы, Лушка слегка зарделась — ждала, что сейчас похвалят и ее работу. Но о ней промолчали, а как стали говорить о недостатках — вспомнили. Старшая продавщица сказала, что ученица Лукьянова Вера в общем старательная, отличается «чрезмерной разговорчивостью с покупателями, что тормозит процесс продажи».

Лушка попыталась защищаться — она же дает совет, помогает выбрать вещь…

— Советовать ты еще мала, — перебила ее рассудительная Лариса, — послушай лучше старших. А вкусы у людей разные, знаешь пословицу: «На вкус и цвет товарищей нет»?

— Действительно, — отозвалась директорша, — наша задача продать товар, выполнить план, а не воспитывать вкусы. Тем более что в возрасте Лукьяновой метить в воспитатели не положено.

— А вы прикрепите ее к отделу самообслуживания, — посоветовал представитель торга, — там не придется читать лекции о хорошем вкусе: штепсель — он и есть штепсель, а выключатель — выключатель…

И представитель заколыхался в ровном пыхтящем смехе, довольный своей находчивостью и остроумием.

Лушка заморгала глазами, пересиливая слезы, — так ей было обидно. И говорили-то о ней, будто ее не было, будто стул пустой стоял перед ними.

На следующий день Лушку поставили в отдел электромелочей, а Риту взяли к Ларисе в ламповый.

Лушка загрустила. Все, что было для нее радостного в работе продавца, представляло интерес и смысл, было потеряно. «Штепсель — он и есть штепсель», — вспоминала она со вздохом, когда покупатели ворчали, что в продаже нет светлых розеток — одни черные.

Однажды, когда Лушка печально смотрела через витрину на прохожих в сетке мелкого февральского снега, в магазин вошел первый ее покупатель.

«Лушкин поклонник» постоял у холодильников, растерянно глядя на лампы и не находя Лушки на месте, затем повел глазами по магазину, нашел Лушку, довольно хмыкнул и быстро пошел прямо к ней.

— Можно вас на минутку? У меня к вам дело.

Лушка сказала напарнице: «Я сейчас» — и пошла со своим посетителем в сторонку.

— Ты смотри, ты смотри, — зашушукались Рита и Лариса. — Гриб-то расхрабрился. Неужели пригласит куда-нибудь? Сейчас Ксения ему врежет…

А Ксения Ивановна уже наливалась враждой, которая, разгораясь, двигала ее по направлению к «грибу».

Но она не успела дойти до Лушки и ее визитера, как он быстро пересек зал и скрылся за дверью с надписью «Директор». Через пять минут он вышел очень довольный, подошел к Лушке и сказал:

— Все в порядке. Часа на два вас подменят, а после перерыва вернетесь. Одевайтесь быстренько…

— Неужели она пойдет с этим типом? — Лариса поджала губы.

— Куда же он ее позвал? — недоумевала Рита.

— Да куда бы ни позвал, я бы ни за что не пошла! — возмущалась Алла.

Ой, как им не терпелось узнать, куда это устремилась Лушка бодрой походкой и с такой веселой мордочкой?

И правда — куда?!

Вернулась Лушка как раз к концу перерыва — голодная, с куском булки в руках, но веселая. Помолчала немного, а потом не выдержала, сообщила, что переходит на работу в большой новый магазин культтоваров в отдел игрушек. Директор этого магазина — «дядечка» — пригласил ее на работу, а директорша «Света» не против, отпускает. Как все произошло, Лушка не рассказала.

А произошло это так. Он повез ее на выставку игрушек, а оттуда в «свой» магазин, который должен открыться ко Дню 8 Марта. «Пока не посмотрим выставку, — сказал он, — ни о чем говорить не будем». А там, на месте, предложил ей работать и представился: «Павел Иванович Медведь». Тут же добавил: «Такая у меня фамилия», и признался, что «раньше работал в другой отрасли». Лушка хотела спросить, какой (из вежливости), и не успела… «Только не медведем, — добавил Павел Иванович, — не дрессированным в цирке…»

— Значит, будешь торговать зайчиками и кошечками? — спросила Рита.

— И кошечками, и собачками, и мячиками, и куклами… — весело выпалила Лушка.

— И мишками, — добавила Алла.

— О! — Лушка вдруг округлила глаза, засмеялась: — Ну да, и мишками тоже.

— А что, девочки, это совсем неплохо…

Девушки принялись обсуждать, какая торговля лучше. Но Лушка их уже не слушала. Она мысленно расставляла свой новый товар на стеллажах, на подиуме — возвышении, встроенном в пол посередине большого зала.

Она обдумывала, как встретит первых покупателей. Особенно ее волновала встреча с малышами. «Надо будет расставить в зале низенькие столики и стульчики, а на столики поставить игрушки. Раз это самообслуживание, ребята смогут потрогать и даже немного поиграть с ними, выбирая…»

Поздно вечером Павел Иванович Медведь, сидя дома под лампой молочного цвета, разбирал бумаги — счета оформителей, заявления новых сотрудников, накладные на получение товара. Рабочего дня ему не хватало, много было дел, до открытия магазина оставалось двадцать дней, а надо еще получать товар, оформлять витрины, расставить продавцов и дать каждому возможность устроиться на своем месте. Медведь радовался, что удачно подобрал основные кадры. Долго он их искал, тщательно присматривался, прислушивался, оценивая.

«А девчушка эта, Дюймовочка, лучшая моя находка, — думал Медведь, — она безусловно талант». Он представлял Лушку среди детей, у полок с игрушками, слышал ее быстрый ласковый говорок, видел большие ясные глаза, полные доброго внимания, горячего желания помочь в покупке.

Лушка в это время уже спала. Ей снился забавный путаный сон. Она усаживала в разноцветные абажуры кукол, плюшевых мишек и зайцев. Абажуры вертелись наподобие каруселей, но не сами — Лушка должна была их подкручивать, ей приходилось бегать от одного к другому и в то же время надо было выписывать чеки. Покупателей было много, все хотели купить по абажуру с игрушками. Лушка бегала между вертящимися абажурами и не просто бегала, а скользила, выделывая ногами разные выкрутасы, похожие на фигурное катание. Ей было весело, немного щекотно, смешно.

Но вдруг она увидела среди пестрой суеты представителя торга, того самого — с розовой лысиной. Он махал толстыми руками крест-накрест, как бы запрещая, останавливая движение. Абажуры, колыхаясь, замирали, а Розовая Лысина надувался тупой важностью и произносил значительно, твердо: «Торговля есть торговля…»

ВОРОВКА

Почти год продолжалась эта история. «Многосерийный детектив без начала и конца», — как сказал Валя. Мы сыграли в этом фильме по нескольку ролей: потерпевших, свидетелей и даже сыщиков.

Началось все с Марины. Кто из нас, семерых сотрудников отдела, был на месте, теперь не скажу. Софья Васильевна была точно, новенькая была — это остриженная, и, кажется, еще не ушла Лида Веселкина, дорабатывала последние дни.

Марина полезла в свою сумку, такую бокастую, с громким замком. Открыла ее, покопалась, вскрикнула, будто палец уколола, и тотчас глаза у нее налились слезами и по щекам поползли темные полосы — размылась тушь.

Лида вздрогнула, когда Марина закричала, рассердилась: «Господи, можно ли так пугать?», а Софья Васильевна спросила спокойно, не поднимая головы от стола: «Что там у вас случилось?»

Марина затрясла головой так, что вся укладка разошлась. Она вообще очень темпераментная — Марина. Трясет головой, слезы льются, роется в сумке, что-то бормочет. Я ей крикнула:

— Ну?! Говори, что с тобой?

— Зарплата… Все мои деньги… Исчезли… Украли зарплату…

— Украли?! — Софья Васильевна подскочила даже. — Что вы хотите этим сказать? Почему вы позволяете себе делать такие заявления?..

А я подошла молча, схватила ее сумку, перевернула и хлопнула по дну. Из сумки высыпалась на стол куча: пудреница, помада, тушь, бумажные салфетки, катушка и наперсток, старые мятые билеты — автобусные, киношные, железнодорожные, две конфеты «Мишка», маникюрные щипцы, напильник, профсоюзный билет, зеркало, два скомканных носовых платка, гребенка и свернутые клубком чулки.

— Вот теперь спокойно ищи, — сказала я и стала смотреть, как она перебирает свое добро. Даже чулки заставила развернуть.

Она больше не плакала. Лицо у нее было злое. Сложив все обратно в сумку, она посмотрела на меня и сказала ехидным голосом:

— Ну что, товарищ профорг, вы теперь убедились, что денег нет?

Злиться на меня было глупо. Я ведь только помогала ей искать толково, а не копаться по-куриному.

— Убедилась, — ответила я спокойно. — Однако это совсем не значит, что деньги украдены. Может быть, ты их потеряла. Вспомни, куда ты заходила после получки?

Софья Васильевна меня поддержала — со всей конкретностью хотела она восстановить путь Марины от бухгалтерии до отдела, со всеми встречами, заходами и переходами.

— Идем искать! — Я дернула Марину за руку, не дослушав Софью Васильевну.

— Какая чепуха! — воскликнула Марина. — Куда мы пойдем? Зачем? Я сначала занесла сюда сумку, потом взяла кошелек с мелочью, пошла в буфет, а на обратном пути заходила… Да, я заходила, и не в одно место, но денег-то со мной не было. Был только кошелек — вот он даже лежит отдельно — в столе. Можете проверить.

Тут вдруг встала наша новенькая, приоткрыла рот, вздохнула, и вид у нее был такой, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Я заметила, что она побледнела.

— Мила, что с тобой? — спросила взволнованно Лида Веселкина. — Не переживай — такие происшествия у нас не часты.

Это было сказано полушутя, ничего подобного у нас никогда не случалось.

Мила была Лидиной кандидатурой — она ее привела на свое место. Похоже было, что не очень хорошо она ее знает. Я спросила тогда, почему эта девушка острижена под машинку, да еще какая-то проплешина у нее на затылке, Лида замялась: неудобно, говорит, спрашивать. У нее, говорит, были неприятные переживания. Я слышала, какая-то кража… Впрочем, подробностей не знаю. Она очень молчаливая, Мила, а работник хороший, умница — мы учились вместе.

Ясно, что Лида не в курсе ее жизни. По правде говоря, мне эта Мила не понравилась — длинноносая, угрюмая, похожа на новобранца. Да и скучная — за неделю слова ни с кем не сказала, только «да», «нет», «здравствуйте» да «прощайте».

Так вот — я тащу Марину к дверям. «Все равно идем искать!» А сама думаю: не искать, так хоть вправить ей мозги, видно, она не понимает, что людям несладко, когда их обзывают ворами прямо в лицо.

Но не успела я взяться за ручку, как дверь раскрылась, а за ней Викентий Иванович, наш начальник. Открыв дверь, он, конечно, шагнул назад, уступая дорогу «дамам». Он человек старого воспитания, необычайно вежливый, как говорит Софья Васильевна, «деликатный». И тут Марина опять уперлась, выдернула руку из моей и сказала громко: «Оставь меня, Женя, куда ты меня тащишь, это же глупо!»

Я поняла, что сейчас произойдет. Викентий Иванович прислушивался к нашему разговору. Само это ожидание в дверях заставляло его слушать. На лице у него уже появилось вопросительно-взволнованное выражение. Он не переносил резкостей, ссор, обид, женских слез и прочих вещей. Если Марина скажет еще одно неосторожное слово, придется объяснять Викентию Ивановичу, что случилось. А это делать нельзя. В прошлом году у него был инфаркт, мы его берегли. Но Марина, конечно, забыла все на свете, кроме своей неприятности.

Тут поднялась Софья Васильевна и сказала: «Вы, девочки, выясняйте свои личные дела в коридоре, а у меня важный вопрос к Викентию Ивановичу, так что вы нам, пожалуйста, не мешайте». И она заулыбалась Викеше, подойдя к его столу и как бы приглашая его занять свое место за этим громоздким сооружением с толстыми тумбами, украшенными резьбой, — настоящим столом начальника хотя бы и такого скромного отдела, как наш ОХТД, что означает попросту отдел хранения технической документации. Впрочем, в большом проектном институте — отдел немаловажный.

В коридоре Марина устроила мне тихий скандал. Она шипели как змея: зачем я делаю из нее дуру? Она еще не склеротическая старуха, как некоторые. Она отлично помнит, где была и что делала эти два часа после получки. Мало того, что она лишилась денег и должна голодать две недели, так ее еще хотят представить полной идиоткой. Она опять захлюпала, и мне стало ее жалко. Мы знали, что она живет совсем одна, что все ее близкие где-то в Бердянске, откуда ей пришлось чуть ли не бежать, спасаясь от мужа.

Я сказала, что мы соберем для нее сколько-нибудь денег.

— Нет! Нет! — закричала она. — Я не нищая и ничего от вас не возьму.

Ушла Марина из комнаты в слезах, а вернулась с громким смехом. Когда мы еще стояли там, в коридоре, проходил какой-то дядечка, взглянул на Марину — портфель уронил. Поднял, пошел, оглянулся — и опять уронил. Марина расхохоталась, и я тоже. Мужчины от нее как-то мгновенно обалдевают. Чертовски она привлекательна, а чем — не поймешь. Глаза враскос, как у зайца. Толстогубая. Но гибкая, легкая, шумная, как ветка на ветру.

Деньги для нее мы все-таки собрали, и она взяла, даже растрогалась.

С этого дня «тихую заводь» — так прозвали наш отдел в институте — начали сотрясать бури. И вскоре все оказались осведомленными о наших делах, и остряки стали переделывать название ОХТД, так и эдак переплетая слова «хищение» и «деньги».

Информация шла снизу вверх (мы занимаем вместе с фотолабораторией полуподвал) не только через тетю Степу, нашу уборщицу, но и от нас самих. У каждого из нас были друзья-приятели в «верхних» отделах.

Ясно, что Викентий Иванович оказался в курсе. Софья Васильевна старалась его успокоить и просила нас при нем говорить о неприятностях как можно меньше. Меньше и спокойнее.

Через две недели пропала моя получка. В отличие от Марины я совершенно не могла вспомнить, где была моя сумка от двенадцати часов до конца дня. Только перед самым уходом я обнаружила пропажу. Человек я аккуратный, в делах у меня полный порядок. Порядок я люблю и ценю. Считаю, что с ним легче жить.

Если бы я обнаружила раньше, что денег нет, я, вероятно, ничего бы не сказала. Но это случилось в последнюю минуту перед уходом, все уже собрались, Валюша и Валя стояли рядом со мной, ждали. Валюша спросила нетерпеливо: «Что ты там ищешь, Женя?» А Валька добавил шутовским тоном: «Уж не пропали ли у тебя деньги, ведь сегодня получка!»

Наступила полная тишина, и в ней прозвучал взволнованный голос Викентия Ивановича:

— Что вы говорите, Валентин Николаевич, у Евгении Георгиевны пропали деньги?

Просто идиот этот Валька. И я тоже. Стою и ничего не говорю. Тут все загалдели разом. Марина бросилась ко мне с расспросами, Лида, оказавшаяся тоже здесь — она приходила за деньгами, — страшно разохалась. Степанида Ефремовна (и она была тут!) начала подавать советы: «Да ты в карманах-то поищи, в карманах». А где они, карманы? Валюша стала убеждать меня, что я забыла за всеми делами получить зарплату, а Валя вдруг принялся орать: «Вы все, бабы, дуры, не можете свои деньги держать при себе, вечно у вас с этими сумками…» За голосами Вали и Степаниды Ефремовны нельзя было расслышать Софью Васильевну — было только видно, как она шевелит губами и рубит воздух рукой.

Одна Мила сидела молча, опустив голову, и смотрела упрямо в чистый лист ватмана, развернутый на столе.

— Замолчи! — крикнула я Вальке. — При чем тут наши сумки? Два года я не думала о своей сумке, и все было хорошо. А у Софьи Васильевны ничего не пропадало десять лет. При чем здесь сумки?

Тут я взяла себя в руки и сказала спокойно:

— Вообще-то я выходила в перерыв в магазин, могла и потерять. Так что очень прошу — не будем ничего обсуждать! — Я повернулась и вышла, следя за осанкой и выражением лица «под занавес», как посредственная актриса.

На улице меня тотчас нагнали Валюша и Валя. Валюша чудесная девочка, но слишком идеальная — по доброте. Ей хочется, чтобы все было хорошо. Она просто не выносит, когда что-то неблагополучно. Она не хочет верить, что это так, и расстраивается. Не хочет, чтобы у нас таскали деньги из сумок, поэтому говорит мне, что в магазинах всегда толкучка и, действительно, легко что-нибудь потерять.

Валька ее перебил:

— Неужели ты не поняла? Женя все наврала — не была она ни в каком магазине.

— Но как же тогда пропали деньги? — удивляется Валюша.

— Очень просто, — отрезал Валя, — у нас в отделе появился вор.

— Господи, какой вор полезет к нам в отдел? — продолжала удивляться Валюша. — У нас же одни папки и рулоны на стеллажах и никаких ценностей.

Валя посмотрел на меня, как бы говоря: «Вот полюбуйся на нее — как хороша и как глупа!»

— Ладно, ребята, хватит, — сказала я тоном старой мамаши. Странное дело: все мы одногодки, а почему-то распоряжаюсь я и ворчу всегда тоже я. — Не будем говорить про воров и постараемся быть поаккуратнее, а если вы вдвоем одолжите мне десятку до семнадцатого, будет очень славно.

Они пытались дать мне по десятке каждый, но я взяла только у Валюшки. Все мы студенты-вечерники, но мы с Валей — самостоятельные, а Валюша — папина дочка, и папа у нее доктор наук.

На следующее утро мы поговорили с Софьей Васильевной и решили: разговоры о происшедшем пресекать, я от своей версии не отказываюсь, сумок в отделе не оставлять. Посреди разговора мне показалось, что Софья Васильевна хочет меня о чем-то спросить, но она не спросила и только в конце, вздохнув и помолчав, сказала, как бы переключаясь на другие темы:

— Да, я ведь любопытная, а вот все не соберусь спросить, почему это Мила острижена под машинку? Лида тебе не говорила?

Я ответила, что не знаю. Хотела еще добавить, что и знать не хочу — несимпатична она мне. Но остановилась — лучше, подумала я, Милу сейчас не обсуждать.

Мы действительно стали поаккуратней с деньгами, благополучно перевалили через три получки, стали постепенно забывать о неприятностях и переключились на подготовку к первомайским праздникам. Обсуждали всякие хозяйственные проблемы, и как успеть причесаться и сделать маникюр. У меня, Вали и Валюши хватало еще забот и по комсомольской линии — готовился вечер, надо было выпустить праздничную стенгазету и еще делать цветы для демонстрации.

Цветы распределили по отделам. Нам достались маки — пятьдесят гигантских красных маков из бумаги на стеблях из лозы. Не помню уж, в какой день я попросила остаться после работы Валюшу, Марину и Милу — делать маки. Валюша согласилась сразу, хотя и сказала, что собралась идти в магазин. Мила ответила угрюмо, что может остаться на полтора часа, не больше. Марина начала капризничать: ей придется отменять встречу, это неудобно, там нет телефона. Потом неожиданно согласилась. У нее вечно встречи, гости, кино и свиданья, свиданья, свиданья. Успех! Понятно — она интересная. Валька про нее сказал: «Сексзаряд в 1000 вольт». Недаром в нее стрелял из ревности муж. Именно после этой истории она уехала из Бердянска.

Вот мы уселись вчетвером, я показала, кому что делать. Говорю: «Девочки, если каждая будет делать одну «операцию» и мы устроим конвейер, дело пойдет быстрее». Но Мила не захотела принять участие в коллективном производстве. Она села немного в стороне. Мы, конечно, крутили маки и болтали, а Мила делала молча. И получалось у не о совсем неплохо. Даже, пожалуй, лучше, чем у нас.

— Смотрите, какие у Милы красивые цветы! — воскликнула Валюша.

А Мила даже не улыбнулась в ответ. Странно, как это можно не ответить такой девчонке, как Валюша. Такая она приветливая, такая теплая. И глаза ясные, как у ребенка.

Марина стрельнула искоса глазом в Милу, подмигнула мне, и лицо ее вытянулось, стало строгим, печальным, скучным, а левый глаз слегка закосил. Я чуть не прыснула — получилась вылитая Мила, и глаз — подумать только! — глаз у нее действительно чуть косит, а я раньше не замечала.

— Девочки, я продаю шиньон, не надо вам? — сказала Марина, ставшая опять сама собой.

— Мне не надо, — Валюша тряхнула блестящими светлыми кудрями.

— У меня своих на два шиньона хватит, — сказала я.

— Может, тебе, Мила, надо? — Марина, прищурив один глаз, оглядела Милу, как бы решая, подойдет ли ей шиньон. — Я дешево отдам, он мне надоел.

— Не нужно мне никаких шиньонов, — почти грубо ответила Мила.

Я подумала, что она и не знает, пожалуй, что это за штука — шиньон.

— А почему ты так коротко остриглась? — спросила Валюша.

— Так. Надо было, вот и остриглась.

— Осторожней, девочки, это государственная тайна. Разглашать такие тайны нельзя. — И Марина прикрыла веки и сжала губы.

— Никакая не тайна. — Мила покраснела. — Просто я болела. У меня было… У меня болела голова.

— А-а-а, болела голова! Это очень, очень серьезная болезнь… — хотела продолжить свою игру Марина, но тут скрипнула дверь, и появилась тетя Степа со щеткой.

— Сидите? А я, Женя, к тебе. Вот дело какое. Ляксевна апельцины привезла и вон что удумала. Я, говорит, сейчас на углу стану торговать — на ящиках. Апельцинов, мол, много, поторгую часика два, а завтра буду давать в буфете. Разве это дело, Женя, скажи? Ведь праздник скоро. Кила по два, по три брали бы свои. А она чужим распродаст половину. Все профкомовские ушли, одна ты тут. Поди, скажи ей — ты строгая, она тебя послушает.

Я встала. Конечно, тетя Степа права — надо вмешаться. Неохота очень. Буфетчица Клавдия Алексеевна языкастая баба, сейчас начнет кричать. Но что делать? Надо. И я иду.

— Женьк, принеси апельсинчика! — Марина смотрит на меня умильно, сложив губы трубочкой. — Очень хочется.

Я смотрю на нее — красоты, как у Валюши, нет. Но обаяния…

Иду в буфет не торопясь и представляю: тетя Степа держит сейчас перед девчонками речь на любимую тему — о преимуществах должности буфетчицы перед должностью уборщицы. Оглянулась, а Степанида Ефремовна идет за мной. «Ты, — говорит, — Женя, может, уговоришь ее нам сейчас попродавать, так я бы купила ребятам». А за ней уже летит Марина и на бегу кричит: «Умираю, хочу апельсишку! Ты ведь из принципа не попросишь, а я всех обгоню и выпрошу!» И правда, когда я входила в буфет, Марина уже возвращалась, подбрасывая, как мячик, большой огненный апельсин.

Пока я уговаривала Клавдию Алексеевну, прошло минут десять. Уговорила! На лестнице встречаю Валюшу. «Вы, — говорит, — все разбежались, и я пошла к Вале посмотреть, как они там в КБ рисуют для газеты». Возвращаемся, в комнате одна Мила, но тут же вбегает Марина, веселая, пахнущая апельсином, и мы садимся кончать маки.

Все уже устали, молчали, одна Марина болтала без умолку. Рассказала — в который раз! — как муж в припадке ревности чуть не убил ее из трофейного браунинга. Стрелял два раза — первый промахнулся, а вторая пуля попала в медальон на ее груди, отскочила и контузила его в плечо.

Мне показалось, что у нее изменилась в этом рассказе какая-то деталь, но я не смогла вспомнить, какая именно.

Мила слушала этот рассказ впервые. Вдруг она засмеялась. Никогда я не видела даже, чтобы она улыбалась. А тут рассмеялась коротко, и что-то насмешливое, озорное мелькнуло в ее лице и тотчас пропало.

Марина удивленно подняла брови:

— Что — смешно? Вот постояла бы минуту под дулом, когда в тебя целятся, не смеялась бы!

Но Мила ничего не ответила, только взглянула быстро на Марину, как бы оценивая, а стоит ли вообще в нее стрелять.

К восьми часам цветы были готовы, и мы разошлись.

А в девять мне позвонила Валюша. У нее пропали из сумки сто пятьдесят рублей, которые отец дал ей на пальто. Сегодня после работы она собиралась съездить в магазин.

Я долго растерянно молчала, прежде чем спросить, когда она заметила, что денег нет.

— Как только в троллейбусе взяла билет, села, открыла среднее отделение в сумке, а там пусто. Как быть, Женя? Папе я сказать не могу. Тебе звоню из автомата, не из дома. Как я жалею теперь, что осталась делать цветы…

Я молчала — что я могла сказать? Я тоже не знала, как быть.

На другой день, когда я рассказала об очередной краже Софье Васильевне, она позвонила в милицию: «Пора обратиться куда следует». Пришел следователь, меня как профорга вызвали в местком и оставили нас вдвоем.

У этого парня не было бровей и ресниц, вернее, они были такие светлые, что даже не видно. «Семенов», — представился он и первый протянул мне руку. «Горностаева», — ответила я в тон и прямо посмотрела в его глаза: они были почти желтого цвета, и взгляд какой-то пронзительный. Я смутилась.

Семенов хотел выслушать все о происшествии и о сотрудниках отдела — по возможности без личных оценок. Я постаралась кратко, по-деловому обрисовать положение. Он слушал очень внимательно. Мне показалось, что он совсем не моргает.

— Помочь вам мы не сможем, — сказал Семенов. — Только вы сами можете выявить, кто производит кражи. Путем личного наблюдения. А затем желательно застать на месте. И обеспечьте свидетелей. Тогда — порядок. А мы в таких происшествиях не имеем точки приложения сил: наблюдения с нашей стороны невозможны, собака не имеет поля деятельности.

— Хорошо… — растерялась я, — ну а можем ли мы, например, устроить обыск?

— Обыск общий — не имеете права. Подозреваемое лицо можете обыскать. Желательно сразу после кражи. И конечно, при условии наличия свидетелей.

Семенов попрощался со мной дружески и попросил «телефончик на всякий случай». Я дала, не очень представляя, в каком случае может он понадобиться. Впрочем, я была растеряна. Даже не сразу спросила, как его разыскать, если все-таки он нам будет нужен.

На следующий день не только наш отдел, но и весь институт говорил, что Женя Горностаева целый час беседовала с сотрудником МВД и договорилась о плане мероприятий, который пока, естественно, хранится в тайне.

Разговоры о моей встрече с детективом придавали делу какой-то юмористический колорит. Естественнее было подавленное настроение, которое ощущалось в отделе. Только Валька и Марина прохаживались насчет моих «тайных встреч с приятным блондином». Но, увидев, что это не котируется, потрепались и замолкли.

Как это противно — кого-нибудь подозревать. Это неприятно уж по одному тому, что, если можешь подозревать ты, значит, могут подозревать и тебя. А представьте несколько человек, связанных общим делом и подозревающих друг друга. Мерзость!

Семенов меня спросил: «Подозреваете ли кого-нибудь?» Он имел в виду не меня лично, а нас, всех сотрудников. Высказывал ли кто из нас какие-либо соображения — кто может воровать? Я ответила: «Нет у нас никаких соображений и никаких подозрений». Софья Васильевна спрашивала более осторожно: «Женя, а вы что-нибудь об этом думаете?» Я ей ответила: «Стараюсь не думать».

Но от самой себя скрываться не станешь. Конечно, я думала и, конечно, подозревала. Даже имя называла — вот как. И вспоминала, как все случалось. Сходилось всегда на одном человеке. Именно эта личность оказывалась каждый раз наедине с очередной сумкой. Впрочем, можно было и не входить в подробности, а просто подумать: до какого времени не было краж и когда они начались. И опять сходилось на том же лице. Думать об этом было очень противно, а говорить — просто невозможно. Я молчала.

Из-за всех этих историй праздники прошли скучно. Даже на первомайском вечере я не могла повеселиться. В стенгазете был смешной раздел «Подарки», и нам поднесли проект «сумки-капкана». Остроумно, не спорю, но не очень приятно.

Валюша побыла на вечере и ушла, уведя за собой Валю. Мила не пришла совсем. Я должна была устраивать столы. Одна Марина веселилась за всех. Танцевала без отдыха. Щеки у нее пылали, глаза блестели, прическа была потрясающая — с новым шиньоном темно-рыжего цвета, а в ушах дрожали сережки-подвески под старинное серебро.

Семнадцатого мая украли получку у Софьи Васильевны, а через десять дней вытащили отпускные у «верхней» сотрудницы, которая пришла познакомиться с матвеевским проектом Дворца бракосочетаний.

Тут возникло что-то вроде стихийного митинга. Все хором возмущались, слова осуждения жужжали в воздухе, но когда я попробовала перевести разговор на более деловую почву — как, мол, жить будем дальше? — все уныло замолкли.

— Надо устроить засаду! — воскликнула вдруг Валюша.

— Чтобы предлагать это вслух, надо быть ангелом, или… — задумчиво произнес Валя.

Конечно, Валюша — ангел, но так думаю я, а другие?

— Нет, нет, — Валя покачал головой, — тут надо опереться на математику.

На следующий день Валя потребовал у меня табель — сведения о посещаемости, о больничных, график отпусков, а также просил записать дни и часы, в какие произошли все кражи, и если только могу вспомнить, — кто был в это время в отделе. Затем Валя принялся считать, вычислять, составлять уравнения. Взглянув на его листки мимоходом, я не удержалась и сказала: «Количество сотрудников отдела, умноженное на сумму украденных денег и деленное на число краж, равняется иксу в квадрате». И мы начали придумывать всякую ерунду и хохотать. Понятно: нам надоело огорчаться, началось лето, мы с Валей собираемся в академический отпуск — сдавать экзамены.

На третий день, когда все разошлись, я спросила Валю: что же говорит математика?

Он сказал смущенно:

— Понимаешь, для точного ответа, вероятно, наших данных недостаточно. Но кое-что все-таки выявляется…

— Валька, не темни, говори что есть. Если хоть что-нибудь есть.

Он развернул свои выкладки, помычал над ними и наконец выдал итоги:

— Всего у нас было пять краж. В четырех случаях из пяти результат один, а в одном случае — другой. Вероятно, тут какой-то просчет…

— Да говори же наконец, кто у тебя там — в «результатах».

Валя поднял на меня круглые глаза.

— В одном случае, Женька, страшно сказать: икс равен С. В.

Мы засмеялись.

— «Наука умеет много гитик», — вспомнила я название пасьянса.

— Ну, а в четырех остальных икс равен, как ни странно, двум М.

— Как же может быть… два М.?

— Вот и я тоже думал — что это значит? Вероятно, мой метод себя не оправдал.

Валя собрал листки.

Вполне достоверно только одно — полное алиби одного человека из семи.

— Это уже кое-что. И кто же этот добродетельный?

— Это ты, Женя. Ты абсолютно вне подозрений.

— Мерси. Местком отмечает твою работу.

Я чмокнула его в щеку. И напрасно. Валька схватил меня за плечи и притянул к себе. Я выгнулась назад, закинула голову и закаменела. Его поцелуй пришелся мне в подбородок. Глухая борьба секунды три, и Валька меня отпустил.

Потом он стал глядеть на меня и преспокойно говорить о моем лице, будто рассматривает картину: у меня умные и живые глаза, редкого цвета — темно-серые, красивой формы уши, но самая главная моя прелесть (он так и сказал «прелесть»!) — это ямка на подбородке.

— Иди ты! Столько прелестных частностей означает, что целое совсем не привлекательно.

— Нет, Женечка, нет. Скажу тебе правду: мое сердце колеблется как маятник — от Валюши к тебе, от тебя к Валюше…

Я засмеялась:

— Тогда выбирай третью.

— Ты хочешь сказать — Марину? Марина — метеор, молния, вспышка. Вспыхнуть и сгореть? Нет-нет. К тому ж она вурдалак.

— Как это понимать?

— А никак не понимай. Ты еще молода все понимать. Ты вообще слишком… — он осекся и замолк. Потом продолжал раздумчиво: — …и это единственный твой недостаток. Но самый главный…

— Какой, какой — я что-то не поняла. Ты уж скажи.

Валя поглядел на меня печально и сказал нехотя:

— Главный твой недостаток в том, что ты чересчур правильная…

«Чересчур правильная» — это ужасно. Пожалуй, лучше иметь кривые ноги, чем быть чересчур правильной. Я представила, что лет через десять-двадцать я буду такая же скучная и пресная, как Софья Васильевна. А ямочка на подбородке — кого она обманет? И мне вдруг стало ужасно жаль, что я не метеор и не вурдалак.

Прошли лето и осень. Началась зима. Спокойная жизнь время от времени взрывалась пропажами, хотя они значительно сократились — мы стали бдительней.

И вот наконец пришел день, когда все раскрылось. Я верила, что такой день непременно когда-нибудь наступит. В конечном счете все открывается, раньше ли, позже, но все-таки открывается.

Началось с того, что Софья Васильевна обратилась ко мне со странной просьбой: помочь ей устроить так, чтобы какой-нибудь час наш отдел пустовал. Сказать, зачем это ей нужно, она отказалась. «Потом, Женя, потом». А дальше… Впрочем, дальше я просто передаю ее рассказ. Я слушала его дважды. Первый раз она была очень взволнована, а второй уже поостыла и даже подшучивала над собой. Вот что она рассказала.

«Я пришла к мысли, что надо действовать решительно, единолично и тайно. Только так мы освободимся от страшной бациллы недоверия и подозрений, которая подтачивает здоровый организм — наш дружный коллектив. Собственно, для меня не было сомнений, чьи это дела. Пора было наконец поймать ее на месте. Конечно, это нелегко и потребует терпения и выдержки. Терпение у меня есть.

Я все обдумала. У левой стены нашей большой комнаты стоит длинный стол под зеленой суконной скатертью. На него мы кладем вновь поступающие материалы, еще не прошедшие обработку — незарегистрированные и неописанные. Скатерть на этом столе длинная, с бахромой. А посредине комнаты другой стол — круглый, тоже большой. За ним обычно работают посетители с выданными материалами: проектами и чертежами.

Так вот, в день получки (если надо, то два, три, пять дней) я решила «подежурить» с часок под длинным столом со скатертью. А на круглом столе буду оставлять свою сумку с деньгами. Обычно среди дня Викентий Иванович уходит наверх, к начальству или в библиотеку. В это время надо постараться разослать всех по-делам. Ясно, что вор (воровка) следит и ждет именно такой минуты, чтоб было пусто и кто-нибудь забыл сумку.

Вот я поставила сумку с краю, а рядом еще положила тетрадь и карандаш для натуральности. Оставила я в сумке половину денег, а половину спрятала в ящик стола, на всякий случай, чтоб не остаться без копейки. А сама залезла под стол, села у стены и опустила скатерть. Фу, какая там пыль! Халтурит наша Степанида Ефремовна, надо ей сказать. Подстелила газету. Ручку взяла с собой, если придется вылезать при ком-нибудь, скажу — закатилась ручка.

Не представляла я, как мне будет неудобно. Толстовата я для такой позиции. Сесть, спину распрямить нельзя — голова в стол упирается. На коленках стоять — кровь к голове приливает. Сижу боком, опершись одной рукой в пол, и рука уже немеет, и бок болеть начал.

Наконец слышу — открывается дверь, кто-то входит. И сразу останавливается. Должно быть, посторонний, увидит — никого нет, и сейчас уйдет. Но нет! Делает шаг. Другой. Пауза. Ага, думаю, смотрят на сумочку, задумались.

Потом еще шажок, еще, и я вижу ноги. Мне казалось, ноги у нее похудее, но, может, отсюда… Ноги остановились, напряглись, потом переступили на месте и расслабились. И вдруг ОНА заговорила. Одна, в пустой комнате. И тут я поняла — ОНА совсем не она. Другая, и… кто! Меня даже жаром обдало.

Каким-то фальшивым голоском она сказала: «Кто-то опять оставил сумку!» Затем помолчала и потом громче, со злобой: «Дура. Растяпа. Идиотка». И крепкий шаг к столу. Затем слышу смешок, еще смешок — такое ласковое, нежное хихиканье. А затем тихо щелкнул замок моей сумки — так он щелкает, когда ее раскрывают. Шорох, шорох. Роется! Ну, пора! Я приподнимаю край скатерти и глупейшим голосом говорю слово, которое терпеть не могу: «Привет!»

Но именно в тот момент, когда она, вспыхнув, отдергивает руку — в сжатом кулаке я вижу свои деньги — и отскакивает назад, открывается дверь, и раздается ласковый голос Викентия Ивановича: «Мариночка, дружочек, не оставляйте, бога ради, сумку, когда уходите!»

И я пячусь раком назад в темноту. И слышу: «Это вовсе не моя сумка». — «Ах, не ваша, тогда закроем ее и уберем». Щелкает замок моей сумки, и Викентий Иванович открывает ящик своего стола. А Марина говорит громко, нагло: «Опять эта идиотская разболтанность! Оставляют сумку в пустой комнате, да еще и раскрытую!» Резкий стук каблуков, хлопает дверь.

Почему я отложила только половину денег? Какая глупость! А нахальство, а наглость… Ужас!

Тихонько-тихонько, покряхтывая, вываливаюсь я боком из-под стола. Взглянув краем глаза, — мне и шею свело — вижу, Викентий Иванович стоит спиной, и начинаю понемножку подниматься. Руки-ноги затекли. Встаю на колени, потом, держась за край стола, постепенно распрямляюсь. «Голубушка, Софья Васильевна, — слышу я, — что с вами, вам плохо?» — «Нет-нет, не беспокойтесь — у меня радикулит», — нашлась я.

— Вам помочь? — Викентий Иванович берет меня под руку и доводит до стула. — А я так задумался, что не слышал, как вы вошли. Представьте, кто-то опять забыл свою сумку на столе! Хорошо, что Мариночка зашла и увидела. Мы ее спрятали.

— Очень хорошо, прекрасно, просто великолепно, — бурчу я.

Викентий Иванович удивляется.

— Вы, кажется, сердитесь? Но ведь вы сами говорили, что не следует оставлять сумки, особенно в дни зарплаты…

— Да, да. Вот что, Викентий Иванович, я хочу выйти на пенсию, — говорю я почти со слезой и сама удивляюсь: «Что это я говорю и кому говорю?!»

— На пенсию? Вы? Ну что вы, голубушка, вы еще полны сил. И как же я без вас? Нет, это просто невозможно…

Действительно, ему без меня будет трудно. А перестать работать нельзя — он ведь совсем-совсем один после войны.

К счастью, тут появляется Женя, которая успевает загородить меня от Викентия Ивановича, ибо по моему лицу текут слезы, а в прическе у меня наверняка паутина, которую накопила там, под крышкой стола, Степанида».

Вот что рассказала мне, а потом еще раз при мне другому человеку Софья Васильевна. И, слушая ее, я подумала: «Не пресная она, совсем не пресная».

Я застала Софью Васильевну в самом нелепом виде. Пыль на юбке, паутина в голове — я сразу поняла, что она сидела под столом. А почему слезы? Первые ее слова были: «Это совсем не она».

— Неужели не она? — Брови мои поднялись, я остолбенела и уставилась на Викентия Ивановича.

Софья Васильевна махнула рукой перед моим носом.

— Боже мой, Женя, что вы так смотрите… Придите в себя!

Софья Васильевна достала свою сумку из стола Викентия Ивановича, и мы пошли.

— Это была Марина. — Она всхлипнула. Достала сигареты и закурила.

Закурила и я: может, и правда успокаивает?

— Эксперимент не удался, — сказала Софья Васильевна уже спокойно.

Я возразила: мы теперь знаем, кто ворует, мы и хотели узнать.

Да, да, да. Софья Васильевна кивала головой, и я видела, что результат ее предприятия не принес ей никакого удовлетворения.

— Мы с вами думали о другой, но разве было бы лучше подозревать и дальше ни в чем неповинного человека? — спрашивала я. И с глубоким вздохом отвечала себе тайно: «Лучше бы это была Мила».

— Но как понимать теперь… начало? Вы помните первый случай, и как плакала тогда Марина.

— Помню. Вероятно, она хорошая актриса. Судя по самой последней сцене, сыгранной с Викентием Ивановичем при вас, просто талантливая актриса.

И мы стали вспоминать и навспоминали целую кучу хорошо разыгранных сцен — негодования, ужаса, изумления и тихой горькой печали.

А рассказы Марины? Знаменитое покушение на ее жизнь, бурные романы, приключения с поклонниками, которые клали к ее ногам сердца, костюмы джерси, браслеты, серьги, сапожки и босоножки…

Да, да, да. Мы обе кивали грустно, потому что Марина исчезала, догорала как бенгальский огонь: еще вспыхивали последние искры, но в наших руках уже чадила серным дымом темная головешка.

Мы пошли в отдел, зная, что предстоит нелегкий разговор — как, когда, с кем, мы не решали. Мы знали одно — разговор неизбежен.

Когда мы пришли, все были там, кроме Викентия Ивановича — его вызвали наверх — и кроме Марины. Не успели мы с Софьей Васильевной сесть, как Марина влетела в комнату. Разговор не начался, он вспыхнул и заполыхал, как огонь по сухим листьям — во все стороны сразу.

— Вот ваши деньги! — Марина бросила на стол Софье Васильевне несколько свернутых купюр.

Она шла в наступление — неожиданно, напористо, нахально.

— Мы, кажется, решили — не оставлять сумки на столах. А вы бросили свою сумку, да еще открытую. Хорошо, что мы с Викентием Ивановичем вовремя зашли в комнату. Все же я решила, что немного попугать вас будет невредно…

Ее слушали с горячим вниманием.

— Лжете вы все, — ответила Софья Васильевна, медленно пересчитывая деньги, — я видела, как дрожали у нее руки, — может, кого-нибудь вам и удастся обмануть, но вы-то прекрасно знаете, что я вас видела. Мы с вами были вдвоем, когда вы залезли в мою сумку. И если бы Викентий Иванович не вошел следом, дело приняло бы совсем другой оборот.

Товарищи, я хочу объяснить, — Софья Васильевна поднялась, — я спряталась, и я видела из своего укрытия, как Марина залезла в мою сумку. Это ложь, что сумка была открыта! Я хотела узнать, кто ворует, и теперь знаю. В сумке я оставила половину денег, а половину спрятала в столе. Кто мне не верит, может убедиться: здесь, в телефонной книжке, в правом кармашке лежат тридцать рублей. Марина рассказывает вам бессовестные небылицы. Надо набраться наглости… Надо потерять последний стыд, чтобы… Гадость! Вот гадость!

Софья Васильевна выкрикнула последние слова и тут же упала на стул — силы ее кончились. Она дышала прерывисто — видно, боролась со слезами.

Валюша кинулась к аптечке.

— Не надо капель. Ничего. Сейчас. Пройдет. Я не хочу. Говорите. Скажи ты, Женя. Ты знаешь.

Видно, она боялась, что ее слезы оборвут наш разговор.

Я поняла хитрый расчет Марины — она знала, что мы не будем обращаться к Викентию Ивановичу за уточнениями и разъяснениями, которые могли бы разбить выдуманную ею версию.

Надо было говорить, надо было начать, но я не знала, с чего начать, что говорить. Если сказать, как я вошла и увидела Софью Васильевну, в пыли и паутине, непременно кто-нибудь представит ее, полную и коротенькую, вылезающей из-под стола на четвереньках, и засмеется.

И я сказала то, о чем совершенно не думала и что не собиралась делать. Говорю и слышу в своем голосе интонации безбрового детектива Семенова:

— Я должна позвонить следователю, который в курсе всех бывших у нас происшествий, и проконсультироваться. Поскольку вор нами выявлен, пусть дальнейшее решает угрозыск.

Тут вдруг выступает Валюша:

— Женя, а ты можешь быть уверена, совсем-совсем, на все сто процентов, что тут нет все-таки недоразумения? Вдруг Софья Васильевна не поняла Марину, вернее — неправильно истолковала ее действия? Как же тогда…

Тогда я рассказала все по порядку, что знала от Софьи Васильевны и что застала сама. Сказала, что понимаю, какое надежное прикрытие для Марины создал приход Викентия Ивановича.

— Лжешь! Лжешь! — Марина вскочила. — Ты говоришь с чужих слов, а это беллетристика, и ничего больше. Ты даже забыла, что меня обокрали первую. Ты прекрасно знаешь, с какого времени начались кражи. Не с моего прихода в отдел. Нет! С прихода совсем другого человека. Ты знаешь какого. И ты, и Софья Васильевна подозревали… Вы обе думали на нее, я знаю. Не отпирайся. А сейчас ты вдруг привязалась ко мне. Ты просто завидуешь мне и злишься. Да-да-да, потому что ты никому не нравишься, а я нравлюсь, потому что ты некрасивая, а я красивая, потому что у тебя никого нет, а у меня есть!

— Ну, пошли женские истерики, — сказал Валька. — Замолчи! Давайте кончать. Женя права — пусть этим займется следователь. Звони, Женя, давай. Вот прямо сейчас, не стесняйся.

И Валя подвинул ко мне телефон. Наступила полная тишина. Я заметила, что Мила смотрит на меня спокойным пристальным взглядом. С интересом смотрит. Я набрала номер и попросила Семенова. «Семенов слушает!» — выкрикнул он громко, на всю нашу комнату. Я попросила его прийти тотчас, не откладывая.

— Ну, хорошо — для вас. Я это делаю только для вас! — прогудел Семенов.

Не успела я положить трубку, как заговорила Мила. Сейчас я увидела совсем не ту худышку-замухрышку, которая пришла к нам десять месяцев назад. И не только отросшие и закурчавившиеся волосы изменили ее внешность, но и совсем новое — спокойное, гордое выражение лица, посветлевшего и даже похорошевшего за одну минуту.

— Мне хотелось сказать вам на прощанье, потому что наконец я могу уйти отсюда… Хотелось, чтобы вы все знали — я чувствовала, все время чувствовала, что вы подозреваете меня. Я заметила: каждый раз перед тем, как случалась кража, выходило так, что я оставалась одна в комнате. Я стала из комнаты выходить. Но что это меняло? Никто не видел, что я выходила, куда бы я ни пошла, — в институте меня не знали, а когда я возвращалась, почти всегда в комнате уже кто-нибудь был. Так вот — я заставала в комнате кого угодно, но не Марину. Она приходила потом, всегда после меня.

Пришла я к вам потому… В общем, у меня была черепная травма, а моя работа считается трудной. Я работаю с токами высокого напряжения. Врачи не разрешили мне такую нагрузку. Пока не разрешили. Лида Веселкина позвала меня сюда, на свое место: «У нас тихо, спокойно, будешь карточки писать, иногда почертишь немного — ты же умеешь. А работать легко, и молодежь у нас славная…» Я пошла и вот попала…

Но я не могла уйти. Поймите это! Кражи прекратились бы. И для вас я навсегда осталась бы воровкой. Вы говорили бы потом: «Когда у нас работала эта воровка Мила…» Ужасно… Мне было очень трудно. Но я терпела. Я не знала, как быть. Я догадывалась, что это Марина. Но не могла доказать. Хотела поговорить… вот с Женей. Но она смотрела на меня всегда так неприветливо. Никто из вас не общался со мной. Мне казалось, что вы все меня не любите. Не знаю почему, но это было так.

Два месяца я пролежала в больнице… Меня ударили по голове… Впрочем, я совсем не собираюсь рассказывать о себе…

Не знаю, как другие, а я, слушая Милу, чувствовала себя все больше и больше виноватой. Я подозревала ее действительно. А почему? Потому что у нее волосы были острижены под машинку? Потому что у нее длинный нос? (Кстати, теперь, когда отросли волосы, он стал короче.) Потому что пропажи начались с ее прихода к нам? Да что говорить — плохо я разбираюсь в людях.

Вот Марина — ведь она мне нравилась. А как быстро она стала мне чужой. Даже как-то слишком быстро и слишком легко. Настоящего огорчения я не испытывала. Почему?! Не было и настоящего возмущения.

Оно начало расти здесь, сейчас, когда я поняла, что Марина не только воровала, но и подстраивала все так, чтобы подозревали Милу. Подумать только — она «работала» над этим, строила стратегические планы…

Возмущение мое дошло до высшей точки. Это уже была злость, бешеная злость. Как только Мила замолчала, я вскочила и, ничего не говоря, пошла к Марине. Не знаю, что увидела она на моем лице. Я еще ничего не сделала, не знаю даже, что я хотела сделать. Марина вдруг пронзительно завизжала. Валя бросился ко мне и схватил за руки…

В этот момент дверь открылась, и вошел милиционер. Я не сразу поняла, что это Семенов в форме.

— Проводите общее собрание? — спросил Семенов с легкой насмешкой в голосе. — Разрешите?

Он сел и тотчас вскочил. Рыжие глаза его засияли, стали золотыми, и, протягивая руки, он пошел к Миле.

— Товарищ… Товарищ Люда! Рад вас видеть живой-здоровой. Как вы сейчас?

— Спасибо. Все в порядке. Видите — починили.

— На суде вас не было.

— Тогда я еще не вставала.

— Вы в курсе? Одному пять, другому три.

— Спасибо, я знаю. Мне все сообщили.

Мы слушали этот странный диалог с раскрытыми ртами. Семенов заметил наше удивление.

— Вы даже не знаете, товарищи, какая девушка находится среди вас… — начал Семенов.

— Я очень прошу вас, не надо ничего про меня… — прервала его Мила.

— Хорошо, я не буду рассказывать. Я просто хотел сказать, что вы очень храбрая девушка!

Мила поднялась, будто хотела уйти, но тут же села.

— Все, все… — успокоил Семенов Милу. — Продолжайте, не буду вам мешать, буду слушать.

И он пододвинул свой стул.

Но у нас все было сказано, говорить дальше на тему, что воровать, лгать, клеветать — грех, было уж ни к чему. Я потянула Семенова за рукав и спросила тихо:

— Мы уже знаем кто, что нам теперь делать?

— А свидетели есть — два человека? — громко спросил Семенов. — Только один? Я же вам говорил — надо двоих.

Все напряженно молчали. Марина сидела в картинной позе, опираясь лбом на кончики пальцев. Лицо ее выражало обиду и презрение.

Итоги подвела на правах старшей Софья Васильевна.

— Надеюсь, вы понимаете, — она обращалась к Марине, — что работать с вами нам будет неприятно?

— Так же, как и мне с вами, — отрезала та.

Разговор был окончен. Давно кончился и рабочий день. Мы с Валей и Валюшей вышли первыми. Софья Васильевна еще говорила с Милой и Семеновым. Марина шумно швыряла в корзинку бумаги из ящиков своего стола.

Мы шли и молчали. Что-то мешало мне, томило, тянуло назад.

— Что же случилось с Милой… За что ее и кто? — спросил Валя.

Я уже знала все из полуминутного разговора с Семеновым. Ночью Мила бросилась на помощь женщине, у которой двое парней рвали из рук сумку. Хозяйка сумки кричала, а Мила вцепилась в одного из жуликов. Их успели задержать. По словам Семенова, «крайняя смелость ее поступков и полная неосторожность привели к удару тяжелым предметом». Кажется, Семенов и вел это дело.

Вот все, что я узнала и могла повторить. Я говорила и чувствовала, что не говорить мне надо, а что-то сделать.

— Интересно, что будет с Мариной? — спросила Валюша и посмотрела на меня.

— Ничуть не интересно. Ничего интересного с ней не может быть.

— Поступит на новую работу. Начнет все сначала, — предположил Валя.

— Купит новый шиньон, — добавила я. — Сменит поклонников.

Мы опять замолчали. То, что томило меня, определилось. Как же я могла уйти, ничего не сказав Миле?

— Прощайте, я иду обратно.

— В институт? — удивилась Валюша. — Зачем?

— Я хочу сказать Миле… Я должна извиниться перед ней.

— Ты думаешь, ей это нужно? — спросил Валя.

— Ей, может, и нет, а мне — очень.

И я побежала назад: если успею, захвачу ее, а нет — догоню на пути домой.

ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ ЖИЗЕЛЬ

— Взял бы ты нам билеты в театр, Гера, — сказала Клавдия Ивановна мужу, наливая ему кофе в большую чашку.

Герасим Иванович промычал что-то в ответ, не отрываясь от газеты, нащупал бутерброд, приготовленный женой, откусил не глядя и отхлебнул кофе.

— Учительница литературы сказала Славочке, что надо непременно ходить в театры, говорит, она отстает в эстетическом развитии. А мы в театры никогда не ходим…

Герасим Иванович отложил газету и посмотрел на жену. Клавдия Ивановна стояла возле стола в белом крахмальном фартуке и легкой косынке поверх бигуди, обеспечивая, как всегда, бесперебойный ход его утреннего завтрака. Раз дело шло о дочери, единственном их ребенке, Герасим Иванович готов был слушать внимательно.

— В эстетическом отстает, говоришь?

— Она это говорит, учительница. То есть Слава говорит, что она так сказала. Они там обсуждали что-то, какой-то спектакль, а Слава не знала. Все видели, а Слава нет. Ей стыдно было, говорит, сидела вся красная…

— Ах вот как? Что же вы раньше молчали? Давай закажу билеты, скажи куда.

— Славочка хочет на какой-то балет в Большой, а я забыла название. Женское какое-то название, по женскому имени…

— «Золушка», что ли?

— Да нет, настоящее имя. Вот забыла — склероз! Ну, попроси Тасю позвонить в театр, не десять же там балетов идет, попроси узнать…

Тася — завкультсектором месткома в учреждении Герасима Ивановича, быстрая и расторопная. Клавдия Ивановна верила: Тася все может.

— …Хорошо бы на субботу, ты закажи три билета, пойдем все вместе.

— Нет уж, я до балетов не охотник. — Герасим Иванович, конечно, знал, что наш балет первый в мире, и относился к нему с уважением. Но по душе ему был больше хоккей. А в субботу как раз по телевидению хоккей. Отправить своих и остаться в субботний вечер одному — весьма ценная идея. Он представил, как достанет из холодильника бутылочку пильзенского, сядет у телевизора, будет смотреть хоккей и потихоньку потягивать пивко из горлышка. Герасим Иванович даже причмокнул от удовольствия.

— Ладно уж, расстараюсь — достану билеты. Плесни-ка еще кофейку.

Он будет спокойно смотреть хоккей, потихоньку пить пиво, и никто не станет зудеть над ухом: хватит, мол, не пей, тебе вредно, да на второй программе телеспектакль, да на четвертой — кинофильм… Блаженство!

— Нельзя тебе столько кофе, тебе вредно. Ты же знаешь, доктор не разрешает.

Он вздохнул и поднялся.

— А как у Славки с отметками?

— Как всегда, стойкая четверка по всем предметам, — с гордостью ответила мать.

Шестнадцатилетняя дочь Костиковых была поздним ребенком. Конечно, балованным, но в меру, без глупостей. Клавдия Ивановна, посвятившая себя целиком семье и дому, сама занималась ее воспитанием. Она строго следила за успеваемостью, своевременно организовывала помощь по трудным предметам, заглядывала в принесенные из библиотеки книги, вслушивалась в телефонные разговоры дочери — в последний год особенно внимательно.

Проводив мужа, Клавдия Ивановна вернулась на кухню. Она любила этот утренний час, когда, накормив и отправив своих, могла спокойно выпить кофе, как ей нравилось. А ей нравился крепкий кофе, крепкий и очень сладкий, что Герасиму Ивановичу было вредно. Она достала из холодильника сливки и ветчину, а из буфета яблочный пирог с корицей.

— Вот позавтракаю, а потом за дела, — сказала она вслух (когда она оставалась одна, она часто говорила вслух, так ей было веселее).

Клавдия Ивановна отдернула цветастую занавеску и выключила свет. Бледное декабрьское утро заглянуло в окно и равнодушно отразилось в кафельных стенах и белых дверцах холодильника и шкафов. Не хватало солнца, чтобы засверкало, засияло и заблестело это царство чистоты и порядка, которым так гордилась хозяйка.

Предстоящий поход в театр вдохновлял Клавдию Ивановну. Наводя порядок в кухне, она уже подробно обдумывала свой туалет, мысленно подбирая из нескудного арсенала все, начиная от грации и кончая шляпой, что помогло бы ей выглядеть молодой и свежей матерью почти взрослой дочери.

Покончив с кухней, Клавдия Ивановна вооружилась мягкой шерстяной тряпочкой и перешла в комнаты. Каждое утро она протирала всю мебель.

Мягко, любовно прикасалась Клавдия Ивановна к полированному дереву. Это давало ей ощущение полноты бытия, слитности с окружающим дорогим для нее миром. Но вдруг ее охватила тревога: «Боже мой, ведь Славин зеленый костюмчик отдан в чистку!» А выходные туфли — замшевые с золотыми пряжками — нельзя надеть ни к голубому, ни к синему платьям. Потому что туфли — зеленые. В чем же девочка пойдет в театр? Белые не по сезону, а идти в черных повседневных или коричневых полуботинках просто немыслимо.

Срочно надо купить Славе приличные туфли, которые бы шли ко всему. Сейчас в моде цветные лакировки с перламутровым отливом. Но нарядные туфли чаще бывают на высоком каблуке. А высокий Слава не носит. И вообще туфли нельзя покупать заочно, а может ли Слава в эти дни ездить с ней по магазинам? Это плохо для занятий. Клавдия Ивановна совсем разволновалась, ее даже в жар бросило. Она приоткрыла окно и на минуту присела.

Отдыхая, она смотрела на бронзовые канделябры и часы с женской фигурой на письменном столе. Часы когда-то смущали Клавдию Ивановну: у склонившейся над циферблатом женщины одна грудь почему-то была обнажена. Но Герасим Иванович отнесся к этому совершенно спокойно, и вскоре Клавдия Ивановна тоже перестала обращать внимание на досадную деталь. Часы и канделябры были подарками к пятидесятилетию Герасима Ивановича от сотрудников. Клавдия Ивановна узнала, что это настоящий антиквариат. Было приятно, что в доме есть такие ценные вещи.

Вкус у Клавдии Ивановны был вовсе не плох. Это был правильный вкус. Он воспитывался соответствующей литературой. В шкафу на ее полке рядом с «Домоводством» и «Тысячью вкусных блюд» стояли две книги, изданные в Польше на русском языке: «Хороший вкус» и «Искусство одеваться».

Покончив с уборкой, Клавдия Ивановна вымыла руки, протерла лицо розовой водой, оделась и отправилась подышать свежим воздухом, а заодно наведаться в магазин «Весна» посмотреть туфли. Это близко — на Ленинградском проспекте. В Славином размере, как она и боялась, был только высокий каблук. Клавдия Ивановна решила съездить в обувной на улицу Горького и, кстати, зайти в кулинарию напротив глазной больницы.

Но и на улице Горького тоже не было подходящих туфель.

«Просто ненормально, что в Москве столько народу», — сердито думала Клавдия Ивановна, стоя на троллейбусной остановке с капроновой сумкой, нагруженной свертками. Она беспокоилась, что может опоздать к Славиному возвращению из школы. Троллейбусы полны, пролетающие мимо такси заняты.

«Откуда только берутся все эти люди, что они толкутся, снуют взад-вперед? И это в середине рабочего дня!» Клавдию Ивановну раздражала всякая неорганизованность. Сама она была организованная и неорганизованных презирала.

И все же она немного опоздала. Слава была дома.

— Мама, где же ты пропадаешь? — недовольно протянула она. — Я есть хочу… Да, тебе звонили от папы, по-моему, Тася, и передали, что билеты в Большой будут на субботу.

— А на что, не сказали на что?

— Нет, не сказали. А разве ты заказала просто на что-нибудь? Я же просила тебя на «Кармен-сюиту»…

— Ах, Славочка! — всплеснула руками Клавдия Ивановна. — Ты представляешь, я никак не могла вспомнить название… Вот крутится и крутится, знаю, что женское имя… Я сейчас позвоню, скажу Тасе. Подожди, только поставлю греть обед.

И она защелкала дверцами шкафов и холодильника.

Тася сообщила, что билеты заказаны на «Жизель», отказаться, конечно, можно, но заменить на «Кармен-сюиту» на этой неделе не удастся.

— Славусенька, пойдем в субботу, я тебя прошу! Я уже настроилась на театр. А потом достанем на эту самую сюит-Кармен, почему она, кстати, не просто Кармен? — Клавдия Ивановна произнесла все это громким шепотом, прикрыв трубку ладонью и сказав предварительно Тасе: «Одну минуточку». А потому уже громко:

— Спасибо, Тасенька! Ничего, ничего, пойдем. Значит, вы получите билеты сами? Пожалуйста. Да, да. Передайте Герасиму Ивановичу. Большое вам спасибо!

Немножко покапризничав, Слава согласилась. Вообще-то ей хотелось в театр, но девчонки восхищались «Кармен», а про «Жизелъ» ничего не говорили. Еще ей нравилась идея срочной покупки лакированных туфель. Это была «ценная идея», как любил говорить отец.

До минувшего лета Слава мало интересовалась своей внешностью. Она Даже как-то подчеркнуто пренебрегала материнскими советами: «Протирай лоб лосьоном, а то будут прыщи»; «Намажь нос кремом, некрасиво, когда нос лупится». На все это Слава отвечала молчанием, а иногда, передернув плечами, бросала: «Ах, мама, отстань!» Но за лето в Славе произошла перемена: смягчилась ее угловатость, чище и нежнее стало лицо, губы чуть пополнели, в глазах появился блеск. Теперь Славу стало занимать, как она выглядит. Оценивала она себя сурово: некрасивая, длинная, сутулая. Что еще можно сказать? Да, еще она бесцветна. Все светлое — волосы, лицо, глаза.

А знакомые говорили матери: «Как ваша Славочка похорошела!» Клавдии Ивановне было приятно, но она возражала: «Худенькая, горбится, волосы прямые». Сама она и в молодости была как колобок.

Клавдия Ивановна моталась по магазинам, Слава ждала ее вызова, она соглашалась только приехать померить туфли, а тратить время на их поиски не хотела: занятия.

На третий день Клавдия Ивановна позвонила приятельнице посоветоваться, куда бы еще съездить. Поболтали о театре. Приятельница утешила: на «Карменситу» дочь вести незачем. Ничего нет в ней такого положительного для девушки. Сама она не была, но ее знакомая ходила с мужем и сказала, что даже и с мужем временами ей было неприлично смотреть на сцену.

Клавдия Ивановна обрадовалась: значит, хорошо, что она позабыла название (кстати, почему это приятельница говорит «Карменсита»? Не поймешь, как же правильно в конце концов?).

На следующий день туфли были куплены, и очень красивые, итальянские, цвета темной бронзы. Колодка удобная, но каблук высоковат. Клавдию Ивановну это смущало, но Славе туфли очень понравились, она упросила их купить.

Наступил субботний вечер.

В синем, цвета васильков, платье, осторожно ступая по белым мраморным ступеням, Слава вместе с матерью поднималась в ложу бенуара — у них были первые места.

Погас свет, оркестр сыграл увертюру — балет начался.

Поначалу Славе было скучно. Года два назад она смотрела здесь «Лебединое озеро». А сейчас не было ни великолепных декораций, ни волшебств, ни драгоценной россыпи музыки и танцев. Но постепенно до Славы дошла нежная мелодия простой девушки, молоденькой Жизели, полюбившей в первый раз.

У Жизели были тонкие руки, и вся она была тоненькая, доверчивая, легкая и беззащитная. Славе она нравилась. А к принцу с толстыми икрами, прыгающему вокруг, Слава отнеслась иронически. Сначала музыка и танец не казались Славе одним целым, но в какое-то мгновение они слились, и музыка вдруг стала зримой, еще больше проникала внутрь, трогала и волновала. Слава забыла обо всем, смотрела и слушала. Когда Жизель упала мертвая, Слава сказала себе: «На самом деле так не бывает». Ей надо было утешиться: слезы выступили на глазах, она боялась заплакать.

А лампы в зале уже наливались светом.

Клавдия Ивановна едва уговорила дочь выйти из ложи, пройтись по фойе. О буфете она и слушать не хотела, даже уши закрыла ладонями.

Клавдия Ивановна не стала говорить с дочерью о балете. Сама она была недовольна. «Балет про любовь. Выбрали подходящее для девочки! В этом возрасте их надо отвлекать как можно подальше от всего этого», — думала она. Ее успокаивало, что балет коротенький и, поскольку Жизель уже умерла, во втором действии ничего такого не может быть. Клавдия Ивановна сильно скучала и с удовольствием думала, что скоро они пойдут домой и, пожалуй, еще застанут детектив про капитана Сову.

Во время второго действия Клавдия Ивановна больше смотрела на дочь, чем на сцену. Славе мешал взгляд матери, подняв руку, она приложила пальцы к виску, чтобы закрыть от нее лицо.

То, что происходило на сцене, захватило ее. Ей было жаль Жизель, но теперь она уже начинала жалеть и принца, которому только что говорила злорадно: «Так тебе и надо».

Постепенно происходящее на сцене освобождалось от сюжета. Танцевальный дуэт был прекрасен. Печальный юноша искал Жизель, хотел прикоснуться к ней, а она удалялась, ускользала, и вновь он с мольбой протягивал к ней руки. Но вот они соединились, и Слава поняла, что это означает прощение. Славу волновало ощущение тайны, чуть приоткрывшейся и все же неуловимой и недоступной. Хотелось, чтобы лунная ночь на сцене длилась еще долго и долго танцевала Жизель, как бы сотканная из лунного света, из белого предутреннего тумана. Но наступило утро…

Спектакль окончился, все поднялись, захлопали, заспешили одеваться. Клавдия Ивановна стала торопить Славу, которая, по ее мнению, была какая-то сонная. Они медленно двигались в поредевшей толпе к лестнице и вдруг оказались перед большим зеркалом. Слава увидела длинную девочку, вытянувшую вперед шею и осторожно ступавшую на высоких каблуках. Прямые светлые пряди, выбившиеся из пучка, схваченного лентой на затылке, висели вдоль разгоревшихся щек. Она не сразу узнала себя.

— Как ты растрепалась, Славочка! — сказала Клавдия Ивановна.

Слава посмотрела на мать в зеркало. И эта полная немолодая женщина с озабоченным лицом в первое мгновение тоже показалась Славе незнакомой.

Тут она ступила на лестницу и сразу же поскользнулась на мраморной ступеньке. Нога сорвалась, Слава ахнула падая. «Слава!» — отчаянно крикнула Клавдия Ивановна, но Славу уже подхватил молодой военный. Он крепко держал ее за локти и как будто не решался отпустить. Девушка зажмурилась от смущения.

— Так можно и упасть, — сказал он ласково.

Тут только Слава взглянула и встретила веселые карие глаза. В глазах дрожал смех, но лицо было доброе, участливое.

— Спасибо, ах, большое вам спасибо! — услышала Слава голос матери. — Славочка, как же ты так неосторожно? Не подвернула ли ты ногу?

Слава прошептала: «Спасибо!» — и решилась шагнуть еще на одну ступеньку.

— Разрешите, я помогу вам, — сказал военный и крепко взял Славу под руку.

— Ах, не беспокойтесь, пожалуйста, — жеманно протянула Клавдия Ивановна.

Но он проводил их до гардероба, получил их вещи, помог одеться.

— Всего доброго, — сказал он, улыбаясь, — больше не падайте! — Он повернулся и подошел к молодой женщине с приветливым лицом, терпеливо поджидавшей его в стороне.

— Какой милый, какой любезный, какой вежливый молодой человек! — восхищалась Клавдия Ивановна. — У тебя не болит нога, Славочка? Видишь, я права: каблук для тебя слишком высок, не надо было брать эти туфли.

Слава шла молча. Новые туфли лежали в шелковой сумочке, в сапогах она шагала уверенно и спокойно. Ей совсем не хотелось говорить о своей ноге, о туфлях… И вообще говорить.

Герасим Иванович приветствовал жену и дочь излишне суетливо. Они пришли раньше, чем он ожидал, и его смущало наличие пустой пивной бутылки возле телевизора. Впрочем, он догадался добровольно уйти с хоккейного поля и переключиться на капитана Сову. Вероятно, он не смог бы погасить бдительность Клавдии Ивановны этим маневром, но ее отвлекала тревога. Дочь почему-то отказалась ужинать и ушла в свою комнату. Клавдия Ивановна забеспокоилась: не скрывает ли от нее Слава, что нога болит, — надо бы сделать примочку.

А Слава тем временем уже сняла синее платье и собиралась надеть халатик. В короткой рубашке с голубыми узорами стояла она перед туалетным столиком, смотрела на свое отражение — острые плечи и тонкую шею. Потом она подняла руки и попыталась сделать ими несколько волнистых движений. Но локти и кисти двигались, как на шарнирах. Слава взмахнула левой рукой, а правую ногу попробовала вытянуть назад, но тут же потеряла равновесие. «Ты урод», — сказала Слава в зеркало, закрыв глаза.

Она пошла в ванную, потом пожелала родителям спокойной ночи, убедила мать, что нога совершенно в порядке, и, погасив свет, легла.

Она лежала на спине, вытянув руки поверх одеяла, и сосредоточенно смотрела в потолок, на котором зыбились отсветы уличных фонарей. Томительная грусть росла в ней и захватывала ее. Кто-то из девчонок говорил: если пристально смотреть на светлую плоскость, можно вызвать желаемое изображение.

Но из колебаний света ничего не возникало. Глаза устали, и Слава опустила веки. Она лежала, обхватив ладонями локти. Когда она засыпала, тоска, не отпускавшая ее, вылилась словами: «Я хотела бы полюбить так сильно, чтобы умереть от любви». И она заснула, сжав мокрые ресницы.

Утром Слава не сразу вспомнила эти слова, но потом вспомнила и записала на промокашке, вынутой из чистой тетради, сложила ее и сунула под книги.

В понедельник утром, наливая кофе Герасиму Ивановичу в большую чашку, Клавдия Ивановна сказала:

— Посмотри, Гера, это я нашла сегодня утром у Славочки на столе. — И она протянула мужу промокашку.

— Ну и что? — сказал он спокойно, прочитав написанное. — Она же не пишет это в письме какому-нибудь мальчишке, а просто записала для памяти. Наверно, цитата из художественной литературы. Что-нибудь к сочинению.

— Нет, нет, нет!.. — Клавдия Ивановна тряхнула головой так, что бигуди зазвенели. — Это на нее подействовал театр. Я же видела, как на нее действовало. Совсем это неподходящий балет для такого возраста. Ты знаешь, эта Жизель… Она довольно отрицательная. Конечно, там на сцене ничего такого, это ведь не драма. Но все же можно понять, что он ее… что у них… было. Что он ее соблазнил… — наконец она нашла подходящее слово, — …и бросил. Вот оттого она, наверное, и умерла, что была уже беременная. В балете это, конечно, не покажут, но догадаться можно. Надо поосторожней выбирать для девочки.

— Откуда же я знал? — пробурчал Герасим Иванович. — Тася сказала, что это из жизни французской крестьянки… Балет — это всегда сказка, всякие там фантазии: принцы, цветы, дворцы, гуси-лебеди, одним словом, всяческая карусель… — Он покрутил пальцами в воздухе. — Плесни-ка мне еще кофейку полчашечки.

У НИКИТСКИХ И НА ПЛЮЩИХЕ

В январские крепкие морозы двадцать третьего года Таля переехала к отцу. От него до первой опытной школы МОНО, где она училась, было семь минут, а из дому почти сорок. У отца просторная светлая комната в три окна на три части света. Через восточное видна Спиридоньевка до поворота к Никитским. Большое цельное стекло такое прозрачное, будто его нет совсем.

В это окно они провожали и встречали друг друга. Кто провожал — стоял у окна; кого провожали — оглядывался и махал рукой. А тот, кого встречали, видел, что его ждут, и еще издали начинал улыбаться. Таля любила это окно.

В комнате было много книг — они стояли на полках, лежали на письменном столе, на стульях и даже на полу. Около стола висела фотография в деревянной рамке. На ней большая группа. Это госпиталь, в котором работали когда-то, очень давно, отец и мать. Вот они совсем молодые: он — высокий, без бороды, в военном мундире и фуражке с кокардой — военный врач, а она на другом конце группы — тоненькая, в длинном платье, белом переднике и сестринской косынке, крепко охватывающей круглое миловидное лицо с прямыми бровями.

Тале у отца нравилось. Жилось ей весело, беззаботно, празднично, как будто все еще продолжались каникулы. Утром они пили вместе ароматный кофе, отец варил его тут же на плитке. Она собиралась в школу, он — на работу. Таля уходила раньше. Отец еще был в ситцевом фартуке, который надевал для уборки. Она смеялась над ним, а он дурашливо махал посудным полотенцем, изображал прислугу и называл Талю «матушка-барыня». Прощаясь, отец давал ей горстку серебряных монет — сколько вынется из кармана. Если вынималось больше, говорил: «Богатый день», если меньше: «Бедный день». Но денег всегда хватало, чтобы по дороге из школы поесть в молочной у Никитских, в доме, где на стене сохранились темные следы снятых букв «Чичкинъ» и «Бландовъ».

Таля приходила домой, читала, лежа на диване, или перебирала пачку старых журналов, смотрела картинки. Потом делала уроки.

Отец возвращался с работы к вечеру. Она поджидала его, поглядывала в окно. Наконец его высокая фигура появлялась из-за поворота. Шел он не спеша, немного сутулясь, наклонив голову. Еще издали он поднимал руку, и она махала в ответ книжкой или тетрадкой.

Он приносил в комнату запах снега, хорошего табака, йодоформа.

Тале отец нравился. Он был красивый, с мягкой каштановой бородкой, высоким лбом, ясными карими глазами.

Он знал все на свете — как называются звезды, видные вечером в большое окно, про жизнь богов на Олимпе, про Микеланджело и Рафаэля, про Галилея и Коперника, про всемирный потоп и Ноев ковчег, и куда улетают на зиму ласточки и журавли. А о каждой стране мог рассказывать так, будто жил там много лет и все видел сам.

Вечером они читали — каждый свое или что-нибудь вместе, вслух. Отец знал на память много стихов. Он читал ей Гейне на немецком, мягко грассируя, почти не выговаривая «р», Бальмонта или Блока.

Отец хорошо рисовал. Когда он рассказывал Тале о чем-нибудь, он делал быстрые маленькие рисунки. Таля слушала его, стоя на коленях на стуле, опираясь подбородком на сложенные руки и внимательно следя за карандашом. Она любила отгадывать с первых штрихов, что появится на бумаге.

Еще была у них такая игра: нарисовать верно по памяти любое животное или птицу. Таля выбирала. Они садились на разных концах стола. Таля рисовала медленно, неуверенно, часто останавливалась и, вытянув шею, пыталась заглянуть к отцу в блокнот. У нее получался тяжелый пряничный конь, «першерон», как говорил отец, с вывернутыми ногами, в которых все суставы сгибались наоборот. А отец рисовал легких быстрых коней — бегущих, скачущих, стремительных. Талины рисунки смешили их обоих.

Потом они пили чай, заваренный по особому способу, — горячий, душистый, с вкусными бутербродами, мягкими сдобными булками. Если у Тали не ладилось с уроками по физике или математике, отец охотно помогал и объяснял просто и ясно, используя для наглядности все, что оказывалось под рукой: термометр, угольник или маленькие медные весы с крохотными гирьками — давнишняя принадлежность врачебной профессии.

А потом сдвигали два низких кресла, Таля стелила себе постель и ложилась спать, укрывшись клетчатым пледом, от которого тоже пахло табаком и лекарством. Отец гасил верхний свет, оставалась гореть только старинная лампа с металлическим резервуаром и абажуром-козырьком. Отец говорил, что при такой лампе писал свои сказки Андерсен. Отец сидел под светом старой лампы, в ночной тишине слышался скрип пера и шелест страниц.

Из своего угла Таля смотрела на отца, на его лысеющую голову, на длинные тонкие пальцы, которыми он ворошил бородку, и думала: как ей хорошо с ним и как жаль, что они не живут все вместе.

«Завтра я спрошу его непременно, — думала Таля, засыпая, — почему он ушел от нас?»

Но проходил еще день, а она все не спрашивала.

В субботний вечер отец приготовил ей сюрприз. Когда они сели за вечерний чай, она обнаружила на своей тарелке под салфеткой часы. Это были мужские ручные часы с надписью «Мозер» на красивом плоском циферблате, окруженном четкими цифрами, с тоненькой быстрой секундной стрелкой. Таля от радости завизжала, затрясла каштановыми кудрями, захлопала в ладоши, но этого было мало, и, вскочив на диван, она перекувырнулась, прижав голову к острым коленкам и высоко взбрыкнув ногами. Отец засмеялся, крикнул «браво», а потом привлек ее к себе — худую, длинноногую, как все девчонки в тринадцать лет, и такую же кареглазую, как он.

— Ну, верблюжонок, значит я тебе угодил? — И он помог надеть часы ей на руку, для чего потребовалось провертеть в ремешке еще одну дырочку. При этом он говорил, как нелегко сейчас достать хорошие часы, а маленькие часики и вовсе невозможно.

А еще через день этой веселой, беспечной жизни пришел неожиданный конец. Таля вернулась из школы, повалялась на диване, потом встала делать уроки. Посреди письменного стола она увидела надорванный сиреневый конверт с именем отца, а рядом сложенный вчетверо листок такой же сиреневой бумаги. Она взяла его неприязненно, листок развернулся, как будто нехотя, и Таля прочла: «Я влюблена в тебя, как девчонка». Она продолжала читать, хотя поняла сразу, что это  с т ы д н о е  письмо. Щеки и уши у нее горели. Письмо кончалось множеством поцелуев и подписью «Рита». Потом Таля стала читать письмо сначала и читала опять и опять, как будто хотела продлить ощущение боли, им вызванной. Особенно обижали ее слова: «Жду не дождусь, когда ты опять будешь один». Но еще нестерпимее была фраза, в которую Таля долго вчитывалась, чтобы понять ее тайный смысл: «Когда же наконец зажжется волшебная лампа на нашем окне?»

Вдруг Таля почувствовала ужасную усталость. Она легла на диван, подтянув колени к подбородку, и закрыла глаза. Полежав так немного, Таля вскочила, оторвала чистую страницу от письма и вывела на ней четко карандашом:

«Я ухожу домой. Возьми свои часы. Они мне не нужны.

Таля».

Она стала снимать часы и заторопилась — наступало время прихода отца. Таля дергала ремешок, но он не расстегивался. Вдруг она услыхала, как хлопнула входная дверь. Это он! Таля простояла несколько секунд в каком-то оцепенении, потом сунула письмо под бювар, скомкала в кулаке записку и бросилась на диван, зажмурив глаза, стараясь зарыться, закопаться как можно глубже в подушки.

Отец прошелся по комнате и остановился над ней.

— Ты что, верблюжонок, спишь? — спросил он.

Таля молчала. Отец отошел, потом вернулся, присел возле и тронул рукой ее лоб. Таля вся сжалась — она чувствовала, как щекочут в носу слезы, боялась заплакать.

— У тебя что-нибудь болит? — встревоженно спросил отец.

— Да, живот, — жалобно простонала она, уже веря в эту боль.

Отец забеспокоился, стал расспрашивать, что она ела, просил показать, где именно болит, высунуть язык, повернуться, раздеться — он хотел ее осмотреть.

— Я ведь врач, верблюжонок, пожалуйста, не брыкайся.

— Оставь меня, оставь! — крикнула Таля и совсем как маленькая захныкала: — Я хочу к маме, хочу домой.

Отец понял ее состояние по-своему. Может, и правда девочке сейчас лучше быть с матерью?

— Ну что ж, поедем. Я тебя отвезу.

Она не хотела, чтобы он ее провожал, помогал собраться и одеться, отталкивала его руки, мотала головой — и все это молча, зло, насупившись.

Он повез ее домой на Плющиху на извозчике. Обычно она любила эту езду на санках, но сейчас сидела, как деревянная, повесив голову и уставившись в одну точку — дыру на суконном фартуке, прикрывавшем их ноги.

Мамы еще не было дома. В непроветренной комнате пахло пылью, на столе стояла невымытая посуда. Отец не решался уходить, спрашивал, чем может помочь, просил Талю лечь.

— Ничего мне не надо, я здорова, здорова, здорова! — крикнула девочка.

Извозчик еще стоял у ворот — с ним отец и вернулся домой. Только ложась спать, нашел он на диване комок сиреневой бумаги. С трудом развернув его, он прочел Талину записку и тогда все понял. Пошарив на столе, увидел под бюваром письмо. «Ах, как все глупо вышло», — думал он с досадой. Потом перечитал письмо, улыбаясь, хотел бросить его в корзину для бумаг, но передумал, открыл ящик письменного стола и положил к другим письмам.

Таля сидела на стуле и ждала, когда захлопнется дверь за отцом. Теперь дома ей снова хотелось заплакать. Чтобы удержаться, она подняла голову — пока слезы в глазах, не считается, что плачешь. Темный потолок в трещинах дрожал и переливался под ее взглядом. Слезы действительно проморгались, прошли.

«Почему у нас в доме так плохо?» — думала Таля.

Посреди комнаты все еще стояла железная печка — «буржуйка», пахнущая остывшей гарью, хотя батареи давно давали тепло. У двух стен под углом — железная некрашеная кровать и деревянный топчан под серыми байковыми одеялами. На квадратном столе, покрытом газетами, чашки, пустая сахарница, тарелка с засохшим хлебом. Окна без занавесок упираются в кирпичную глухую стену. Вместо шкафа — два ящика один на другом, покрытые какой-то полосатой тканью, рядом горка из корзины и двух чемоданов.

Таля поднялась, открыла форточку, вынесла в кухню посуду, потом сорвала со стола и скомкала газеты. Она схватила было веник, но передумала и принесла ведро с тряпкой.

Таля вспомнила старый разговор с мамой. «Почему мы не стелем скатерть каждый день?» — спросила как-то в праздники Таля. «Разве это так важно — скатерть? — ответила мама вопросом. — Не в этом счастье». Таля тогда особенно не вдумывалась в ее слова. «Мама так мало бывает дома, вот ей и все равно», — решила она. Сейчас она объяснила это по-иному. «Мама не любит наш дом, потому что в нем нет папы». Ей вспомнился какой-то другой дом, не этот, на Плющихе, и не тот, у Никитских, а третий, далекий дом раннего детства — солнечный и теплый.

Рано утром, когда Таля только начинает просыпаться, мама уходит на работу. Она фельдшерица на медпункте большого завода. Но, кроме работы, у нее еще куча всяких дел и нагрузок. То она на заседании ячейки, то на общем собрании, то ведет политзанятия, то в женотделе, то ее вызывают в райком, то она едет на субботник… Даже в выходной у нее дела — надо идти кого-то «обследовать», у кого дети не устроены, кто ждет очереди на жилплощадь, кому надо выдать пособие.

Таля знает о маминых делах, у них так принято — говорить, кто куда уходит и когда придет. А еще мама рассказывает о многом, что видит за день. «Ты представь себе, — говорит мама взволнованно, — открывает мне дверь вот такой мальчуган, на табуретку влезает, чтобы замок достать, а в комнате на полу сидит девчушка — совсем кроха, оказывается, он еще за ней смотрит, пока мать на работе, и кормит из соски. Оба мокрые, холодные — ужас!»

Мамины дела идут за ней следом. Нередко прибегают к ней женщины — молодые, пожилые, им нужен срочно мамин совет. Иногда мама просит Талю выйти почитать на кухню, иногда уводит туда свою гостью. Они говорят вполголоса, а потом, провожая посетительницу, мама скажет громко что-нибудь вроде: «Так ты уж не сдавайся, делай, как решила», или: «Вот узнаем все у юриста, тогда будем действовать», или же просто: «Не вешай нос, держись!» Таля не расспрашивает, она знает — чужих дел мама не рассказывает. И так Тале ясно — мама нужна очень многим людям и отдает им все свое время. Редкий день приходит она домой раньше девяти-десяти вечера, а тут еще надо что-то постирать, зашить, сварить. «Вот тебе и скатерть!» — размышляла Таля, протирая пол мокрой тряпкой.

Но все же, когда была вымыта посуда и даже вычищен старый эмалированный чайник с забитым носиком, Таля открыла чемодан и достала голубую скатерть — единственную в их хозяйстве. Она застелила стол, поставила на него чашки, вымытую до блеска сахарницу, полный кипятку чайник.

В кухонном столе она взяла горстку вермишели и сварила ее с солью. Масла нигде не было. Зато нашлась нераспечатанная пачка чаю. Съев половину невкусного варева, Таля выпила свежезаваренного чаю вприкуску. Было уже больше десяти вечера. Таля вырвала листок из тетрадки, написала:

«Маманюшечка, где ты пропадаешь? Я без тебя соскучилась, но больше ждать не могу — засыпаю. Не уходи завтра без меня, разбуди пораньше. Целую тебя 100 раз.

Твоя дочка Талка.

Ужин на столе».

Девочка заснула мгновенно и так крепко, что не слыхала, как через несколько минут стукнула дверь.

Мать сняла меховую папашку, сбросила на стул пальто, оглядела комнату и у порога стащила с ног бурки. В одних чулках дошла до стола, прочла записку, улыбнулась, подошла к дочери и поглядела на нее. Вернувшись к столу, попробовала остывшую вермишель, прошептала: «Черт знает, что за гадость» — и тихонько засмеялась. Она тоже очень соскучилась, но до этого вечера даже не представляла как.

Потом она вытащила шпильки из туго свернутых на затылке светлых волос, помотала головой, распуская их, стянула темно-синий свитер и черную суконную юбку. Глаза у нее закрывались от усталости. В полотняной рубашке с круглым вырезом, открывающим крепкую белую шею, сидела она на краю своего топчана и плела длинную косу. Потом подождала минуту, как будто собиралась с силами, чтобы дойти до выключателя, и погасила свет.

Утром Таля проснулась оттого, что мама кончиком своей косы пощекотала ей лицо. Девочка села на кровати, не открывая глаз, обхватила мать за плечи и вместе с ней упала обратно на подушку.

— Эй, Талка, не спи, — сказала мама, — уже поздно.

Таля сразу проснулась.

— Ну вот, я же просила разбудить пораньше! А что же ты еще с косой?

— А у меня сегодня выходной!

— Весь день выходной?! Мам, ну позволь мне не ходить в школу — я так без тебя соскучилась! — взмолилась Таля.

— Ишь, нашла важную причину пропускать занятия, — засмеялась мама, — вставай-ка, вставай. Придешь из школы, пообедаем вместе. И знаешь, давай сбегаем в киношку! Выходной так выходной, а?

Таля быстро собралась. У мамы завтрак был уже готов. На столе стояли хлеб, масло, сахар. Мама принесла чайник.

— Не ждала я тебя, Талка, честно говорю, заняла все у Александровны. Но сегодня все будет, и обед тебе будет. Только мне надо еще к докладу приготовиться: у меня завтра доклад важный.

Таля рассмеялась. Знала она мамины выходные дни! И обеды ее знала! Сварит суп густой-прегустой, ложка стоит, и скажет: «Это сразу первое и второе».

— Мам, а косы мыть? — Так они называли мытье маминых длинных волос. Мама давно бы остригла их, но Таля упросила ее оставить и теперь помогала.

— Ох, дочь, как надо косы мыть! Обязательно надо.

— Мне еще надо у тебя узнать кое-что.

— Например?

— Ну, например, почему мы так плохо живем?

— Плохо? Мы? Что именно ты называешь «плохо»?

— Ну грязно и… бедно.

Мама оглядела комнату.

— Может быть, у нас и грязновато. Но, дочь, мы с тобой сами виноваты — обе большие. Давай сделаем чистоту.

— Печку снимем, и потолок надо побелить.

— Печку давай, а потолок отложим до весны. Что ж, назначай субботник! Но вот «бедно»… с этим я не согласна! Тебе чего-нибудь не хватает? Скажи!

Спроси ее мама: «Что ты хочешь?» — и Таля назвала бы сразу множество предметов: вязаный берет с помпоном, как у Люды Чесноковой, шерстяные перчатки, серую плиссированную юбку, джемпер с галстуком… Но сказать, чего ей не хватает, было труднее. Ну вот, пожалуйста, — ей не хватает ботинок с коньками… Мама удивлена: ведь Таля ходит на каток в своих обычных ботинках и «снегурки» у нее есть. Зачем человеку две пары ботинок? Вот мама сказала, и действительно получается, что вторые ботинки — лишние.

— Мы еще поговорим с тобой о бедности, Талка. Сейчас я тебе скажу одно: у нас еще очень многие живут трудно — недоедают, не имеют самого необходимого. Мы должны устраивать нашу общую жизнь, чтобы всем было хорошо, понимаешь? А о себе мы, большевики, должны думать в последнюю очередь. Вот какое дело… Ну, беги!

Таля в пальто и ушанке, с книгами, перетянутыми ремешком, была уже в дверях, но вдруг вернулась.

— Мам, а почему мы не живем с папой? — спросила она.

— Опять двадцать пять! — воскликнула мама. — Мы уже говорили об этом, Наташа. — Строгая морщинка появилась у нее между пушистых бровей. — Он ушел от нас давно, тебе пяти лет не было.

— Это не ответ на вопрос, — нахмурилась Таля, — я серьезно хочу знать, и ты мне сегодня вечером скажешь, я уж не маленькая.

— Мы же в кино собирались, — каким-то детским голоском протянула мама, но лицо ее вдруг стало строгим, серые глаза потемнели. — Я не хочу об этом, понимаешь, совсем не хочу об этом говорить, — сказала она горячо. — И ты не говори со мной об этом, пока я сама не скажу, не захочу сама…

— Ну, хорошо, хорошо! — Таля прижалась к матери. — Не сердись, я не буду. Посмотри, мне папа часы подарил.

Мама взглянула мельком и продолжала так же взволнованно:

— Очень хорошо, очень хорошие часы. Он, отец твой, очень хороший человек. Слышишь, девочка? Ты мне веришь, что он хороший? — Мама повернула к себе Талино лицо, сильно сжав ее щеки ладонями. — Он прекрасный человек, и ты люби его, непременно люби!

Тале казалось, что мать сейчас заплачет. Это было необычно и страшно. Таля дернулась, пытаясь освободиться.

— Хорошо, мама, ну, хорошо, отпусти же меня, я опаздываю!

— Ну, беги, беги. — Мама подтолкнула ее к дверям и крикнула в коридор: — Осторожно с трамваем!

От Плющихи к Никитским ходил пятнадцатый номер. Таля сидела в полупустом прицепе, белом от инея. Трамвай шел медленно, скрипел и постанывал от мороза. Нахмурив брови, такие же прямые и пушистые, как у матери, Таля сосредоточенно терла ледяной пятачок, продышанный кем-то в окне. Но в окно она не смотрела.

Все за окном было ей хорошо знакомо. Все от самого дома до большой розовой церкви на Арбатской площади, где с железным скрежетом трамвай поворачивал на бульвары, до желтого дома с колоннами, где ей выходить.

Таля думала о матери, об отце… Они оба хорошие. Папа, конечно, тоже. Она любит их обоих, и папу тоже, несмотря на вчерашнее письмо… Но мама — как она говорила о нем сегодня… Мама любит его до сих пор, и как любит! Как же тогда… значит, мама несчастна?.. Но эти два слова невозможно было сочетать. Таля представила мать — ее быстрый, легкий шаг, порывистые движения, звонкий заразительный смех, глаза, меняющие цвет, — то сине-серые, то голубые, всегда блестящие. Несчастные не бывают такими! Но как он мог разлюбить ее? Что же случилось?

Сняв варежку, Таля скребет и скребет пальцем иней — кривая бороздка похожа на вопросительный знак. А в ледяной глазок уже виден желтый дом с белыми колоннами — ее остановка.

ГОЛУБЫЕ РУКАВИЦЫ

Мороз был крепкий — дверь в сени обнесло инеем. Кате сегодня идти в утреннюю смену. Зажгла коптилку, собиралась тихо, чтобы не разбудить Машу с Мишей. К алтайскому морозу Катя привыкнуть не могла. Пальто ее пробивает насквозь, хорошо, что есть валенки, пуховый платок. Пока дойдет до интерната через село, заиндевеет вся — прядь на лбу, брови, ресницы.

Повизгивает снег под ногами. Все заснежено, все в морозной дымке. Из-за леса поднимается красный шар солнца. Тишина. Нет здесь бомбежек, воздушных тревог, затемнения. Но и здесь правит жизнью война: истоплены изгороди, не хватает хлеба, нет мыла. В этой тишине, в праздничном сверкании снегов люди живут в постоянной тревоге, в страхе за родных, в напряженном ожидании. Ждут второго фронта, ждут сводок Информбюро, ждут писем.

Когда работаешь, ждать легче. Ты работаешь — значит, помогаешь тем, кто воюет. Будто становишься рядом, чтобы вместе пробиваться к победе.

Так думала Катя, шагая по снегу. Давно не получала она писем от мужа и, когда оставалась одна, спрашивала себя: жив ли он, не ранен ли? И, прислушиваясь к тому, что за тысячи километров, отвечала: он жив, он здоров, просто не смог написать.

Приходила в интернат в половине восьмого. Осматривала свое войско — двадцать парнишек, десять девчонок от десяти до двенадцати лет. Проверяла уши, руки, носы, как заправлены койки. Потом вела в столовую завтракать и отправляла в школу. Если мороз меньше тридцати. А если не меньше — учиться не пойдут и будет для нее чистая каторга, потому что, кроме уборки да дежурства в столовой, дел никаких нет.

Есть у них чистые постели, одежда, еды почти досыта. Но нет книг, бумаги, игр и занятий. Ученических тетрадей и то в обрез. Воспитательницы маялись. Заведующая Раиса Кузьминична успокаивала: «Ладно, чего там — были бы сыты и здоровы, мамам-папам отдадим, будут воспитывать».

Мамы-папы далеко, почти все на фронте. Они — военные врачи, фельдшера. А те, кто в тылу, — в госпиталях, на производстве медикаментов. Ребята скучают, каждый день выбегают навстречу почтальону. Но письма приходят редко.

Когда нет школы, уроков, ребята больше шалят. И озорство их становится все отчаянней. То пристегнули все пальто на вешалках одно к другому, то открыли форточки — заморозить воду в умывальниках. А позапрошлой ночью интернат проснулся от визга и воплей: в спальню к девочкам явился некто в белой хламиде, ростом под потолок, с короткими ручками, без головы. Он хрюкал и подвывал, а потом умчался, стуча ногами, как лошадь.

«Это все ваши, — говорила Кате заведующая. — Остальные малы». Катя и сама думала так. Но кто из них? Об этом, конечно, знают главные верховоды — Андрей Жарбиц, Жанна Маненкова. Катя говорила со всей группой, но они только отшучивались, видно, дорожили своей тайной деятельностью.

Раиса Кузьминична советовала: надо поговорить с каждым отдельно. Но Катя не могла склонять ребят к ябедничеству. Может, она просто не годилась в воспитательницы? Маленькая, худенькая, сама похожа на девочку. И слишком слаба, мягка. Да и не педагог она, а художник-модельер. Только моды сейчас никому не нужны.

Одно Катя знала — она ребят любит. И скрытную Жанну, и вспыльчивого Андрея, и Люсю с лисьей мордочкой, и Павлушу Букана, по прозвищу Паша — манная каша. Может, даже Пашу больше других, потому что всем всегда хочется над ним посмеяться.

Паша не соответствует строгим требованиям заведующей — пуговицы на рубашке застегнуты невпопад, шнурки оборваны, пальцы и щеки в чернилах, платок потерян, постель в буграх. Пашины карие глаза смотрят с тоской, будто говорят: «Вы видите — у меня не получается, я стараюсь, но не выходит». У Паши в малышовой группе братишка, четырехлетний Буканчик. У него тоже всегда потерян платок и грустные глаза.

Катя думала: если ей, взрослой, так тоскливо без дома, то как же им, детям? И была готова отдать им все свое время с утра и до ночи. Но дома ждали ее шестилетняя дочка и трехлетний сынишка, и, окончив смену, Катя торопилась к своим. Она оставляла их на хозяйку, добрую и суровую, как все здесь, женщину, тоже солдатскую жену. И все же беспокоилась.

Катя несла домой кастрюльку с супом, половину своего второго, кусок хлеба — добавление к картошке или каше, что стоит в горячей русской печи. Она торопилась, а все ж оглядывалась, не идет ли где Мотя-почтальонша с сумкой через плечо. Мотю и ждали и боялись. Она разносит письма, но и похоронки доставляет тоже она.

Сколько раз случалось это: выйдет из дома понурая Мотя, а следом вырвется страшный крик. И зайдется в плаче и причитаниях еще одна вдова или мать, и побегут на этот плач женщины из соседних домов. И вот закричат, заплачут все — та, на которую только что свалилось горе, и те, которые не успели выплакать свое.

Никого не встретив, Катя добежала домой. Сбросила варежки и пальцы в рот — отогревать. Марья Васильевна расстегивала на ней пальто и ворчала:

— Что ты, Катерина, руки морозишь? Варежки твои давно износились, их сжечь пора. Давай сошьем рукавицы, у меня и патронка есть, по какой кроить. И ватин — вон рукав старый валяется. А на верх твоя юбка сгодится красная.

Вечером выкроили, а с утра Катя была дома и сшила. Рукавицы получились большие, теплые. Катя, пока шла на работу, все продумала и сразу к заведующей: хочу с ребятами рукавицы шить для солдат. Все посылают подарки на фронт. Дайте нам хоть два шерстяных одеяла из старых, есть там темные. И Катя положила перед заведующей свои новые рукавицы. Та повертела их, оглядела и обещала дать одеяло, а может, и два — надо посмотреть.

Девочки обрадовались, сразу захлопотали: у кого-то есть нитки, у кого-то иголка. Мальчики отказывались — шить не умеют, учиться не хотят.

В этот вечер, как всегда, Катя собиралась рассказывать ребятам. Это заменяло чтение. Усаживались вокруг нее, просили:

— Расскажите из Гайдара… Нет, случай из жизни… Лучше про то, как война кончится… Давайте смешное — про двенадцать стульев…

Но Катя стала рассказывать про войну: как разведчики ходили за «языком», как боец вытащил из-под огня раненого командира, как связисты восстанавливали оборванную линию. И везде был холод, мороз, снег, снег, и у всех зябли руки, а в одном случае были отморожены пальцы.

Умница Жарбиц не выдержал:

— Ох, и хитрая вы, Кать-Михална. Вы нам нарочно рассказываете такое — чтобы рукавицы шить…

Тогда Катя сказала:

— Мы с вами в доме, в тепле, скоро вы ляжете спать под свои теплые пушистые одеяла. Подумайте о наших, кто сейчас на морозе, под открытым небом.

— Согласны, мы согласны, учите нас шить! — закричали мальчики.

Собрав, где можно, нитки-иголки, приступили к работе. Поначалу кололи пальцы, много пороли, перешивали. Потом стало ладиться.

Прослышав, что «интернатские шьют для фронта», женщины стали приносить кто катушку ниток, кто иголку, воска кусок, а кто и старый полушалок или вату.

Шили с каждым днем лучше. Все, кроме Паши. Так криво, так косо, так хило, как он, не шил никто. Ребята смеялись, а Паша горевал. Уже решено было — каждый кладет в сшитые рукавицы письмо от себя.

— Кать-Михална, раз он не шьет, то и письма писать не будет!

— Куда ж он свое письмо положит?

Паша сидел понурый, печальный. Катя придумала: пусть проглаживает сшитое. Глаженье, конечно, работа, но как же с письмом?

А тут все обсуждают, о чем писать, как обращаться — «дорогой воин» или «дорогой наш защитник»! Паша совсем захандрил. Тем более что давно не писал отцу. Отец сообщил, что меняется адрес, но номера полевой почты пока не прислал.

Наступил день, когда «комиссия» — Катя, Жанна, няня Фрося — принимала работу. Андрей смеялся над Жанной, зачем вышила на рукавицах бабочек? Жанна фыркала: «Какие бабочки? Это ж мои инициалы!» Люся вышила буквы: Л и П, чтобы различать левую от правой. Фрося уверяла, что различить эти буквы сможет только «сильно ученый человек».

Тут подошел Паша со свертком. Настоящим — в бумаге, перевязанным веревочкой. Просил не развязывать, не смотреть.

— Это мой подарок, — сказал он. — Я тоже имею право послать подарок! Вы не можете мне запретить…

Он очень волновался, и Катя не стала заглядывать в сверток. Она посмотрит потом. А пока успокаивала ребят, защищала Пашу от их натиска.

Все рукавицы были заперты в шкаф, а Пашин подарок Катя потихоньку унесла домой. Вечером, уложив своих детишек, Катя развернула сверток.

В нем оказались рукавицы. Катя смотрела на них, остолбенев от ужаса. Это были очень плохо сшитые большущие рукавицы. Голубые рукавицы, выкроенные из нового плюшевого одеяла. Этими одеялами так гордилась Раиса Кузьминична. Она «выбила» их из каких-то минздравовских фондов. Она любила говорить: «У меня дети спят под плюшевыми одеялами». Что теперь будет? Скрыть нельзя. Придется сказать.

Раз уж одеяло загублено, пусть рукавицы будут как надо. И Катя села перешивать кривое Пашино шитье. В одной рукавице лежала записка:

«Дорогой товарищ военврач! Может, вы когда пойдете на лыжах? У меня отец тоже военврач, только я не знаю, где он сейчас. До свидания. Павел Букан».

«Скучает, тяжело без писем», — Катя вздохнула.

На следующее утро Катя сидела напротив Раисы Кузьминичны. На столе лежали Пашины рукавицы. Катя не назвала Пашу, сказала: «Один из моих».

— Это ведь сделано из доброго чувства…

Заведующая ответила:

— Если ваши дети могут изрезать такое одеяло, значит, вы плохая воспитательница.

Катя молчала.

— За это можно и уволить…

Катя вздохнула.

— Уж стоимость одеяла из вашей зарплаты я вычту непременно!

Катя закрыла глаза — она согласна.

А в конце месяца радио принесло радостную весть о нашей победе под Сталинградом, и все мелочи жизни отступили, затихли.

Заведующая отвезла в райвоенкомат сшитые рукавицы и привезла материю, нитки, иголки — шить по-настоящему.

И научились. Паша тоже, но позже других. Катя хвалила ребят за аккуратную, прочную работу. А сама часто вспоминала голубые рукавицы. И как вспомнит — улыбнется, и вроде легче ей ждать, теплее как-то.

БОРИН ВЕЛОСИПЕД

Случай этот произошел с моим братом Борей, теперь Борисом Николаевичем, двадцать лет назад. Были трудные послевоенные годы. Отец наш, инвалид войны, часто болел. Я была маленькой. О нашей тогдашней жизни знаю по рассказам мамы, которая теперь живет со мной. Отец умер, не дождавшись своего первого внука. Мы с Борей учителя, работаем в школе нашего нового микрорайона. Теперь, когда у обоих свои дети и работаем мы с детьми, история, случившаяся когда-то с Борей, стала для меня по-новому интересной.

В первый день каникул Боря с Юркой договорились кататься на велосипеде. Встретиться решили в двенадцать. Были кое-какие дела: мама, уходя на работу, оставила пять рублей, велела купить масло, картошку и еще сдать молочные бутылки и подмести в комнате. Самое неприятное — бутылки. Пока Боря думал, как бы хорошо не тащить бутылки сегодня, а просто сходить в магазин, стало ясно, что до встречи с Юркой он успеет только подмести. Подметать просто было неинтересно, Боря попробовал держать щетку то одной правой, то левой рукой. Пока дошел до шкафа, устал. Он прислонил щетку к зеркалу и стал приглаживать вихор на затылке. По росту Боре можно дать и пятнадцать, хотя в плечах он узковат, но вихор… С вихром он не сладил, взглянул на часы — ого, без двадцати двенадцать, надо поторапливаться. Пыль так и полетела из-под щетки!

Давно они не катались: Зоя Петровна, Юрина мама, не давала велосипед — у Юрки были неважные отметки. Он хороший товарищ, не жадный, дает Боре ездить сколько хочешь. Боря научился быстрее, уже руль умеет отпускать разогнавшись. Велик слушается больше Борю, и Боря любит его больше, чем хозяин: протирает колеса, смазывает, подкачивает шины.

Вот только езда на одном велосипеде по очереди — ерунда. Один стоит и ждет, пока другой объедет вокруг сквера. Поехать бы далеко вдвоем или попробовать наперегонки — вот это интересно. А когда Юра уезжает в пионерлагерь или к бабушке, Боря и вовсе остается без велосипеда. Зоя Петровна ни за что не даст без Юры. И так она всегда говорит: «Помните — велосипед вещь дорогая».

У Бори велосипеда никогда не будет. Мама так и сказала: «Не проси и забудь — это дело безнадежное». Боря все же надежды не теряет. Он считает, что мама зарабатывает не так уж мало — восемьсот рублей[1]. Боря подсчитал — на эти деньги можно купить массу всякой еды. Например, двести килограммов макарон или почти тонну картошки. А если взять хлеб… Нет, что говорить — математика есть математика. Но мама почему-то постоянно напоминает: «Ты же знаешь, у нас не хватает денег».

Боря подозревает, что мама просто не умеет жить. Он слышал, как одна соседка говорила другой: «Марья Ивановна даже приличного пальто не имеет. Не говорите, она просто не умеет жить». Тогда Боря обиделся за маму. Он вдруг увидел ее худенькую, в потертом пальто не то синего, не то серого цвета, увидел ее бледное лицо, большие серые глаза и легкие прядки пепельных волос, выскользнувшие из-под помятой фетровой шляпы. Однако чужие слова не забылись, и потом, когда он просил маму о чем-то, а она отказала, Боря воскликнул в досаде: «Нет, ты просто не умеешь жить!»

В ответ мама вдруг рассмеялась, даже слезы выступили у нее на глазах.

— Дурачок ты, — сказала она, — боже мой, какой ты еще маленький! Ты же знаешь, я работаю одна, папа болен. Он получает пенсию, верно. Но ведь нас и без папы трое. Сейчас надо платить в садик за Валюшину дачу, сандалии ей купить, тебе — кеды. А папе нужно фрукты возить в больницу.

Боря почувствовал себя виноватым: почему он стал часто забывать о папе? Может, потому, что тот подолгу не бывает дома? А когда дома, то часто раздражается из-за пустяков. Даже на маму. И Боре кажется порой, что папа не болен, а просто стал злым — от войны, от плена, от жизни в лагере.

В общем-то Боря понимал, что мама не может купить велосипед. Об этом он не мечтал. Он мечтал о другом — о необыкновенном случае. Например: пожар, он спасает ребенка, его награждают — не часами, а велосипедом. Или — в парке в траве он находит бумажник с деньгами. А иногда мечталось и так: велосипед дарит ему дед.

У Бори есть дедушка, папин папа. Он был очень сердит на папу, когда узнал, что папа попал в плен к немцам. А бабушка так жалела своего сына, что даже заболела и умерла. И тогда дед перестал сердиться и простил папу. И даже стал помогать его семье. Он был профессор, у него была кафедра. Но через два года после смерти бабушки дед вдруг женился на своей студентке с золотыми кудрями и ноготками, похожими на конфеты «Барбарис». Звали ее красиво — Стелла, что значит «звезда». Стелла стала Бориной бабушкой. Это было очень смешно и, конечно, приятно — она была очень хорошенькая. У Стеллы были маленькие розовые ушки, и она надевала разные сережки, к каждому платью новые.

В том же году, когда у мамы родилась Валька, у Стеллы родился мальчик. Он был похож на деда — такой же розовый, лысый и почти без шеи. Если бы еще большие восьмигранные очки — был бы вылитый дед. Было очень смешно: новорожденный Стэффи был дядей новорожденной Вальки и восьмилетнего Бори.

Очень скоро дед перестал помогать папе. Он сказал, что теперь это ему трудно. Для Стэффи пришлось взять няню, Стелла не могла с ним справиться, а дедова старая домработница сказала, что Степку нянчить не будет. Все понимали, что деду теперь действительно трудно.

Надеяться на велосипед от деда особенно не приходилось. Но помечтать было можно. Тем более что дед любил внуков и не забывал в дни рождения и больших праздников делать им подарки. Только подарки его почему-то всегда казались добавлением к чему-то, подаренному раньше, хотя на самом деле те, что дарились раньше, тоже были добавлением. К чему же? Вот этого Боря никак не мог понять. Ко дню рождения дед преподнес Боре раздвижной штатив для фотоаппарата и большую металлическую пряжку для пояса с непонятным гербом. А к Первому мая подарил набор рыболовных крючков и полированный футляр для настольных часов. Боре очень хотелось попросить у деда фотоаппарат к штативу и удочки к набору крючков, но мама сказала, что выпрашивать подарки неприлично.

Нет, Боря не ждал от деда велосипед.

Боря заторопился и вместо того, чтобы собрать и вынести мусор, стал запихивать его под соседский шкаф в коридоре. Именно в эту минуту у входной двери что-то зашуршало и мягко стукнуло. «Наверное, журнал Петровым», — подумал Боря. Уехавшие в отпуск соседи поручили Боре собирать их почту. А почта опускалась в прорезь, сделанную в дверях, и падала в ящик, прибитый изнутри. Боря поставил щетку в угол и пошел за журналом.

Но в ящике лежал не журнал, а небольшой твердый сверток, перевязанный крест-накрест суровыми нитками. Никакой надписи на свертке не было.

Боря несколько раз перевернул сверток. Кому же он? Почему нет адреса? Надо догнать того, кто бросил сверток в ящик. Боря открыл дверь — на площадке никого не было. Боря перегнулся через перила и посмотрел вниз. Тоже никого. Наверху ему послышалось чье-то тяжелое дыхание. Боря собрался было взбежать наверх, но вспомнил, что ключ от квартиры остался в комнате, дверь может захлопнуться.

Боря вернулся и стал развязывать сверток. Узел оказался тугим и не поддавался. Боря вспомнил, что в ванной комнате видел на полке бритвенное лезвие, и пошел за ним. Пыльное окошко под самым потолком слабо освещало ванную. В окошко виднелась часть лестницы с перилами, и Боре показалось, что он увидел на перилах чьи-то толстые растопыренные пальцы. Когда он перерезал нитки на свертке, он услышал, как хлопнула внизу входная дверь и кто-то, громко стуча сапогами, стал подниматься наверх. Шаги прогудели за дверью и стали затихать, а наверху послышались голоса. Но больше Боря ничего не слышал. Он развернул бумагу, и у него в руках оказалась пачка денег. Согнутые пополам сторублевые бумажки раскинулись, как лепестки внезапно распустившегося цветка. От цветка пахло нафталином.

Боре вдруг стало страшно, он вспомнил, что в квартире никого нет. Топая ногами, он пошел в комнату и заперся на ключ. Потом положил деньги на стол и стал смотреть на них, как бы ожидая, что сейчас тайна этих денег раскроется сама. Кто бросил их в ящик и зачем? Кому они предназначаются? Боря разгладил оберточную бумагу, повернул ее и тут увидел написанную лиловыми чернилами цифру «43668». Может быть, это шифр — но как его разгадать? Боря осторожно потрогал сторублевки; потом разложил их в ряд и посчитал — десять штук. Тысяча рублей. Целая куча денег!

К любопытству и страху перед таинственным появлением денег стало примешиваться что-то новое, похожее на легкую щекотку. Боре было немного стыдно от этой щекотки и вместе с тем приятно.

— Разве кто-нибудь может прийти за этими деньгами? — спросил Боря почему-то вслух. — Нет, так не бывает. Теперь эти деньги ничьи. Это ничьи деньги, ничьи, и никто за ними не придет!

Длинный звонок ответил на это восклицание. Боря схватил деньги и замер. Сердце сначала будто остановилось и вдруг застучало так громко, что Боря не только почувствовал, но даже услышал его. И в дверь тоже застучали, сначала мелко, дробно, а потом тяжело, увесисто — кулаком или ногой: бух, бух, бух! «Ни за что не пойду открывать, ни за что», — решил Боря. Ему стало страшно.

Стук прекратился, но сердце у Бори все еще колотилось. Вдруг на улице закричали: «Бо-о-ря! Бо-о-рис!» Да ведь это Юрка, не дождавшись его, прибежал сам! Боря кинулся к окну, но вспомнил о деньгах, зажатых в руке, сунул их в хозяйственную сумку, поставленную мамой нарочно на виду, сумку запихнул под шкаф и влез на подоконник.

— Эй, это ты? — закричал он, высунувшись из окна.

— Видишь, — солидно отозвался Юрка. — Ты что, спишь?

— Нет, не сплю… Иди, я открою! Нет, не ходи — я бегу к тебе.

Боре очень хотелось сейчас же все рассказать Юрке. Но как только он оказался рядом, почему-то не нашлось нужных слов. А Юрка уже шагал. И Боря пошел за ним. Хотя теперь ему вовсе не хотелось идти.

— Ты почему не пришел? — спросил Юрка.

Вот тут бы и рассказать все как было. Но только Боря собрался открыть рот, как заговорил Юрка.

— А я уж думал, вдруг ты заболел. Вот, думаю, беда. И на велике не с кем покататься.

— Ты, Юрка, не ерунди, — рассердился вдруг Боря, — будто ты не можешь кататься без меня… И вообще не представляйся.

Юрка молчал. Он не умел быстро отвечать, а сейчас просто не понимал, чего это Борька злится.

— Юрка, ты знаешь, что я тебе скажу… Нет, ты мне сначала скажи: что бы ты сделал, если бы нашел деньги?

— Деньги? — переспросил Юрка. Казалось, что даже думать об этом ему лень. — Ну что… Ну, купил бы мороженого.

— На всю тысячу?! — Боря даже остановился.

— На тысячу? — Юрка тоже остановился. — Почему же на тысячу? Я бы нашел пять рублей. И купил сливочный… нет, шоколадный брикет… Пополам с тобой.

— Нет, я спрашиваю, что бы ты сделал, если бы нашел много денег. Ну, несколько сот рублей.

— Не знаю. Может, купил бы ружье. Или приемник. Нет, приемник у нас есть. Ну ничего бы не купил, а положил на книжку в сберкассу. Да больших денег никто не теряет, — успокоенно добавил Юрка.

В это время они подошли к дверям Юриной квартиры. Но, прежде чем они прикоснулись к звонку, дверь распахнулась, Зоя Петровна схватила Юру за рукав и втащила в переднюю. В руке у нее была бумажка, которую она сунула к Юриному лицу. На Борю она даже не посмотрела.

— Почему не сказал, куда идешь? Тут телеграмма от бабушки. К ней приехал дядя Миша. Из Берлина! Видишь? Папа срочно выезжает, вот и отвезет тебя к бабушке. Давай-ка в ванну. И надо вас собрать, и надо накормить, и погладить надо…

— Мы хотели на велосипеде… — начал Юра.

Но Зоя Петровна только рукой махнула и без слов втолкнула Юрку в ванную, вошла за ним и щелкнула задвижкой. Боря подождал минуту, а потом вышел, тихо прикрыв двери, и медленно побрел домой. Прощай, Юрка! Прощай, велосипед!

Боря шел домой и решал — нашел он деньги или не нашел? Если бы он поднял их на улице, на лестнице, он бы знал точно — нашел. А сейчас… Непонятно сейчас. Странный случай. И чувствовался в нем какой-то подвох.

Однажды за столом у деда обсуждали прочитанное в газете: один школьник нашел портфель с деньгами и документами и сдал его в милицию. Стелла сказала: «Какой необыкновенный мальчик!» А домработница воскликнула: «Ну и дурак!» Тогда Боря не задумывался над этим разговором, а теперь вспомнил.

Он шел и говорил сам с собой, как бы в два голоса. Один голос говорил: «Это чужие деньги». А другой спрашивал: «Чьи же они?» Первый советовал отдать их, а второй удивлялся: «Кому же?» Первый остерегал: «Смотри, будет плохо». А второй присвистнул нахально: «Фьюить! Кто ж узнает!»

Боря пошел быстрее, может, дома уже все разъяснилось, пока его не было. В квартире кто-то двигался, ходил мягкими шагами по кухне. Боря неслышно подошел к двери, заглянул в щелку. Зинаида Фоминична, соседка, приехавшая с дачи, вскрикнула и сказала сердито: «Ты что подглядываешь?» А что там глядеть — как она котлеты жарит? Боря подошел к своему столику, открыл кастрюлю и запихал в рот холодную картофелину.

— Что ты такой красный, — спросила Зинаида Фоминична, взглянув, как Боря пил воду из-под крана, — заболел, что ли?

Боря покачал головой. Но соседке хотелось поговорить. Как здоровье Бориного дедушки? Из всех Бориных родственников ее интересовал только он. Боря поблагодарил.

— Я очень рада, — не унималась Зинаида Фоминична. — А что дедушка подарил тебе? Ведь ты перешел в восьмой класс… Еще не подарил? Ну подарит, и, наверное, что-нибудь выдающееся — фотоаппарат или велосипед… Вот увидишь!

Что она дразнится: «велосипед, велосипед». Теперь и на Юркин рассчитывать нельзя… И тут Борю будто ударило — у него же есть деньги на велосипед! Он может сейчас же поехать в магазин и купить себе любой, какой захочет, самый новейший, самый-распросамый!..

Так просто все решилось: он берет деньги и едет в ГУМ. Именно сейчас, пока еще не пришла мама.

В четыре часа Боря вышел из магазина. Он вел за руль новый, очень красивый, удивительно красивый велосипед. Рама вишневого цвета с золотой полоской, серебряный руль блестит, блестит звонок на руле, упруго идут по асфальту пахучие резиновые шины.

В нагрудном кармане Бориной рубашки лежит паспорт на велосипед со счастливым номером 777885, а в паспорте квитанция, где написано, что за велосипед уплачено 670 рублей, в карман брюк засунута сдача — скомканные бумажки, — и где-то под сдачей те, оставшиеся деньги. Сдачу Боря не считал — теперь, когда у него есть велосипед, деньги ему не нужны.

Глаза у Бори блестят, щеки горят, даже уши пылают. Боря ведет машину осторожно и гордо. Он счастлив. Как жаль, что нельзя сразу же сесть и ехать — нет номерного знака. Только войдя в свой переулок, Боря ставит ногу на педаль и взлетает на скрипучее кожаное седло. Велосипед идет легко, послушно. Боря тормозит возле своего подъезда. Ловко, даже красиво, спрыгивает на ходу и берется за ручку двери. И тут, как по волшебству, вся радость исчезает. Тревога охватывает Борю.

Только успевает он поставить велосипед в комнате, прислонив его к столу, как в коридоре раздается стук каблуков, легкий и частый. Мама!

Боря встает и берет велосипед за руль. Мама, открыв двери, останавливается и смотрит на Борю. Она еще ничего не спросила, но ее глаза, брови, все ее лицо — удивление. И вдруг Боря слышит свой голос, немного хриплый и спотыкающийся:

— А мне… дедушка… подарил… велосипед…

— Дедушка?! — вскрикивает мама, и вдруг губы ее начинают дрожать, она садится на стул, закрывает лицо и плачет.

— Мама, ты что… мама, — растерянно бормочет Боря. — Ну о чем ты, вот, право, какая ты странная.

Но мама уже улыбается, вытирая мокрые щеки и губы. И это не менее непонятно, чем ее внезапные слезы.

— Боренька, милый, как я рада, как я счастлива, сынок!

Теперь Боря чувствует, что у него защекотало в носу и першит в горле. Он хочет сказать маме, но ничего не может сказать. Просто не знает, что теперь говорить.

Хорошо, что мама надевает фартук и торопится на кухню. Хорошо даже, что она спотыкается о пустую сумку, брошенную Борей на полу, и говорит недовольно: «Ты что же — ничего не купил?»

Боря хватает сумку:

— Мама, я сейчас сбегаю, я в одну минуту. Да, а где же бутылки?

Мама смотрит на Борю и вдруг говорит:

— А пятерку ты не потерял? Где она?

— Пятерка? Пожалуйста! — Боря сует руку в карман брюк и застывает. В кармане шуршат, как сухие листья, деньги. Много денег. А мама стоит и ждет. Боре становится жарко, он никак не может вытащить руку из кармана. А мама ждет, и брови у нее хмурятся. Наконец Боря нащупывает какую-то бумажку поменьше и осторожно вытаскивает руку. Но вместе с рукой из кармана вылезают скомканные десятки и тридцатки и падают на пол. Мамино лицо темнеет так, что темнеет даже в комнате.

— Что это за деньги? — спрашивает мама тихо.

Боря молчит. Он смотрит на пол. Мама ждет, а он все молчит. Тогда мама начинает собирать деньги с полу и расправлять их.

— Здесь сто тридцать рублей, — говорит мама, положив деньги на стол, — у тебя есть еще?

Боря смотрит на маму и хочет сказать: «Нет, больше нет», но мама говорит раньше, чем он:

— Дай мне, пожалуйста, все, что у тебя есть.

Боря отдает маме еще две сторублевки. Теперь она требует, чтобы он рассказал ей «всю правду — решительно все».

Борин рассказ бредет медленно, останавливаясь, спотыкаясь, проваливаясь в ямы и снова выбираясь на твердую дорогу под ясным взглядом маминых глаз. Одна за другой гибнут легенды: о деньгах, выброшенных из проезжавшего мимо роскошного ЗИЛа, о женщине, сунувшей ему сверток со словами: «Возьми, мальчик, это тебе», и тут же исчезнувшей, вернее, уехавшей на троллейбусе…

Наконец маме рассказано все, как было на самом деле. Нелегко теперь убедить ее, что это и есть «настоящая правда». Почему-то помогает оберточная бумажка с лиловым номером «43668». Мама начинает верить.

А дальше было самое тяжелое. Боря вел велосипед по тем же улицам обратно к магазину, а рядом по тротуару шла мама. Солнце уже не играло на руле и звонке. Серые облака затянули небо, ветер нес по улице пыль и сор. Боря шагал, опустив голову и глядя только на переднее колесо. Потом мама ходила к директору магазина, потом продавец взял у Бори велосипед, а мама получила в кассе деньги.

Обратно ехали в троллейбусе молча. Мама тронула Борю за руку: «Сойдем раньше».

Боре теперь было все равно, он вышел за мамой, ни о чем не спрашивая. Она свернула в переулок, подошла к красному кирпичному дому — здесь было отделение милиции.

В большой комнате, перегороженной деревянным барьером, сидел молодой милиционер — дежурный. Боря не слушал, что говорила ему мама. Когда она кончила, дежурный позвонил по телефону, и вошел лейтенант, может быть, даже старший, Боря не стал разглядывать погоны. Дежурный передал ему вкратце суть дела.

— Это же случай Лютикова — карманная кража в гастрономе, — сказал старший. — Составьте акт передачи денег, а потом, — старший обратился к маме, — попрошу вас пройти в двенадцатую комнату. Это очень важно: вора ловили, а хозяина денег потеряли, — усмехнулся он.

Дежурный начал писать на листе бумаги.

— «Настоящий акт, — бормотал он, — составлен в том, что я добровольно передаю…»

Он посмотрел на маму.

— Лично вы передаете деньги?

— Нет, деньги нашел мой сын, вот он.

— Подойдите, пожалуйста, — попросил Борю дежурный.

— «…составлен в том, что…» Как вас зовут? Борис… Фамилия?.. «Что я, Борис Колыванов, добровольно передаю найденные мной… июня сего года одну тысячу рублей…» Вот, прочитайте и подпишите.

Боря прочитал, удивляясь тому, как все необыкновенное, случившееся с ним сегодня, уместилось в несколько обыкновенных коротких фраз.

— А тут нет ничего про бумагу от денег, про бумагу с номером, — сказал он.

— Да, я совсем забыла про бумагу! — воскликнула мама и вынула из сумки обертку от денег.

Старший протянул руку через барьер.

— Да, это очень важно, — сказал он, взглянув на номер. — Пройдемте со мной. Сергеев, давай сюда акт.

В коридоре старший открыл одну из дверей.

— Лютиков, товарищи, но поводу сегодняшней кражи в гастрономе.

— Садитесь, пожалуйста, — рыжеватый парень в штатском проворно пододвинул к столу два стула.

— Так вы, товарищи… — Лютиков искоса заглянул в акт, — товарищ Колыванов, передаете нам найденные деньги. Расскажите все, как можно подробнее. Все по порядку, — Лютиков поднял на Борю золотистые круглые глаза.

Боря говорил сначала неохотно, как-то вяло, но вот дошло до того, как он выскочил на лестницу, и тут он увидел, что старший, взглянув на маму, сделал веселое лицо: «Ай да парень!» Боре вдруг стало интересно рассказывать, он заговорил живей, громче и даже вспомнил, как в окошко из ванной увидел растопыренные пальцы на перилах.

Лютиков слушал с большим вниманием, изредка прерывал Борю вопросами.

— А из каких купюр состоит найденная сумма? — спросил под конец дотошный Лютиков.

Боря растерялся — как же быть? Сказать, что были сторублевки, а потом отдать всякие там тридцатки и десятки, он даже не помнит, что там теперь…

— Деньги все в сторублевках, — сказала мама и, открыв сумочку, вынула ровно сложенную пачку. — А вам надо знать даже номера?

— Нет, номера не нужны. Нам надо найти владельца, поэтому важно знать, в каких купюрах.

— Если можно, скажите нам, что случилось и откуда эти деньги?

— Скажи, Лютиков, — кивнул старший.

— Есть в нашем районе один карманник. Мы знаем — ворует. А поймать не можем. Так, чтобы на месте. Сегодня утром он вытащил в магазине деньги у одной старой гражданки. Она заметила, закричала, за вором погнались — военный и девушка. Он от них в переулок. А в это время я шел навстречу. Он меня издали признал — и в парадное. У вас раньше был там проход во двор. А теперь он забит, знаете? Ну он и кинулся наверх, понял, что мы его догоняем, и бросил деньги в почтовый ящик. Если б ты, — обратился Лютиков к Боре, — на лестницу выскочил чуть попозже, тут бы мы все сразу его обложили. И все улики налицо и вещественные доказательства — не увернешься.

— Вы его арестовали? — спросила мама.

— Нет, отпустили, — вздохнул Лютиков. — Пошел я потом в гастроном про старушку узнать. А ее, говорят, увели под руки домой, плохо ей стало. А кто она, пока не знаем — заявление не поступало от потерпевшей. Подождем и будем искать.

— И найдете? — спросил Боря.

— Конечно, найдем, — улыбнулся Лютиков, — вы нам помогли, теперь обязательно найдем.

— По номеру найдем, — сказал старший.

— А откуда вы знаете, что это за номер? — удивился Боря.

— Ну, дело нехитрое, — ответил старший, — номер большой, видно, не дом, не квартира. Пятизначный, без буквы — не телефон. Вернее всего, счет в сберкассе. Да и касса почти рядом с гастрономом.

— Шла старушка в сберкассу, несла деньги, сбережения на книжку положить, не удержалась — в магазин заглянула… — продолжил Лютиков.

— Вы все уже знаете? — Боря улыбнулся.

— Догадываемся, а там проверим. Узнаем точно, тогда известим вас, что деньги доставлены по принадлежности.

Дверь раскрылась, вошел дежурный и положил перед старшим бумажку.

— А вот и старушка объявилась, — улыбнулся старший, — по телефону принято заявление от Желиковой Марфы Степановны, 78 лет. А заявление сделала ее соседка, так как сама пострадавшая заболела. — И старший подвинул бумажку к Лютикову. — Сходи, надо ее успокоить. Да вот и парнишку возьми. Он нашел, пусть он и вручит — обрадует бабушку… А вам спасибо, товарищ Колыванов, — старший поднялся и протянул Боре руку. — Спасибо за помощь и вашу сознательность.

Боря смущенно пожал протянутую руку. Ему все еще было очень жаль велосипед. Правда, уже не так сильно.

Лютиков привел Борю и маму на второй этаж деревянного дома. В тесно заставленной вещами комнате, на высокой кровати лежала старушка. Рядом на табуретке сидела другая и вслух отсчитывала капли, падающие из пузырька в стопку с водой. Больная повернула голову и взглянула на входящих из-под опухших век.

— Вот, гражданка Желикова, нашлись ваши деньги. Вор их бросил вот к ним в квартиру, а молодой человек принес к нам, сдал по акту.

Мама вынула из сумки деньги и положила их на одеяло поближе к рукам, сложенным на груди.

— Пересчитайте, мамаша, — сказал Лютиков, — и распишитесь вот тут в получении.

— А что считать, милый, раз люди на чужие деньги не польстились, а мне принесли, что ж их считать.

Лютиков смущенно кашлянул.

— Распишитесь за меня, миленькие, — попросила старушка, — я грамотная, да лежа несподручно. Спасибо тебе, мальчик, за деньги. Я вот заболела с горя да с перепугу. А еще пуще с досады на себя. Лежу и все казнюсь — вот, думаю, старая дура, зачем с такими деньгами в магазин пошла, слюбопытничала. Деньги те от сынка моего. В Заполярье работает — жена, двое ребят. Отписали, что приедут в отпуск нынче летом. И деньги прислали — кое-что купить, а остальное беречь до ихнего приезда. А у меня книжка есть в кассе, я и надумала — давай положу на книжку… Очень вы меня утешили, спасибо вам.

И старушка, зашептав, перекрестилась на икону в венке из бумажных цветов, висящую в углу. Потом поманила маму и сказала ей тихо:

— Мальчику вашему надо бы дать одну бумажечку-то, не осерчаешь на меня за это?

— Что вы, что вы, не надо, — забеспокоилась мама, — он нашел и отдал, так и должно быть.

Боря все слышал.

— Мне не надо ничего, — сказал он тихо, — я ведь добровольно… Я сам захотел…

— Ну простите, коли что не так, не обессудьте.

— Поправляйтесь, выздоравливайте поскорей, — ответила мама. — А нам пора. Мы ведь еще и не обедали. До свидания!

И, оставив старушек и Лютикова, который все же настаивал на собственноручной подписи в акте, мама и Боря вышли.

Был тот час, когда на улицах зажигаются фонари. Свет их смешивался с угасающим светом дня. Высоко над темнеющими крышами стояло зеленоватое вечернее небо. Из палисадников и дворов потянуло прохладой. От нагретого за день асфальта пахло еще пылью и бензином. В окнах засветились оранжевые абажуры, и от окна к окну потянулись тонкие звуки скрипки.

Усталые и голодные мама и Боря шли домой.

Боря думал: завтра же он возьмет документы из школы и отнесет заявление в техникум. Как кончит — пойдет работать на автомобильный завод… Черная блестящая машина несется по загородному шоссе. Мелькают деревья, мосты, деревни. За рулем Боря, уже взрослый. Рядом с ним Валька. Нет, рядом — папа. Впрочем, пусть папа сзади с мамой. А впереди с ним — Валька.

А у мамы свои думы: снова придется варить макароны — ведь картошку Боря не купил… Она так и не взяла у него пять рублей. Может, он и потерял их во всей этой передряге… Ну, как он? Ничего, теперь ему уже не так плохо, как было, когда они возвращались из магазина…

Так идут они рядом — длинный мальчик и худенькая женщина, и, хотя они молчат и шагают не в ногу, все равно они вместе.

ДЕЛИКАТНЫЙ РАЗГОВОР

Тяжелая калитка открылась, звякнув железом, и тотчас из глубины сада отозвалась собака. Зоя Тихоновна знала, что собака на цепи и спускают ее только ночами в конце лета, когда поспевают яблоки. От калитки к дому тянулась прямая дорожка, обсаженная рыжей настурцией, медовой резедой и петуньями — розовой и лиловой. Дорожка пересекала темную разрыхленную землю, в которой сидели рядами кусты смородины и в строгом шахматном порядке росли яблоневые и вишневые деревья с белыми, в извести, стволами.

В открытое окно террасы Зоя Тихоновна увидела крупную фигуру хозяйки. Алевтина Павловна стояла наклонившись, ее полные обнаженные руки сновали над столом. «Ягоду чистит», — догадалась Зоя Тихоновна и, подойдя к крыльцу, улыбнулась приветливо и чуть заискивающе — она боялась Алевтину Павловну.

Вчера они встретились у нижней колонки, куда все ходят за водой для питья, и Алевтина Павловна сказала: «Зайдите ко мне завтра днем — у меня есть к вам деликатный разговор». Зоя Тихоновна смутилась и подумала: «Ну вот, дождалась». Она была должна Алевтине Павловне пять рублей, должна давно, с прошлого лета, когда делала ей уколы, и все не могла собраться отдать, а только извинялась при встречах и обещала скоро принести. И хоть Алевтина Павловна отвечала: «Не беспокойтесь, успеется», все же в конце концов могла она и рассердиться.

Зоя Тихоновна взяла с собой пятерку, и сейчас, сложенная трижды, была она зажата у нее в левой руке. Взяты эти деньги из последних десяти рублей, на которые надо им с Игорьком и Галей дожить до получки. Отдавать сейчас долг не хотелось, но, если уж дошло до крайности, ничего не поделаешь.

Алевтина Павловна действительно готовилась варить варенье. На столе, покрытом клеенкой, возвышалась гора ягод, из-под которой вытекала лужица розового сока. Рядом стоял таз, уже наполненный очищенной клубникой, а на другом конце стола ждала очереди полная плетенка. Солнце нагрело террасу, над душистой клубникой жужжали осы, в стекла билась большая черная муха.

— Ага, пришли, — сказала Алевтина Павловна, бросила в тарелку горсть мелких ягод и тыльной стороной руки поправила съехавшие очки. — Садитесь, — она выдвинула ногой из-под стола табуретку, — я сейчас, руки сполосну.

Тяжело ступая, она прошла через террасу, спустилась с крыльца, и вместе с бренчаньем металлического умывальника за домом раздался ее резкий голос — давала указания внукам, работавшим в саду.

Зоя Тихоновна сидела и смотрела на осу. Оса нацеливалась на спелую ягоду, вывалившуюся из корзинки. Вот она села и, сладострастно подрагивая желто-черным полосатым брюшком, впилась в сочную мякоть и стала тянуть сладкий сок. Зое Тихоновне захотелось клубники, захотелось так, что она, сглотнув, отвела глаза от стола и стала смотреть в окно.

Сад стоял, разомлевший под жарким июльским солнцем, сквозящая тень молодых деревьев не давала прохлады. «Свой сад, своя дача, — думала Зоя Тихоновна, — у детей всегда витамины. Как это хорошо для здоровья, для роста».

— Так вот, я позвала вас… — сказала хозяйка, усаживаясь в плетеное кресло и вытирая покрасневшие руки полосатым фартуком, — чтобы сказать…

— Я принесла свой долг, — перебила ее Зоя Тихоновна и развернула слежавшуюся в руке пятерку.

— А? Хорошо. Положите на стол. Так вот, я хочу поговорить о вашей дочери, о Галине. Нехорошими она делами занимается.

— Что ж… такое? — спросила Зоя Тихоновна, и голос ее сломился, а бледно-голубые глаза, окруженные сеточкой морщин, испуганно раскрылись.

— Имеются факты, что она расставляет ловушку Алексею Ивановичу.

Алевтина Павловна говорила о своем зяте, который жил здесь, на даче.

— Как именно… «ловушку»?! — испугалась Зоя Тихоновна еще больше. — Нет, что вы, Галя на такое не способна.

Она на минуту представила вместе дочь — бледную, худую, замученную работой, учебой, невзгодами — и красивого, крупного, всегда щеголеватого Алексея Ивановича, и все, что она слышала сейчас, показалось ей таким нелепым, таким смешным, что слабая улыбка пробилась сквозь испуг и чуть тронула ее губы.

— Подождите смеяться, как бы потом не заплакать, — резанула Алевтина Павловна. — Вы, конечно, не верите?.. Так вот, знайте — люди их видели.

— Где видели? — вновь слабея от страха, спросила Зоя Тихоновна. Почему-то у нее выговорилось «где», хотя спросить она хотела другое — «что видели». — Где ж их видели люди?

— Видели их на Московской.

«Московской» когда-то называлась главная улица этого зеленого городка, прославленного красотами природы, памятниками древнего зодчества, а также именем знаменитого писателя, когда-то здесь жившего. Теперь Московская называлась «Проспект Ленина». На проспекте были расположены все магазины, почта, автобусная станция, аптека и поликлиника, по нему проходил весь транспорт.

Зоя Тихоновна, успокоенная тем, что дело происходило в таком людном и шумном месте, старалась незаметно вздохнуть поглубже, чтобы унять сердцебиение.

— Нет-нет, вы слушайте. В понедельник утром ваша дочь шла к автобусу, а мой зять как раз поехал в Москву. Она его увидела и — представьте! — вдруг рукой ему замахала, так, запросто, как своему какому-нибудь приятелю. А он сразу же останавливается. А она бежит к нему и еще кричит на всю улицу: «С добрым утром!» А он ей даже дверцу открыл, подумайте только — и ждет! А она садится как ни в чем не бывало. И уезжают вдвоем…

— Что тут такого уж плохого, Алевтина Павловна? Ну посадил ее по дороге, так ведь попутно же…

— Нет, уж вы, пожалуйста, не переводите разговор на другие рельсы: мы не о зяте моем говорим, а о вашей дочери. Это она махала, и его останавливала, и бежала за ним. Не он — понимаете? — а она. И все это люди видели и уже говорят.

— Кто ж видел-то? — нечаянно перебила Зоя Тихоновна. Совсем не нужно ей это было.

— Ах, вы мне не верите? Пожалуйста: Нюра из табачного ларька видела, Матрена Федосеевна видела — она шла из молочной.

— Матрена Федосеевна любит пересуждать… — робко вставила Зоя Тихоновна.

— Опять же вы переводите разговор в другую плоскость, — повысила Алевтина Павловна голос, и румянец ее стал густеть: мы — о дочери — вашей — сейчас — говорим — о — ее — поведении.

Алевтина Павловна стала рубить слова, как будто втолковывая правила непонятливому ученику.

— Что же в Галиной поведении такого уж неприличного? — спросила Зоя Тихоновна как можно мягче. Ей хотелось успокоить Алевтину Павловну, но вместо с тем должна она была как-то защитить дочь.

— А то неприличного, что незачем бегать за женатым мужчиной и распоряжаться его машиной, как будто это ее собственность. Полюбуйтесь — она ручкой махнула, а он уже затормозил…

— Да ведь просто подвез он ее, он же ее знает, виделись мы с вашими в эти три года не раз. Ну вот он и подвез разок, что ж в этом…

— Разок? Вы думаете, разок? Нет уж, видно, не первый раз она с ним катается…

Зоя Тихоновна вспомнила: Галя говорила ей как-то, что ее подвезли до Москвы на машине. А может, это было два раза. Или три. Не помнит она точно, что ей Галя говорила. Порадовалась тогда за дочь — все ж на машине не то, что на электричке. Пусть девочка получит хоть какое-нибудь удовольствие, мало ей выпадает…

— Ну, может, не разок, так разика два-три, не больше… — осторожно сказала она.

— Ах, так?! Вы, значит, считаете вполне нормальным, чтоб ваша дочь каталась вдвоем с мужчиной на машинах, и вас мало беспокоит, как видно, чем это может кончиться. Так вот: меня — это — беспокоит — достаточно — серьезно — и я — считаю — необходимым — это — безобразие — пресечь!

— Что вы так кричите, Алевтина Павловна? Ведь еще безобразия никакого нет, а вы уже…

— Безобразия нет? Так вам этого безобразия еще мало? Молодая женщина, распущенная, останавливает машину, влезает к мужчине… Везите меня, мол, куда хотите.

— Да вы что, Алевтина Павловна? Как так — «куда хотите»? Кто это слышал? Что это, в самом деле? И почему же вы так… — «распущенная»?

Зоя Тихоновна хотела добавить: «Ведь это с зятем вашим она едет, а не с незнакомым мужчиной», но у Алевтины Павловны было такое свирепое лицо, что она не решилась.

— …Конечно, распущенная: раз родила от неизвестного мужчины, значит — распущенная.

— Как «от неизвестного мужчины»? — холодея от обиды и возмущения, произнесла Зоя Тихоновна дрожащими губами. — Вы ведь знаете Галину беду…

— Ну, раз не от мужа, значит, от чужого, от постороннего, — поправилась Алевтина Павловна. — Все равно. Одинокая молодая женщина, а тут такой мужчина… — Алевтина Павловна выпрямилась, развернула плечи и подняла голову, всем своим видом показывая, что ее зять мужчина хоть куда… — нестарый, симпатичный, с ученой степенью. Это, знаете, производит впечатление на молоденьких, особенно кто соображает. На своей машине к тому же…

— Перестаньте, хватит… — Зоя Тихоновна поднялась и протянула руку, как бы пытаясь остановить поток несущихся ей навстречу бесцеремонных слов. Говорить она не могла — губы ее дрожали, глаза наполнились слезами.

— Сядьте! — Алевтина Павловна хлопнула по столу ладонью с такой силой, что испуганные осы взлетели с клубники. — Вы меня выслушаете до конца, а потом будете махать руками… Так вот: я — не — позволю — никому — никогда — становиться — между — мужем — и — женой — даже — если — бы — это — не — была — моя — родная — дочь — и — мой — зять. Ваша дочь ловит моего зятя, она пользуется тем, что его жена уехала в санаторий — не перебивайте меня, дайте сказать! Вы как мать обязаны, понимаете — обязаны, ей внушить. И чтобы больше подобных фактов не было. Если только я еще раз увижу… узнаю… Я не люблю скандалов, стараюсь их избегать, лучше поговорить тихо, мирно. Но если со мной не посчитаются, я такой скандал вам устрою, что не обрадуетесь!

— Хорошо. Я скажу Гале, чтобы больше не ездила с вашим зятем.

Зоя Тихоновна поднялась и, молча кивнув головой, двинулась к двери.

— Вы на меня не обижайтесь. Я против вас лично ничего не имею. — Алевтина Павловна поднялась, протянула руку к ягодам. — Возьмите клубники для Игорька.

Но Зоя Тихоновна уже спускалась с крыльца и, может, даже не слышала этих слов. Ровным шагом дошла она до ворот, плотно прикрыла за собой калитку и тем же ровным шагом, только быстрее, пошла по узенькой полоске тротуара, проложенного через траву и песок. Потом свернула в переулок, дошла до участка, где они снимали дачу. Вошла в маленький, как игрушка, сарайчик позади хозяйского дома и тотчас же легла на кровать, даже не сняв белого покрывала: ее трясло, виски ломило — так обычно начиналась мигрень. «Только бы Игорек побыл еще у хозяйки», — тоскливо подумала Зоя Тихоновна, дурнота ее захватывала.

Вечером, когда приехала Галя, Зоя Тихоновна уже отходила от мигрени. Голова ее еще была обвязана платком, лицо было бледно, глаза ввалились. Галя уложила мать в постель, напоила крепким чаем и занялась сынишкой. Почти весь день просидел он на кухне у хозяйки.

Когда Галя легла, погасила свет, Зоя Тихоновна передала ей свой разговор, опустив грубые обидные слова и не сказав о той злобе, которая сотрясала Алевтину Павловну.

— Спи, мама. Спокойной ночи. Ты не волнуйся, — сказала Галя, — спи.

Ранним утром, как всегда, Галя собиралась на работу. Зоя Тихоновна проснулась, но еще не вставала. Она смотрела из-под полуопущенных век — свет еще резал глаза, — как одевается Галя. «Какая она худенькая… бледная, — думала она, — тяжело ей: работать, ездить… Вот с осени Игорек пойдет в садик, а я устроюсь на работу — будет и пенсия, и зарплата. Станет нам легче! А здесь и уколов не зовут делать, приработка нет никакого…»

Галя уже выходила на проспект Ленина, когда ее догнал «Москвич» вишневого цвета и, просигналив, затормозил. Но она, хоть и оглянулась на сигнал, продолжала идти.

— Что же вы, Галя? — окликнул ее удивленный мужской голос. Она остановилась:

— Я не поеду, Алексей Иванович, спасибо.

— Разве вы не в Москву?

— В Москву. Я на автобус, на станцию.

— Ничего не понимаю. Вы что, не хотите со мной ехать?

— Не хочу, Алексей Иванович.

— Вот как! И чем же объясняется ваше странное поведение, моя гордая принцесса?

В голосе Алексея Ивановича слышалась досада, которую он пытался прикрыть насмешливым тоном. Он сидел, приоткрыв дверцу и спустив ногу на край тротуара, — свежий, благоухающий, с влажными, потемневшими после утреннего душа волосами.

— Вы чем-нибудь недовольны? Я вас обидел?

— Нет, нет. Ничего такого. Вы не думайте, пожалуйста, его вы или я… — Галя смешалась и замолкла.

— Так что все-таки произошло? — спросил он, нахмурив прямые темные брови.

— А это спросите у вашей… у Алевтины Павловны, — сказала Галя и залилась краской, от чего сразу же расцвела и похорошела. И, повернувшись так резко, что складчатая юбка раскрутилась зонтиком, а светлые легкие волосы метнулись по спине, Галя побежала к автобусу — он как раз подходил к остановке.

«Вот как. Интересно. Очень интересно, — думал Алексей Иванович, осторожно проводя машину через побитый асфальт на перекрестке. — Значит, теща все расширяет свою опеку. Ей уж и до того есть дело, кого он посадит по дороге в машину… А если ему не нравится ехать одному — скучно, хочется поболтать? Нет, извините, теща считает это предосудительным, значит — отставить».

Глухое раздражение поднималось в нем. Что он — плохой муж? Отец? Он любит детей и жену. Во всяком случае, если он изменил жене раза два или три за пятнадцать лет их брака, то это было так… мимолетное. И он умел это скрыть. А эта девочка — что она ему? Просто смешно… Она не возбуждала в нем никаких чувств, ни малейшего влечения. Может, она вызывала некоторую жалость, ну… желание ее опекать, что ли, может, хотелось ее немного удивить… Он вспомнил Галины серые глаза, как менялось их выражение, когда она слушала: то на них набегала тень, то они светлели, сияли. Она всегда молчала. А если говорила, то только отвечала на вопросы. Очень хорошо она его слушала. Еще подумалось — она очень застенчива. И почему-то вдруг вспомнились ее тонкие волосы, колеблющиеся, как дымок на ветру.

Нет, вечером он обязательно поговорит с Алевтиной Павловной. Он спросит ее: в чем дело, что, собственно, ее волнует? Алексей Иванович представил дородный прямой стан тещи, темные, все еще без седины, волосы, будто смазанные чем-то жирным, ее сверлящий взгляд и резкий высокий голос.

Удивительная женщина его теща — нет того уголка в их жизни, куда бы она не совала свой нос. Да, того уголка или того дела. А дел на ней держится много. Можно сказать, что она главный винт в их домашней машине. Она проверяет уроки у детей, запасает на зиму варенье и компоты, экономит каждый рубль из их денег, чтобы можно было скопить, приобрести что-нибудь стоящее. Она освобождает их с женой от массы забот и хлопот, и благодаря этому они имеют возможность спокойно работать и отдыхать.

Алексей Иванович затормозил, встал в очередь перед закрытым шлагбаумом.

— Нет. Нет, — сказал он вслух и вздохнул.

Нет, не будет он ничего спрашивать у тещи. Невозможно говорить с ней об этой девочке, это только укрепит нелепые подозрения Алевтины Павловны. Потом она еще сочтет нужным сообщить их Нине. Жена его ревнива, увы! Давно уж это не казалось ему забавным, как в первые годы… Не хватало еще теперь коллективной ревности… смешно!

— Ничего, как-нибудь перебьемся, — сказал он опять вслух, закуривая. Все-то ему хотелось поговорить!

Сипло повизгивая, промчалась электричка, шлагбаум поднялся, машины тронулись. Алексей Иванович отпустил тормоз, и вишневый «Москвич» покатил вслед за другими, подчиняясь общей скорости, не выходя из ряда, — один из многих, торопливой цепочкой бегущих в Москву.

ВЕЧЕРНИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Каникулы кончались, кончалось лето. Мы только вернулись из деревни — ездили гостить в места, где родился отец. Поехали вчетвером: он, мать, я и сестренка Натка. Вернулись впятером — привезли бабушку. Она с нами будет всю зиму, у нас теперь квартира. Мама рада, ей легче, а бабушка говорит: «Я тут запечалюсь — без лесу, без воды». Она про речку, а мы смеемся: «Вода, вот она, и холодная и горячая». Бабушка на шутки отвечает: «Лучше бы колодезь, как в деревне у нас, и Колька (это я!) ведрами бы носил».

— Ох, и придумали, — говорю я. — Колодезь, коромысло, ведра, топор, дрова — все это прошлый век. Теперь другая жизнь — с удобствами: отопленье, освещенье, газ и телефон (телефона пока нет, но будет).

Вышел я вечером во двор, никого из своих ребят не встретил, к другу Валерке сбегал, а он еще из пионерлагеря не вернулся. Сел я на скамейку, заскучал — последние свободные дни, а я буду вот так сидеть, без развлечений.

Тут вдруг подошли трое: один длинный, тонкий, руки из рукавов торчат, волосы сальные по плечам, а с ним двое коротеньких — светлый из нашей школы, вроде из седьмого «А», другого, чернявого, не знаю. А длинного вспомнил, где-то я его видел, как зовут даже вспомнил — Хвощ. Прозвище его Хвощ, есть такая трава.

Сели они рядом, и длинный спрашивает у меня:

— Прикурить есть?

Я головой помотал — нет.

Он цвирк-цвирк, сплюнул сквозь зубы и опять:

— А деньги есть?

— Откуда? — отвечаю.

Пошли, говорит, с нами в молодой парк гулять. Так мы называем новые посадки напротив нашего квартала, большой сквер.

Мне идти не хотелось, поздно уже, ужинать скоро, а они пристали — пойдем да пойдем. Тут я себе сказал: «Ты же скучал, вот и поди развлекись».

В сквере никого — прохладно, да и темнеет в это время. Ребята затеяли через скамейки прыгать. Не получается. Тогда повалили одну скамью и с разбегу через нее махали. Хвощ ногой зацепился, давай со зла по скамейке каблуком бить, планки ломать. Двое коротеньких обрадовались, засмеялись, чернявый вытащил откуда-то железяку и стал скамейку крушить.

— А он что без дела стоит? — Это Хвощ про меня. — Дай ему свою кочергу.

Чернявый отдал мне железку, и я замахал ею, как топором.

Заскрипела скамейка, застонала. Мне рубить надоело, я бросил железку. Уходили напрямки, Хвощ ломился через кусты, топал по газонам, цветам, и мы за ним.

Мы шли за ним, как прилипалы за акулой. Я тоже.

На следующий вечер они пришли за мной, будто им без меня и делать нечего. Опять мы мотались по скверу, только развлечение было другое: пуляли камнями в электролампы, есть там такая штуковина, что зажигают в праздники. Когда попадали, лампы лопались, стекло звенело, только мы все чаще промазывали, и я понял — темнеет.

— Поздно, — говорю, — я пошел, а то мать ругать будет.

— А отец не будет? — спросил Хвощ с каким-то ехидством.

— Может, и он будет, — отвечаю, — а твой как?

— А у меня его сроду не было, — загоготал Хвощ.

Побежал вперед, схватился за березку, закрутился вокруг и вдруг пригнул ее до земли. Раздался треск — долгий, ноющий, — и деревце сломилось.

— Зачем ломаешь?! Дурак! — крикнул я.

А Хвощ опять загоготал и повис на другой березке. Тогда я побежал, чтобы не видеть. Показалось мне, он назло ломает. А почему? Я решил: больше с ними не пойду, ну их к черту.

Мы деревья весной возле дома сажали, как все новоселы. Распределили, чье какое будет: матери — рябинка, отцу — клен, а мне — липа. Натка тоже помогала, держалась за стволы, ей выделили березку.

На третий вечер тройка пришлепала опять. Гулять я отказался. Они сели на скамейку, и Хвощ давай заливать про своего отца. Вчера говорил «сроду не было», сегодня, оказывается, отец — министр. Я Хвоща ни о чем не спрашивал: теперь у многих отцов нет. Не знаю, что вдруг Хвоща потянуло хвалиться отцом. Есть у него, говорит, две машины, своя моторка на Москве-реке, а дома бильярд большой, настоящий. Говорит, захочу, могу на лодке кататься или на бильярде играть. Я молчу, а он травит и травит: про дачу, про охотничье ружье, про собак охотничьих, про цветной телевизор. И через каждые три слова: «Не веришь? Не веришь?»

Надоел он мне со своим отцом, не знаю как. Чтобы он отстал, говорю:

— А мой отец — простой работяга, на заводе вкалывает когда в дневную смену, а сейчас в ночную.

Хвощ завозился, зашарил по карманам.

— Ребята, у кого есть двушка? Мне надо отцу позвонить.

И ко мне:

— Где у вас тут телефон-автомат?

«Отваливает, вот и ладно», — подумал я и дал ему двушку.

— Проводите, ребята, покажи, Колька, где телефон, позвоню да поеду к отцу ночевать, давно не видались.

«Вот и славно», — думаю. Проводил, будка от нас за два дома, говорю:

— Пока.

— Нет, ты уж постой, послушай, как я с отцом поговорю. Я ведь вижу, ты мне не веришь.

Почему я, дурак, не ушел? Не догадался, бетонная голова. Не понял: Хвощу тоже хотелось, чтобы я ушел. Задерживал он меня, так это была одна выпендрежка. «Не уходи, послушай, нет, ты послушай»… А слушать-то что? Говорить-то ему с кем? Я ведь понимал, не с кем. А все ж тупо так отвечаю:

— Ладно уж, говори давай…

Стоим вокруг будки втроем, а Хвощ в будке орет «але, але», по аппарату стучит, ругается. Потом затих, и в тишине мы услышали громкий женский голос: «Слушаю, слушаю вас, да говорите же!»

Хвощ не сразу нашелся, а потом гаркнул: «Я не вас набирал!» Мы засмеялись. В будке вдруг что-то хряснуло, потом зазвенело, как струна на гитаре, и Хвощ вылез весь красный.

— Не работает ваш автомат, — говорит и сует мне под нос черное что-то. — На, держи на память!

А это трубки обломок, верхняя ее часть.

— Ты что, ополоумел, телефон сломал?!

— А ты что — энтилигент, что ли, без телефона жить не можешь?

Тут я послал его куда подальше, обломком в него швырнул. А он мне его в спину запулил.

Уходил я и думал: «Прощай, Хвощ, больше не увидимся — тебе налево, а мне направо».

Когда я домой вернулся, отец уже на работу собирался. Сказал сердито:

— Загуливаешься, Николай…

Мать перебила его вопросом:

— Не девочка ли появилась на горизонте?

Для матери ничего страшнее девочки нет, смех даже берет. Тут же и бабушка выступила:

— Ты, Колюша, поздно не ходи, собаки цепные порвать могут, на ночь-то их спущают…

Все громко рассмеялись. Вот как бывает — смеешься и не знаешь, что тебя ждет. Страшная ночь ожидала нас.

Среди ночи меня разбудила бабушка: «Натка умирает». Я не поверил: «Где мама?» Бабушка говорит: мама пошла за врачом, сказала на десять минут, а уже полчаса ее нет, времени полтретьего, может, с мамой что случилось, надо было тебя поднять, с собой взять…

Натка дышит тяжело, со стоном, глаза смотрят мимо нас, из уголка рта тянется струйка слюны и вдруг судороги. Бабушка плачет, причитает: «Лучше бы я, старая, умерла». Мама прибежала, задыхается: автомат сломан, пришлось до гастронома… «скорая» просила встречать… выйди постой…

Приехали, взяли Натку вместе с мамой в Русаковскую больницу.

Утром пришел отец, побежал звонить. Вернулся и сказал:

— Я бы тому гаду, который телефон изломал, руку отрубил. Плохо с Наткой, аппендицит гнойный, ночью оперировали…

Весь день я думал: виноват я или нет? Сказать отцу, не сказать? И как только решал, что не виноват, становилось еще тошнее. А когда говорил «виноват» — делалось страшно. Думал: а вдруг Натка не выздоровеет? Тут еще березка вспомнилась сломанная. «Все в жизни связано, — думал я, — не всегда видно, не всегда понятно, зачем, но связано — это точно».

ЧЕРНЫШ И ДРУГИЕ

Говорят, черные кошки приносят несчастье. Правда ли это?

Из письма читательницы

Мариша, она же Мария Николаевна, жила с тетей в своей однокомнатной квартире. Тетя приехала из Тайнинки после пожара — в их деревянном доме сгорела кухня. Она привезла с собой кошку Белоснежку, пуховую подушку и печку «чудо». Приехала она ненадолго, но жила почти год — ремонт кухни затягивался.

Работала Мария Николаевна лаборанткой в НИИ. Институт этот был замечателен тем, что, периодически сокращая штаты, углублял тематику и расширял свою площадь: занимал подвалы, освобожденные от жильцов. Как раз недавно Маришина лаборатория переехала в бывшую коммунальную квартиру в семь комнат с ванной и кухней.

Переехали и перевезли все свои гальванометры, дуктилометры, галометры и дрозометры, а также аккумуляторы, дистилляторы, дозаторы, конденсаторы, абсорберы, автоклавы, диффузоры и меггеры. Было это нелегко, но раз надо — значит надо.

Каждый сотрудник получил теперь для себя и своей аппаратуры отдельную комнату. Заведующему лабораторией досталась самая большая: у него стояла крупногабаритная установка, им сконструированная, а также два стола. Письменный для писания и представительства и другой, похожий на верстак, для всяких работ. Михаил Михайлович (сокращенно Михмихыч) был молод и любил работать своими руками.

Заодно скажем, что он был талантлив, лохмат, умен, высок, несколько рассеян (только не в работе). Одним словом, он был симпатичный очкарик.

В вверенных ему штатах, кроме голубоглазой светловолосой Мариши, были: лаборантка Элла — брюнетка с темным пушком над верхней губой, и младший научный сотрудник Слава. Он был действительно славный парень — быстрый, шустрый, постоянно куда-то исчезающий, но успевающий сделать все в срок (кроме того, что нельзя сделать по объективным причинам).

Вот и все штаты. Нет, мы забыли непонятную Кудимову и не считали тетю Грушу.

Непонятную Кудимову прозвали непонятной вот почему. Никто в лаборатории Кудимову не видел и не мог сказать, чем она занимается, когда придет и придет ли когда-нибудь. Выло известно, что у нее «смежная тема», но что это значит, не уточняли. Говорили, что она в творческом отпуске (пишет диссертацию), в длительной командировке (обменивается опытом), занята на курсах по усовершенствованию, откомандирована на семинар или симпозиум (с освобождением от основной работы). Что-то из этого было правдой, а что-то, возможно, вымыслом. Но кабинет ее в лаборатории имелся, поэтому о ней стоило упомянуть.

Что касается тети Груши, Аграфены Васильевны, то она была постоянным членом лабораторного коллектива, хотя принадлежала лаборатории наполовину. Она делила свой труд между двумя институтскими объектами в соседних домах (на этом основании Слава дерзко называл ее — за глаза — «Полугрушей»).

Михмихыч выделил Аграфене Васильевне комнатку в десять метров. Она была очень довольна, называла ее «мой кабинет», всячески украшала различными произведениями искусства. Она принесла сюда пейзаж — ядовито-зеленый луг и пронзительно голубое небо (в равных долях), глиняную бордовую кошку с гусарскими усами и лампу-ночник в форме башни с отбитым верхом. Стол тетя Груша покрыла скатеркой, на стул положила старую диванную подушку. Фарфоровый расписной чайник, коробка с нитками и вязанье на столе придавали «кабинету» обжитой вид.

Мариша любила свою работу и постоянно задерживалась в лаборатории, огорчая этим тетушку. Чем чаще оставался в лаборатории Михмихыч ради сотворения какого-то чудо-прибора, тем чаще засиживалась по вечерам Мариша.

Давно уже подвела она итоги своим опытам, составила отчет за первый квартал, приготовила миллиметровки для непонятной Кудимовой и теперь взялась за обработку Славиных материалов (он ее не просил, но и не возражал).

Когда Мариша сидела вдвоем с Михмихычем в пустом подвале — он у себя, она у себя, — возникали тончайшие нити, идущие от него к ней, от нее к нему. Нити тянулись, переплетались, крепли, становились ощутимы: стоило ему двинуться с места, встать, пойти, как нити натягивались, и она тоже вставала и шла. Иногда они разом выходили в коридор. Выйдут, постоят, скажут несколько слов — о чем угодно, только не о себе — и разойдутся по своим местам.

Отчет за первый квартал был у Мариши готов уже к концу февраля (при удлиненном рабочем дне нет оснований считать этот отчет липой). И вот где-то тут — на грани двух кварталов, на стыке зимы с весной — и произошли некоторые события, имеющие значение для сотрудников лаборатории (хотя называть их событиями в наш богатый событиями век даже не совсем удобно).

И в этих событиях-несобытиях принимала активное участие черная кошка.

Событие первое. Тетушка подобрала на лестнице котенка-подростка. Черного, с белым пятнышком под шеей, похожим на галстук. Он мяукал, просил есть. Тетушка его покормила, а выпроводить на лестницу не смогла. Поев, котенок вытер усы лапой и заснул под табуреткой на кухне. Так он остался у них и получил имя Черныш. Он подружился с Белоснежкой, которая то принималась вылизывать его, как мать, то кувыркалась и прыгала с ним, как девчонка.

Событие второе. Аграфена Васильевна, посиживая в своем «кабинете» в свободное от уборки время, наблюдала жизнь лаборатории. Психологический практикум тети Груши дал результаты. Однажды, когда Мариша в коридоре перед зеркалом поправляла прическу, тетя Груша, не оставляя вязанья, сказала через открытую дверь:

— Гляжу я на тебя и думаю: девушка ты подходящая — ласковая, ладная, желанная. Только что толку? Видать, ты чересчур ученая, раз ты интересу своего не понимаешь…

Сказав это, тетя Груша взяла полотенце и ушла на кухню, оставив Маришу одну перед зеркалом. Мариша сказанного до конца не поняла, но все ж догадалась, к чему оно относится. «Неужели это так заметно?» — испугалась она, и лицо ее зарделось, как снег на заре.

Событие третье определено было календарем. Приближалось Восьмое марта — Международный женский день. Постепенно сужаясь — от международного к всесоюзному, от всесоюзного к московскому и т. д., он пришел в лабораторию в самом скромном и милом виде в канун основной даты.

Михмихыч и Слава купили четыре букета мимозы (из чего следует, что они видели в непонятной Кудимовой реальную женщину), две бутылки вина и большую коробку шоколадных конфет. Мариша и Элла испекли на кухне два сладких пирога: Мариша — с яблоками, Элла — с шоколадным кремом. Обе волновались и допустили ошибки — Мариша перекрутила тесто, Элла пересолила крем. Но никто, кроме Аграфены Васильевны, не счел нужным это заметить. Сама тетя Груша принесла из дома двенадцать пирожков с капустой, каждый величиной с тапок среднего размера.

Устроились в «кабинете» тети Груши на случай, если вдруг придет кто-нибудь посторонний. А может, они побаивались непонятной Кудимовой, которая могла совершить непонятный поступок и неожиданно явиться в этот день, когда все женщины становятся женственны, а мужчины превращаются в рыцарей или кавалеров (а может, просто в настоящих мужчин).

В «кабинетике» тети Груши было чуть тесновато и очень уютно. Пироги ее, на редкость вкусные, шли под тосты Славы. Он перечислял достоинства каждой женщины, ловко балансируя на грани дифирамба и гротеска.

Все раскраснелись, все оживились, смеялись. Съели неизвестно откуда появившиеся колбасу и огурцы и, откупорив еще одну бутылку сухого, приступили к сладкому.

Женщины — все три — были сегодня на редкость милы. Элла поражала прической — каждая прядь ее черных волос была уложена художественным завитком и перламутрово мерцала. Мерцали и глаза, затененные густыми от туши ресницами. Мариша разрумянилась, чуть растрепалась, сияла улыбкой и в белом круглом воротничке была похожа на школьницу. Но изумительней всех была Аграфена Васильевна. Освободившись от платочка, всегда покрывавшего ее голову, она преобразилась. Волосы были стянуты узелком на затылке и заколоты гребнем с камушками. Вдоль щек колыхались золотые серьги-бомбошки. На плечи была накинута шаль — алые цветы в желтых и зеленых листьях по черному полю. Береженая шаль, от которой слегка пахло нафталином. Из немолодой, чуть длинноносой тети Груши выглянула прежняя темноокая, озорная, цыганистая Аграфена. Подняв стопку, потянулась она к Марише и, качнув серьгами, неожиданно пропела сипловатым, но приятным голосом: «Глаза-а твои, как неба-а голуба-ая, а ты сама, как ла-андыш-васи-ле-ек…» Возможно, что-то позабыла или напутала тетя Груша с цветами, вернее — стихами. Но все, взглянув на смущенную Маришу, действительно увидели в ней что-то от ландыша и что-то от василька. А потом они рассмеялись и уже хором запели, ведомые Аграфеной Васильевной: «Хаз-Булат удалой, бедна сакля твоя…»

Веселье вихрилось вокруг тети Груши. Им было хорошо, никто не спешил, только Слава разок поглядел на часы.

По имеющимся у нас статистическим данным, 60 процентов человек из данного общества никогда не были связаны брачными узами, 20 процентов эти узы расторгли. А 20 процентов были одиноки по причине смерти второго супруга.

Обручальное кольцо, навечно впаявшееся в безымянный палец левой руки, свидетельствовало, что вдовой была Аграфена Васильевна.

В этот вечер Марише было очень весело. Она любила их всех, а кого-то больше всех. Марише казалось, что скоро с ней случится что-то радостное. Непременно случится. Очень радостное.

Событие четвертое. Вскоре после праздника, в середине рабочего дня Мариша сидела тихо в своей комнате: то ли задумалась, почему с ней ничего не происходит, то ли прислушивалась к скрипу половиц в других комнатах. И вдруг, опустив глаза, увидела на полу против своего стола мышь. Мышь сидела на задних лапках, подняв остренькую мордочку, и смотрела на затихшую Маришу. Мариша вскочила, ойкнула и побежала к двери. Мышь метнулась и тут же исчезла.

В коридоре Мариша вскрикнула: «Мыши, ой мыши!» Разом открылись двери, и выскочили из своих комнат Михмихыч, Слава и Элла. Они спрашивали: где мыши? Какие мыши? Сколько мышей? Уверена ли она, что это действительно мыши?

И только один человек, заглянув в испуганные Маришины глаза, сказал, успокаивая:

— Не бойтесь, мы этим мышам… Мы этих мышей…

— …Переловим мышеловкой… — подсказал Михмихычу Слава. — Выловим всех до одной начисто. Я сейчас же бегу к завхозу, беру десять мышеловок…

Но Славин порыв, не успев унести Славу на вольный мартовский воздух, разбился о каменную скалу.

Аграфена Васильевна слышала все из кухни и, выходя в коридор, сказала мрачно:

— Мышов ловить я не буду. Нет этого в наших должностях. Куда мне еще с мышами заводиться. Что я с ыми — антиквариум, что ли, делать буду?

(Может, тетя Груша разумела виварий? Не аквариум же и не антиквариат…)

Всем было смешно, но они сдерживались, и только Элла расхохоталась.

— Зачем же, тетя Груша, собирать мышей? Вы их будете выбрасывать, вот и все.

— Выбрасывать? Чтобы они назад прибегли?

— Нет. Убивать и выбрасывать.

— Это я — убивать? Нет уж, пусть кто хочет мышей ловит. И убивает пусть сам.

— Не Михаилу Михайловичу же… — вскипела Элла, явно превышая полномочия. — Впрочем, есть специальные мышеловки-гильотины… А потом, мы забыли про отраву…

— А по мне, пусть хоть сам директор ловит, — игнорируя Эллу, продолжала тетя Груша. — Не мое это дело, и все.

Аграфена Васильевна прекрасно понимала свои преимущества перед директором. Она работала в институте пятнадцать лет и была хорошей уборщицей, хотя изредка позволяла себе схалтурить. Она знала, что хорошие уборщицы — редкость. Директоров же за эти пятнадцать лет сменилось… Тетя Груша не помнила всех, но трое последних, до нынешнего, еще держались в памяти.

Кругленький толстячок (она прозвала его Шариком) явно не знал нужного дела. Он был говорун и весельчак, но это его не спасло. Его перебросили на другое дело. Не зная даже, на какое, тетя Груша почему-то была убеждена, что дело это ему тоже неведомо. Молодой бородач (для нее он был Дед), видать по всему, сильно знал дело. Но для института оказался чересчур хорош, и его отправили в почтовый ящик. За ним пришел насупленный старик со стеклянным взглядом (она звала его — строго секретно! — Упокойник), и он действительно скоро скончался, а до этого мало бывал в институте, что было плохо для дела и для него самого, так как известно, что человека крепче всего на земле держит его дело.

А теперешний… Ну он был теперешним, так что о нем говорить. Он не был стар и, возможно, был способен ловить мышей, но вряд ли бы согласился — в нем было много важности (Фасонный — определила его тетя Груша).

Аграфена Васильевна знала, что имеет полное право от мышей отказаться. Можно было на этом поставить точку. Но мыши в учреждении — непорядок. Поэтому тетя Груша задумалась и вынесла резолюцию:

— Кошку надоть завести, вот что. Они ее учуют, кошку-то. Кошка будет жить, и мышей не станет.

— Верно! — обрадовалась Мариша. — У нас есть хороший котишка, я его принесу.

— Надо спросить Михаил Михалыча, — сказала Элла, снова защищая престиж заведующего.

— При чем тут… — буркнул Михмихыч и ушел к себе.

Слава уже давно исчез. Женщины немного продолжили разговор о кошках и мышах. Элла удивила тетю Грушу и напугала Маришу, рассказав, как ей довелось однажды во время студенческой практики, когда они жили в старом амбаре, убивать палкой крыс. При этом глаза у Эллы сверкнули и сузились, а пальцы чуть дрогнули. Мариша заметила это и тотчас увидела совершенно отчетливо картину: Элла лежит, затаившись на ветке в лесу, тихонько шевеля кончиком хвоста, и вдруг прыгает сверху на спину большому доверчивому лосю.

Событие пятое. После Восьмого марта начинается весна. Она непременно начнется, даже если еще холодно. С работы идешь уже не вечером, а днем. А когда наступают сумерки и асфальт становится лиловым, небо еще прозрачно и светло. Зеленоватое небо над сиреневым городом. Это и есть весна. Несколько теплых дней, и нальются почки, землю проткнут зеленые стрелки травы, выбросят красновато-коричневые сережки тополя…

Где же была радость, обещанная Марише в канун Восьмого марта? Время шло, а ее все не было.

Тетя Груша, объявив невежественной молодежи, что «нынче ранняя паска», выставила вторые рамы и вымыла окна. Слышна стала улица — шарканье подошв по тротуару, обрывки разговоров, девичий смех. Уличный шум смешивался с привычными звуками лаборатории — жужжанием и пощелкиванием аппаратуры, повизгиванием пилки из комнаты Михмихыча, похохатыванием Славы в телефонную трубку и скрипом старого паркета.

В один мартовский день Марише захотелось уйти с работы вместе с Михмихычем и побродить по весенним улицам. Захотелось так сильно, что она решила подкараулить минуту и оказаться в коридоре в одно время с ним. Может, пора было протянуть руку навстречу радости? Собравшись заранее, Мариша ждала и прислушивалась. Щеки у нее разгорелись, чтобы остудить их, она прикладывала к лицу холодное зеркальце из сумки. Но румянец не остывал.

Вдруг она услышала легкий шорох и скрип в коридоре. Она вышла и чуть не наткнулась на Михмихыча. Он стоял к ней спиной и подавал пальто Элле. Они торопились. Элла схватила сумочку и перчатки и, не застегиваясь, выскользнула в дверь, а за ней, виновато ссутулив спину, последовал Михмихыч. Было похоже на бегство. От кого же? Было похоже — от нее. И сердце у Мариши сжалось от обиды и тоски.

Мариша остановилась у двери, не хотела идти следом. Тут только заметила она тетю Грушу, которая смотрела на нее и покачивала головой — то ли жалела, то ли осуждала.

— В кино потащила. Билеты, говорит, едва достала. Какое-то кино, говорит, привезли из Парижу, Только три дня крутить будут. Расстаралась, значат, повести. А ты что, не знала про эту картину? А то бы пошли вместе…

Аграфена Васильевна лукавила. Разве не видно было, что нерасторопную Маришу не собирались брать на парижское кино? Но тетя Груша хотела услышать от нее что-нибудь приятное. Что-нибудь вроде: «Очень мне нужно тащиться с ыми», или: «Плевать я хотела на это кино». Однако сказать так могла сама Аграфена Васильевна, а Мариша не могла.

Мариша вышла молча и пошла тихо не по своему пути, не к метро, а в обратную сторону. Ей не хотелось идти по бульвару и в одиночестве дышать весной.

Пришла Мариша домой необычно рано. Тетушка была счастлива. Они сидели вдвоем у телевизора, и у каждой на коленях дремала кошка: у тетушки белая, у Мариши черная. Шел многосерийный фильм из жизни большой коммунальной квартиры. Несколько дней, выбранные из одного года, обстоятельно повествовали о жильцах-соседях, спаявшихся вопреки предрассудкам и пережиткам в дружный коллектив. Тетушка была поглощена днем нынешним, но все же пыталась посвятить Маришу в события минувших дней, путаясь, сбиваясь и сомневаясь, было оно так или не было совсем. Она восхищалась игрой старых актеров и расстраивалась, глядя на молодых. Она подозревала, что втайне от автора молодые положительные герои предаются пьянству. «Посмотри, какие они все отечные, какие распухшие», — сокрушалась тетушка.

А Мариша, глядя на экран, ничего не видела и отвечала тетушке невпопад. Кошки же, просыпаясь время от времени, вдруг вытаращивались в телевизор и выпускали когти. У них было свое видение фильма.

Событие шестое. На следующий день Мариша принесла Черныша в лабораторию. Не только из-за мышей, но чтобы не чувствовать так сильно свое одиночество. А одиночество становилось все ощутимей, чем чаще Михмихыч и Элла уходили с работы вместе. Иногда они уходили будто бы порознь: сперва она, а следом, торопясь и хмурясь, — он. Всегда молча. И вот что странно — в лаборатории они теперь почти не разговаривали. Была в этом какая-то неприглядная тайность. И тетя Груша бросила однажды им вслед малопонятное изречение: «Откусимши, так уж глотай».

Черныш первые дни в лаборатории скучал и мяукал. Потом все обойдя и обнюхав, стал обживать новый дом. Скоро определилось его отношение к окружающим.

Маришу он считал своей хозяйкой и много времени проводил с ней, сопровождая ее от прибора к прибору и даже к умывальнику и в туалет, скромно поджидая у дверей. Когда она писала, он вскакивал на стол, ложился на бумагу и трогал лапой шариковую ручку.

Аграфену Васильевну Черныш тоже любил. Но также уважал ее, и поэтому был с ней более сдержанным. У нее он никогда не прыгал на стол, не укатывал нитки или наперсток, как укатывал Маришины карандаши. Он любил у нее спать на стуле, на куске старого одеяла, а также пить с ней чай из глубокого блюдца — разумеется, под столом. Жиденький чай с молоком и сахаром. Кроме того, у них был свой секрет: Черныш совершал путешествия в старой плетеной кошелке к тете Груше в гости. Делалось это втайне от всех между пятницей и понедельником, и оба они об этом молчали. Только Черныш все сильнее привязывался к Аграфене Васильевне.

К Славе Черныш заходил нечасто. А когда заходил, у них поднималась шумная возня — Черныш и Слава гоняли футбольный мяч из скомканной бумаги.

У Михмихыча котенок бывал подолгу. Он забирался на стол-верстак и пристально следил за работой шефа, а иногда робко в нее вмешивался. Тот его не гнал, а только остерегал: «Эй, куда полез, зверина, лапу прищемишь!» Он звал кота по-своему, но слово «зверь» звучало ласково.

Черныш скоро привык к новым людям и новым именам; он отзывался также на «Черняшку», «Черного» и «Чернышевича». Мариша любила, когда Черныш бывал у Михмихыча. Она надеялась, что котенок когда-нибудь скажет ему несколько слов. Только к Элле Черныш почти не заглядывал. Она его гоняла. Говорила, что не любит черных кошек. Всем известно, что они приносят несчастье.

Аграфена Васильевна ворчала: «Куды ж им деваться — черным? Ты вон тоже черная живешь, и он жить хочет».

Мариша, тетя Груша и Михмихыч, общаясь с Чернышом, вскоре поняли, что кот, несмотря на свою юность, имеет о многих вещах истинное понятие, чего им самим недостает.

Мариша изумлялась тому, что Черныш выбрал из всей лаборатории истинно стоящих людей — Аграфену Васильевну и Михмихыча. Тетя Груша удивлялась, что Черныш знает истинную ценность продуктов. Он признавал масло, но пренебрегал маргарином, ел колбасу по 64 копейки за кило, но отказывался пробовать «завтрак туриста», который стоил много дороже. Черныш точно определял качество котлет «московских», которые покупала к обеду тетя Груша. Доверяя полностью котенку, она клала перед ним сверток, принесенный из магазина, и просила: «Ну-ка нюхни». Если Черныш, понюхав, мяукал, все было нормально, если же он отряхивал лапы или скреб пол, тетя Груша огорчалась: «Видать, хлеба переложили!» Михмихыч тоже пытался с помощью Черныша установить истинную ценность каких-то предметов. Все чаще он обращался к коту: «Так что это на самом деле, скажи-ка, если можешь», или же: «Невелика цена всему этому, не так ли, зверь?»

По-видимому, Черныш вполне разбирался в том, что плохо и что хорошо. Но мышей он не ловил. А может, они, почуяв кошку, просто ушли в глубокое подполье.

И все же появление Черныша в подвале 80 процентов населения ощущало как приятное событие, пожалуй, даже как радостное.

Событие седьмое. А весна набирала силы, и вдруг в апреле выдала совсем летнее тепло. В один прекрасный день люди ушли из дому в демисезонном, а с работы вернулись в платьях и костюмах.

В этот день (так же внезапно) Марише надоело быть несчастной. Она нашла в записной книжке телефон своего однокурсника Саши, позвонила ему и сказала, что согласна идти с ним в театр. Саша обрадовался, это свидетельствовало о постоянстве: между его приглашением и ее ответом прошло более трех месяцев. Они сговорились пойти на Таганку, к Любимову. (Как будто туда можно пойти запросто, когда захочешь!) Но Саша жаждал подвига, он был готов к любым трудностям. Поговорив с Сашей, Мариша достала из гардероба белые туфли и голубое платье из французской рогожки, надела, погляделась в зеркало и решила, не дожидаясь театра, пойти в голубом на работу. Завтра же пойти.

Серебристо-голубая, светящаяся Мариша открыла дверь лаборатории в 9 часов 35 минут (простим ей пять минут опозданья!). Она вошла последней. Все стояли в коридоре, будто ее встречая. Мариша излучала такой свет, что лампочка у входа (между прочим, стосвечовая!) померкла до уровня жалкой коптилки. Первые секунды все молчали, ослепленные.

— Куда это ты собралась? — с трудом выговорила Элла.

— К Любимову, — просто ответила Мариша. (Неважно, что она пойдет к Любимову потом, когда будут билеты.)

— Ах, ты моя милая, — растрогалась тетя Груша. — Иди, иди к любимому. Пора уж тебе, пора. Он-то, поди, ждет, он-то, поди, радуется, в окошечко глядит да часы считает…

Никто не засмеялся. Странно, но все услышали сказанное Маришей именно так — она идет к любимому. С полминуты все стояли как завороженные перед Маришей, проникаясь светлой новостью. Черныш потерся о ее ноги и, слабея от нежности, лег перед ней, уткнувшись мордочкой в белые туфли. Михмихыч поглядел на котенка, и что-то неуловимое о сути верности и любви пронеслось в его мыслях. Потом все разошлись и стали работать.

Черныш посидел у Мариши и пошел к Михмихычу. Вскоре до Мариши стали доходить обрывки их беседы. Интонации Михмихыча показались ей горестными. И еще что-то новое слышалось в разговоре. Обращаясь к котенку, Михмихыч не называл его больше «зверем». «Да, брат, жизнь сложная штука, — говорил он. — Видишь, брат, как нескладно получается…» А что именно получается нескладно и кто виноват в этом, он недоговаривал.

День шел к концу. В лаборатории установилась сосредоточенная рабочая тишина. Все были поглощены делом. Мариша, проведя очередной опыт с дрозометром и абсорбером, села за стол — записать результаты. И только она пометила в большой тетради число и час, как мягким, но сильным прыжком на стол вскочил кот. В зубах у него трепетала полузадушенная мышь. Котенок положил свою добычу на тетрадь к Марише. Он был горд, он был счастлив! Дар его был бескорыстен — он ждал только похвалы. Но Мариша вскочила, оттолкнув стул, стул полетел на пол, задел шнур настольной лампы, и она рухнула, звеня стеклом и металлом. Черныш взвился в прыжке, оставляя добычу людям, и чуть не сбил Маришу. В крайнем ужасе Мариша вылетела из комнаты и сразу же наскочила на Михмихыча. Он бежал к ней со всех ног. «Авария! Замыкание? Взрыв?» Сердце его стучало. Мариша всхлипнула и прильнула к нему. Она дрожала, она не могла говорить. Михмихыч крепко-накрепко обхватил ее руками. Его подбородок касался ее шелковистых волос. Волосы пахли чем-то знакомым, забытым, нежным. То ли травой, нагретой солнцем, то ли березой, омытой дождем. Запах этот напомнил ему далекое детство, время большой, единственной любви — к самой дорогой, самой прекрасной, самой родной женщине.

Михмихыч поднял подбородком Маришину голову и стал целовать ее лоб, брови, глаза, щеки. Он долго не отрывался от свежих и нежных ее губ, и они вздрогнули, отвечая.

А потом, отпустив ее, Михмихыч выговорил с трудом что-то похожее на «ачто-атам-акак-асчем-аслучилось?!».

Все остальные события, не вошедшие в рассказ. Через два месяца Мариша и Михмихыч поженились. Говорят, у них на свадьбе было необычайно весело. Говорят, отчаянно гуляла на их свадьбе Аграфена Васильевна. Как пела! А как плясала! Эллы на свадьбе не было. Месяц назад она перешла в другой НИИ, более перспективный. По имеющимся у нас данным, 90 процентов его сотрудников составляют мужчины, около 40 процентов из них холостые.

Неизвестно, каким образом узнав о свадьбе, вдруг пришла непонятная Кудимова — женщина зрелых лет и крепкого телосложения. Она принесла изумленным молодым две большие кубкообразные вазы. Поздравив их, Кудимова вскоре удалилась, так как устала после дороги: она только что вернулась с международных соревнований по легкой атлетике, где заняла второе место в толкании ядра.

Черныш тоже был в числе гостей. Ему повязали на шею красную ленту. Бант угнетал кота, но он сумел в конце концов от него избавиться. Из всех лакомств, предложенных ему, Черныш выбрал «судака заливного» из трески. Угостившись отменно, он заснул на атласном одеяле — свадебном подарке тетушки.

Черныш спал, навострив уши: люди шумели (они всегда ужасно шумят!), а тут еще были незнакомые, чужие. Он спал чутко, но это не мешало ему видеть прелестный сон. На край атласного одеяла вскарабкалась мышь. В передних лапках она держала, как гитару, золотистую рыбку. Рыбка крутила хвостом и чирикала, как воробей: чик-чик, чик-чик, чик-чик. А мышь шевелила усами и пела сипловатым, но приятным голосом: «Эх, раз, еще раз, да еще много, много раз… Э-э-х, да!»

А вы говорите: «Ой! — ч е р н а я  к о ш к а!!!»

МАЛЕНЬКИЕ ПОВЕСТИ

ЛЮБКА

Наступали ранние сумерки. Из низкой серой тучи падал мягкими хлопьями снег, ложился на головы и плечи женщин, теснившихся на холодных скамьях в сквере. Старые женщины, закутанные в теплую одежду, обмотанные платками, были неподвижны. Памятник, установленный посреди сквера, — сидящий в низком кресле мужчина выдвинул далеко вперед чугунные ноги в ботинках. На ботинках сидели воробьи и, поворачивая головки, следили за старухами. Время от времени одна из них вытаскивала из кармана кусок хлеба, крошила на утоптанный снег для голубей. Голуби бродили меж валенками, жадно клевали, трепали большие куски. Шустрые воробьи нацеливались на отлетавшие крошки, с писком дрались за добычу. Старухи махали на них варежками — кыш-кыш, приманивали неповоротливых любимцев — гули-гули-гули…

Птицы развлекали женщин, заскучавших от разговоров — долгих, одинаковых, обтертых, как старое веретено. Женщины сидели молча и смотрели на драчливых воробьев. Вдруг одна из них повернулась всем телом, толкая соседок, сказала:

— Вон Любка с работы идет…

И тяжело заворочались, переступая валенками и хватаясь за скамьи, все остальные:

— Любка… Где Любка?.. Вона бегёт…

Легко перебирая высокими сапожками, мелькая коленками, пробежала вдоль низкой чугунной ограды девчонка и скрылась за снежными хлопьями.

О Любке уже говорили сегодня, как вчера и позавчера. Вся ее жизнь была истолчена и перетерта, просеяна и провеяна. И все ж разговор начался сызнова. Сегодня говорить о Любке было в охотку.

— Суд-то назначен завтре, а будет?

— Как не быть — второй раз объявляют.

— Если теперь не придет — ее в народный…

— Хорошо б не пришла!

— Засудят ее…

— Точно — засудят… и выселют.

— Выселют, и давно пора!

— Надо гнать таких с Москвы: нашто они тут? Людям только мешают.

— Чего там — добегалась…

— Доигралась девка…

— Дождалась.

Возле жэковского клуба, длинного приземистого здания в глубине двора, было людно. Одинокая лампочка под стеклянным колпаком и проволочной сеткой освещала выкрашенную суриком дверь и большое объявление, прикрепленное к листу фанеры. Объявление приглашало всех желающих на открытое заседание товарищеского суда ЖЭКа «по рассмотрению вопроса о нарушении правил внутреннего распорядка и аморального поведения Сапожниковой Л. И. …».

Желающих послушать и посмотреть было много. Собираться начали с шести, а к половине седьмого дверная пружина стонала почти беспрерывно и все реже закрывалась оттянутая дверь.

Объявление у клуба вывесили только сегодня, потому что двадцать объявлений, расклеенных неделю назад по домам, были сорваны, исчерканы и запачканы надписями. И на этом объявлении уже было написано карандашом несколько похабных слов в углу, наподобие резолюции.

Понемногу народ заполнял зал. В двух первых рядах на стульях сидели общественники ЖЭКа и еще несколько приглашенных председателем человек, а также соседи Любки — потерпевшие и против нее истцы.

Пожилой гражданин с желтой лысиной в кайме черных волос был главой квартирного коллектива, как ответственный съемщик и единственный оставшийся после войны в квартире мужчина. Служил Вырепенников — бухгалтером, был деловит, мастер писать заявления, жалобы и рассылать по нужным адресам. Справа от него сидела полная, сильно напудренная дама в меховой шубе — зубной врач Роза Иосифовна, теперь уже пенсионерка. Слева — беспокойно вертелась постная женщина с пронырливым взглядом, бледная от вредности производства (она работала в химчистке), а также от ехидности характера — Евфалия Никодимовна. Рядом с Евфалией пыхтела и отдувалась располневшая по причине неуемной любви к чаю с оладьями Матрена Спиридоновна, или тетя Мотя, бывшая лифтерша, находящаяся ныне на заслуженном отдыхе.

Все они были законными жильцами в пятикомнатной квартире старого дома, где пятая и самая большая комната принадлежала Прасковье Егоровне Сапожниковой и ее дочери Любе.

Истцы-соседи сидели неспокойно — ждали, придет Любка или нет. Дома перед уходом присматривались, прислушивались: что у Сапожниковых, собираются ли? В комнате у них вроде было тихо, по коридору не топали — дай бог, забыли! Истцам хотелось, чтобы Любка не явилась. Тогда дело шло в народный суд, а он посерьезней этого.

Но соседи были готовы и к тому, что Любка придет: заранее обговорили, кому с чем выступать. Надо было действовать дружно, навалиться крепко, чтобы избавиться наконец от этой заразы, отравы этой, проклятья и наказанья — Любки.

Любкиных соседок тревожили разные мысли. У каждой было свое, припрятанное, не узаконенное, и они боялись — вдруг здесь узнается, и пойдут разговоры!

Думали также: вдруг не избавятся они от Любки, придется жить вместе, а если жить — разругиваться совсем тоже нельзя. А тут еще эта шпана. Ведь у Любки собирается шпана: нестриженые парни — драчуны и пьяницы, накрашенные девки-визгухи. А шпана — это знают все — мстит. Женщины боялись Любкиной шпаны. Но боялись они и Вырепенникова, который строго велел не отмалчиваться, а раскрывать перед судом Любкино развратное поведение как в бытовом, так и в общественном аспекте.

В общем, причин для волнений и нервов хватало. И тетя Мотя, расстегнув пальто, непрестанно обтирала лицо большим носовым платком, а Роза Иосифовна потихоньку нащупывала в сумке приготовленный заранее валидол.

За стульями, с третьего ряда, начинались скамьи. На них устроились те, кто пришел просто провести вечер, посмотреть, какое получится кино с этой знаменитой Любкой, — больше пожилые люди, пенсионеры и пенсионерки. На самой дальней скамейке в углу сгрудилась молодежь — несколько длинноволосых парней в куртках и две девчонки. Одна маленькая, почти карлица, с прической башней из ярко-рыжих волос. На башне, как флаг, развевался расписной платочек — так быстро вертела она головой, оглядывая зал. А другая, тонкая, как прутик, подняв плечи, прятала лицо в воротник и осторожно посматривала из-за накрашенных ресниц на открывающиеся двери. Это была Любкина компания. Они пришли взглянуть, как Любка выдаст цирк. Она уж придумает, она сумеет!

На возвышении, за столом, покрытым кумачовым полотнищем, сидели трое — товарищеский суд ЖЭКа. В середине нерослый, худой мужчина, желтоватый лицом, с короткой стрижкой — председатель. Ивана Корнеевича Заломина знали и уважали все. Лет восемь трудился он как общественник в разных должностях при ЖЭКе и в меру своих сил старался помогать людям.

Заломин перебирал бумаги, лежавшие в папке. Не столько вспоминал дело, сколько обдумывал еще раз, как его вести. Были основания отказаться от рассмотрения, передать в нарсуд. Товарищи так и советовали: дело подходило под статью, надо было лишь добрать материал — два-три милицейских протокола. Но Заломин такой рекомендации Любкиным соседям не дал, а перед товарищами настоял на разборе. Он говорил: дело имеет воспитательное значение, особенно для молодежи. Нынешнее многолюдство доказывало — он был прав. Подняв голову, Заломин взглянул сквозь очки в зал и подумал, что молодежи маловато. Впрочем, он этого опасался и принял свои меры. Он перевел взгляд вперед, увидел двух девушек близ сцены и слегка кивнул им.

Решения суда Заломин не предопределял. Оно зависело от многих обстоятельств — и от того, что народ скажет, и от поведения нарушительницы, а она опаздывала, это уже плохо.

Направо от председателя сидела пожилая женщина с желтыми волосами, в блузке с кружевным воротником, заколотым брошью. Склонившись на стол, она переговаривалась с кем-то в первом ряду. Налево от него сидела другая — сухопарая, в очках, с гладко зачесанными седыми волосами. Она часто смотрела на часы и покачивала головой, глядя на два пустых стула, стоящих чуть в стороне.

Обоих членов суда Заломин выбрал обдуманно — считал их кандидатуры наиболее подходящими. Лидия Фоминична Рогачева, бывшая учительница (та, что в очках), имела опыт педагогической работы и отличалась строгой принципиальностью. Действительно, Рогачева считала строгость основой педагогики и фундаментом жизни. А Мария Игнатьевна Федорчук (та, что с брошкой), когда-то профсоюзный работник швейной фабрики, понаторела в разборе бытовых неурядиц и, хотя была несколько суетлива и многословна, отличалась мягкостью и добротой.

Председатель поднял голову, кашлянул, собираясь что-то сказать, но тут хлопнула дверь, раздался перестук каблуков, и к сцене пронеслась Любка, а за ней, тяжело оседая на пятки, прошла Прасковья Егоровна. Председатель сказал им что-то неслышно, вероятно, сделал замечание. Любка выдвинула вперед стул, села, почти заслонив собой мать, сняла с головы голубой платок в красных маках, достала зеркальце и спокойно поправила прическу.

По залу прошел легкий шум. Председатель объявил заседание суда открытым, представил состав суда и начал читать заявление потерпевших.

Все смотрели на Любку, все понимали, почему опоздала. И молча осуждали ее. Наводила красоту. А уж красота! Начесала цельный стог темно-рыжих волос, а волосы-то, сразу видать, крашеные — на свету отливают в лиловый. Ресницы залепила черным, аж глаз не видно. Губы намазала маслянисто-розовым, ногти сделала вроде серебряные. Пальто надела новое, пальто у нее сшито клешем, а коротенькое, ну просто на смех такие польты шить. Вырядилась, как на именины! Только гляди, как бы именины не обернулись поминками. Лучше бы, дура, умылась почище да покрылась темным. И коленками своими не мельтешила голыми. Чулок-то и не видать. Ай в чулках? Надо соображение иметь, куда пришла. Подсудимая называется. Не нахалка она? Нахалка была, нахалка и осталась. Засудят — так ей, нахалке, и надо.

Так думали, глядя на Любку, многие из сидящих в зале. Большинство думало так. Их сердитые мысли собирались в тучу, туча темнела, наливаясь злобой, сгущалась, нависала над Любкиной головой.

А Любка тучи не замечала. Ей даже нравилось — сидит на сцене, совсем как в спектакле. Будто она артистка. А встать бы, пройтись, повернуться — еще лучше. Как в Доме моделей. Модельщицей, нет модельеркой… да ну — манекенщицей! Но она и так, сидя, показывала себя: то поднимала, то опускала голову, играла ногами в модных высоких сапожках с золотыми блямбами. Показывала себя, конечно, не этим бабкам, что забили весь зал. И не тем сзади, не дружкам своим, кто ее знает-перезнает. Нет! Показывала, кому надо. Тому, кто будто в ее сторону и не смотрит. Сидит — глаза опустил. А она уж приметила — не глядит, не глядит, а потом как взглянет, так и зажмурится весь. Ха!

В заявлении жильцов, написанном опытной рукой Вырепенникова, излагались претензии соседей к Любке и ее матери, говорилось про «непрерывное беспокойство, возникающее со стороны Сапожниковой Л. И. и Сапожниковой П. Е. в отношении жильцов, из которых имеется достаточное количество лиц преклонного возраста, находящихся на заслуженном отдыхе, а также несущих еще свою трудовую вахту и нуждающихся в покое как ночью, так и в другое время суток».

Заявление было написано весьма обстоятельно, с перечислением всех бесчинств, которые производили, подвыпив, Любка и ее гости в квартире. Поначалу публика с интересом слушала про Любкины художества, но постепенно внимание стало ослабевать, натыкаясь на непонятные слова и выкрутасы вырепенниковского стиля. Заломину тоже порой казалось, что он сбился со строки и читает уже прочитанное.

Любка не слушала заявления жильцов. Из предварительной беседы с председателем она уже знала, в чем ее обвиняют. Она признала: все написанное про шумные сборища и пьянки — правда. А про мужчин, будто у нее ночуют, — наоборот, все ложь. Кто это видел? Когда? Пусть докажут. Про себя она думала — доказать это нельзя, и поэтому была спокойна.

Когда Заломин дошел до пункта «Ж» и прочитал: «…часть гостей запирается в ванной комнате, создавая препятствия для законного использования ванной для санитарно-гигиенических потребностей основного контингента жильцов», — в зале уже стоял тихий гул, люди стали переговариваться. Заломин взглянул на публику. Только в двух первых рядах поднятые к нему лица светились вниманием.

Но и это внимание не было дружным. Среди седых голов и скромных шляпок в первом ряду выделялась темная кудрявая голова молодого парня и две девичьи в цветных вязаных шапочках.

Темноволосый парень был смуглолиц, черноглаз и неспокоен. Видно было, что сидеть и слушать ему трудно. А ему как раз необходимо было слушать внимательно. Михаил Конников был командирован сюда комитетом комсомола электролампового завода, где работала Любка. Комсорг дал Михаилу широкие полномочия: если за Сапожниковой числится что-либо серьезное, то за нее не драться, а если ничего порочащего не окажется, то можно и заступиться. Поначалу Михаил был очень внимателен, но как-то взглянул на Любку раз-другой, и вдруг сердце подпрыгнуло… Теперь он старался не смотреть на Любку и уставился на носки своих сапог, которые еще не успел сменить на гражданские ботинки, — недавно пришел из армии. Не смотреть на Любку ему было так трудно, что он стискивал зубы, — тогда на скулах выпирали два желвака и лицо становилось жестким.

Не были внимательны и девушки в цветных шапочках, приглашенные Заломиным персонально в качестве положительного молодежного элемента, в противовес Любкиной лихой компании. Он им не сказал ничего определенного, а только велел непременно быть, просил не обмануть. Отказать ему они не могли.

Девушка в красном берете на коротких волосах, хорошенькая, с раздвоенным подбородком, жадно разглядывала Любку. Женя пришла бы сюда и без приглашения, так интересовала ее эта Сапожникова. У них в квартире рассказывали про Любку ужасное: она пьет, путается с мальчишками, не учится и не работает. Обзывали ее плохим словом. Девушке в красном было интересно — ругают ли так Любку, или она действительно такая? Это было не простое любопытство: Женя — девушка серьезная — интересовалась со-цио-ло-гией, а кроме того, для себя лично хотела понять, возможна ли для женщины полная сексуальная свобода?

А свидетельницей Женя быть не собиралась. Да и что могла она сказать? Она живет внизу, под Любкиной комнатой. Они слышат, как гремит у Любки радиола. От топота танцующих у них сыплется побелка с потолка и качается люстра. Иногда наверху поднимается крик, грохот — заваривается драка. Несколько раз прибегали к ним сверху соседи — вызывать по телефону милицию. Но говорить об этом Женя не станет, пусть взрослые говорят.

А Любку она не знает и пока еще не поняла, что она, Любка, такое. Встречала несколько раз ее на лестнице. Удивилась ее походке. Красиво и как-то гордо идет — вытянута, как струнка, подбородок поднят. Чуть покачивается, мягко ступает. Идет — будто танцует. Вроде гордится, а… чем? Фигура у нее отличная, а лицо самое обыкновенное, неинтересное лицо — нос уточкой, простой такой нос, глаза маленькие. Или она залепила их тушью? Ноги стройные, красивые ноги — это факт.

Девушка в красном берете рассматривала Любку спокойно, пристально, как экспонат, и совсем не слушала, что читает Заломин.

Девушка в голубой шапочке, некрасивая, длинноносенькая, сидела понуро и робела. Заломин сказал Ире, приглашая: «Может, ты пригодишься», а она постеснялась спросить зачем. Теперь она ждала и томилась от страха: вдруг ее вызовут и попросят рассказать о себе: как она закончила школу, как поступила в институт. В виде примера для Любки. Ведь Любка, с которой они учились вместе до седьмого класса, бросила школу, а Ира — нет. И ей будет стыдно выступать перед Любкой. Ничего она о ней не знает — почему бросила, что было с ней потом. И девушка старалась вспомнить Любку в школе, но вспомнить ничего не могла.

Заломин кончил читать заявление и обратился к Любкиным соседям с вопросом: не изменилась ли за эти месяцы ситуация? Поднялся Вырепенников и сказал, что ситуация плохая.

— Вы сами видите, — обратился он к суду, — какие это люди. Мать редко бывает в трезвом состоянии. Даже сейчас, в общественном месте, требующем особого уважения, она преспокойно спит, не думая о том, что угрожает ее дочери…

Любка тихонько толкнула Прасковью локтем, та подняла голову и с трудом открыла отекшие веки.

— …А дочь… дочь… Посмотрите на ее общий вид — моральный облик весь как на ладони.

Вырепенников сел, подтолкнув локтем Розу Иосифовну — была ее очередь. Любка сидела насупившись.

— Я обращаюсь к суду лично от себя и от коллектива жильцов в целом, чтобы сказать… — бодро начала Роза, но тут же замолкла. Забыла. Вырепенников начал суфлировать так громко, что услышали все: «…чтобы сказать — пусть нас немедленно избавят…»

Но Роза Иосифовна выдохнула только три слова, не входящие в согласованный текст:

— Это просто кошмар!

Не успела сесть Роза, как засопела, заворочалась тетя Мотя:

— Это ж… какая ж это… это, я говорю, какая ж это безобразия…

Вырепенников кашлянул — и это выступление уходило от программы. Но нет, тетя Мотя справлялась! Тему она не потеряла, только говорила по-своему:

— …такая безобразия, просто ужесть — моя акушетка стоит за ихой, за Панькиной, тоись, стеной. Так во всю ночь у них стук, грохот, просто спать нету никакой возможности.

— Так она ж целый день спит! — не удержалась Любка.

— А это не твое дело, — рассердилась тетя Мотя. — Если я нахожусь на заслуженном отдыхе, имею полное право спать цельные сутки! А ты стучишь…

— Ты свое отстучала, Мотька, не завиствуй! — крикнул дед, сидящий у прохода, и лихо пристукнул палкой.

Послышался смех, шум, загалдела молодежь на задней скамейке, приветствуя веселого деда. Председатель яростно зазвенел пробкой от графина.

— Граждане, вы не в цирк пришли. Вы нам мешаете работать!

Поднялась Евфалия и неожиданно сказала:

— У нас в квартире многие, кто шумит, еще телевизор заведут к ночи, когда спать время, так что не одни Сапожниковы создают людям беспокойство…

Тетя Мотя потянула Евфалию за пальто, посадила силком и зашептала ей в ухо горячо и влажно:

— Ты что ж за Любку говоришь, надо против ей, а ты за ее, давай про курицу.

— А Сапожникова Люба, — продолжала спокойно, поднявшись, Евфалия, — позволяет выходки. Делает много разнообразных хулиганств. К примеру сказать — скормила мою курочку кошке. Это же деньги — полкурицы!

— Она украла у вас курицу? — спросила Федорчук, помешав своим вопросом председателю.

— Нет, зачем украла, просто вытащила из кастрюли…

— Неправда, — вскочила Любка, — я не вытаскивала, а только сняла крышку… А кошка сама…

— А чья кошка? — деловито поинтересовалась Федорчук.

— Кошка ее, — Любка кивнула на Евфалию, — а она кошку не кормит.

— Значит, и курица ваша, и кошка ваша? — уточнила Федорчук, входя во вкус судебного разбирательства.

На задней скамье загоготали. Заломин опять стукнул по графину.

— У нас слишком весело, — сказал он мрачно, — между тем в деле этом, которое мы разбираем, ничего веселого нет. Это очень серьезное дело. Дело о недостойном поведении молодой девушки. Она сама живет плохо, неряшливо… Нечисто ты живешь, Люба, — обратился он к ней, — некрасиво.

— Очень даже красиво, — буркнула Любка себе под нос. Только Рогачева ее услышала.

— И товарищи твои, с которыми ты веселишься по ночам… Все они оставят тебя в трудную минуту. Поверь мне, старому человеку…

— Что вы ее уговариваете, все вы ее уговариваете! — обозлился Вырепенников. — Гнать ее надо вон из Москвы, а не разговаривать!

Заломин знал: Любкина жизнь, такая, как сейчас, должна кончиться. Его долг помешать ей уродовать свою жизнь. Он, старый рабочий и партиец, воспитанный на том, что коммунисты первые за все в ответе, должен был что-то сделать. А что?

Здесь от него ждали, чтобы он помог удалить Любку из дома, а значит — из Москвы. Выселить, отправить в дальние края. Выбросить вон? Он понимал — люди, уставшие от бесчинств таких вот девчонок, мечтают от них освободиться и не задумываются об их судьбе. Но он понимал также, что Любку высылка не спасет. Окажется она среди опустившихся, опившихся баб и пропадет окончательно.

Заломин хотел, чтобы сегодняшний суд помог Любке понять всю серьезность ее положения. Беседы у него с ней уже были. Она легко соглашалась с ним, но он не сомневался, что так же легко она и забывала их разговоры.

Может, сегодня всенародное обсуждение и осуждение Любкиной жизни встряхнут ее, помогут опомниться. Заломин жалел девчонку. Он сам отец, дед — были у него и дочери и внучки. А Любка росла безотцовщиной. Для него, старого фронтовика, было важно и то, что Любка — дочь солдатской вдовы, женщины, как видно, крепко пришибленной войной, к тому ж матери-одиночки.

Заломин хотел расшевелить народ, заставить высказаться тех, кто знает Любку и ее мать, не только озлобившихся соседей. Пусть она послушает, что говорят. Ну а если найдется кто — захочет сказать положительное, очень хорошо, — пусть скажут и положительное. Может, отзовется в ней какая-нибудь струнка — стыд, совесть, гордость, наконец. С тем и обратился Заломин к публике, а потом сказал:

— А сейчас послушаем товарища Конникова, прибывшего с электролампового завода, где работает Люба Сапожникова. — И Заломин кивнул Михаилу.

Михаил поднялся. Очень ему не хотелось выступать. Чем больше слушал он — заявление, выступление соседей, тем больше убеждался, что поддерживать Любку не стоит. Но что-то мешало ему ударить по ней. Может быть, ощущение собственной силы, стойкой правоты, надежного благополучия перед этой Сапожниковой — эдакой растрепой и дурехой. И потом ее мать… Мать, у которой голова валится на грудь, — даже тревога не может ее поднять. Можно и пожалеть свихнувшуюся девчонку.

Заломин показал на помост — надо подняться. Михаил отбил несколько шагов — армейская привычка — и стал у самых ступеней. Через голову Любки, не глядя на нее, обратился к суду.

— Со стороны Любы Сапожниковой на производстве не наблюдается никаких явлений… — начал Михаил. И хотя говорил привычно, гладко, ему пришлось преодолевать непонятное напряжение. — Операции, на которые она поставлена, она выполняет удовлетворительно… Можно даже сказать, старается освоить их на «хорошо»…

Последнее было неправдой. Даже Любка взглянула на него с удивлением. Ничуть она не старалась. Не привыкшая рано подниматься, с утра была вялой, быстро уставала и едва дотягивала до обеда. А уж после обеда хватало ее часа на два, не больше. Потом начинались потягивание, зевота, перекуры. Михаилу сказали без подробностей, просто: «Еще месячишко посмотрим, а там уволим, если лучше не будет».

Смущенный своей ложью, Конников добавил:

— Работает она у нас всего три месяца, срок небольшой…

— А в общественной жизни завода участвует? — выкрикнула резко большеносая женщина из первого ряда — активный член товарищеского суда по фамилии Кукшина. Она злилась на Заломина — почему не назначил ее на это интересное дело, собравшее столько народа? Теперь она сидит где-то внизу, никто не видит ее новую шубу под котик, купленную в комиссионном, а главное — она не может остеречь Заломина от явных ошибок, которые он допускает.

— В общественной жизни пока не участвует, — ответил Михаил Кукшиной, — но мы надеемся ее втянуть!

Это было сказано немного живей, потому, что резкая Кукшина вызывала желание возражать и спорить. Про себя же Михаил подумал: «Втянешь такую — как же», посмотрел на Любку и встретился с ней взглядом. В ее глазах, синих, веселых, он увидел насмешку, но она не обидела, а будто даже приласкала его.

— У нас есть Дом культуры, самодеятельность, кружки разные — Люба сможет подобрать себе по интересу…

Михаил улыбнулся Любке, и в ее глазах мелькнул в ответ какой-то огонек.

— Ей надо в вечернюю школу поступать, а не в самодеятельность, — строго сказала Рогачева, — ведь она с четырнадцати лет не учится.

— И школа рабочей молодежи имеется. Так что комсомольская организация берет на себя заняться этим вопросом в отношении Сапожниковой, — превышая все полномочия, сказал Михаил.

— Надо бы вам взять над ней шефство, лично вам, — вдохновилась Федорчук. Как все женщины, она очень любила сватать.

Любка передернула плечами, посмотрела на Михаила и, поймав его взгляд, мгновенно высунула и тут же спрятала острый кончик розового языка. Михаил смутился и отвел глаза.

— Девушки наши уже говорили насчет шефства, мы это организуем, — пробурчал он.

Ничего этого на самом деле не было, но он, отчитываясь завтра перед комсоргом, непременно выдвинет этот вопрос, решил Михаил.

Заломин поблагодарил товарища Конникова, сказал, что он свободен. Но Михаил не ушел, а вернулся на свое место. Испарина выступила у него на лбу, он хотел достать платок, но заметил, что Любка смотрит на него, и не решился: смеяться будет — «упарился защитник».

К Любке обратилась Рогачева. Самое плохое случается, когда бросают школу, все это знают. Рогачева закидала Любку сердитыми вопросами: как так — не иметь даже среднего образования? Все кругом с аттестатами, с подготовкой, у всех уровень, а у нее? Почему она бросила школу? Пусть объяснит.

Почему? Любка захлопала ресницами. Ну как она может ответить… Не знает, как и сказать…

— Не захотела учиться, вот и все. — И на всякий случай прибавила: — Нет способностей. Тупая я.

Задняя скамейка одобрительно ухнула: «Вот дает!»

— О способностях судят учителя, а не ученики — для этого есть отметки, характеристики. С отстающими ведутся занятия. Но если вы по детской глупости бросили учение, то что смотрела ваша мать? Как она позволила вам уйти из школы, не кончив даже седьмого класса?

Любка оглянулась на заснувшую опять Прасковью и, толкнув ее, громко сказала:

— Проснись! Тут спрашивают, почему ты позволила мне бросить школу?

Прасковья затрясла щеками, пожевала ртом и спросила сонно:

— Чего этта?

В зале засмеялись. Кто-то крикнул: «Проснись, мамаша, дочь проспишь!» Кто-то отозвался: «Да уж проспала, чего там!»

А Рогачева все продолжала убеждать в пользе ученья, в необходимости просвещения, в правильности закона о всеобщем среднем образовании. Разговор этот был полезен для аудитории, особенно для тех — сзади, и Рогачева не жалела слов.

А Любка тем временем вспоминала, как она бросила школу.

В школе, правда, ей было трудно. Особенно в седьмом. Не давались математика, физика, химия. Не умела Любка сосредоточиться — зазевается, а потом не может понять. Математичка хоть не была придирой. Даже была человеком: объясняла после урока, если кто не смог решить. Физичка ехидничала, но и она была ничего. А вот химичка! Эта была и придирой и занудой — настоящей ведьмой. Любку она преследовала, просто ненавидела. Не помогала никогда. Вызывала чаще других. Ставила нарочно трудные вопросы.

А потом случился скандал. И вовсе не из-за химии. Было у них «окно» где-то в середине дня. Им дали команду: не шуметь, не мешать, из школы не уходить. Кто читал, кто делал уроки, кто играл в крестики-нолики. А многие разбрелись по школе.

Пошла из класса и Любка. Может, и пошла, потому что вышел Коля. Может, даже хотела найти его — случайно найти. И на «глухой» лестнице — так называли они часть второй лестницы между третьим и пятым этажами, сверху закрытой и поэтому пустой — чуть повыше третьего этажа набрела на Колю. Он сидел на ступеньках с книжкой и карандашом в руке.

Коля был ее любовью. Первой в жизни. Тайной любовью. Не знал о ней никто, и он тоже не знал. Любкино сердце дрогнуло. Она подошла и остановилась. «Ты что?» — спросил он недовольно. Но она не фыркнула, не вскинулась, как было бы с другим. Она была тиха и грустна. «Что ты читаешь? — спросила она мягко. — Покажи». Он закрыл журнал и показал обложку — «Наука и жизнь». Боже мой, какой он умный, просто страшно! Он засмеялся — он не читает, а пытается выйти из лабиринта. «Из чего-чего?» — Любка не знала этого слова. Коля подвинулся — вот смотри, и открыл рисунок: в центре узорчатой паутины стоял человечек со знаком вопроса на голове. Человечек заблудился, не может найти выход, и он, Коля, пока не нашел тоже. Любка заинтересовалась — дай посмотреть. И через три минуты провела человечка к выходу. Потом они рассматривали картинку: надо было найти в лесу охотника, волка и лисицу. И тут Любка опередила Колю. А вот кроссворд решил он один. Она совсем не могла подбирать слова — не знала и половины. А потом нашлась еще забавная картинка: в парке спрятались три вора, спрашивалось, какого из троих легче всего обнаружить сыщику, стоящему у входа в парк.

Девочка и мальчик склонились над картинкой. Ее мягкие русые волосы щекотали его щеку. Они очень долго рассматривали рисунок, пока у Коли не начали гореть уши, а у Любы щеки. Оба вздрогнули, когда возле них раздался окрик: «А вы зачем сюда запрятались?» Это была химичка — она дежурила по школе.

Люба и Коля спустились к ней и стояли понуро, как виноватые.

— Почему у вас такой вид? Что вы здесь делаете? — допытывалась химичка. Коля протянул журнал и сказал, что они смотрели…

— Картинки смотрели? — химичка ехидно сощурилась. — Скажите, какие малыши!

Все это можно было пережить, если бы она отпустила их тут же, но она почему-то отвела их в класс и, открыв дверь, сказала: «Вот где надо смотреть картинки, а не в темных углах!»

В классе было несколько ребят — пошли смешки, разговоры. На следующий день кто-то нарисовал на доске карикатуру: Люба и Коля целуются, прикрываясь учебником химии. Коля стал избегать Любку — отворачивался при встрече, отводил глаза в сторону. Любка обиделась — она-то в чем виновата? Потом, поглядывая на Колю, стала задевать мальчишек, вертеться перед ними, хихикать. «А ты, оказывается, мальчишница», — сказал он сквозь зубы, проходя как-то мимо нее. «Да, да, да!» — ответила Любка с вызовом.

Она возненавидела химичку, химию, а заодно и физику с математикой. А тут навернулся Сенька из восьмого «А». Противный этот Сенька с острым кадыком и всегда потными руками. Верзила и второгодник. Знаменитый в школе трепач. Сначала он на нее только посматривал, а потом стал врать разные глупости: что она красивее всех девчонок в школе, что он встретил их класс, когда они шли из спортзала, и просто закачался, увидев, какая у нее фигура, что она настоящая Бриджит Бардо, что все мальчишки в его классе влюблены в нее. Так он трепался, двигая своим кадыком, но — удивительно! — Любка уже не бежала от него, не говорила себе: «У, противный!», а слушала, и даже с удовольствием. «Вот какая я мальчишница, — утешала она себя, — я на него плюю, а он все равно не отстает».

А кончилось все дрянно, очень дрянно. Как-то Сенька уговорил ее пойти на вечеринку. Собиралась компания из двух восьмых: пять мальчиков, четыре девочки. Пятая Любка — Сеньке в пару. Покупали только фруктовую, но мальчишки принесли вино. Пили, танцевали, играли в фанты, в бутылочку. Сенька все время выбирал ее. А потом они как-то очутились в той маленькой комнате, куда девочка-хозяйка велела складывать пальто. В комнате было темно, тесно, душно. Сенька стиснул Любку так, что она не могла шевельнуться, присосался к ее губам, она толкалась, пытаясь вырваться, потом задохнулась и вдруг обмякла, ослабла…

И стал Сенька ее «первым». Придумал ходить к ней, будто помогать по математике, а сам только ждал случая. Не любила она его ничуть, никогда. Был он ей противен, всегда противен, да-да, всегда!

Однажды утром Любка проснулась с такой ненавистью, что сказала громко: «Будь ты проклят, поганый». Решила — никогда ничего у нее с ним больше не будет. Никогда она не уступит, никогда его не увидит. Не пошла в школу. Но он пришел после занятий сам. Она его прогнала: «Не приходи больше, ненавижу. Не надейся. Ненавижу. Понял — не-на-ви-жу».

А он пришел опять. Она закричала, схватила со стола пластмассовую хлебницу, бросила ему в лицо. Разбила нос. Она хотела б его убить! Он прогнусил: «Ты еще пожалеешь» — и убежал.

Вскоре пошли в школе шепотки. Шепотки и смешки. Шепотки вились вокруг Любки как мухи. Роились и множились, жужжали в ушах. Шелестели за спиной, шуршали под ногами, как сухие листья.

И однажды в солнечный зимний день, когда Любка выбежала с одноклассниками из школы, рослые парни, Сенькины приятели, зашвыряли ее комьями гнусной ругани, похабных насмешек.

Любка задохнулась от гнева, пошла на парней, подняв портфель над головой, — бить. Она не знала, кого из троих бить, ей хотелось пришибить всех. Они загоготали, двое схватили ее за руки, третий отнял портфель и стал шлепать ее портфелем по заду, кривляясь и приговаривая писклявым голосом: «Не возись с мальчиками, не возись с мальчиками, а то мама сделает тебе а-та-та…»

Парни изгилялись над Любкой, она дергалась и брыкалась, а кругом девчонки и ребята стояли, будто оцепенелые, и смотрели, пока кто-то не крикнул громко: «Прекратите сейчас же!» Это был учитель физкультуры, он двинулся на парней решительно, будто собирался драться. Они швырнули Любкин портфель на мостовую и побежали. Она стояла жалкая, растрепанная, а учитель шел к ней и что-то говорил. Губы его шевелились, он говорил, но она не слыхала ни слова. И вдруг кинулась бежать. Сзади что-то кричали, кто-то пытался ее догнать, отдать ей портфель. Но она мчалась, не видя, не слыша. Добежала до дома, вверх по лестнице до квартиры, по коридору до комнаты, а там залезла под кровать и лежала долго у самой стенки, как побитая собака.

На следующий день она не пошла в школу. Прогуляла еще два дня. Ее вызвали вместе с матерью. Любка сказала Прасковье: «Ты можешь меня насмерть убить — не пойду и учиться больше не буду».

Прасковья настаивать не стала: школьная учеба казалась ей тяжкой премудростью, сама она одолела только четыре класса. Подумала: «Может, Люба в меня, зачем ее зря неволить?»

На этом Любкино ученье оборвалось.

Рогачева кончила. Заломин спросил, кто еще хочет выступить. «Чего там, давай заканчивай», — проскрипел старческий голос. Заломин напомнил: идет заседание суда, а не общее собрание жильцов.

— Так я спрашиваю: кто еще может сказать о Любови Ивановне Сапожниковой? Хотелось бы услышать также мнение молодых товарищей. — И Заломин посмотрел на девушек из первого ряда, но они опустили глаза.

— Любка Сапожникова хорошая! — крикнул тонкий мальчишеский голос с последней скамьи.

Многие обернулись, раздался смех, кто-то присвистнул. Задняя скамья заскрипела, и сгрудившиеся на ней вытолкнули низкорослого пацана лет четырнадцати. Он стоял, набычившись, прижав к груди ушанку, и щеки его наливались румянцем.

— Молчи, Пузырь! — крикнула, привстав, Любка. — Я тебя не просила…

— Как его зовут? — спросил у Любки Заломин.

— Пузырев Юра. Он еще пацан. — Любка как бы извинялась за выходку парнишки.

— Вот что, Пузырев Юра, если ты хочешь сказать нам что-нибудь дельное, говори. Только пройди сюда и говори громко и ясно, чтобы все слышали.

— Что его слушать, — пробурчал кто-то недовольно, — его не слушать, а домой надо гнать отсюдова.

— Ладно, пускай скажет. А потом и правда уходи.

— Мне уже шестнадцать, — соврал Юра на всякий случай, подойдя к сцене.

— Ладно-ладно, мы ждем.

— Я говорю, что Люба хороший человек.

— Так. Это мы уже слышали. Давай факты.

Заломину было неловко, что он вытащил мальчишку. Конечно, это не по правилам. Но он только что приглашал молодежь выступать и теперь боялся спугнуть. Слышал он злое ворчание Кукшиной: «Детский сад… не умеет вести дело…» Но Заломину хотелось узнать хоть что-нибудь человеческое об этой девчонке. И если оно, человеческое, есть — пусть услышат все. А главное — она сама.

Юра кашлянул и начал, сбиваясь и подыскивая слова:

— Она добрая… Она может пожалеть. Человека пожалеть. Была зима, мороз. Градусов тридцать. Она меня ночевать пустила…

В зале засмеялись. «Нашла с кем переночевать», — просипел сквозь кашель и слезы дед с палкой.

Заломин поднялся и сердито застучал по графину. Он заметил, что Любка как-то изменилась — подтянулась, побледнела, помрачнела лицом.

— …Меня отец выгнал из дома, — продолжал Юра. — Вечером, поздно… И я хотел… ну хотел умереть. Не потому, что он меня выгнал. А вообще. У меня дома плохо. Есть к этому причина. Ну да ладно. Вот я сидел в подъезде… на лестнице сидел у Любы и думал, как бы мне это… умереть.

В зале послышались смешки, и Заломин опять звякнул пробкой.

— …Была ночь. Все всюду спали. Я хотел позвонить к Любе, да побоялся соседей. Очень они злющие. И вдруг поднимается по лестнице Люба, а с ней… — Юра споткнулся и замолк.

— Говори, говори, — ободрил его Заломин.

Любка насупилась и прошипела что-то, повернувшись к Пузыреву.

— …и …и с ней… Аванс. Аванес этот самый. — Юра махнул рукой в сторону двух красивых чернявых парней, одинаковых ростом и лицом, — братьев-близнецов, сидевших сзади. Один из них произнес что-то неслышно и сплюнул.

— …А Люба присела возле меня и давай утешать. А потом говорит: «Пойдем ко мне ночевать, ты ж, — говорит, — тут замерзнешь». Аванса она прогнала. А меня накормила и уложила на полу. А утром дала пятерку, сказала: «Отдай своей мачехе, только непременно при отце отдай…» У меня дома скандал вышел… Эту пятерку…

— Да замолчи ты наконец… — простонала Любка.

— …Она, правда, добрая, — закончил едва слышно Юра.

— Вот видите, видите, — вскочил Вырепенников, — она к себе мужчин по ночам водит, ночуют у нее…

— Не ночевал я у нее никогда! — крикнул, привстав с задней скамьи, смуглый юноша.

— Ты не ночевал, другой ночевал, — взвизгнул Вырепенников и повернулся к Заломину. — Вот какой разврат происходит! А за это полагается удаление из Москвы согласно постановлению от… — Вырепенников начал шарить по карманам, разыскивая нужную выписку. Но Заломин слова ему не дал и призвал к порядку.

Смуглолицый юноша, крикнув, что он не ночевал у Любки, сел, выжав сквозь зубы: «Кретин». Это относилось к Пузырю. К чему, в самом деле, рассказывать здесь всякие слюнявые истории?

Нужно это хоть кому? Здесь добиваются подвести Любку под статью, а потом передать в настоящий суд. Говорил же отец дома — кстати, он здесь в первых рядах, — что этому суду с Любкой не сладить и необходимо довести дело до народного, чтобы отправить ее в тундру. И делать это надо поскорей, пока она не работает и является тунеядкой. Отец говорил и еще кое-что, посильнее. Говорил он это матери, Аванес услышал случайно только часть разговора.

Тогда же он побежал к Любке и передал ей, что слышал. Отец советовался с юристом, значит, все это точно. Любка приняла его новости спокойно: «Ну и что? Поеду в тундру. Даже интересно. Оленеводы катать на оленях будут. Какой-нибудь, весь в мехах, влюбится…»

Аванес не хотел, чтобы Любка уезжала. Было начало лета, они с Любкой крутили любовь. Он ревновал к брату, к Арчику, требовал от Любки верности. А она посмеивалась, нарочно дразнила его. На вечеринках целовалась с Арчем, говорила: «Ой, я вас все время путаю». Пылкого Аванеса Любка довела до бешенства чувств. Ходила в синяках, а все смеялась. И не поймешь никогда, что у нее по-настоящему, а что игра.

А потом все погасло, и Любка переметнулась. Появился новый — Пашка-боксер. Силач и рожа. По Любкиным законам: «Не нравится — прощай!» Аванес мог больше на Любкины вечеринки не приходить. Но Арчик издевался: «Ты что — уж не врезался ли?» В таких, как Любка, не влюбляются, Арчик прав. И Аванес, скрыв от себя самого, что влюблен, пересилил глупые чувства и на вечеринки ходить продолжал: не лишаться же веселых часов.

«Так ночуют парни у Любки или нет?» — думала Майка, тоненькая девчонка из Любкиной компании, слушая рассказ Пузыря, выкрики Вырепенникова и Аванеса. Вроде бы вопрос прояснялся в положительную сторону — ночуют, но полной уверенности не было. «Ночуют — не ночуют» — тут было не только жгучее Майкино любопытство к неизведанному, но уже влекущему. Тут был деловой интерес: Майка прекрасно понимала, что от выяснения этого вопроса зависит судьба Любкиных вечеров. А Майка очень дорожила этими вечерами. Не только из-за мальчишек или из-за Арча, в которого, думалось ей, она влюблена, а потому, что у Любки ей интересно. Любка всегда что-нибудь выдумывала такое, особенное. И хоть родители строго-настрого запретили Майе ходить к Любке, она тайком ходила.

А вечера… Взять хоть Любкину лотерею, когда мальчишки разыгрывали девчонок или девчонки мальчишек… Или гадание с блюдцем… Ведь блюдце действительно отвечало на вопросы, не само блюдце, конечно, а дух, которого они вызывали. Дух умершего знаменитого человека. Только непременно настоящего, который жил, а не выдуманного. Майка верила в духа, потому что предсказания сбывались. Уже проверено. Вызвали императрицу Екатерину, и она предсказала Майке порку. Майку сроду не пороли. А тут отец пришел пьяный, а мать и бухни от большого ума, что Майка ходила к Любке. Отец снял ремень и отвозил дочь, как маленькую, хотя мать хватала его за руки и на весь дом кричала: «Убивают!» Вот сбылось. И у Ляльки тоже сбылось. Кутузов сказал ей неприличное — и это самое случилось с ней в ГУМе в очереди за сапогами. А Любке кто-то из великих русских писателей — Майка позабыла кто — предсказал, что ее похитят цыгане. Это, конечно, не сбудется, и Любка не ребенок, да и цыганских таборов больше нет. Но промашка одного из духов не разочаровала Майку — не надо было спрашивать у писателей, они, известно, все врут.

В середине зала над рядами поднялась бледная рука. Встала старушка с трясущейся головой. «А этой чем я насолила?» — подумала Любка. Старушка слабым голосом попросила разрешения говорить с места.

— Мне бы хотелось сказать об этой девушке. Я учительница, бывшая учительница. Я живу в этом же подъезде. И вот летом, не этим летом, а вообще, каждое лето, много лет подряд…

«Запуталась, — подумал Заломив, — что она хочет?»

— …каждое лето, в жару, в пыль, как выйду из дому, так вижу эту девочку — играет на тротуаре. Сначала была маленькая, потом постарше, — с куклой, игрушками или мелом рисует. Все дети на даче, в деревне, в пионерлагерях. А Люба все тут — на горячем асфальте…

И старушка, так и не сказав дела, опустилась на скамью, будто исчезла. Слова ее слышали немногие, да и кто слышал, не понял — при чем тут лето, асфальт, жара?

— Прошу слова! — крикнула Кукшина запальчиво, будто давно и безуспешно добивалась права высказаться. — Я хочу выяснить один важный момент.

Кукшина наставила указательный палец на Любку:

— Ответьте мне, гражданка Люба, на такой вопрос: мы строим коммунизм, а вы чем занимаетесь?

Любка поглядела на нее растерянно и пожала плечами:

— Пожалуйста, стройте, я вам не мешаю…

Из зала раздался голос:

— Как это — не мешаешь? Именно, что мешаешь!

Кукшина не слушала ни Любкиного ответа, ни этой реплики.

— Значит, так: мы строим, а такие, как ты… а вы хотите прийти на готовенькое?..

Заломин прервал Кукшину — неправильная постановка и демагогия, сказал он, нельзя пугать людей коммунизмом. К тому же уводит в сторону от дела. Кукшина, недовольно ворча, села.

На задней скамейке откликались на каждое выступление, откровенно веселились. Один Валька не принимал участия в веселье: не острил, не скалил зубы, не толкал в бок товарищей. Он то слушал, то не слушал и, не отрываясь, смотрел на Любку. Временами на него накатывал страх. Он не знал, что может сделать с Любкой этот суд, но слышал, как угрожали ей, и боялся: а вдруг правда выбросят вон из Москвы, отправят на Север?

Будь Валька здоров, как Пашка, и красив, как Аванес, он не боялся бы и не грустил. Ну, выселят. А он тотчас за ней: «Прошу руку и сердце, отдаю всего себя», или как там говорится. Или просто, от души: «Не могу без тебя ни одного дня жить».

Но Валька кругом урод: хромой, заикается, уши торчат, как все равно ручки у сахарницы. В лице никакой симпатии. В Любкиной компании он держится крепко, его уважают, потому что он музыкант. Играет на аккордеоне и на гитаре, музыку к словам подбирает и даже может сам сочинять слова.

К Любке он в жизни не прикасался. Молча страдал, когда парни играли с ней, когда она дразнила — целовалась при всех то с одним, то с другим.

Валька знал — никогда не обожжет его Любка поцелуем. Никогда не сорвутся и не покатятся их сердца вместе, как звезды по ночному небу. Другом он ей был верным, настоящим. Но она и не думала об этом. Впрочем, ему одному она призналась, что про балет всем наврала — не училась она в балете, а видела разные танцы по телевизору, в кино и перенимала. Просто ловкая была перенимать. Все-таки это дружба — утешал себя Валька. Открываются ведь только Друзьям.

Зато Валька мог песни про нее сочинять, а они — нет. Вот и сейчас минутами уплывало все — скамьи со старухами, судьи за столом, слова, смех, шум. И возникала музыка. Начинала выпеваться веселая песенка про его, Валькину, грустную долю.

Ах, Любка… Люба, Любочка. Знает ли она про его любовь? Конечно, знает. Ах, Любка, Люба, Любочка — коротенькая юбочка… Ножками своими играет. Красоту их показывает. Ах, Любка, Люба, Любочка, коротенькая юбочка, коротенькая юбочка, высокий каблучок… И кто тобой любуется больше, чем я? Никто!

Но как трудно ему было смотреть на Любку, когда она танцевала с кем-нибудь, не с ним, никогда она не будет с ним. Или когда затевала это свое американское представление, он забыл, как оно называется. Волны ходили по Любкиному телу от затылка до пяток, руки колыхались, как водоросли в реке, и каждая жилка играла в ней, отзываясь на музыку. Глаза она прикрывала и вроде бы забывала обо всем, обо всех. А они с ума сходили от нее, и кто-нибудь, не выдержав, вскакивал — и к ней, она ж убегала, сердилась и долго дулась на того, кто ей помешал.

А он, Валька, должен был менять пластинки на проигрывателе да еще направлять на нее свет — то красный, то желтый, то зеленый из сигнального фонаря, старого военного трофея, забытого здесь давно кем-то из гостей Прасковьи Егоровны.

Понимают ли ребята, что Любка хороша? Ведь так посмотреть — ничуть и не красива. А встанет, а пройдется, а руку поднимет… Хороша, хороша! Как там сочинилось?.. Коротенькая юбочка, высокий каблучок… Нет — веселый каблучок… Коротенькая юбочка, веселый каблучок. Ходил за Любкой Витечка, ходил за Любкой Гришенька, ходил за Любкой Ванечка… и Валька-дурачок… Валька-то видит, что Любка хороша, а они?

Вон Пашка уставил свои буркалы на эту карлицу — Ляльку-пистолетку. А та раскраснелась, располыхалась, то вскочит, то сядет, и все за Пашкино плечо хватается. Арч — тот глаза прикрывает, будто спит, а из-под ресниц тихонько взглядывает на Майку. А Майка втянула голову в пальто. Но знает — Арч на нее глядит, и вдруг розовеет, как ранняя заря. Аванес насупился — зол на Пузыря.

Валька все видит. Все он знает про них, все-все.

…Ходил за Любкой Пашенька… Ходил за Любкой Гришенька… И Валька-дурачок. А потом гитара, одна гитара — та-та-та-там, та-та-та-там, там-там, та-та-та-там!

Музыка играла в Вальке. Музыка плескалась у Любкиных ног, омывала Любку, поднимала Любку — несла по волнам.

Только Любка об этом ничего не знала.

Выступали еще пенсионеры-общественники. Осуждали Любку, стыдили, пробуждали в ней совесть, призывали к порядку. Некоторые обращались к Прасковье Егоровне — мать отвечает за дочь. Хоть дочери исполнилось восемнадцать, но ведь известно, что сбилась она с пути давно. Где ж была мать? Куда она глядела?

Когда обращались к матери, Любка тихонько толкала ее, Прасковья просыпалась, включалась в разговор: «да-да», «а как же», «ваша правда», «чего ж теперь?»

«Доработалась в своей шашлычной до полной потери…» — подумал Заломин, не заканчивая даже мысль. И так ясно — потеряла она все. Зыбится у нее под ногами — вот-вот затянет совсем.

Пожалуй, пора кончать — поздно, материалу хватает, высказались многие, не только соседи. Но у Заломина было странное чувство: будто не сделано что-то важное, не сказано о чем-то главном.

Когда выступала старушка учительница, он тоже вспомнил два случая. Однажды в жаркий летний день, когда три назад, проходил он мимо дома, где живут Сапожниковы, и в настежь раскрытом окне второго этажа увидел двух девчонок. Одна, белокурая, лежала поперек подоконника, положив лохматую голову на скрещенные руки, другая — маленькая, черноволосая — сидела, подтянув колени к подбородку. Обе были почти голыми. Солнце секло их горячими лучами.

— Эй, дядька! — крикнули ему из окна. — Иди к нам загорать!

Заломин поднял голову и молча погрозил девчонкам.

— Ой, да он старый! — взвизгнули наверху: — Не грозись, дедушка, ты нам не нужен…

«Ну паршивки, ну поганки», — думал Заломин по дороге домой. Девчонки, конечно, были паршивки, но они больше насмешили его, чем возмутили.

Другой случай — уже посерьезнее — был прошлой осенью, в конце сентября. Еще стояла теплая погода. Они с женой вышли перед сном пройтись. Вечер был хорош, но уже холодало. Было что-то около десяти, фонари зажглись. Народу на бульваре было много — теперь ведь пожилые взяли привычку гулять перед сном, кислороду набираться.

Заломин увидел: впереди возле скамейки толпятся. Неужели все еще в домино стучат? Сказал жене — подойду взгляну. Она ходит медленно, ноги плохие. Подошел и видит — на пустой скамейке спит сидя обмякшая Любка: щекой лежит на спинке, сама сползла на край. Вокруг стоят всякие люди, говорят разное: «Пьяная, вином пахнет»; «Милицию надо позвать»; «А вы что беспокоитесь — вам-то что?»; «Может, больная…»; «Эй, девушка, очнись!»; «Да оставьте вы ее в покое!»

Заломин подошел, потряс Любку за плечо. Она открыла глаза, села: «Отстань, не пойду, говорят вам, не пойду, пошли вы…» Заломин не отпускал: «Поднимайся, поднимайся, поздно, домой пора, темно…» Любка стала отталкивать его руку и ругаться. «Слушайте, оставьте девушку», — сказал строго молодой мужчина, за которого держалась беременная женщина. «Стыдно, вы ей в отцы годитесь», — пропищала маленькая кривобокая старушка. Хорошо, подошла жена, сказала: «Люба, давай мы тебе поможем, поздно уже, вставай, пошли», и Любка сдалась. Они повели ее вдвоем, и долго еще догонял их, свербил в ушах визгливый голос: «Народят, распустят до полной срамоты, а потом под ручки водят!»

Когда Заломин вызвал Любку первый раз по заявлению соседей, он напомнил ей этот случай. Она сказала: ничего особенного, пошла в кафе с двумя не то чтоб с незнакомыми, но и не совсем знакомыми. Пили разное, хуже нет так пить. Когда вышли, она хотела домой, а они ее потащили куда-то. Она упиралась, стала браниться, они взяли да ушли, оставили ее на бульваре. Развезло ее, вот и все. Что особенного?

Об этом факте из Любкиной жизни Заломин тут не говорил. Может, вправду забыл, может, хотел забыть — хватало бесчинств и без этого.

Любка устала — устала сидеть, устала слушать. Она уже не чувствовала себя артисткой на сцене. Очень хотелось встать и уйти. Но уйти было нельзя. Только мысли ее разбредались, куда хотели. Вдруг вспомнился совсем ни к месту недавний случай — забавный, даже смешной.

По пятницам Любка с Прасковьей ходили в Чернышевские бани. Баня была Прасковьиной причудой — ванной она брезговала. Любка привыкла к бане с детства и тоже полюбила банное мытье. Все вещества в ней обновлялись в этот вечер.

В прошлую пятницу, выйдя из мыльной следом за матерью, Любка задержалась у потускневшего зеркала на пути в раздевалку и посмотрела на себя удивленно. Это была она и не она. До скрипа намытое розовое тело блестело в дрожащих прозрачных каплях. Колени, ступни, уши, щеки горели алым пламенем. Любка подняла руку и провела по мокрым волосам, натянутым со лба к затылку, тронула тугой узелок, заколотый двумя шпильками, и усмехнулась — совсем деревенская девка. И вдруг замерла в ужасе, аж пупырышки пошли по телу… Рядом с ее бело-розовым сияющим отражением возник образ костлявой старухи — сморщенные отвисшие груди, синеватая кожа, узластые суставы. Седая голова с пролысью тряслась, уставив в Любку черные глазницы. Вдруг запавший рот приоткрылся, и старуха сказала простуженным голосом:

— На красоту свою залюбовалась?

И тут же Любка узнала старую банщицу.

— Нет, я некрасивая, — сказала Любка просто.

— Некрасивая, а скусная, — ухмыльнулась старуха, дернула шнурок на шее, вытащила спрятанный под мышкой клеенчатый мешочек, достала папиросу и зажигалку. — Муж-то небось любит?

Любка только собралась ответить, что не замужем, как старуха добавила:

— А родишь ты, милая, легко. Первенького — мальчишку. Вот увидишь, попомнишь меня тогда. Только не говори никому, молчи, а то не сбудется. Умолчишь?

Она повернулась и ушла в мыльную.

Любка, входя в раздевалку, еще улыбалась предсказанию старой банщицы. И хоть подумала: «Очень это надо — рожать, уродоваться с ними», но это были не ее, а чужие, много раз слышанные слова.

А когда Прасковья, глядя на смеющееся Любкино лицо, спросила: «Ты чего?», Любка ответила «Ничего, замылись мы с тобой».

Громкий мягкий баритон вернул Любку обратно в суд. Говорил дородный мужчина с проседью в густых волосах — отец Аванеса и Арча, Ступанян.

— Веселые вечеринки в тридцатой квартире — бич нашей жизни! Они вовлекают молодежь всего квартала, сбивают с пути, закруживают им головы. Видели мальчишку? Ему и четырнадцати нет, а он уже к ней ходит…

— Не пускает она меня! — крикнул отчаянно Юрка, выдав себя, — он сидел на полу, скрывшись от Заломина.

— …ему надо задачки решать, — спокойно продолжал Ступанян, — а он играет тут в защитника, и вы, товарищ Заломин, ему позволяете. А его надо веревкой привязать к столу…

— Что ж ты своих не привязываешь? — спросили из публики.

— Не могу удержать. Очень плохо с моими, с вашими и с теми, кому восемнадцать, и с теми, кому только четырнадцать, — слышали, как они туда рвутся? Все-все собираются к вам в гости… — Ступанян обратился к Любке с шутливым полупоклоном.

Любке показалось, что и он не прочь побывать у нее, если б не сыновья… Она усмехнулась.

— Не стоит улыбаться, товарищ Люба! Мы, родители подрастающих сыновей, бьем тревогу. И понятно: вы им заморочили головы, а им надо учиться. Не пить, не плясать, а дело делать. Поэтому я прошу наш уважаемый товарищеский суд, и, надеюсь, меня поддержат другие родители, снять Любовь Ивановну Сапожникову с территории нашего ЖЭКа и перебросить ее на другую, более отдаленную территорию Союза. Для нее тоже будет лучше — пусть поработает, подумает, станет на новые рельсы. Я лично готов принять непосредственное участие в этой операции — у меня есть связи в управлении, надеюсь, нам помогут.

Впервые за этот вечер Любке стало страшно. Холодным ветром подуло на нее — из тундры ли, из тайги, она не знала. Этот толстый дядька, все время обшаривавший ее глазами, с виду такой добродушный, оказался жестоким, злым. Он хотел ее выбросить, как ненужную вещь, ветошку. Он не сказал, куда, но было видно — хорошо знал куда. А главное: знал, как это сделать.

Любке захотелось плакать. Но она сидела у всех на виду, на высоком месте, под ярким светом — плакать было нельзя.

Зал смотрел на Любку в сто глаз, и глаза эти были недобрыми. Бледные лица, повернутые к ней, не излучали ни тепла, ни участия.

Встревоженно посмотрел на нее несколько раз Конников, этот — с завода. Любка не знала; что тревожит его: речь ли Ступаняна, ее ли судьба или просто жалеет теперь о своей мягкости?

Теплым было только дыхание матери, касавшееся Любкиного затылка. Винным духом, старым табачным дымом дышала Прасковья в спину дочери. Но материнское дыхание не защищало Любку, как раньше, в детстве, не ограждало от враждебных токов. В нем самом таилась теперь губительная сила — чем крепче спала, чем глубже и теплее дышала мать, тем более одинокой и беззащитной становилась Любка.

А что же задняя скамейка — друзья-приятели? И оттуда, с задней скамьи, не доходило до Любки никакого тепла — они забыли о ней! Лялька жмурилась, положив голову на плечо Пашке, Майка прятала лицо за отворотами пальто, цепко захватывая глазами все интересное, Арч и Аванес сидели, опустив головы, уши у них горели. Только Валька и Пузырь таращились на нее.

Забыли, ну да, забыли. Не болели они за нее. Все было как обычно — она их развлекала. Неслышные, неслись к ней выкрики: «Давай, давай, Любка! Покажи, Любка, класс! Перебей бодягу, дай шороху!»

Проглотив слезы, Любка сощурила глаза и вздернула подбородок. Так вот же — не будет она плакать! Не перед кем ей здесь плакать.

Протянула руку девушка в красной шапочке. То не хотела говорить, то надумала. А она и сама не понимала, что ее подняло. Она уже давно обдумала все, ради чего пришла. На главный вопрос она ответила: Сапожникова не такая, как говорят. В научном смысле — нет, просто распущенный, несобранный человек.

Она вот, Женя Горностаева, собранная, а та наоборот. Но сейчас закипели другие мысли, закипели и подняли ее.

— Я считаю, — сказала Женя твердо, — что человек вправе распоряжаться своей судьбой как хочет. Конечно, нельзя мешать окружающим, с этим я согласна. Ну а вредить людям? А губить их — можно? Двое взрослых мужчин, — девушка взглянула на Вырепенникова, потом на Ступаняна, — кричали здесь: «Выбросить, выселить!» Как вы можете так? И почему двух здоровущих парней, ваших сыновей, надо спасать от Сапожниковой, а не ее от них?

И прежде чем сесть, девушка сердито уставилась на Ступаняна.

«Умница!» — сказал кто-то из публики. И тут же кто-то ответил: «Подружка!»

«Вот какая дрянь, а еще хорошенькая», — подумал Ступанян, который успел уже заметить девушку с милой ямочкой на подбородке.

Что Любке стало страшно, что она заморгала, пересиливая слезы, и дрогнули ее губы — увидели немногие, хотя смотрели на нее все. Увидели те, кто, слушая Ступаняна, подумал с тревогой: ой, пропадет, пропадет девчонка!

Среди этих немногих был Миша Конников, был и Заломин.

Только он поднялся, чтобы сказать свое слово, а затем объявить перерыв, как из средних рядов встала запеленатая в черный платок старушка.

— Дайте-ка я скажу, — она отерла рот пальцами. — Хорошая она девушка, Люба, каб не гулящая…

Засмеялись, обрадовались шутке. Но старушка и не думала шутить. Она продолжала:

— Добрая она — правда. Подрослая уже была девочка, а все, бывало, над моим окном на прыгалках скачет — чирк-чирк, чирк-чирк. Мы еще тогда из подвала непереселенные были. Я ей говорю: «Дочка, ты мне последнее солнышко застишь — отойди в сторонку, я, — говорю, — болею». Она отошла, а потом мне веточку принесла тополевую. А я ей: «На что мне ветка, ты бы лучше в молочную сходила — две бутылки сдашь, бутылку молочка принесешь». Она сходила. Я говорю ей: «Вот и спасибо, вот и будешь моей Тимуркой». А она мне — вот даже упомнила: «Я Тимуркой не хочу, я буду ваша Фая…»

— Не Фая, а фея, — Любка улыбнулась далеким теплым дням, из которых вдруг возникла эта старушка. — Это в сказке — фея.

— А по мне, называйся как хошь… И стала она мне в магазин бегать, покуда я не поправилась. Так что хорошая она девушка — запишите там, где надо. А уж если случилось с тобой, дочка, ты возьми да и направься. Извиняйте, коли что не так сказала.

Старушка поклонилась степенно и села.

— Пора нам кончать, товарищи, — Заломин поднялся. — Прежде чем суд уйдет на совещание, а у вас будет перерыв, разрешите сказать мне.

Заломин теперь знал о Любкиной жизни и о самой Любке больше, чем до суда. Девочка росла без всякого воспитания, даже без надзора. Мать была беспечна и безответственна. Не боролась за свою ученицу школа. Безучастны были и окружающие, в том числе и соседи. Они ведь больше других знали о семейных условиях Сапожниковых, однако не ставили своевременно вопроса о положении ребенка. Конечно, более всех виновата мать. Но теперь, когда дочь стала совершеннолетней, спрашивать приходится с нее. Пришла пора ей самой отвечать за свои поступки.

— Совершеннолетие делает человека полноправным членом нашего общества, — продолжал Заломин. — Наше общество предоставляет всем равные права, обеспечивает условия для нормальной, разумной жизни, но оно и спрашивает с каждого члена, долг которого трудиться на общее благо, жить достойно и честно, не мешать окружающим, не быть эгоистичным.

Хотелось бы послушать, что скажет нам теперь Люба Сапожникова. От ее отношения ко всему услышанному здесь, от того, что она усвоила и какие выводы сделала для себя, зависит отчасти и то, как отнесется к ней суд.

Заломин сел, недовольный собой. Как это получается — думаешь про себя и слова находишь самые нужные, шершавые, колючие, но зато цепкие, сильные. А встанешь — заговоришь ровно, гладко, готовыми словами, как все равно радио. И мысли правильные, не скажешь, что плохие мысли, а слова, обкатанные до лоска, не задевают, за душу не берут.

Заломин кивнул Любке — слушаем тебя.

Любка не знала, что говорить. Хорошо тем, кто имеет практику выступать. А ей лучше бы спеть. Она поднялась неохотно. Ну что она усвоила? Какие там выводы? Не вывела она еще выводов, не знает, что усвоила. Плохо ей. Плохо и страшно. И за себя и за мать. Тут только увидела — ой, как с матерью плохо.

— Не умею я говорить, — сказала Любка Заломину сердито.

— Вы мешаете жить своим соседям, неужели вам это непонятно? — выскочила Федорчук. — От вас ждут ответа — прекратите ли вы свои вечеринки, все эти ваши безобразия в квартире, дадите ли пожилым людям покой? Могла бы также извиниться перед соседями…

— Нужны нам ее извинения, — прошипел Вырепенников.

— Извинения мои им не нужны, — сказала Любка. — Ну а шуметь больше не будем… позже двенадцати. И ничего такого… плохого в квартире тоже не будет.

— А выпивать ты бросишь, скажи? — крикнул мужской голос из зала.

— А выпивать… — не знаю. Обещать не могу. Мать у меня пьет…

— Ага! — крикнул кто-то, ликуя.

Заломин постучал по столу и встал сердитый. Плохо выступила Сапожникова. Лучше б молчала. Не понимает ничего или строит из себя дурочку. Он объявил перерыв, и члены суда ушли через боковую дверь в маленькую комнату — на совещание.

Публика зашевелилась, поднялась, зашумела — двинулась двумя потоками. Один, большой, направился к выходу — старые люди устали, пора было ужинать, спать. А что постановят, то и завтра узнается. А малый поток поплыл к сцене, на ближние места. С задней скамейки поднялись — размяться, пошуметь, перекинуться с Любкой шутливым словом.

Любка поднялась, потянулась по-кошачьи, незаметным движением выгнув спину. Тихонько тряхнула мать за плечо, пошла в глубь сцены.

Михаилу тоже хотелось подойти к Любке, он сделал несколько шагов, еще раздумывая, идти, не идти, а когда поднял голову, увидал на сцене одну Прасковью Егоровну. Любка исчезла.

Любка заметила за фанерной кулисой проход, скользнула в него и очутилась в каком-то закутке со столом, заваленным обрезками картона, заляпанным клеем и краской. На столе стояла консервная банка, полная окурков, рядом лежал коробок спичек. Любка присела на край стола — хотелось уйти с глаз, побыть одной. Сидела, качала ногой, мысли расползались в стороны, да и не мысли это были, а так, пустяки.

Любка пошарила в банке, выбрала окурок побольше, перебрала обгорелые спички, нашла целую, чиркнула, потянула раз-другой и стала тихонечко пускать дым.

Хорошо бы умотаться куда-нибудь. Далеко. Только не в холодные, а в теплые края, к морю. Может, на Дальний Восток? На самый дальний. А еще лучше в Японию. В Японии она станет работать гейшей: петь, танцевать, играть. Эти, здесь, и не знают, как она танцует… Как умеет дрожать плечами и грудью в «Цыганочке» или ловко переставлять голову из стороны в сторону в индийском танце… Она представила японок с узкими глазами, высокими прическами, пестрых, как бабочки, в своих нарядных забавных халатах. А кругом маленькие деревца, цветы, домики как игрушки. Сидишь в таком домике и машешь веером для прохлады… Все это Любка видела в старых журналах, которые ворохом лежали у них в чулане при кухне еще от прежних времен, когда у Розы Иосифовны был зубоврачебный кабинет. Любка брала их пачками к себе в комнату и рассматривала, вдыхая запах пыли и пересохшей бумаги.

Но нет, уехать она никуда не может. Как она оставит мать? Кто же будет раздевать ее и укладывать ночью, когда прибредет она из своей шашлычной? Там в конце смены, к двенадцати, убирая весь день вороха грязной посуды, успеет она набрать из недопитых рюмок и стаканов полную порцию. Все там будет — водка, пиво, коньяк, шампанское, кахетинское, крепкое, кислое, сладкое — всесоюзный коктейль, или по-русски — ерш.

Нет, не может Любка бросить мать. Здесь бранили Прасковью, смеялись над ней. Любкино сердце защемила обида. Разве она плохая? Никогда мать не обижала Любку, не ругала, не кричала, не наказывала ее. Один только раз случилось. Один-единственный.

Ей было лет восемь. Зимой это было. Наступил уже вечер. Любка кончила уроки, собрала портфель, возилась в углу с куклами. Прасковья причесалась, надела капроновую блузку, туфли на каблуках. Любка уже знала, что это значит, но все надеялась, что мать не отправит ее гулять, замерла в своем углу, даже с куклой говорила молча, про себя. Во дворе в этот час да еще в мороз никто не гуляет. И Любке очень не хотелось идти.

А мать уже говорит: «Одевайся, Любочка, иди погуляй на воздухе!» Любка будто не слыхала. Мать принесла ее вещи — шубку, капор. Стала ее одевать. Люба стояла как неживая — рукой не шевельнет. И молчит. Мать стала сердиться, дергать ее, трепать. Люба набычилась, а потом нарочно обмякла, чтобы ее не одеть было. Мать силком ее в одежду запихала, только застегнуть не успела. Тут и пришел дядька в меховой куртке, вытащил из кармана бутылку, обернутую в бумагу, стукнул об стол. Спросил: «А это кто, дочка? Дочке — конфетку». Развернул кулек, достал конфету в яркой бумажке. Но Любка надулась и конфету не взяла. «Ничего, потом», — сказала мать и вытолкала ее на лестницу.

Детей во дворе не было. Любка стояла на снегу и смотрела на светящиеся окна. За окнами горели лампы под оранжевыми и голубыми абажурами, под стеклянными колпаками. На подоконниках зеленели цветы, стояли кастрюли и бутылки с молоком. За окнами шла своя молчаливая жизнь: то подходили к окну, то уходили в глубь комнат мужчины, женщины, дети. Там, в доме, жили матери, бабушки, даже отцы. Им было тепло. А ей холодно. Мамка не пожалела ее — выгнала на мороз! Она набрала варежкой снег с карниза и стала потихоньку лизать. Снег был старый, невкусный, отдавал городской копотью, пылью. Любка лизала снег и хотела простудиться.

— Девочка, ты же простудишься! — сказала женщина с мусорным ведром в руке. — Что ты делаешь? Уже десятый час, иди домой!

— Я не хочу, — сказала Любка, — у мамы дядька. Ну его, этого дядьку.

Женщина помолчала, разглядывая Любку.

— Ну, тогда пойдем ко мне. Я тебе чаю дам с печеньем — согреешься.

Любка кивнула и пошла за ней. Женщина была из другого подъезда, соседнего. В очках. Похожа на эту, что сидела тут рядом с председателем.

Соседка усадила Любочку за стол, налила чаю, положила три куска сахару и пододвинула вазочку с печеньем. А сама села напротив. Люба пила чай, причмокивая и пыхтя. А соседка расспрашивала ее, где работает мама, часто ли бывают у них гости и часто ли мама отправляет Любу гулять по вечерам.

Любе стало тепло, хорошо, чай был горячий и сладкий, печенья много. Хозяйка разговаривала с ней, как с большой, как с гостьей. Любе нравилось быть в гостях: ее спрашивают, ее слушают. На мамку не сердилась. А доброй тетеньке хотелось понравиться. И Люба рассказывала пострашней. Хозяйка ахала, охала, всплескивала руками. И чем больше пугалась она, тем больше старалась Любка.

Мама приходит домой поздно, Люба целый день сидит голодная. Мать прячет ее тетрадки и книжки, не дает ей делать уроки — иди гулять да иди гулять! Выгоняет ее из дома даже ночью. Недавно Люба ночевала в подъезде. Она боится этого дядьку, он ходит с ножом — во-от таким… Мать очень любит вино — она пьет его, как воду. Даже в графине у них вместо воды налито вино. Захочешь пить — наливай. Мамка злая. Насильно ее закутала. Она не хочет, кричит, а мамка кутает и кутает. Замотала всю, как есть, а рот заткнула кляпкой — это такая тряпка, рты затыкивать, чтобы крику не слыхать было.

Соседка ужасалась, даже вскрикивала.

— Откуда же мама берет деньги на вино?

Любка отвечала не задумываясь:

— Наверно, в сберкассе — у нее там знакомая кассирша.

Когда была выпита третья чашка и съедено все печенье, Люба отяжелела, стала щуриться, голова ее клонилась к столу. Соседка одела ее и велела идти домой.

Через день Прасковью вызвали в школу — прямо к директору. Она была там долго. Прибежала запыхавшаяся, вся красная, с платком на затылке. Закричала: «Ах ты, паскуда! Я тебе покажу, как на мать наговаривать!» И, схватив бельевую веревку, первый и единственный раз отхлестала Любку — не ври, дрянь, не ври на мать! А потом расплакалась, упала на кровать, приговаривая, причитая: «Горькая моя жизнь… вдовья доля… бессчастная я, бессемейная… а ты сиротинушка, безотцова дочь…» Любка сидела на полу возле кровати и смотрела на мать сначала насупившись, зло, потом с ужасом и вдруг заревела так пронзительно, так отчаянно, что Прасковья, сразу вскочив, схватила ее на руки.

Она прижимала Любку к себе, целовала, бормотала ласковые слова — доченька, кровинушка, Любонька ты моя — и качала и баюкала до тех пор, пока Любка, свесив до полу длинные ноги, не заснула у нее на руках. Прасковья положила ее рядом с собой. Так и спали всю ночь одетые и долго еще всхлипывали во сне.

Пока Любка сидела за кулисами и курила, к Прасковье подошла Матрена Спиридоновна.

— Любка-то где?

— Должно, вышла в туалет.

— А ты что — все носом куняешь? Весь суд проспала… А ведь дочерю твою выселять хочут.

— Кто ж… хочет?

— Да этот, плешивый наш, — тетя Мотя кивнула в сторону Вырепенникова. — Весь вечер проорал: «Выбросить ее вон»… У суда выселки требувает.

Матрена увидела растерянность и страх в глазах Прасковьи, насладилась ее испугом, а потом вроде пожалела:

— Да ты не боись. Не имеют они права дочь с матерью разлучать.

Озадачив этими словами и опять же напугав Прасковью Егоровну, тетя Мотя отошла к Розе и Евфалии:

— Панька говорит — не имеют права как вдову фронтовика. Говорит, буду жаловаться в самый призидивум. Говорит, — Матрена понизила голос, — «у нас в квартире другие с посторонними мужчинами хороводятся, только втихую».

И тетя Мотя, очень довольная собой, поплыла к двери с написанной на ней лиловыми чернилами неуклюжей буквой Ж.

А Прасковью забирала тревога. Неужели Любочку могут выселить? Что делать, куда кидаться, где искать защиты? Не знает она этих дел. Знает одно — без Любы ей не жить. Нет у нее никого, кроме Любы, ни одной души нет.

Прасковья Егоровна любила дочь горячо. Потому и назвала Любовью, что знала: любовь эта послана ей на всю жизнь, до самой смерти.

Война отняла у Прасковьи мужа. Вышла Панька по любви, было ей двадцать два, а Ивану на три года больше… Тогда еще звали ее Панечкой, и была она тоненькая и легкая, вроде Любки, только масти другой — трефовой. Иван ее на руках носил. Возьмет, бывало, как все равно малютку, и носит. Любил ее. Двух месяцев не прошло, и ребенка заиметь не успели — война!

Ушел Иван. Насилу руки ее оторвал от шинели. Не кричала совсем — обмерла. Золовки ее водой отливали.

До сорок четвертого получала Паня от мужа письма, последнее пришло в октябре. А потом писем не стало. Ждала, ждала, а месяцы шли да шли. Она плакала, худела, бегала в военкомат — узнавать. А они ничего не говорили — видно, сами не знали. Товарки по работе утешали: может, раненный или контуженный, может, в плен попал — не обязательно погиб.

А перед самой Победой, в апреле сорок пятого, получила Панька похоронную. Не кричала, не плакала, а почернела и высохла, будто ее в одну ночь спалило. В День Победы заперлась в комнате и не выходила. Достучаться никто не смог. Боялись, не сделала ли чего с собой.

А вышла, будто подмененная. Начала в компании ходить — пить, петь. Завелась с мужиками, за лето троих сменила. И все как-то мимоходом, несерьезно, вроде бы назло. А кому назло? Себе самой — душа ее печалилась, а тело просило радости.

Завертелась Панька с какой-то отчаянностью — пить стала допьяна, гулять до срама. Золовки ее осуждали: «Ты бы уж замуж выходила, чем так-то, чем Ивана срамить». А как замуж? Кругом одни вдовы да девки-перестарки. Потом будто поуспокоилась, поутихла. Тогда, новое дело, надумала койку сдавать командированным. Товарки ее стыдили — ты ж не старуха, зарплату имеешь. Она им: «Комната большая, а людям надо». Будто она это для людей, а на самом деле скучно ей, одиноко, да и деньги не лишние.

А командированные все больше военные, офицеры. Все молодые, веселые — рады, что война кончилась. Хочется и выпить, погулять. А тут хозяйка нестарая и тоже не против погулять. Некоторые попадались симпатичные. Казалось ей временами, что она могла бы такого полюбить, а за такого вот замуж пойти. Да жениться-то никто не предлагал.

Летом сорок девятого Паня забеременела. Думалось, от веселого капитана. Он ей больше других нравился — ладный, ласковый, да и жил у нее целых десять дней.

Родилась девочка. Записала Паня ее «Ивановной» — по мужу. Потому что, кто бы ни был отцом ребенка, а муж ее был Иван.

Горя она хлебнула с дочкой немало. Приезжие перестали у нее останавливаться — беспокойно. Надо было жить на зарплату, а она маленькая. В яслях был плохой присмотр, Любочка часто хворала. Даже в больницу клали два раза. Насилу оправилась. И росла слабенькая. Паня за нее душой изболелась, похудела, подурнела. Мужчины ей не нужны стали, не до них.

Золовки ее пожалели. «Уходи, — говорят, — со своей фабрики, переходи на питание». Устроили в ресторан, на кухню. Шеф-повару надо было дать, собрались — дали. Слава богу, в ресторане Паня прижилась. Работала хорошо, быстро, со всеми ладила. Была сыта, ребенку могла кое-чего обеспечить, а главное — стала обходиться без яслей. То брала Любу с собой и целую смену держала на работе — припрячет в посудной, в гардеробной, в буфетной. Женщины выручали — понимали, как одной с ребенком тяжело. А то оставит ее дома под присмотром соседки-лифтерши, когда та свободна. В ресторане выдавали сотрудникам то кости, то вымя, то осердие. Пане было чем соседку отблагодарить. А когда Любочка подросла, окрепла, можно было и в садик отдать, а там и одну оставлять — в садик ходить она не любила.

Хорошая была Любочка, как кукла. Намоет ее Панька, уложит спать, а потом все подходит, любуется. Щечки розовые, реснички длинные, волосики золотые, ручки толстенькие.

Росла Люба на свободе, как цветик цвела.

Когда Люба пошла в школу, Паня опять стала задумываться о своем одиночестве. Но теперь уж ей хотелось выйти замуж за самостоятельного мужчину, чтобы у Любы был правильный отец.

Навернулся рабочий из ресторана, стал ухаживать, а потом встречаться. Панька встречаться не возражала. Однако дело стало затягиваться: ходить ходил, а жить вместе — об этом молчал. Паня стала укорять: «Нехорошо это, жениться надо». А он и ходить перестал.

И еще раз взманила Паньку любовь. Встретила она капитана, того самого, что жил у нее. Десять лет прошло, нет, одиннадцать. Был он в штатском, пополнел, поважнел, но она узнала. Она работала официанткой в зале, он сел к ней за столик. Сердце ее стукнуло — судьба. Подошла, спросила строго: «Что есть будем?» А когда он посмотрел пристально, сказала: «Узнали, должно быть?» — «Как же, как же, — он засмеялся, — помню, как песни вдвоем пели…» Она чуть было не ответила: «Пели и напели», но удержалась. Даже имя ее не забыл. Она увидела в этом добрый знак и потеплела. Пока подавала, вглядывалась — похож или нет на Любочку? Вроде улыбкой похож, и зубы мелкие, и глаза синие. Капитан налил вторую рюмку, подвинул к ней: «Давайте за встречу!» Паня отказалась: на работе нельзя, а если он хочет, милости просим домой вечерком, посидим. И добавила, испугавшись, что он откажется, не захочет расходоваться: «У меня и бутылочка есть припасенная на такой необыкновенный случай». Не было никакой бутылки, решила — купит, нечего мелочиться, раз такое дело. Он улыбнулся, просил напомнить адрес, забыл, столько лет прошло… «А все ж узнали», — сказала Паня ласково. «Узнал, — удивился капитан, — хоть вы изменились, а узнал, пополнели, похорошели, а я все равно узнал…» И опять ей подумалось: «Судьба».

Пришла домой с припасами. И пока покупала и шла — все радостней становилась, будто оттаивала душа. Вымыла руки и шею ароматным немецким мылом — уж не с тех ли пор и хранила этот кусок? — надела нарядную блузку с шитьем, накрыла на стол. Спросила у Любы ласково: «Ты сделала уроки?» Отправлять девочку на улицу не хотелось. И не было этого давно, да и случай другой: человек-то придет какой? Однако поначалу лучше Любе здесь не быть — посидят, поговорят, а потом уж она ее покажет. И Прасковья сказала: «Пойди, дочка, попросись у тети Розы телевизор посмотреть». Люба ушла, а Паня приоткрыла дверь в коридор, чтобы звонок не прослушать, села к столу и стала ждать.

В одиннадцатом часу Люба вернулась, стала разбирать постель. «Ты поскорее ложись, деточка, — сказала Паня. — Тут ко мне ненадолго зайдут, так то старый знакомый». Она еще ждала его.

Люба легла, закрылась с головой, стала потихоньку смотреть в щелочку. Она ничего не спрашивала — знала она этих знакомых! Только не было этого давно… Смотрела, смотрела — соскучилась и заснула.

А в двенадцатом часу Паня налила себе полный стакан портвейна, выпила залпом, разделась, прошла, тяжело ступая по брошенной на пол блузке, рухнула на кровать, аж пружины в матрасе загудели, и, уткнувшись в подушку, заплакала, подвывая.

Так и осталась Прасковья Егоровна в одиночестве. Никого у нее нет. Вся радость в Любочке. «Ах, война, война, отняла война у нас папку, — сокрушалась Прасковья. — А как без отца ребенка ростить, слезы горькие…» Уж как смогла, так и вырастила…

И она стала оглядываться в беспокойстве, но увидела Любу, выходящую из-за кулис, и улыбнулась радостно и гордо: ладная у нее дочка, справная… Была бы здорова, а там, может, и ей бог долю даст.

А следом за Любкой уже выходили на сцену судьи и несли в своих бумагах приговор — Любкину судьбу.

Приговор не приговор, а решение. И Заломин выждал, когда наступит тишина, чтобы это решение зачитать.

Товарищеский суд вынес Сапожниковой Любови Ивановне общественное порицание за нарушение порядка в коммунальной квартире, за недостойное поведение, как-то… Следовало перечисление Любкиных бесчинств. Суд указал Сапожниковым на недопустимость злоупотреблением спиртными напитками. Он призывал дочь вести трудовой образ жизни, а мать впредь следить за поведением дочери. Кончалось решение предупреждением:

«В случае, если поведение Сапожниковой Л. И. не изменится и вышеуказанные нарушения будут продолжаться, передать материалы настоящего заседания с ходатайством о рассмотрении в народный суд…»

Заломин давал Любке шанс на спасение. Он отвоевал этот шанс в тяжком споре. Рогачева сопротивлялась — она хотела обратиться в нарсуд теперь же. Федорчук предлагала передать дело в отделение милиции — пусть установят наблюдение, зафиксируют факты. Уговорить их удалось, только установив точный срок, — Любке давали три месяца, а данному составу суда поручалось проверить поведение Сапожниковой не позднее указанного в протоколе числа.

Двери клуба распахнулись настежь. Застоявшийся воздух загустел облаком в открытых дверях. Люди со вкусом втягивали морозную свежесть. Снег поскрипывал под ногами. Высоко над двором висела почти круглая луна, видимая только тут, где нет фонарей. Отставая, отделялась понемногу молодежь — Любкина компания. Любка махнула матери — иди, мол, не жди. Позади всех плелись Арч и Аванес. Папаша Ступанян крикнул им: «За мной!» — и ушел не оглядываясь.

— Ну?! — спросила Любка вызывающе, обернувшись к приятелям.

В этом «ну» могло быть что угодно: «Ну как я вам?», «Ну как — позабавились?», и даже: «Ну, что будем делать?»

Проще всего было ответить на последнее. И они заговорили сразу: «Отпразднуем, Люба?», «Давай, Люба, обмоем?», «Отметим, Любочка?»

Любка загадочно молчала. Кажется, она разглядывает их? Это было непонятно. Молчание затягивалось. Тишину прервал Валька, ударив по струнам неизвестно откуда взявшейся гитары. Он запел негромко, ласково:

Ах, Любка, Люба, Любочка,

Коротенькая юбочка,

Коротенькая юбочка,

Веселый каблучок!

Ходил за Любкой Витенька,

Ходил за Любой Гришенька,

Ходил за Любой Ванечка

И Валька-дурачок…

Любила Любка Витеньку,

Любила Любка Гришеньку,

Любила Любка Ванечку,

А Вальке… поворот…

Мотивчик был веселый, забористый. Любка пошла под польку-песенку мелкими шажками, притопывая, к воротам. Все потянулись за ней. В воротах Валька допел последний куплет:

А Валька все с гитарою,

Своей подругой старою,

Стучит-бренчит,

Бренчит-стучит

У Любкиных ворот!

Валька лихо отстучал последние такты костяшками пальцев по доске и уставился на Любку, ожидая улыбки, слова или хоть взгляда. Но Любка молчала. Не петь хотелось ей, а плакать — слезы бродили в ней, как кислое вино. И на веселую Валькину песенку отозвались только Любкины ноги. Такие уж ноги — заиграет где музыка, ноги ее тут же пойдут в лад.

Вышли в переулок. Народ уже прошел. Чуть в стороне топтался одиноко парень. Любка узнала — представитель с завода, защитник ее. Она улыбнулась, все ж приятно — ждет ее, видно, хочет подойти. Ребята увидели — улыбается, обрадовались: смеется, значит, развеселил ее Валька. Хорошо!

— Ну как, Любочка, сбегать в гастроном? — спросил Пашка.

— Бегите, если вам надо, — ответила Любка.

Непонятно ответила: позовет к себе или нет? Пашка и Валька зашарили по карманам — скидываться, Аванес и Арч отошли в сторону.

— Надо и этого пригласить, — лениво сказала Любка. — Как его звать-то… с завода. Забыла!

— Вроде бы Иванов, — подсказала Лялька.

— Эй, Ваня! — крикнула Любка негромко в сторону парня.

А он уже пошел. Только что был рядом и вот сколько отшагал.

— Э-э-эй! — Любка возвысила голос. — Ваня, оглянись!

Лялька визгливо засмеялась, захохотали и остальные.

Но Михаил, собиравшийся подойти к Любе, уже передумал — не нравились ему эти, что толкутся вокруг. Повернулся и зашагал быстрей — ноги замерзли, пока ее ждал. Не оглядываясь, не слушая, что там кричат вслед, дошел до угла и повернул.

— Ну что ж, — Любка потянулась и зевнула громко и сладко, — спать пора, мальчики. Пока!

Мальчики переминались с ноги на ногу. Не поймешь ее: то вроде звала, то вдруг спать. Шли за ней переулком по неубранному ночному снегу. А Любка — нарочно, что ли? — лезла в самые сугробные места.

На прощание оглянулась на истаявшую компанию — Майка и братья Ступаняны исчезли, — кивнула небрежно и скрылась в подъезде.

Прасковья уже спала. В комнате было жарко, душно. Любка открыла форточку, разделась, легла. Казалось, заснет тотчас — так устала.

Мать дышала тяжело, всхрапывала во сне. «Завалилась!» — подумала Любка с неожиданной злостью. Все в комнате казалось ей гадко, противно. Да что в комнате? В жизни!

Почему мать разрешила ей бросить школу? Каким-то новым, взрослым глазом взглянула Любка на себя — девчонку. Надо было в другую школу перевести, и училась бы — не на пятерки, а все ж… А по физкультуре и на пятерку. Вот будет у нее дочь — отдаст учиться танцам или гимнастике…

Но светлая мысль о дочке потянула за собой новые горькие раздумья.

Кто же ее, Любки, отец? Мать говорила — отец погиб на войне. Любка по легкости своей не задумывалась — на какой войне? Теперь ей ясно: на войне он погибнуть не мог, родилась она после войны. Так где же он? Любке в голову не приходило, что Прасковья затруднилась бы ответить на более важный вопрос. «Наверное, какой-нибудь жулик, мать — растрепа, отец — проходимец, дом…» Про дом Любка уточнять не стала. К себе отнеслась снисходительно — «глупенькая дурочка».

Села на кровати, обхватив колени руками, — а друзья? А друзья выходили трусы и дряни. И еще эгоисты.

Может, один только Валька любит ее — так он колченогий, да еще Юрка Пузырь — так он пацан.

Прав этот старик, в суде председатель, зануда, как все старики, но добрый. Выходит, что одна-одинешенька Любка на всем свете.

С этой горькой мыслью засыпала Любка далеко за полночь. Но когда сон уже совсем сморил ее, отяжелив тело, туманя голову, что-то ласковое, теплое прошло над ней, едва коснувшись. А что — она вспомнить не могла, заснула.

Встала невыспавшаяся и потому злая. Убежала, чаю не попив, со вчерашнего вечера голодная. От злости, видно, села не на тот трамвай, опоздала на работу, получила замечание. И еще больше озлилась.

Тут открылось Любке, что злость придает силы — работала она сегодня ретивее, чем всегда, обычная ее вялость исчезла.

Возвращаясь в перерыв из столовой, встретила Любка Михаила. Он ее остановил, спросил: «Ну как ты?»

Любка усмехнулась — на такой вопрос отвечать нечего.

— Ты почему вчера убежал?

А Михаил смутился, не знал, что сказать: проститься или повидаться с тобой хотел?.. Постояли, помолчали, сказали: «Ну пока» — и разошлись.

Любкина компания долго не давала о себе знать.

Однако недели через две под выходной встретился Любке на лестнице Юрка Пузырь, поджидал ее, видно.

Спросил робко, смущенно:

— Что, Люба, можно к тебе?

— Кому? — спросила Любка. — Тебе нельзя.

— Не мне. Всем. Просили узнать, как там у тебя…

Любка молчала. Пузырь вовсе засмущался, заговорил развязно, с подхихикиваньем:

— Как там расстановка противника — засады нету?

— Тебя на разведку выслали, что ли, — спросила Любка, — как самого храброго?

— Да просто узнать — как, что, можно ли зайти, что принести… — мямлил Пузырь.

— Что ж, заходите, — сказала Любка вяло, без всякого интереса, — только тихо.

Через полчаса явились Валька с гитарой, Пузырь, Лялька Пистолетка, Пашка Боксер, Аванес — принесли вино, печенье, вафли.

Любка, расставляя на столе рюмки, спросила у Аванеса:

— Арчик придет?

— Н-нет, — замялся Аванес, — не знаю. Вряд ли.

— Ему папка не велел, — хихикнула Лялька.

— Ему не велел, Аванесу велел, — добавил Пашка.

Все засмеялись, кроме Любки. Не смеялся и Аванес. Отец после суда предупредил сыновей: «Еще раз к ней пойдете, выпорю ремнем. А красотку вашу самолично вышвырну из Москвы. Я не буду ждать три месяца, как эти старые галоши из суда…»

Не пойти к Любке, когда все идут, смыться втихую, Аванесу было стыдно. Идти страшно. Он долго петлял по переулкам, стоял в подворотнях и, убедившись, что переулок пуст, юркнул в подъезд. Как сказать Любке, что он больше не придет, потому что боится отца — боится за себя, за Любку? Нет, он это сказать не мог. Сидел мрачный, сжимался при каждом звонке — вдруг отец придет за ним…

— Майки, видно, тоже не будет, — и Любка убрала еще одну рюмку. — Наливайте, ребята.

Но вино не помогло — не получалось прежнего веселья.

Мы у Любочки гуляли,

Пели, пили и плясали… —

запел Валька, забренчал на гитаре, но дальше не придумалось, и он умолк, перебирая струны.

Вдруг Любка вскочила, выкрикнула частушку:

Мы у Любки пьем вино,

А что с ней будет — все равно,

Хоть она провалится,

От нас-то не убавится…

Валька хватил плясовую, и Любка пошла, зло и громко выстукивая каблуками. Подхватилась Лялька, завизжала:

Любочка-красавица,

Куда она провалится,

Как пристукнет каблуком,

Все провалится кругом…

Все рассмеялись, Любка развеселилась. Завели проигрыватель, загремела музыка.

Никто не заметил, как ушел Аванес. Его видели только Евфалия, стоявшая под Любкиной дверью, да Вырепенников, записавший в тетрадке:

«В пятницу у Сапожниковой Л. И. опять была пьянка и разврат в составе двух мужчин и двух женщин. Один из них ушел досрочно».

Долго не встречались Михаил с Любкой — увидят друг друга издали, кивнут, пройдут торопливо. Девушки часто говорили о нем — молодой наладчик станков им нравился. Славный парень, веселый — поет хорошо, на гитаре играет, красивый; цыган — потому играет, потому и поет. «Разве он цыган?» — спросила Любка. Ей ответили в несколько голосов, заспорив: «Хоть и цыган, но серьезный вполне». — «Никакой не цыган, просто смуглый». — «Нет, у него дед настоящий цыган». — «Он же из деревни — какие там цыгане?» — «Дед — цыган, кузнецом был в деревне — он сам мне говорил». — «Ну, если дед тебе сам говорил — значит, правда!»

«Цыган не цыган, не все ли равно, — заключила бригадир — рослая женщина с темными усиками, — жених он завидный». И она вздохнула, возможно, жалея, что уже замужем.

«Я ему не пара, — подумала Любка, — он серьезный, а я вся несерьезная».

Михаилу очень хотелось поговорить с Любкой, узнать о ней. Несколько раз мимоходом, вроде как по обязанности, посылали же его на суд, спрашивал у Любкиного бригадира, как, мол, работает теперь наша Сапожникова? Бригадирша отвечала: посерьезнела Сапожникова, расхлябанности прежней нет, но интереса к работе пока незаметно.

Михаил удивлялся: что с ним, почему он робеет перед этой девчонкой? Легкая, веселая девчонка, а он только смотрит издали. Столько времени уже прошло с того суда! Весна началась: снег стаял, тепло, и даже травка зеленая пробивается кое-где, и воробьи расчирикались вовсю. Может, встретить Любку по дороге домой, вроде случайно? Хоть и не по пути им.

Однажды, помедлив у проходной, пошел Михаил тихонько к трамваю, как ходит она, подождал на остановке — напрасно, и побрел дальше по незнакомым улицам. Шел и думал все о том же. Позвать Любку к себе или к ней напроситься — невозможно. Мало что придет ей в голову? Ну что ж, будет вот так гулять — в какой-нибудь день да встретятся.

Пока раздумывал, не заметил, как зашел в сквер. На скамейках сидели старые люди, женщины покачивали коляски с младенцами, вокруг сновали детишки.

И вдруг угадалось без слов, одной мыслью, прямо из сердца идущей: не учить ее надо, а любить, просто любить. Он не спрашивал себя: любит ли он ее? Спроси он это, подумай придирчиво, пришлось бы сказать: «Нет». Но все мысли его были заняты ею.

Выходя из сквера, наткнулся он на киоск, обвешанный афишами. Как он раньше не додумался купить билеты, пригласить Любу в театр?

В киоске сидела пожилая женщина с приветливым лицом. Михаил понятия не имел, куда брать билеты, в какой театр, на какой спектакль. Будет весь вечер с Любой, и хорошо. А впрочем, надо бы ее развеселить, развлечь. Он попросил у кассирши два билета — хороших, на хороший спектакль.

Кассирша взглянула на него, по глазам угадала, что для него это важно. Вытащила из ящика два билета — в театр оперетты.

— «Моя прекрасная леди»… Название подходит? Замечательный спектакль. Только я вам дам еще два билета на «Ивана и Ванечку». Тоже замечательная пьеса, и театр замечательный — самый художественный в Москве.

На следующий день Михаил укараулил Любку у проходной, пошел рядом.

— Здравствуй, Люба, давно тебя не видел, как живешь?

Ответ Любкин: «Живем — хлеб жуем» — не обещал ничего хорошего. Но не отступать же. Любка ершилась: она долго ждала этой встречи, а Михаил не подходил к ней, и она перестала ждать. Тут его и нанесло.

— А я тебя в театр пригласить хочу…

Любка усмехнулась:

— Что это вдруг — девушка твоя заболела?

— Какая девушка? Билеты доставал для нас с тобой. Ты и есть моя девушка…

Любка посмотрела на него долго, пристально, и он увидел, как она осунулась, помрачнела. Ему хотелось успокоить ее, утешить — он взял ее за руку. Она не отняла свою руку, но пальцы ее были безучастны, холодны, и он отпустил их.

Шли, обмениваясь пустыми словами, больше молчали.

У подъезда ее дома остановились. Михаил достал билеты.

— Ты оперетту любишь?

— Не знаю. Не была никогда. По радио слышала.

— Места хорошие и спектакль. Называется «Моя прекрасная леди»… Пойдешь?

Любка опять посмотрела на него долго, вдумчиво. И вдруг спросила резко:

— Говори прямо, чего ты от меня хочешь?

Михаил растерялся. Чуть было не ответил сердито: «В театр с тобой хочу пойти, всего-то и делов». Вопрос Любкин был обидный, с намеком. Но Михаил услышал также в этом вопросе страх, недоверие, растерянность. Трудно ей сейчас. Обоим им трудно. Он чувствовал: одно неверное слово, движение, и то неокрепшее, робкое, что поднимается в ней, оборвется.

Внезапно, не думая — так бросаются в воду к тонущему, — он сказал:

— Люба, выходи за меня замуж!

Она взглянула оторопело, испуганно, увидела его лицо, тоже испуганное, будто ее отражение.

С минуту оба молчали — оцепенели, замерли. Он держал ее руки в своих. Первыми ожили ее пальцы — она тихонечко потянула их, не отнимая совсем, будто пробуя, свободна ли она, вздохнула и сказала с ласковой насмешкой:

— И давно ты это придумал?

— Недавно. — Страх его проходил, он уже улыбался.

— А вдруг я отвечу «согласна», что тогда твоя мама скажет?

— Мамы у меня нет, а есть бабушка в деревне — хорошая.

— Тогда я тебе за маму твою должна отсоветовать. Или мало плохого ты обо мне слышал на суде?

Любка смотрела с прищуром и слегка потянула свои пальцы, но он крепче сжал руки, не отпустил.

— Всякое я слышал: и плохое, и хорошее. Не будем плохое вспоминать… Ты мне нравишься, по душе ты мне.

Он слегка разжал свои пальцы, но она не отняла рук. Михаил тихонько притянул ее к себе и поцеловал, как пришлись его губы, — между бровей.

Теплая волна подняла их обоих, и тотчас они разомкнули руки и отодвинулись друг от друга.

Любка глядела на него мягко, хотя слова ее прозвучали с насмешечкой:

— Давай мы сначала в театр сходим. Когда, говоришь? Вот и хорошо, я очень хочу пойти в театр.

Она хотела сказать «пойти с тобой», но остереглась. Он ей нравился. Очень! Но что будет дальше, Любка не думала. Скорее всего ничего не будет, просто не может быть. Однако от неожиданного этого предложения, первого в жизни, ей стало радостно.

Она повернулась и быстро побежала наверх — говорить сейчас ей не хотелось.

В тот же день Любка начала готовиться. Она явится в театр в самом великолепном своем виде — изумит Мишу, сразит своей красотой! А замуж… да он, поди, уже жалеет не знаю как, что такое сказал…

И Любка прежде всего вымыла голову красящим шампунем, отчего ее светлые волосы стали рыжими с переливом, а потом стала обдумывать свой внешний вид для театра.

Эх, было бы у нее длинное платье до полу или элегантные брючки! Но ничего такого роскошного не было в Любкином гардеробе. Значит, замшевая мини-юбка и зеленый джемпер-«лапша». Лучшего нет. Зато есть украшения — целая коробка стекляшек.

И вот наступил жданный вечер. Любка вошла в вестибюль театра лучшей из своих походок — мягкой, кошачьей, чуть ленивой. Михаил уже ждал ее. Сверкнул глазами навстречу, заторопил идти в зал. На Любку смотрели многие, ей показалось, смотрят даже чересчур. Мимоходом взглянула в зеркало: прическа, блестящая от лака, держалась, сине-зеленая тушь удлиняла глаза, придавая необходимую загадочность взгляду, блестящее ожерелье оживляло джемпер, в ушах матово мерцали «жемчужные» клипсы, даже браслет не успел перевернуться «бирюзой» вниз. Все было о’кэй! Ей показалось только, будто она в зеркале старше Михаила, но вдумываться в это чудо было некогда — они уже были в зале, свет меркнул, шорохи и вздохи замирали в темноте. Занавес раздвинулся, и сцена поглотила Любку.

История уличной девчонки-цветочницы, ее превращение из пестрого маленького чучела, из напуганной зверушки в изящную красавицу; любовь, захватывающая главных актеров, и борьба их с любовью — и все это с пением, с танцами, с музыкой… боже мой, с какой музыкой! Любка была потрясена.

Щеки ее распылались, из-под желтовато-кирпичных румян цвета «легкий загар» вылез, не считаясь с границами, ее собственный алый румянец.

Увидев себя в зеркальном фойе рядом с Михаилом, таким ладным и простым в сером костюме, Любка ахнула и, сказав: «Я сейчас», скрылась за дверью с легким женским силуэтом. Там она стерла мокрым носовым платком румяна, сняла часть туши с век и сложила в сумочку все свои украшения.

«Света у нас в доме нет — плафоны запылились, лампочки дохлые», — оправдывалась перед собой Любка, хотя и понимала, что не в лампах дело. Решила: завтра в воскресенье перешерстит все в комнате, просто перевернет.

Михаил поглядел на нее весело:

— В буфет мы опоздали, моя прекрасная леди, я купил тебе шоколад…

Но Любке не надо было ни буфета, ни шоколада — она торопилась в зал.

Когда вышли из театра, Михаил спросил, понравилась ли.

— Очень! — горячо воскликнула Любка. — Просто так понравилось, так…

У нее не хватило слов, и она стиснула его руку. Помолчали. Вдруг он увидел, что она вытирает украдкой глаза.

— Люба, ты что? Это же веселый спектакль, оперетка!

— Ты не знаешь — я так люблю танцевать… Я все мечтала — буду танцевать… Теперь поняла — поздно…

Она говорила, всхлипывая, как маленькая. Михаил хотел ее утешить: ведь можно ходить на танцы, в клубе бывают вечера, а летом в парк — на танцплощадку.

Любка выдернула руку из-под его локтя.

— Ты не понимаешь, о чем я говорю! Я не смогу уже стать артисткой, балериной — учиться надо начинать с детства… Если бы мамка отдала меня девочкой учиться, я бы стала балериной или танцоркой в ансамбле, может, фигуристкой на коньках…

Михаил жалел ее. Не ждал, что так кончится театр — слезами, переживаниями. С какой-то новой стороны открылась она сегодня перед ним и нравилась еще больше. Ах, леди Люба, что ждет ее дома?

Михаил привлек ее к себе, прижался лицом к ее волосам и сразу же отодвинулся. Волосы были жесткими, как проволока, как стеклянное волокно.

— Люба, что ты сделала со своей головой? — спросил он. И зря спросил.

Она вырвалась и убежала наверх. Он крикнул: «Куда ты, погоди!» Но только дверь хлопнула в ответ.

Два выходных Михаил томился, успокаивал себя — как придет на работу, скажет ей: «Не знаю я всех ваших женских штучек — причесок, фасонов, флаконов. Ты уж не дуйся на меня!»

А Любка и не дулась. Сама жалела, что взмыла вверх как ракета. Могла просто сказать: побрызгалась лаком, может, и перебрызгалась. Согласна. И вообще она теперь будет причесываться иначе — волосы по плечам.

И чтобы скорей дождаться понедельника, Любка схватилась за уборку. Было у нее желание все перемыть, перетрясти, переставить. Перевернуть свой дом.

В воскресенье к вечеру оставалось ей натереть намазанный мастикой паркет. Любка в старом ситцевом халатишке, в стоптанных шлепках чистила над газетой забитую воском щетку. Тут и явились друзья-приятели: Пашка, Лялька, Валентин и Пузырь.

Явились как с неба свалились. Стали на пороге, и Пашка сказал нахальным голосом:

— Кончай чистоту, принимай гостей!

Лялька захихикала — что ни скажет Пашка, ей все смешно. И Пашка прямо-таки прется в комнату по чистому полу, хватает стул и садится. За ним вприпрыжку вбегает Лялька. А те двое, скромненьких, застряли в открытых дверях.

Любка оглядела всех строго, сказала сердито:

— Закрыто на ремонт!

— Ремонт сейчас закончим, кафе-танцзал откроем. — Пашка протянул руку за щеткой, скомандовал: — Молодежь, за дело! Пузырь, натирай!

Любка убрала щетку за спину.

— Нет. Закрыто насовсем.

— Значит, гонишь?! — Пашка грозно засопел, поднимаясь.

— Да шутит она, шутит. Правда, Любочка? — Лялька обняла Пашку за плечи, усаживая. — Что случилось, скажи?

— Ничего не случилось, — ответила Любка скучным голосом. — Просто я выхожу замуж.

Пашка загоготал басом, за ним бисером рассыпалась Лялька, а взглянув на них, нехотя засмеялся Пузырь.

Только Валентин стоял в дверях грустный-грустный.

— Ты шутишь, Любка, скажи — ведь шутишь? — приставала Лялька.

— Может, и шучу, — ответила Любка. — Но вы все равно уходите. Мне надо натирать пол.

ПРОИСШЕСТВИЕ С ПЕТУНИНЫМ

Ребята у нас в редакции называют это просто «штука с Петуниным» или «эта ерундовина», а сотрудники постарше и те, что поближе к главному, — «петунинская история». Самое интересное, что никакой петунинской истории на самом деле не было, и называть происшедшее моим именем нет никаких оснований. Не я герой этой истории. Другое имя тут гораздо уместнее.

Впрочем, для меня сейчас важнее я сам. Хотелось бы понять, что же я такое. Времени подумать теперь предостаточно — командировка в отдаленный район на несколько месяцев, да еще глубокой осенью, зимой.

Вот и решил я записать «историю». Не могу выносить здешних долгих вечеров в пустой гостинице, яркого света в белом номере, похожем на больничную палату. С ума можно сойти от этих белых пустых вечеров. Писать все-таки занятье. И потом — мне кажется, что когда я вспомню все по порядку, то увижу происшедшее как на экране и прояснится, что за персонаж в этом кинофильме я сам.

Я вспомнил, как определил меня когда-то Старик. «Положительный герой», — сказал он, принимая меня два года назад на работу. Сказал с лукавым прищуром, заглянув в мою коротенькую автобиографию. И было там всего несколько строк: родился в 1941 году, с медалью окончил школу, отслужил в армии, получив награды, комсомольский работник, отмеченный грамотой обкома, студент-заочник факультета журналистики, в срок сдавший задания и экзамены за третий курс.

Еще раз назвали меня положительным героем недавно. Назвала Нина. И ее мягкий голос прозвучал довольно ехидно. Я принес новые фотокарточки 9 на 12, она их приняла — мы оба выполняли распоряжение нового главного, повелевшего переснять всех сотрудников в одном формате. Ни в какие герои я сроду не метил, в нашей редакционной жизни был персонажем самым обыкновенным. Я на нее обиделся. Если по внешности и антропометрическим данным я подхожу для образа «положительного» — глаза голубые, волосы русые, зубы белые, плечи широкие, руки сильные, рост 180, вес 72, да еще и ямочка на подбородке, то это уже не моя вина.

Итак, этот опус — записки положительного героя. В кавычках.

Старик

В областной газете я работаю уже три года. Был внештатным, потом меня взяли в штат литсотрудником, а когда перешел на третий курс, перевели временно на отдел культуры и быта, называется ВРИО. Для моих лет неплохо.

При Старике мне работалось хорошо. Все у нас шло гладко. Работу я свою люблю. Нормально люблю: с радостью берусь за дело, а когда кончу, радуюсь, что развязался.

Старик меня хвалил (не часто — он такой). Говорил отечески: «Петуня у нас молодец». В редакции я чуть не с первого дня «Петуня». Видно, имя мое — Анатолий — не пришлось товарищам по душе. Петуня так Петуня — ласково и не обидно.

События, из-за которых я попал сюда, начались с ухода Старика — нашего Главного. Он бы, наверное, и еще поработал, какая это старость — 65 лет. Это мы его прозвали Старик. Из уважения. Его любили. Он нас не допекал тем, что он главный, не лез в каждую строчку, не ловил блох и не гнул в дугу. Но если случался серьезный промах, от него могло крепко влететь. Как в том случае, когда Федька Федоров к очерку о передовой птицеферме в селе Лебедях подверстал кусок рецензии о гастрольном спектакле «Лебединое озеро».

Но с прошлой весны наш Старик стал плох. Захандрил, начал жаловаться на сердце. По два-три дня не выходил на работу. Начались разговоры, пересуды. Кто говорил, что у него семейные неурядицы, кто уверял, что Стариком недовольны в обкоме, считают, что мы отстаем. Газета, мол, недостаточно активно ведет борьбу с пережитками в быту, в частности с алкоголизмом.

Наконец прошел слух, что Старика снимают, предлагают другую работу, но он решил уходить на пенсию.

А в начале лета стали уже рассказывать о новом главном. Разузнали, что он москвич, молодой, когда-то работал в заводской многотиражке. Говорили разное — будто он заведовал большим Дворцом культуры, служил в министерстве чуть ли не референтом, налаживал торговые связи с одним африканским государством. И даже вот что говорили: торговал мехами на международном аукционе.

Что было правдой, а что выдумкой — судить мы не могли. Одно удивляло — зачем он отправился из Москвы в областной центр не из первых по величине и значению?

Но на этот вопрос отвечать было некому. Хотя все что-то знали, не было среди нас никого, кто бы располагал информацией во всем объеме. Однако чем больше говорили о новом главном, тем больше появлялось подробностей. Говорили, что он передовой, очень современный, энергичный, что «заставит нас попрыгать», что он красавец — берегитесь, мол, девушки. Доболтались до таких подробностей, которые могла бы знать его жена, но тут же выяснилось, что он холост.

Разговору и шуму хватало. И чем больше было шуму, тем, казалось, торжественнее должно было произойти появление нового главного. Фанфары, литавры, колесницы… Но ничего этого не было. Произошло все иначе.

Знакомство

В одно июльское утро, когда мы собрались на летучку к Старику, у него в кабинете оказался незаметный молодой человек в темном костюме. Он поднялся. Старик представил: «Знакомьтесь — новый главный редактор нашей газеты товарищ Петряев Анатолий Юрьевич». Тут многие посмотрели на меня. Ну и что тут забавного: Анатолий Петряев и Анатолий Петунин. Ничего интересного. Кстати, я — Петрович. Потом ребята говорили, что смотрели на нас потому, что мы похожи. Может быть, и так, не мне судить. И я, конечно, его разглядывал: примерно моего роста, но чуть поплотнее, тоже светловолосый, хотя волос у него меньше, даже намечается лысина. Глаза тоже голубые, но взгляд какой-то зацепистый. Нос далеко не классический, впрочем, поаккуратнее моего. Пожалуй, Петряева можно назвать красивым. Мне лично он не понравился: какая-то в нем была натянутость, деревянность. Но когда он заговорил, это впечатление исчезло. Выступил он просто и скромно: он надеется, что мы сработаемся и будем жить дружно, он рад увидеть в редакции столько молодежи, это хорошо — он любит волейбол. Закончил он так, что многие растрогались: он хотел бы не снижать того уровня, которого газета достигла под «многолетним мудрым руководством Ивана Васильевича Махова». Мне эти слова показались неискренними. Старику, я видел, было неприятно — он нахмурился.

Так состоялось наше знакомство с Петряевым. Неделю он приходил в редакцию аккуратно к началу рабочего дня, шел прямо к Старику и сидел у него в кабинете несколько часов. Впрочем, это был уже не кабинет Старика, он сдавал дела. Затем Петряев проходил по отделам. Зайдет в комнату, постоит над кем-нибудь, посмотрит или пройдется по комнате взад-вперед, будто измеряя ее шагами, обведет прищуренным взглядом стены, потолки, нахмурит лоб и уйдет. Мы не понимали, в каком он настроении. Казалось, не очень доволен. Стали поговаривать — уж не убрали ли его из Москвы за какие-нибудь «шалости»?

Старик простился с нами на летучке, потом обошел отделы, пожал всем руки и каждому сказал несколько слов. Я очень хорошо запомнил сказанное мне: «Думай, Петуня, больше думай!» Тогда я его не понял. Но чувствовал: сказано неспроста. Другой бы пожелал «успешно завершить учебу» или «стать настоящим журналистом».

Старик был стоящий человек. Впрочем, почему «был»? Он ведь еще жив.

На следующий день летучку проводил Петряев. Все отметили большую перемену, происшедшую с ним со вчерашнего дня. Он был такой чистенький, гладенький, будто вышел только что из парикмахерской. На нем был новенький светло-серый костюм, очень даже грамотно сшитый. Вид довольный, сытый, будто он съел что-то очень вкусное. И вот интересно — он даже стал выше ростом!

— Давайте начнем работать, — сказал он многозначительно.

И все поняли, что речь идет не о летучке сегодня, а о работе вообще. Будто подводилась черта — до сих пор была неработа, а вот сейчас начнется работа.

— Самая первая задача, — продолжал Петряев, — перестроить нашу газету, перевести ее на новые рельсы. Сделать это надо так, чтобы не только не снижать темпа в работе, но усилить скорости и мощности коллектива…

Он говорил очень долго. Давно прошло время, отведенное для летучки. Уже в кабинет заглянула удивленная тетя Саша, наша рассыльная: когда же будет материал для набора? А Петряев все говорил. Он рисовал наше далекое будущее с «электронно-вычитывающими и корректирующими машинами». Указывал на необходимость «социологического изучения многих вопросов», в частности, и того, которым нам предстоит (тут он взглянул на меня) заняться в первую очередь, — «вопроса о распространении у нас печальной склонности к алкоголю».

Затем он заявил, что он должен начать с многих «организационных дел, не менее важных, чем дела идеологические, и так же решающих направление работы и определяющих лицо нашей газеты». Я ставлю кавычки, так как записал его полностью (для практики в стенографии).

Летучка шла уже два часа, положение становилось угрожающим. Пора было отослать в набор половину текущего материала, вычитывать что-то с машинки, а что-то править, да и проглядеть свежую почту. Но мы были загипнотизированы речью нового Главного. Картины будущего нашей газеты, одна интереснее и красочнее другой, увлекали нас. Нам нравилось его слушать. Лица оживились. У девушек разгорелись щеки.

Но всю эту поэзию и романтику прервал заведующий сельхозотделом Шилов. Он встал, крякнув, сказал своим сиплым басом: «У меня большой материал, опаздываем с номером», — и двинулся к двери, поскрипывая протезом.

Петряев молчал, пока тот не дошел до двери, и лишь тогда сказал: «Не смею вас задерживать».

Затем продолжал свою речь. Будто, кроме Шилова, ни у кого материал в завтрашний номер не идет. Мы не знали, что делать, переглядывались — как быть? — но никто не набрался духу сказать, что пора на вахту.

Впрочем, до шефа наше беспокойство дошло (скажу, кстати, что к Петряеву с первого дня прочно пристало название «Шеф»). Он стал закругляться и минут через десять объявил, что «летучка закрыта». Так и сказал, даже не улыбнувшись. А длилась эта «летучка» не 20 минут, как раньше, а два с лишним часа.

Все вскочили, заторопились.

Шеф сказал громко:

— А товарища Петунина прошу остаться.

Задание

Он стоял за столом, на котором высилась гора папок.

— Садитесь, Анатолий Петрович. — Петряев плавно повел рукой.

Только тут я увидел два кресла, поставленные по сторонам стола. Раньше их не было. Он тоже сел.

— Вы учитесь заочно, на каком курсе?

Я ответил.

— Вы живете вдвоем с матерью, ведь ваш отец погиб на войне?

Я кивнул. О чем говорить? Он отлично все знает, должно быть, смотрел мое личное дело. Оно было тут, среди других папок. Мне тоже пора бы сдать материал в номер. Я заерзал на кресле.

— Вижу, вы торопитесь, — сказал шеф. — Ну что ж, идите. У меня есть к вам серьезный разговор, отложим его на завтра. Зайдете после сдачи номера. — В его голосе звучала уверенность начальника, которому незачем спрашивать подчиненного, устраивает ли его это время.

Следующий день начался необычно. Похоже, ночью в редакции был погром. Столы сгрудились в нескольких комнатах. Одни поставлены ящиками к стене, другие оказались без ящиков, в третьих часть ящиков была заменена. Едва мы разобрались, у кого пропали гранки, у кого — спортивные тапки. Все злились и ругались. По коридору ходили двое парней с рулеткой и блокнотом. А в комнатах, откуда выбросили столы, уже началась побелка потолков. Летучка запоздала. Петряев открыл ее словами:

— Придется немного потерпеть. Всякая перестройка требует добавочных сил. Даже перестановка столов…

Он улыбнулся своей остроте. Тут я понял, что улыбнулся он первый раз за все время. Улыбка делала его резко неприятным. Рот растягивался как-то механически, как резинка, глаза оставались холодными. Петряев говорил о ремонте, как о «назревшей необходимости перенестись из допотопных времен в середину XX века». Эти слова мы оценили полностью только месяц спустя.

Серьезный разговор со мной состоялся в конце дня. В этот суматошный день мы здорово задержали номер. Обедать не пришлось — ели мороженое с хлебом.

Петряев сказал, что для начинающего журналиста важны самостоятельность, инициатива и что, будучи помножены на энергию и энтузиазм, они могут принести «потрясающие плоды». Энергичный молодой работник может пройти в два-три года путь, который другие проходят за десять лет (это, несомненно, относилось к его собственному опыту, хотя и адресовалось мне). После этого вступления я ждал дела. Но он заговорил о вреде алкоголизма для развития народного хозяйства, а следовательно, и для основных политических задач, стоящих перед нашим обществом. Это было смешно: мы никогда не говорили о наших делах в стиле газетных передовиц. Всякие выспренние речи в редакции при Старике назывались «кукареканьем».

Петряев еще покукарекал на тему о вреде спиртных напитков и вдруг самым обыденным тоном спросил:

— Вы пьете?

— Пью… изредка. Но, в общем, не пью. А вы?

— Я пью только сухие вина, — ответил он важно. Теперь, как бы выяснив, можно ли мне доверять, он наконец дошел до дела.

— Я хочу, чтобы вы составили план выступлений газеты по вопросам борьбы с алкоголизмом. Эти выступления не должны быть стандартными и банальными, надо придумать что-то свежее, оригинальное, такое, чтобы все обратили внимание, чтобы это привлекало, задевало. Вот, например… Как, вы ничего не записываете? — удивился он.

Я удивился еще больше. Проблема была ясна, план поручался мне, это я понял и запомнил. Что надо было записывать? Он считал, что некоторые его мысли будут мне полезны. Я поблагодарил и сказал:

— Я хотел бы сначала подумать сам.

— Ну что ж, — ответил он обиженно, — давайте попробуем так. Даю вам день на раздумья.

Я был уже у двери, когда он остановил меня вопросом:

— Вы еще не подавали заявления в партию?

Я еще не подавал — так и ответил.

— А когда предполагаете вступать?

В этом вопросе прозвучал слишком деловой тон. Да и зачем было затевать такой, разговор на уходе? Я ответил вполне серьезно:

— Я еще подумаю.

Это соответствовало правде. И спроси меня не чужой человек, каким был новый Главный, а Старик, или парторг наш Шилов, или Федька — кто-нибудь из своих, я ответил бы то же самое, но чуть подробнее: «Хочу подумать — серьезный шаг надо делать подумавши».

Странное дело: на работу, учебу, еду время всегда находится, на волейбол, лыжи, кино как-то натягивается, а вот на думание не остается совсем.

— Ну что ж, я вас больше не задерживаю, — сказал Петряев холодно.

Я ему не понравился, факт. Впрочем, он мне тоже. Пока мы на этом расстались. Не на день, как сказал он, а на целых десять. Ночью я заболел ангиной. Температура поднялась сразу до сорока. Мороженое вместо обеда подвело. Только на десятый день я опомнился: иду в редакцию, а где план борьбы с алкоголизмом? Никакого плана нет. Хуже — никаких мыслей нет. Пока лежал с температурой, голова трещала. Температура спала — руки-ноги не двигались, лень накатила. Впрочем, немного я думал — только не о борьбе с пьянством и даже не о пьянстве, а о пьяницах — «конкретных носителях зла». Вспоминал, каких я знаю лично.

Нашего соседа дядю Васю — шофера с грузовика, страшного трепача и вруна, хоть ему уже под пятьдесят. Он напивается аккуратно по субботам. Домой приходит поздно. Жена и дочь от него прячутся. Он начинает крутить телевизор и орать: «Ничего не видно, дураки, сволочи…» и т. д. Потом падает со стула с грохотом и засыпает на полу.

Другой — сапожник-инвалид Онуфриев, он потерял ногу на войне. Этот запойный. Он свою норму забирает раз в месяц-полтора.

Третий — молодой. Рабочий с инструментального, Жорка. Недавно женился. Дочка у него маленькая. Жена славная, Зина. Тоже работает на станке. Жорка напивается с получки. Домой приходит ночью и начинает буянить.

Алкоголики, «алкаши» — презренные люди. А вот же почему-то их жаль. Старался я понять — зачем это им, с чего они? И понять не мог.

На этом мои «соображения по плану» кончались, с тем я и шел в редакцию. Ни с чем шел.

«Вы хотите поговорить?»

А там меня ожидала новость. Новация.

Подхожу к старому нашему дому с башенкой — та же дубовая дверь, те же вывески — черные с золотом. Направо — газеты «Лопатинская правда», налево — управления по делам культуры. Каждому свой этаж в здании бывшей губернской гимназии. За дверью та же чугунная лестница с узорными прорезями. Взбегаю на второй этаж и… цепенею от изумления. Вместо нашей старой двери с гвоздиками по дерматину и медной табличкой — толстое витринное стекло во всю стену, окованное понизу металлом. А через него — вот чудеса! — виден не длинный коридор с плюшевой красно-зеленой дорожкой, а большая светлая комната. Откуда она только взялась? И в ней низенькие синие, желтые, зеленые стулья и треугольные столики. Они расставлены по клетчатому, как шахматная доска, полу, будто фигуры в незаконченной партии. И между ними разной формы подносы с песком, кактусами, морскими цветными камушками.

Я действительно остолбенел. Смотрю сквозь стекло, как в большой аквариум, и не понимаю, откуда взялось это подводное царство?! А оно, как и должно быть, мерцает зеленоватым светом. Но вот в аквариуме проплыла золотая рыбка — тетя Саша, как всегда озабоченная, серьезная, с пачкой гранок в руках. Концы ее вылинявшей красной косынки колыхались на затылке, как плавники.

Вдруг в конце укороченного коридора — теперь он был похож на арык, вытекающий из озера, — выскочила какая-то фигурка и быстро-быстро стала приближаться ко мне. Только когда фигурка нырнула в аквариум, я узнал Петряева. Он сразу остановился, увидев меня за стеклом, и так мы стояли две-три секунды молча, настороженно разглядывая друг друга. Мне показалось, что он не узнает меня. Следовало поздороваться, но стекло, через которое все так хорошо видно и ничего не слышно, почему-то мешало мне. Казалось, я увидел Петряева впервые. Стекло показывало мне его. Я его рассматривал, как вещь в витрине. Раньше я не замечал, что он все время двигается и даже, стоя на месте, чуть-чуть шевелит плечами и локтями, подпрыгивает коленями, покачивает головой. Все это едва ощутимо, почти незаметно, как будто Петряев вибрирует от невыключенного мотора.

Пауза затягивалась. Наконец я сделал шаг к стеклу и тут только понял — я не знаю, как мне проникнуть в редакцию. Гладкая поверхность, и никакой ручки! Я смутился. Петряев улыбнулся снисходительно и толкнул стекло. Створка повернулась перпендикулярно, вход открылся, и мы оба сказали: «Здравствуйте».

— Еще не успели поставить ручки и пластинку с надписью, — сказал он.

Ему нравилась моя растерянность.

— Ну как, удивлены?

— Просто чудеса, — отвечал я, — ничего не узнать! Откуда взялась эта комната?

— Сняли стенку в корректорской, вот и все.

«Интересно, где же теперь сидят корректора?» — подумал я.

Петряев спросил, как мое здоровье, и тотчас исчез за дверью своего кабинета. Эта дверь, раньше обитая клеенкой, тоже изменилась — стала доской светлого дерева, и по ней выпуклыми черными буковками шла надпись: «Главный редактор А. Ю. Петряев».

В нашей комнате стояли несколько низких кресел с откинутыми спинками, новые столы с открытыми полками вместо ящиков, а на столах выгибали лебединые шеи черные лампы.

Федьки Федорова на месте не было. Спрашивать о всех чудесах было некого. Я еще не перестал удивляться, как зазвонил телефон. Чистый Ниночкин голос спросил: «Как твое здоровье?», а затем она деловито сообщила, что шеф просит явиться к нему через час с планом.

Нина. Я еще ничего не сказал о ней, а это так важно. Она секретарь Главного. На это место она попала еще при Старике, временно. Наш секретарь после автомобильной аварии надолго выбыл из строя. Нина не хотела идти на это место, но ее уговорили. Работала она хорошо.

Гордая и красивая девушка. У нас чаще говорят «красивая, но гордая». А мне хочется говорить «гордая и красивая». Сам я страдаю от этого сочетания больше других. Но втайне. Говорить о ней с кем-нибудь не могу, не хочу. Может, это еще не любовь, но, во всяком случае, не тот спортивный интерес, который часто вызывает у мужчин красивая девушка. Все, кто пробовал подойти к ней поближе, отлетали один за другим. Каждый делал вид, что с ним ничего, все в порядке. Ждали — кто следующий? Первый год ее работы у нас это вызывало настоящий азарт. А потом он поубавился. Привыкли. Она неплохой товарищ. Только скрытная очень. Девчата из машбюро и типографии поначалу считали, что она «воображала» и «пижонка». Но это неверно. Нина стройная, ловкая, складная, и все на ней ловко и ладно, но никаких пижонских штучек она не признает. Все в ней естественно и симпатично. Но строго. Может быть, даже излишне строго.

Красота ее проста. Светло-карие глаза, пушистые ресницы, брови тоже пушистые — наверное, такие и зовут соболиными. Смугловатый румянец, большой рот. Она редко улыбается. Но когда улыбается, на щеках делаются две ямочки, и кажется она совершенной девчонкой. Пожалуй, самое красивое в ней — движения. Объяснить это невозможно, надо видеть! Я всегда любуюсь ею, когда она что-нибудь делает. Руки у нее не маленькие, но тонкие и быстрые. Даже почтовые конверты она вскрывает удивительно красиво.

До случая с линотиписткой Валей во время массовки думали, что Нина холодный человек. А потом убедились, что это не так. Настоящие спасители Вальки были не те двое, что ее вытащили, а Нина. С той минуты, как Вальку вынесли на берег и до самого дня ее свадьбы, Нина проводила с ней все свободное время. И что же? Валька теперь счастливая жена и мать.

Таких, которые могли бы себя назвать Ниниными друзьями, среди наших девчат и тем более ребят нет. Вероятно, потому, что она окружила себя какой-то зоной холода и высокомерия. Мне кажется, это неспроста. Есть за этим что-то, может, какая-то обида, может, какой-то ее принцип. Но что-то есть.

Мне надо было сказать о Нине. Она имеет отношение не только к моей «истории», но ко мне, ко мне самому. Очень хотелось вспомнить ее сейчас. Вот написал я о ней и задумался. Ведь как я написал? Сухо, холодно. Разве так надо было написать? Есть в ней хорошее, настоящее, но открывается не сразу. И при чем тут эти рассуждения? Теперь-то мне ясно — я ее люблю.

Впрочем, вернемся назад, в нашу редакцию, в пустую комнату с новыми столами и лампами-лебедями.

Через час меня ждет шеф. Я сижу за столом, передо мной лежит лист бумаги. На нем написано только одно слово: «План».

А мыслей по-прежнему нет. Пока имеешь дело со словами «алкоголизм» или «алкоголики», кажется, что можно составить план борьбы газеты с алкоголизмом. Когда же начнешь вспоминать дядю Васю, сапожника Онуфриева, Жорку и других, как-то теряешься: что с ними делать? Вот сижу за столом и думаю. Прежде всего о том, что я не умею думать. Я беру лист бумаги, беру ручку и говорю себе: думай. А тут тикают часы. Они мешают. Из того часа, что мне был дан, прошло уже 15 минут. Я не знаю, как надо бороться с алкоголизмом. У меня только возникают вопросы. В остальные 45 минут я составил вопросник:

1. Нужно ли запрещать торговлю спиртными напитками?

2. Может быть, ограничить продажу?

3. Куда девать непроданную продукцию винных заводов?

4. Чего больше приносит водка: доходов или убытков?

На этом я остановился. От каждого из этих вопросов рождались новые. Вопросы множились. Оказывается, это интересно — думать. Хорошо бы посоветоваться с кем-нибудь умным. Был бы Старик…

Тут я взглянул на часы — прошло уже три минуты сверх данного срока. Я схватил бумагу и отправился к шефу.

Когда входишь в дверь с надписью «Главный», попадаешь сначала в комнату Нины. Она была на месте, кивнула мне и — может, мне показалось — как-то тревожно взглянула на меня. Это был пристальный взгляд из-под пушистых ресниц. Они тотчас же опустились — она писала, должно быть, ответы на письма, лежавшие перед ней ровной стопкой. Что-то в ней изменилось. Что — я не успел уловить.

— Ну как — готово? — спросил Петряев, едва я закрыл дверь кабинета. Он писал в шикарном толстом блокноте и даже не посмотрел на меня. — Садитесь. Слушаю вас.

Наступил час его торжества, подумалось мне. Почему «торжества» — я не знал, но чувствовал, что так он примет мое поражение.

— У меня ничего нет, ничего готового… — промямлил я, — я ведь был болен.

— Ну что ж, давайте вчерне.

— Нет у меня ничего.

Тут Петряев поднял глаза и внимательно, даже с любопытством посмотрел на меня.

— Значит, вы не так самостоятельны, как вам кажется, — усмехнулся он. — Попрошу вас записать мой план. — Он подчеркнул голосом слово  м о й.

Ей-богу, ему доставляло удовольствие, что я обанкротился!

Так мне и надо. Я вытащил из кармана блокнот и приготовился писать.

Он встал, прошелся, и только тут я увидел новый кабинет нового Главного. Вместо старого, потемневшего письменного стола стоял другой — с толстой крышкой светлого дерева. Исчезли узкий длинный «стол заседаний» под бархатной скатертью, кожаный диван у стены. Вместо них появились маленькие столики и неглубокие легкие кресла. На столиках — пепельницы из керамики, а на одном высокий узкий кувшин, похожий на журавля, и два стакана сиренево-дымчато-го стекла. Старые рыжие занавески заменила легкая голубоватая ткань. Мне понравилось — чисто, светло, красиво.

Петряев постоял полминуты у окна и сказал:

— Итак, пишите «План борьбы газеты «Лопатинская правда» с алкоголизмом на август 1965 года.

Первое. Организовать письма детей с протестом против поведения отцов-пьяниц: а) письма школьников седьмых-восьмых классов, подтверждающие, что отцы-алкоголики тормозят их учебу, б) письмо дошкольников из детского сада при инструментальном заводе в нездоровой атмосфере в семьях…

— И «в», — сказал я неожиданно для себя самого, — письмо ползунков из яслей при швейной фабрике…

— Можно и это, — согласился Петряев, — но три письма, пожалуй, слишком много.

Он и глазом не моргнул. Не понял или не захотел понять моей иронии?

— Второе, — продолжал диктовать шеф, — поднять передовую часть производственников за движение под лозунгом: «Пей, но знай меру».

— Зачем же говорить «пей», когда надо убедить их не пить? — не утерпел я.

— Вы хотите поговорить? — спросил Петряев ядовито, и глаза у него стали острые, как гвозди. — Так знайте — я не расположен разговаривать с сотрудником, который не имеет своих мыслей и не способен в десятидневный срок выполнить задание, на которое достаточно одного дня!

Я вспыхнул, но промолчал. Верно, мыслей у меня не было, задание я не выполнил.

— Итак, пишите, — продолжал он спокойно. — Третье. Подготовить и провести в редакции собеседование систематически пьющих лиц с врачами и педагогами. Разработать программу беседы. Привлечь должный контингент лиц. Обеспечить передачу этого мероприятия через областное радиовещание и телевидение.

Он остановился посреди кабинета и покачался с носка на пятку несколько раз.

— Выполнение плана возлагается на отдел культуры и быта. На вас, товарищ Петунин. Вам все ясно? Вопросы ко мне есть?

Я молчал растерянно. «План» Петряева казался мне бредом. Вопросов у меня не было.

Когда я выходил из кабинета, Нина опять взглянула на меня тревожно. Или мне показалось, что тревожно? Что-то изменилось в ее внешности. Но что именно?

Только дойдя до места, я понял что. Ее пышные каштановые волосы, раньше свернутые свободным узлом на затылке, были подняты вверх и уложены волосок к волоску в виде аккуратнейшего блестящего шлема.

Опять я сидел над листом бумаги, на этот раз исписанным, и уныло глядел на него. Петряевский план — бесстыдная показуха. Однако выполнять-то его мне!

Тут в дверь влетел Федька Федоров.

— Ага, явился! — завопил он. — Наконец-то. Мы тут без тебя исполкомовским в волейбол проиграли… Ну как тебе все это? — Он оглядел комнату. — Впечатляет? А ты знаешь — в шефе запас энергии… на две ГЭС хватит!

Я молча подвинул к нему листок.

— Что это?

— А вот читай.

Читает, хмыкнул. Наверное, на письмо из детсада. А потом:

— А что, это грандиозно — собеседование пьяниц!

Не поймешь, когда он смеется, когда серьезно.

— Такого еще никто не устраивал.

— Ну да, если никто…

Я ему сказал, что меня от этого показушного плана тихо тошнит. Федька хихикнул: «Посмотрю я, как ты будешь собирать этих пьянчуг».

Я его успокоил — собирать придется вместе, он же мой сотрудник, не забыл?

Тут я поднялся, выдернул листок из Федькиных пальцев.

— Пойду к Шилову.

Секретарь парторганизации у нас мужик с головой. Не жаловаться пойду — поговорить.

— Нет его, поехал по районам. Уборочная началась, пока ты болел… Ну что нос повесил? — загремел Федька. — Не одному тебе это делать и не тебе за это отвечать! Мы люди маленькие: «приказали — исполняй».

— Это ты хорошо придумал — в маленькие пойти. А мне неохота.

— Слушай, у нас тут дела-а… — Федька уходил от серьезного разговора. — Игра идет крупная, люди ставки ставят. Петряев за Ниной Бойко ухлестывать начал. Победит или не победит? Ну такой должен победить! Видишь, как он тут за две недели все перевернул? Сила!

Этого мне еще не хватало. Я пошатнулся от этого удара, но не хотел, чтобы Федька заметил.

— Что же он — из любви к ней всю мебель менял? — спросил я только, чтобы не молчать.

Так вот почему у нее новая прическа. Т а к а я  должна понравиться Петряеву. И Нина в петряевской прическе уже казалась мне потерянной навсегда.

— А ну, пошли на площадку, постучим в мяч! — крикнул я и, толкнув Федьку кулаком, помчался по коридору. По дороге влетел в машбюро.

— Здорово, девчата! — заорал я, хотя из «девчат» была здесь только одна Рита, а две другие машинистки приближались уже к сорока.

— Петуня пришел! Как здоровье? Как тебе наша новая квартирка? — затараторила Рита.

Но я не отвечал, я уже сыпал по лестнице вниз — во двор, на волейбольную площадку. Мне было необходимо пустить в дело кулаки.

Я бухал по мячу яростно, будто это был не мяч, а он, шеф наш новоявленный, красавчик и ловелас Петряев.

Перестройка

«А разве он не красив? Конечно, красив!» — Такие речи мы частенько засекали теперь. А еще заметили: наши женщины стали особо следить за своей внешностью. У одной почернели брови, у другой отросли ресницы, у третьей — посветлели, а у четвертой порыжели волосы, появились новые челки, туфли, платья и сумки! Но самая потрясающая трансформация произошла с Ангелиной Адамовной — нашей библиотекаршей. Никогда не вылезала она из черного сатинового халата непомерной ширины. А тут вдруг явилась в капроновой блузке, совершенно прозрачной, через которую было видно что-то голубое и сиреневое, и еще что-то розовое.

Замечал ли все это он, ради которою они старались? По-моему, нет.

Он был поглощен работой. Изменив с потрясающей быстротой облик редакции, он занялся лицом газеты: заказал новые клише заголовка для двухцветной печати, заставок для постоянных рубрик. К нему бегали срочно вызванные работники типографии — то начальник цинкографии, то наборного цеха, то печатного.

Нина непрерывно звонила по двум телефонам, соединяя его то с областным начальством, то с районами, то с химической лабораторией, где делали анализ какой-то новой краски, то с агентством по перевозке грузов — что-то там ожидалось из Москвы новое, шрифты или печатная машина.

Может, Петряев и был неравнодушен к Нине, но это чувство растворялось, должно быть, в деловой суете. Я ничего не замечал. Впрочем, и не старался заметить.

Приближался день «Беседы за круглым столом». План борьбы нашей газеты с пьянством был рассмотрен на редакционном совещании (и тут же получил у наших остроумцев название «операция Пы» — намек на наши с Петряевым фамилии). Обсуждали план не только мы, но и приглашенные представители облздрава и облоно.

Нас хвалили. Слушая выступавших, я критиковал себя. Видно, я не прав в своем отношении к петряевскому плану. Я перестраивался на редакционном совещании и уже чувствовал охоту взяться за дело.

Был и день назначен — четверг, 26 августа, 18 часов. Срок требовал энергии и быстроты.

Назавтра я начал работать нормально — с необходимым запалом. Объездил много предприятий, побывал в профкомах, выявил нужный нам материал: составил списки пьяниц, которые мешают выполнению плана, нарушают жизнь семьи и отрицательно влияют на детей. Побывал у некоторых дома, поглядел, как живут, кто у них есть. Набрался живых впечатлений. Что-то стало складываться вроде программы или сценария беседы.

Меня это начало увлекать: действительно что-то новое. Очерк не очерк, телефильм, что ли? В общем, факт: живое и новое. Мне хотелось, чтобы все удалось, и я старался как мог. Теперь уж мне помогали не только мой отдел (Федька), но и выделенные от редакции комсомольцы. Среди них и Нина Бойко. Как уж она вырвалась из телефонных разговоров шефа, не знаю.

Самое трудное — собрать народ. Просто было договориться с «трезвенниками». Дали согласие выступить заслуженная учительница РСФСР, режиссер нашего драматического театра, директора двух предприятий, врач-психиатр и врач-педиатр, майор из управления милиции. Все они должны были нарисовать впечатляющие картины на тему «Алкоголь губит человека».

Что касается пьяниц, предполагалось, что наиболее совестливые и сознательные раскаются и выступят с ответным словом. А может, просто дадут торжественное обещание бросить пить. Организовать последнее было труднее всего. Впрочем, я заручился согласием пятерых (с некоторым запасом). Среди них был и дядя Вася. Когда он узнал, что его покажут по телевизору, он так и засиял. Меня, правда, брало сомнение — можно ли доверять дяде Васе? Но его жена стала просить: «Пусть он, проклятый, при всей области слово даст, может, хоть область его научит». Подстраховались мы и насчет прихода «воспитуемых» в достойном виде. Договорились где с женой, где с тещей, где с товарищами по работе — доставить всех в норме и при галстуках.

Наконец я обработал весь собранный материал, написал «сценарий», его перепечатывали «молнией» — вот он готов, и я иду с ним к Петряеву.

Отрезвление

Наступил час моего торжества. Работа была выполнена оперативно. Есть и мои находки: решил сделать маленькую кинохронику. Договорился с кинолюбителем Яшей Файнштоком, моим приятелем. Побродили с ним по городу, засняли несколько сюжетов. Субботнюю толчею мужчин у пивного ларька, живописные группы в его окрестностях. У ларька, где принимают посуду, поймали колоритного типа: под глазом синяк, щека перевязана, в руках по авоське с пустыми бутылками. В воскресенье совершили налет на сквер возле гастронома. Там нас изругали и грозились прибить, но все же парочку «трупов» мы зафиксировали. Яше удалось ловко снять момент дележа «на троих» — розлив в подворотне.

Хороши были и кинокадры с папашей. Он ведет сына из садика. Не ведет, а держится за него.

Из всего отснятого сделали документальное введение к «беседе» — минут на шесть-семь. Получилось крепко.

В целом программа «беседы», подготовленная мной, строилась так. Вступительное слово — призыв к общественности «ударить по пьянству» — Петряев. Потом наш фильмик. Затем выступления облздрава и врачей. Потом педагоги — в защиту детей и семьи. За ними производственники — о срыве планов, авариях, браке и прогулах. Милиция — на тему «Алкоголизм — почва преступности». У меня был договорен режиссер из театра — сказать о роли искусства в воспитании нравов. Но его пришлось отставить. Несколько дней назад в театре было происшествие. Во время спектакля, в сцене объяснения в любви, актер-любовник заснул и захрапел. Напоминать об этом не стоило. Должно было все заканчиваться торжественным обещанием трех пьяниц — они бросают пить.

Петряеву все очень понравилось. Он похвалил меня за инициативу и оперативность. О кинохронике сказал: «Это здорово».

— Очень хорошо, товарищ Петунин, очень хорошо, — повторил он несколько раз.

Право, в эту минуту я подумал: «А он ничего, напрасно я на него взъелся».

— Только давайте сделаем небольшое добавление: после выступлений общественности слово опять возьму я. Надо осветить вопрос более глубоко. Да и о газете не забыть — подчеркнуть принципы работы по-новому, отметить инициативу…

Я спросил, сколько надо ему времени. Почему-то о времени спросил, а не о том, что он будет говорить.

Двадцать минут — это много. У меня уже все схронометрировано на час. Больше телевидение не давало тракта. Может, тогда его выступление без передачи в эфир? Нет, нет, зачем же, надо уложиться. Сошлись на пятнадцати. Пришлось подсократить врачей и педагогов.

Петряев еще полистал «сценарий», помычал и сказал:

— Знаете, тут не хватает одной вещи.

— Какой же?

— Матери!

— ?!

— Не хватает выступления матери, — сказал строго Петряев. — Должна непременно сказать свое слово мать. Сказать с чувством, даже со слезой. Поведать людям, как ее мучает пьянство сына. Это дойдет наверняка. Тронет, так сказать, души.

Он сказал это деловито, спокойно, постукивая пальцами по крышке стола.

Тут вдруг внезапно я полностью отрезвел. Отрезвел от угара этих двух недель, от всей своей «журналистики». «Операция Пы» предстала передо мной в своем изначальном виде. «Бесстыдная показуха», — сказал когда-то какой-то неглупый парень.

Мне сразу представилась моя собственная мать — заплаканная, несчастная. Такая она бывает теперь раз в году, двенадцатого августа, в день смерти отца, когда перечитывает старые письма. Я увидел ее стоящей под ярким светом ламп, с покрасневшими глазами, дрожащими губами, постаревшую, жалкую.

— Откуда я ее возьму — эту мать? — спросил я грубо.

— Вот уж это не моя забота, — отрезал Петряев, — а найти подходящий материал вы можете, вы это доказали.

И он прихлопнул рукой мой «сценарий».

— Не буду я этого делать, — сказал я и встал. У меня внутри все дрожало. Но пусть дрожит. Есть все-таки вещи, которые не станешь делать, что бы тебе ни угрожало за отказ.

— Слышите, как он со мною разговаривает? — спросил Петряев кого-то через мою голову.

Я повернулся. У дверей стояла Нина. Я не заметил, когда она вошла, не знаю, что она слышала из нашего разговора.

— Идите, Петунин, — шеф в досаде махнул рукой. — Нина, я попрошу вас организовать это дело.

Проходя мимо, я бросил на нее взгляд. Ручаюсь, это был зверский взгляд. Она тоже посмотрела на меня и тут же опустила глаза. Мне почудилось, что из-под мохнатых ресниц мелькнул теплый огонек. Или, правда, почудилось?

Кувшин чешского стекла

Через три дня, в среду, двадцать пятого, происходила репетиция «лицедейства». Теперь я так называл нашу «беседу за круглым столом». Нет, не прошло у меня. Как стукнуло тогда в кабинете у шефа, так и осталось гнусное ощущение показухи. Но я делал все, что было задумано Петряевым, а подготовлено и организовано мной, Петуниным Анатолием, в здравом уме и трезвой памяти. Ведь это фант, что в здравом уме. И я действовал, выполняя все, что от меня требовал «сценарий».

С утра таскали в «аквариум» столы и стулья. В одном углу воздвигали нечто вроде эстрады. Но вместо привычного нам «стола президиума» под алой скатертью на помосте расставляли столики и кресла, как на «Голубом огоньке».

«Интересно, нашла ли Нина придуманную им «телевизионную» мать?» — думал я, таская и двигая мебель.

Петряев распоряжался всем сам. Носился по залу, ловко вскакивал на помост — передвигал, поправлял, давал команды.

— А где же вода? Нужно поставить здесь воду! — крикнул он в зал.

Наш завхоз Америго Веспучин (фамилия — настоящая, имя — прозвище) притащил граненый графин без пробки и алюминиевую полоскательницу. Шеф швырнул полоскательницу на пол, поставил графин (пожалел, не бросил) и закричал:

— Это что еще за гадость? Вы в своем уме? При этом он тихо стукнул ногой по графину.

— Пойдите ко мне в кабинет… Нет, не вы (это Веспучину), а вот вы, вы (это мне), принесите чешский кувшин и стаканы. Да налейте по дороге воды!

Это он крикнул вслед.

Два стакана я сунул в карманы, кувшин нес в руках. Красивый кувшин, похожий на журавля, из сиренево-дымчатого стекла с легкими прожилками.

Мне хотелось, чтобы он разбился.

Злость бродила во мне. На самого себя, на Петряева, Нину. Ее нет сегодня в редакции, должно быть, бегает, ищет мать для нашего спектакля.

Злость цеплялась ко всему. Поэтому мне хотелось разбить кувшин. Я стукнул его о край раковины, наливая воду. Но он уцелел. Потом я нес его на ладони, балансируя, кувшин раскачивался, всплескивая водой мне в лицо, и не упал. Я хотел его разбить, но, должно быть, еще больше боялся его разбить.

Когда я шел по коридору, за моей спиной раздался голос Ангелины: «Товарищ Петряев, я нашла для вас брошюрку…» Тут же она заметила свою ошибку и протянула разочарованно: «А, это вы…»

К трем часам приехали телевизионщики — целая армия. Загремело железо: камеры, софиты, юпитеры — они называют свои лампы КаЭлами. Поползли, зашуршали шланги проводов. Началась пристрелка техники.

Участников завтрашней передачи заменяли мы: заняли предназначенные места, операторы наводили на нас объективы, осветители — свет. Режиссер передачи Астра Павловна, крашеная блондинка в зеленых чулках, говорила операторам, что показывать, как чередовать крупный план с общим. Она смотрела на экраны трех мониторов и произносила отрывистые непонятные фразы: «Третья камера, правый угол заваливается!»; «Дайте заполнение!»; «Пустите контражур».

Репетиция шла гладко, не считая маленького происшествия: выстрелив, лопнула лампа в 500 ватт. Кто-то ахнул, девчонки взвизгнули, все сразу загалдели. Астра сделала нам внушение: что бы ни случилось во время передачи, надо сохранять спокойствие и соблюдать тишину. Она привела два примера должной стойкости: композитор Сигизмунд Кац, которому попал в глаз осколок от лампы, продолжал петь, а писатель Ираклий Андроников, когда на ноги ему рухнула телевизионная камера в 70 килограммов, не вздрогнул и не прервал рассказа.

— Самое главное в передаче — непринужденность, — ответил Астре Петряев. — Необходимо добиться стопроцентной непринужденности.

Теледейство

День «беседы» обещал быть тяжелым. Чтобы успеть с завтрашним номером газеты, мы пришли не к одиннадцати, как обычно, а к восьми утра. Петряев тоже.

К трем надо было отправляться за участниками. Петряев настаивал: надо привезти их как можно раньше.

В четыре часа у нашего здания уже стояли автобусы с надписью «Телевидение». Двое парней прилаживали на крыше антенну. Останавливались прохожие и, подняв головы, следили за их работой.

«Пожар, что ли?» — спрашивали одна у другой старушки с сумками. Вокруг сновали мальчишки, выкрикивая главную сенсацию: «Пьяных по телевизору будут показывать!» Толпа перед домом росла.

Петряев нервничал и суетился. Всех, кто был в редакции, он забросал поручениями. Надо было добиться в облисполкоме, чтобы дали милиционера — охранять порядок. С соседями по зданию — «согласовать вопрос о закрытии дверей». Народ проникал на лестницу, ватага мальчишек уже стояла на площадке, прижимая потные руки и влажные носы к нашему великолепному стеклу.

Несколько раз звонили на метеостанцию, добиваясь самого точного прогноза. Петряев боялся, не будет ли грозы, не сорвется ли из-за нее передача, — уже целую неделю стояла сухая жара. Надо было перевесить портрет, который выходил из кадра, и, наоборот, убрать попадающий в кадр телевизор. Забыли повесить киноэкран для нашего фильма. Выгнав мальчишек и заперев парадный вход, спохватились — надо же открыть другую дверь, со двора. Вот у этой-то закрытой двери и простоял я вместе с привезенным мною дядей Васей (чуть-чуть хлебнувшим для храбрости) довольно долго на солнцепеке.

За пятнадцать минут до начала зал наполнился. Все были на месте. Договоренные выпивохи явились, и, кажется, все были в норме. Мальчики с телевиденья в черных узконосых ботинках заняли свои боевые позиции. Яша Файншток устроился с кинопроектором.

Я пошел за Петряевым. Но Нина меня не пустила — готовится к выступлению и просил его не беспокоить. Он будет вовремя.

— Так где же твоя мать? — не удержался я от грубости.

— Моя мать умерла десять лет назад.

Я смутился.

— Я говорю о передаче. Он ведь поручил тебе…

— Этого не будет. Я его отговорила.

— Прости, пожалуйста.

Я просил извинить меня за грубый тон, за то, что думал о ней плохо. Мне хотелось выразить ей свое уважение, благодарность. Но я не знал, что сказать, как-то робел перед ней. Хотя нравилась она мне теперь еще больше.

— Что ж, время идти, — я взглянул на часы, — пять минут до начала.

Нина мельком посмотрелась в карманное зеркальце и поднялась. Но дверь кабинета уже открылась, Петряев вышел.

Волосы его были тщательно приглажены. Открытую рубашку он успел переменить на белую крахмальную, галстук с крупным узором был ярок. Но лицо его казалось помятым, усталым.

В «аквариуме» стояла плотная духота. Окна были закрыты, чтобы не мешал шум с улицы. Воздух нагревался от множества сильных ламп.

Мы с Петряевым заняли свои места за одним из центральных столиков рядом с кукольно-красивой дикторшей Инной. На нас были направлены горячие, ослепительно яркие лучи.

Петряев положил перед собой маленькие листки, исписанные бисерным почерком. Астра оглядела всех, подняла руку, махнула: «Эфир!»

— Товарищи, по традиции нашей газеты, — начал Петряев, — мы собираемся вокруг круглого стола… (Стол наш был треугольным.) …Когда надо говорить о важных вещах, тогда живой обмен мнениями важней, чем иные формы общения. Сегодня мы собрались здесь, чтобы поговорить о вопросе, достаточно неприятном и трудном для производства, для семьи и для нашей общественности. Как в городе, так и на селе. Поэтому нас слушает и смотрит сейчас вся область. Речь идет об отвратительном пережитке старого быта, старого общества, пережитке, который тянет нас назад и мешает быстрей двигаться к коммунизму. О приверженности к вину, о злоупотреблении…

«Что он тянет, — думал я, — повторяется, мнется?! Говорил бы уже сразу — о пьянстве».

Погасили лампы, мы вздохнули и тихо вытерли платками потные лица. Включили киноаппарат. Замелькали знакомые сцены под музыку с магнитофонной ленты. В зале временами слышался не то смех, не то кряхтение. Фильм кончился, проклятые лампы опять вспыхнули.

Начались выступления. Все шло точно по программе. Отступить позволил себе только доктор Коняев, психиатр — он увязал свою речь с кадрами нашей ленты. Это получилось просто и убедительно. Зато работники облоно ни на шаг не уходили от написанного текста, просмотренного и подправленного мной и Астрой. Говорили, будто наизусть читали, — монотонно, скучно. А милиция обиделась на наш фильм. Майор Кузнецов принял его как обвинение в бездействии: «Молодые товарищи из газеты несколько сгустили краски». Но в общем все шло хорошо.

Пока Петряев не задал вопроса: не хочет ли выступить кто-нибудь из товарищей, кто испытал на себе вред алкоголя?

Опять послышался странный звук, напоминающий хрюканье. Петряев посмотрел на меня сердито, будто хрюкал я сам.

Мы договорились, что выступят двое: пожилой слесарь с инструментального Карасев, он лечился год назад от алкоголизма, и дядя Вася. Но Карасева за столами не оказалось. Я как-то упустил его из поля зрения. Мы переглянулись, я подтолкнул Инну, и она предложила «Василию Ивановичу Халябову сказать несколько слов». Дядя Вася был на месте, но выглядел осовело. Духота его утомила. Мы с ним дважды репетировали его короткое выступление. Он должен был признать, что пристрастие его к водке — результат слабости характера, а потом дать торжественное обещание больше не пить.

Однако, увидев направленный на него объектив, дядя Вася растерялся и онемел. Едва дотянувшись, я подтолкнул его под столом ногой.

— Ну чего ты, оставь, — пробормотал дядя Вася хриплым тенорком.

И затем, громко откашлявшись, резво начал:

— Вот что я вам скажу, граждане, — пьянство это преподобное есть самое подлое дело. Хуже воровства! Как я рассуждаю — сами себя обкрадываем, здоровье свое воруем, своими же руками…

«Да он прирожденный оратор», — подумал я. Инна отодвинула от него микрофон подальше, дядя Вася замолк на секунду, но продолжал так же бойко и громко:

— Что, бишь, я хотел сказать? Да, от водки один вред получается, и в доме одна неприятность. Прихожу я, к примеру, домой выпимши… Жена говорит: «Ах ты, котюга поганый, опять нализался гдей-то». А я ей в ответ: «Через тебя и пью, через язык твой…»

Астра и я встречаемся глазами, знак звукооператору — «вырубай!». На мониторе лица из публики — оживление, улыбки. Дядя Вася уставился на экран.

— Дураки, — пробормотал он, — сволочи, ни черта у них не видать!

Выступление покаявшихся сорвалось. Петряев неслышно постучал пальцем в программу — сигнал Инне «давайте дальше».

Инна подняла великолепные ресницы и выговорила раздельно и ясно:

— Слово от редакции газеты «Лопатинская правда» имеет товарищ Петунин.

Я вздрогнул. Два ляпа подряд — не много ли? Астра подняла палец и, нахмурив брови, указала Инне на Петряева. Инна опустила глаза в текст, щеки ее заалели. Петряев свирепо уставился на меня, глаза его, казалось, говорили: «Куда ты лезешь?» Видно, решил, что я пробиваюсь к славе. Но это была всего лишь опечатка машинистки. Инна совершенно спокойно поправляется:

— Извините, товарищи, от газеты выступит главный редактор товарищ Петряев.

Всего лишь маленькая заминка, а мы испугались, и сердце у меня стучит так, что кажется, через микрофон слышно всем.

Петряев наливает полстакана воды из красавца кувшина. Мне тоже очень хочется пить, но неудобно всем сразу хвататься за воду. Потерпим. А он пьет жадно, залпом.

Лицо у него странное. Злое? Растерянное? Неужели опять ляп, но в чем, где? Нет, он просто поперхнулся и старается пересилить кашель. Пауза затягивается. Ага, вот наконец вздохнул, начинает говорить.

Но почему он такой красный? Вероятно, от напряжения — удержать кашель нелегко. Три заминки подряд — плохо, очень плохо. Ничего, вроде отдышался, говорит:

— Дорогие товарищи. Я хотел бы подвести итоги. Мы собрались, чтобы наметить по возможности пути преодоления вредных и порочных пережитков, которые преграждают наш путь к светлому будущему, подобно тому, как обвалившиеся с горы камни перегораживают путь путнику, который…

(«Куда это он завернул?» — подумал я, мне стало опять жарко. Но Петряев благоразумно бросил путника на полпути и начал новую фразу.)

— Алкоголь сгубил многих талантливых замечательных людей, живших в царской России…

(Опять шарит глазами по бумажке!)

…талантливого музыканта Мусоргского, талантливого художника Федотова, талантливого писателя Бальзака…

(Господи, что он несет?!)

…царской России… Условия царской России предопределяли, пред… располагали… Царские условия предполагали к пьянству…

(Нет, что-то с ним плохо — теперь он побледнел.)

— …Скатывались до образа человекообразных обезьян…

(Астра! Что же она?!)

Петряев неожиданно возвысил голос:

— Уважаемые дамы и господа! Наша советская пушнина занимает первое место… от котика до колонка и тарбагана… Продается партия каракуля сур…

Тут шеф икнул и тихо сполз на пол.

— Сам ты человекообразная образина! — прохрипел чей-то бас.

Но всего этого уже нет в эфире.

«Круглый стол» вырублен за десять минут до срока. На мониторе заставка «Передача прервана по техническим причинам».

Волнение, галдеж, толчея. Майор Кузнецов командует — зал очищают от публики. Возгласы: «Где врач?», «Дайте врача!» Доктор Коняев склоняется над телом Петряева, вокруг суетимся мы. Нина наливает воду из кувшина. Ангелина вопит: «Валерьянки, скорей валерьянки!» Спокойный голос Коняева:

— Ничего опасного, его надо вынести из духоты.

Мы с Федькой, Коняев, Веспучин поднимаем Петряева. В последнюю минуту вижу глаза Нины, тревожно обращенные ко мне, и ее удивленный вскрик:

— Это же не вода!

В великолепном чешском кувшине, куда я вчера сам налил воду, оказалась водка… Как, кто это сделал, когда? Эти вопросы задавали все, когда мы несли больного, вернее — пьяного, в его кабинет.

Петряева уложили на диван, с ним остался доктор Коняев и Ангелина в качестве сиделки.

Все столпились в комнате у Нины, в коридоре, у раскрытых дверей, приглушенно жужжали: «Петряев выпил вместо воды водку…» — «Ему дурно от полстакана водки? Ерунда!..» — «А жара?» — «Да и духота такая…» — «Ведь он не ел целый день». — «И так нервничал…» — «Да не может мужчина свалиться от полстакана водки, поймите вы!..» — «А вдруг там что-нибудь подмешано?..» — «Бросьте болтать!..» — «А что? Надо сделать анализ…» — «Давайте кувшин!..» — «Где кувшин… Сходите за кувшином…» — «Правильно, надо допить, чтоб добро не пропадало…» — «Хорошие шуточки — скандал на всю область…» — «Да это же не показывали…» — «Он никогда не пил водки — он сам говорил…» — «Ладно трепаться, несите кувшин, понюхаем, что там…»

Наконец пошли за кувшином в «аквариум». Но кувшин исчез. Его обнаружили в конце коридора на полу. Он был пуст и чист.

Из кабинета вышли доктор Коняев и Ангелина.

— Главному редактору стало лучше, — сообщил доктор.

— Его тошнит, — прошептала Ангелина, закатывая глаза.

Наконец мы отправились по домам. Было о чем поговорить и подумать на досуге.

Но я думал вовсе не о кувшине, не о таинственном превращении воды. Меня интересовало другое — куда исчезла Нина? Она скрылась как-то незаметно. Я не мог вспомнить, когда перестал встречаться с ее пристальным, каким-то изучающим взглядом. Неужели она проскользнула в кабинет, чтобы ухаживать за этим… нянчить этого… Нужное слово никак не находилось. Такое слово, от которого мне стало бы легче. Я презирал шефа. Может, сейчас даже не за эту затею, не за трескучий фейерверк саморекламы, а за то, что он не умеет пить водку. Хиляк. Да, вот оно, нужное слово, — хиляк!

Диверсант Петунин

Наутро я пошел в редакцию пораньше. Многие пришли раньше. Толпились в «аквариуме». Разговоры вертелись вокруг двух главных тем — «провал телепередачи» и «водка в кувшине». Одни считали, что провал был намечен заранее, подготовлен и водка в кувшин налита с целью диверсии. Другие спрашивали с иронией, как мог «диверсант», наливая водку, рассчитывать на то, что ее выпьет именно Петряев, а не кто-нибудь другой? Как можно было ожидать, что с трех глотков Петряев так захмелеет? Чей-то голос допытывался настойчиво: «Кто? Ну кто же у нас мог быть заинтересован в срыве беседы?»

Ответа на эти вопросы никто не давал.

Я, как и все, тоже толокся без дела, слушал, пожимал плечами, возмущался и недоумевал. Но вскоре стал ощущать странный холодок вокруг. Какую-то прохладную пустоту. Я был среди людей и вроде бы оставался один. Внутри меня тоже неприятно похолодало. Никто меня ни в чем не обвинял. Но ощущение пустоты, одиночества усиливалось. Я начал понимать: меня подозревают. Втихаря, молча, подло. Кое-кто сочувствовал мне — тоже молча или полумолча. И это показалось мне также подлым.

— Не робей, старина, — пробормотал Федька, прикоснувшись к моему плечу.

— Ну, Петуня, держись, — ласково прошептала машинистка Рита.

Значит, за «диверсанта» принимают меня? И так просто, будто это само собой разумеется.

Из разговора в «аквариуме» я узнал три важные новости: уже час заседало партбюро; Петряев воскрес — он ночевал в редакции, снова бодр и свеж; утром приехал Шилов.

Я поискал глазами Нину — в «аквариуме» ее не было. Ну да, она на своем месте, должно быть, охраняет заседание.

Мне очень хотелось посмотреть на нее. Может, и спросить кое о чем. Нет, пожалуй, просто посмотреть. В коридоре было пусто. Я приоткрыл дверь с надписью «А. Ю. Петряев». В Нининой комнате никого не было. Но на ее столе стояла машинка с вложенным листом бумаги. Должно быть, Нина вышла на минутку. Я решил подождать. Из-за дверей в кабинет слышались голоса — сразу несколько. Заседание, видно, проходило бурно. Я стал вспоминать, кто у нас в партбюро. Шилов, Ангелина, Веспучин, кто-то из типографии, кажется, Скраднов из наборного. А кто еще, я вспомнить не мог. По-моему, раньше был Старик. Чей-то визгливо-тонкий тенор (не понимаю чей) прокричал: «Нет, выгнать с работы мало, под суд отдать его, под суд!» Уж не обо мне ли речь? И опять крик: «…вызвать Кузнецова, пусть расследуют». Пожалуй, мне не надо тут оставаться. Надеюсь, меня пригласят на бюро. Но пока лучше уйти. Напишу Нине, чтобы она вышла ко мне на минутку. Я подошел к ее столу. Рядом с машинкой лежал лист бумаги, исписанный наполовину. Я взял карандаш, но тут увидел свою фамилию и прочел все, что было написано. Вот оно, слово в слово.

Наверху крупно: «Нина, перепечатайте срочно». Затем заголовок: «Возмутительный случай». И дальше:

«Сотрудник газеты «Лопатинская правда» тов. Петунин А. П., которому была поручена организация беседы за круглым столом по борьбе с алкоголизмом, передававшейся по областному телевидению, явился на мероприятие в нетрезвом виде, что внесло дезорганизацию в ход беседы и послужило причиной ее срыва. Редакция приносит извинения зрителям и читателям. К Петунину А. П. будут применены строгие меры. Главный редактор А. Петряев. 27. VIII.65 г.».

Затем красным карандашом его же рукой:

«Перепечатать и сдать в набор. В текущий номер. А. П.».

И ниже синим карандашом:

«Я этого делать не буду. Так нельзя. Н. Бойко».

Трудно сказать, что было со мной тогда. Я стоял над заметкой Петряева, читая ее снова и снова. Наконец я очнулся. Хотел было взять листок и сунуть в карман. Зачем? Не знаю. Вероятно, я понимал, что он мне пригодится в дальнейшем. Но я этого не сделал.

«Пока записка в ее руках, Нина со мной. А если возьму — Нина не будет со мной», — что-то в этом роде подумалось мне. И я отошел от стола.

«Нина — мой хороший товарищ и друг», — повторял я про себя, и от этих слов мне становилось лучше.

За дверью продолжали спорить. Бубнил бас — должно быть, говорил Шилов. Тенор пока молчал. Однако как умеет визжать Петряев!

Странно — я повеселел. Казалось, с чего бы? После всего, что я сегодня услышал, особенно же после того, что прочитал, мне следовало пасть духом. Но я не пал. Факт. «Он не пал — злостный алкоголик и диверсант, Петунин А. П.».

И я ушел, так и не оставив Нине записки. Ушел, и никто не видел, что я там был.

Обвинитель и обвиняемый

Через час меня вызвали на бюро. На месте Петряева сидел Шилов. У него было усталое лицо, глаза покраснели. Наверное, ночью в дороге не удалось уснуть. Пепельница была полна окурков, табачный дым не успевал уходить в окно. Ангелина Адамовна, Веспучин и Скрадов сидели, Петряев быстро ходил по комнате. Когда я вошел, он остановился, будто запнулся, и закричал дискантом:

— Вот он, многообещающий журналист! Рассказывайте про свои художества! Выкладывайте все начистоту! Так будет лучше для вас! Хотя все равно вам придется отвечать за срыв политически важного мероприятия!

Шилов остановил его:

— Сядьте и успокойтесь. Товарищ Петунин, ответьте, пожалуйста, на вопрос: какие из неудач вчерашней беседы произошли по вашей вине? Как вы сами считаете?

Петряев фыркнул и подскочил в кресле.

— Пусть он лучше расскажет, как налил водку в кувшин!

— Товарищ Петряев, еще раз прошу — успокойтесь. Мы вас слушаем, Петунин.

Я сказал, что из всех неудач принимаю на себя две: исчезновение Карасева, за которым не проследил, и опечатку в программе. Я считывал ее после машинки и не заметил, что вместо фамилии Петряева появилась моя. Затем, повернувшись к Петряеву, я объявил:

— А водку в кувшин я не наливал.

— Я встретила вас с этим кувшином в коридоре, — вклинилась в разговор Ангелина. — Это было до беседы. Может быть, вы все-таки объясните, каким образом в кувшин попала водка?

В голосе ее звучали обличительные ноты.

— Погодите, — сказал Шилов, — это какая-то пародия на угрозыск. — Он сказал уже, что водку в кувшин не наливал.

— Да, но с кувшином ходил он, а не кто другой. Это все видели! — выкрикнул Петряев.

— Я налил в кувшин воду, принес и поставил на стол. Больше я к нему не прикасался.

— Не довольно ли о кувшине? — спросил Шилов. — А то мы из него не вылезем.

— Надо знать, как он, — Петряев уставил в меня палец пистолетом, — относился к этому мероприятию вообще. Как отлынивал от работы. Сопротивлялся, отказывался от некоторых поручений… Надо все это учитывать, и тогда будет ясно, кто хотел сорвать беседу. Этот комсомолец, видите ли, еще колеблется, вступать ли ему в партию, и нагло ухмыляется: «Я еще подумаю!» Вот его истинное лицо. Надо его видеть и тогда…

Я вскочил. От злости я просто задохнулся. Вот как он использовал мои слова, негодяй! Открываю рот, но ни слова не могу выговорить. Я шагнул к Петряеву.

— Сядь! — заорал Шилов.

Петряев продолжал свою речь:

— …и тогда не нужны эти математические выкладки: кто брал кувшин, кто ходил с кувшином, кто и что наливал в кувшин. Вы правы, Петр Захарович, дело не в кувшине, а в принципиальном отношении к делу! Вы тут говорили: «способный журналист», а он не имеет своих мыслей. А когда ему подбрасывают мысль, он, видите ли, не хочет слушать. Десять дней возится с планом, и в результате имеем ноль. Не в состоянии организовать двух человек для выступления…

«Врет и не запнется», — думал я.

— …Он, видите ли, не может перенести, что ему не дали места в передаче, и подсовывает свое имя в программу, чтобы хоть как-нибудь вылезти в эфир…

«Ах ты сволочь? — закричал я и стал молотить кулаками по его мерзкой роже. — Дрянной демагог, подлец! Всех меряешь на свой аршин, гнида поганая!»

Но все это в мыслях. На самом деле я сидел понуро и бормотал себе под нос:

— Неправда, это неправда… Вы должны доказать… Вы извратили мои слова… Вы пс смоете… Это клевета…

— Я уверен, что он был в контакте с этими пьяницами, которых сам подбирал. Они действовали заодно, чтобы дискредитировать…

— Вы лжете! — закричал я, не выдержав. Наши голоса слились, мы кричали уже вместе. — Вы думаете… вы главный и вам все можно! Докажите хоть одно из своих обвинений…

— Кончайте! — гаркнул Шилов и стукнул кулаком по столу так, что окурки и пепел взлетели и рассыпались вокруг пепельницы. — Сядьте и успокойтесь оба. Партбюро должно объективно выяснить все обстоятельства. Есть ли еще вопросы к товарищу Петунину? Вообще вопросы?

— У меня вопрос к товарищу Петряеву, — сказал Скраднов. — Вот эта заметочка, которую вы утром принесли в набор, — он вытащил из кармана маленькую гранку, — на чем основана? Тут сказано, что товарищ Петунин явился на мероприятие в нетрезвом виде и это способствовало срыву мероприятия. Кто это может подтвердить?

— Я подтверждаю, — сказала Ангелина, — товарищ Петунин в этот день вел себя очень странно. Я видела его, когда он шел с кувшином по коридору. Он был нетверд на ногах, прямо-таки шатался…

— Это было накануне, — возразил я.

— Но все-таки было? — спросил Петряев.

— На следующий день Петунин был тоже какой-то странный, — продолжала Ангелина. — Он был очень возбужден. Он посмотрел на меня… Он меня оглядывал, я бы сказала, неприлично оглядывал…

— Ну хватит, — Шилов припечатал ладонью по столу этот обмен мнениями. — Сейчас мы просим товарищей Петряева и Петунина удалиться. Позовите Нину Бойко. О заметке мы еще поговорим. А сейчас нам хотелось бы побеседовать еще кое с кем из сотрудников.

Я вышел первый. Нина была на своем месте. Казалось, она побледнела и осунулась. Я хотел сказать ей что-нибудь хорошее, благодарное, но следом за мной шел Петряев.

— Тебя зовут! — сказал я, мотнув головой в сторону кабинета.

Выходя в коридор, я услышал, как Петряев говорил тихо и вкрадчиво:

— Ниночка, я надеюсь на вашу скромность и прошу вас — ведь это не имеет никакого отношения…

Конца фразы я уже не слыхал.

Я сидел за своим столом и водил по нему пальцем, рисуя воображаемые круги, квадраты и треугольники. Федька стоял возле.

— Ну не хочешь, не говори, я ведь не просто из любопытства, — бубнил он.

Но мне было не до рассказов. Я хотел знать, что было дальше с клеветнической заметкой Петряева.

— Где газета? У тебя есть сегодняшний номер?

Смотрю четвертую страницу — ничего нет. Третью — нет. Вторую — тоже нет. Не на первой же? Заметки не было и на первой. Но тут меня осенило: если она сдана утром, то могла попасть только в последние тысячи тиража, а редакционные номера были всегда из первых. Я просил Федьку сбегать в типографию, рассказав ему самое основное.

Федька выругался и помчался в печатный цех. Вернулся с номером, в котором заметка была. На первой странице! Он сказал, что заметка попала только в несколько сот номеров — специально останавливали машину, чтобы заметку снять. Кто распорядился, печатники не знали — был звонок из редакции, а говорил начальник печатного Лапин. Он очень сердился: то задержали печать, то вставляли в полосу, то вынимали из полосы.

— Так что это библиографическая редкость, — пошутил Федька, — не теряй.

Но мне было не до шуток. Я обдумывал, как убить Петряева.

Убить! С каким удовольствием я всадил бы в него пулю. Жаль, что нет больше дуэлей. Теперь стреляют из-за угла, из окон книжного склада, с крыши высотного здания, как в Кеннеди, — на безопасном расстоянии. Или всаживают нож в спину, подкравшись в темноте. Убивать из-за укрытия — это подло. Надо драться открыто, мужественно. Нападать — так открыто. Защищаться — тоже открыто.

Нет, и для дуэли я не гожусь. Что я? Тряпка. Мне было стыдно перед Шиловым. Перед настоящим человеком, мужественным воином, честным коммунистом.

Долгосрочная командировка

На следующий день я не пошел в редакцию. Не пошел — и все. Не хотел всех их видеть.

В обед примчался Федька.

— Ты что, заболел или ополоумел? Он только и ждет, чтобы ты прогулял…

«Он» — шеф, конечно. И он справлялся обо мне. Но ребята решили меня прикрыть — пошел, мол, по одному письму, надо было проверить одно дело.

По дороге Федька сообщил остальные новости: с утра опять заседало партбюро, шеф пошел в обком, у Нины как будто заплаканное лицо.

Прошло несколько томительных дней. Мы работали — газета выходила. Но все как-то притихли, в редакции не было обычного оживления. Говорили вполголоса, по углам. О телепередаче вспоминали, но мало. Появилась новая тема — осуждали Петряева. Он не должен был давать такую заметку в газету. Вообще ему следовало остановиться после первого глотка… Мог бы удержаться, больше не пить. Да и незачем было устраивать эту телепередачу. Газета есть газета. Не было этого раньше, и правильно, что не было. Водку в кувшин налили, наверное, какие-нибудь выпивохи. Смеха ради. Зачем бы это делать Петунину, который так много возился с этой беседой? А может, в отношениях двух «П» играет роль личная неприязнь? Может, тут замешана женщина?

Все это сообщил мне Федька из самых дружеских чувств.

Петряев совершенно не занимался газетой. Он был по-прежнему энергичен, быстр, суетлив, но его деятельность куда-то перенеслась. Он мало бывал в редакции.

Вернулся из отпуска секретарь редакции Вознюк, Нина сдала ему дела и вернулась в свой отдел к Шилову.

На десятый день, считая с рокового четверга, меня вызвал Шилов. Он был угрюмый, усталый, вначале обращался ко мне официально — товарищ Петунин. Предложил мне поехать на несколько месяцев поработать в районную газету «в порядке подкрепления сельской печати».

Я спросил — является ли это отсрочкой увольнения?

— Нет, я сказал — зарплата я место сохраняются за вами, — ответил он сердито и добавил помягче: — Уехать, пожалуй, будет лучше.

Как, по его мнению, должен ли я реагировать на заметку в газете и не подать ли мне в суд за клевету?

— В суд? Еще что придумал! — проворчал Шилов.

Он пояснил, что о заметке Петряева идет теперь разговор в другом месте. Как я понял, заметку он расценивал как веский документ в мою пользу. Затем добавил фразу, долгое время остававшуюся для меня непонятной, но очень меня приободрившую: «Не знаю, чем бы кончилась эта история, если бы не Бойко Нина. Да, она, пожалуй, потверже вас». Впрочем, он не считал, что «история» полностью закончилась, но думал, что мне она ничем серьезным не угрожает.

Потом Шилов попросил меня рассказать, как была задумана беседа, у кого возникла мысль привлечь телевидение, что именно делал я и как я ко всему этому относился.

— Это я для себя спрашиваю, — добавил он, — я ведь эту оперетту тоже смотрел…

Он, оказывается, потому и выехал из района, что «оперетка» его очень встревожила. Не скандальным окончанием, а по сути дела.

— Эффектные спектакли при обсуждении таких серьезных проблем — один вред, — вздохнул он.

Простились мы тепло.

— Перезимуешь там, как медведь в берлоге. Зимой в районе дел немного. Но познакомься поближе, присмотрись к жизни, к людям — пригодится тебе. А может, им тоже.

На этом мы расстались. Через день меня уже не было в Лопатинске.

С Петряевым я не виделся.

Долгие вечера

Приехал я сюда в сентябре; сейчас конец октября. Поселился в гостинице. Живу здесь уже полтора месяца.

Последние дни забрала меня тоска. Идут дожди, холодно. Долгие пустые вечера. Привез учебники, задания, но занимаюсь вяло. Пока писал свою историю, время шло быстрее. Опять тянет к запискам, постепенно они превращаются в дневник, в отрывочные заметки. Городок засыпает рано. Темно и тихо, в открытую форточку слышен только собачий лай да временами стук мотоцикла.

Под потолком горит яркая лампочка без абажура. Квадратный стол покрыт простыней, вдоль стен две кровати, две тумбочки, два стула. Белые занавески в пол-окна. Пусто, чисто. Похоже на больницу. А больной здесь только один — я. При мне нянечка, тетя Глаша, она же главврач, Глафира Степановна — комендант гостиницы, ее хозяйка. Приезжих нет — не сезон.

Я плохо сплю. Лежу, курю и думаю: какого черта я уехал из Лопатинска? Шилов сказал: «Так лучше». Хорошо, я верю Шилову. А что лучше? Кому лучше? Сказали: «Уезжай», я сел в поезд и уехал не думая. Опять же кто-то другой думал за меня.

В газетке местной маленький, но полный штат. Я для них — пятое колесо, только мешаю. Кое-что предложил сделать поинтереснее. Это их напугало: мы так не делаем, что скажут в райкоме… Активничать я не стал. В конце сентября поездил по колхозам, сделал два очерка. Сейчас непогода, дороги раскисли.

Иногда думается, что меня все забыли. Пишет мне только мама. В сентябре было письмо от Федьки, он удивлялся, почему я молчу. А что мне писать? Он сообщал, что в редакции «все нормально».

Мне представляется, что я буду жить здесь долго-долго, несколько лет, всю жизнь, так и не поняв зачем. Вот в этой самой комнате, под яркой лампочкой. Курить, учить немецкий, стирать носки в коридоре под умывальником, утром и вечером пить чай из титана и ужинать консервами «Бычки в томате».

Лежа без сна, вспоминаю нашу газету, всю редакционную суетню, движение, спешку. Свою работу, людей, с которыми она меня связывала. Товарищей. Нину. Нину — особенно. Будто теперь, вдалеке от нее, я получил возможность разглядеть ее внимательней, от пушистых бровей до кончиков пальцев, видных из босоножек.

Мало я знал о ней, а теперь, когда она мне приоткрылась в тяжелые дни, я оторван от нее, я далеко. Я вспоминал каждый ее взгляд, слово, движение. Старался угадать, что ей Петряев. Неужели между ними могло что-то быть? Пусть даже самое раннее, неосознанное — неужели могло? Вспоминал ее новую прическу, взгляд в зеркальце, прежде чем идти в кабинет… Хотела ему понравиться. И потом, уговорила же она его отказаться от этого «номера» — выставить перед телекамерой страдающую мать. Значит, могла на него влиять. А ее тревога за него в финале несчастной «беседы»? И его заискивающей голос: «Ниночка, я прошу вас…» Все это говорит о каких-то более близких, чем служебные, отношениях. И, думая так, я страдал. А потом начинал себя утешать.

Она отказалась перепечатать и сдать в набор петряевскую заметку. И не просто отказалась, а осудила его действия. Что же было потом? Потом она обнаружила твердость в чем-то, что послужило мне защитой. И в сердце моем теплело, теплело. Но еще больше, чем знать что-либо, я хотел ее видеть. Взять ее руки в свои. И притянуть ее к себе. И держать крепко…

Сердце мое начинало так стучать, что заглушало тиканье гостиничных ходиков. Какой я был дурак, что не пытался перешагнуть черту, какой она отделила себя ото всех. Я ее ощущал, эту заклятую черту, и покорился. Что это было — гордость? Нет, что-то еще. Я это чувствовал, хоть и не мог объяснить.

А теперь она дальше от меня, чем когда бы то ни было. И мне становится страшно, вдруг я ее никогда не увижу.

Иногда по вечерам я хожу в кино. Здесь есть кинотеатр — даже с двумя залами. По воскресеньям в одном из них бывают танцы. Есть еще место, где собирается народ в субботний и воскресный вечер. Это «пятачок» — центральная площадь города на перекрестке двух главных улиц. Здесь почта, ресторан и гастроном, открытый до десяти вечера, — главная точка притяжения.

Вход в магазин освещен, светятся и витрины с пирамидами из бутылок и консервных банок. Внутри всегда шумно. Тут встречаются приятели, знакомые, болтают, шумят, скидываются на двоих, на троих…

Самый мощный отдел гастронома — винный. Почему-то он называется «штучный». Хозяйка его, Клава, — бойкая, быстрая, языкастая. Лихая франтиха, всегда разукрашена, как новогодняя елка, — браслеты, серьги, кольца на толстых пальцах.

В субботний вечер меня забрала лютая тоска. Моросил дождь. В кино шел арабский фильм в двух сериях. Я не люблю мелодрам. Решил пройтись. Но я не пошел к монастырю, не пошел к веселой речке Пряхе, которая на перекатах и впрямь жужжит, как сотня веретен. Там сейчас темно, сыро, грязно. Шагал по улицам под редкими фонарями мимо освещенных окон, всегда занавешенных, мимо запертых дверей и калиток. Пока ноги не вынесли меня к гастроному.

Я обрадовался свету, людям, мне не хватало толпы, ее гула, движения, как на главной улице Лопатинска — Московской. Меня потянуло к людям, я вошел в магазин. Здесь было тесно, тепло, шумно. Шутили над каким-то дядей Прохором, который уже набрался и никак не мог вспомнить: идет ли с работы или на работу, в ночную? Женщины покупали колбасу и корили своих мужей, которые не встречают выходной без пол-литра. Покупатели перекликались, называли друг друга по именам, спрашивали или рассказывали о знакомых. В основном разговоры крутились вокруг бутылки — деловые реплики мужчин, укоры женщин, беззлобные насмешки, ехидные ответы. Я обнаружил (неожиданно) полную снисходительность к основной тематике. Этот случайный сбор людей излучал доброжелательность, и мне, застывшему в одиночестве, показалось здесь весело и тепло…

Нина, и не только она

«Нина, ты даже не представляешь, как ты мне нужна! Дурак я был, что не поговорил с тобой перед отъездом. А еще больше дурак, когда думал, что ты с Петряевым, а не со мной. А ведь ты была со мной, ты отказалась от его пошлой затеи — выставить страдающую мать перед телекамерой. И потом, когда не стала печатать лживую заметку и объясняла на бюро (конечно же, объясняла!) свои слова «так делать нельзя». Вероятно, и дальше, когда рассказала Шилову то, о чем просил тебя не говорить Петряев. А может, и не рассказала, но и тогда все же была со мной, а не с ним!

Я люблю тебя. Это очень серьезно. Просто не могу без тебя. Больше не могу быть так далеко, ничего о тебе не знать…»

Это письмо я не кончил, потому что еду в Лопатинск. Еду, чтобы увидеть Нину.

Пишу, чтобы еще раз пережить все, что было. Я опять в городке, в той же гостинице, один. Но теперь мне не так тоскливо.

Приехал в Лопатинск в пятницу днем в каком-то радостно-тревожном состоянии, позвонил в редакцию договориться с Ниной о встрече. Мужской голос ответил: «У нее больничный» — и тут же повесил трубку. А я не знаю, где она живет. Знаю только улицу. Даже дома не знаю. Она не любила, чтобы ее провожали. Хожу вокруг справочного минут двадцать, жду адреса. На такси громадная очередь, каким транспортом ехать — не узнал. Пошел пешком, думал, поймаю такси по дороге. Не везет, приходится сесть в троллейбус. Спрашиваю об ее улице. Мне хором объясняют, где слезать, куда идти. Вот и Калининская, а вторая направо — Нинина. Тихая улочка, небольшие дома. Наконец двенадцатый номер. Поднимаюсь на третий этаж. Сердце колотится, запыхался. Что же я ничего не купил — цветов, например? Конфет? А может, и хорошо — откроет, а я с букетом. Глупо.

На площадке приглаживаю волосы. Застегиваю пальто. Потом звоню.

Открывает чистенькая старушка, повязанная платком в горошек. Спрашиваю Нину. «Ее нет, сейчас придет». — «Можно ли подождать?» — «А кто вы будете?» Объясняю. Разрешает, но неохотно. Снимаю пальто, иду за ней в комнату.

И тут я вижу: на полу, на коврике сидит мальчуган лет трех и строит из кубиков дом. Увидев меня, хочет встать — дом рушится. Малыш делает ко мне шаг, другой, спрашивает:

— Ты умеешь делать дом?

Сажусь рядом. Мы строим башню. Это телевизионная московская башня, она должна быть очень высокой.

Он доверчиво опирается на мое колено, тепло дышит мне в ухо. У него на затылке забавный хохолок, волосы темные, глаза карие, как у Нины.

Кубики кончились, верхушку строим из цветных деревянных колец пирамиды. Башня получилась такая высокая, что даже качается. В передней слышны шаги. Раздается знакомый голос, по-новому милый: «Петушок, где ты?»

— Мама, я здесь. Мы сделали башню. Гляди. Только не шевелись.

Входит Нина. Я вижу ее краем глаза. Я тоже боюсь пошевелиться. «Здравствуй, Нина», — говорю я тихо и застываю — вдруг она спросит сейчас холодно: «Что тебе нужно?» Но она отвечает: «Здравствуй, Петуня, ты приехал?» Петушок смотрит на меня, на нее и спрашивает: «Это, что ли, мой папа?»

Мы молчим. Я смотрю на Нину. Я не хочу, чтобы она ответила ребенку «нет». Я хватаю Петушка на руки, вскакиваю, башня рушится. Но я подбрасываю малыша, ловлю его, прижимаю к себе и говорю: «Мы построим другую башню — еще выше».

— Нет, — говорит он, — теперь ты поноси меня на руках, а я буду смотреть на парад.

— Какой парад?

— А на праздник. Ты меня понесешь, а я буду глядеть. Мне будет высоко глядеть.

Я понял: это мечта всякого малыша смотреть парад, сидя на руках. Хорошо, поиграем в парад. И я шагаю с ним от окна к окну.

— Нина, — говорю я, не отпуская Петушка, — я страшно тосковал по тебе, хотел тебя видеть. Я люблю тебя. Не говори ничего, молчи. Я писал тебе, но не послал. Решил — поеду и скажу. Вот приехал…

Я говорил бессвязно, горячо. Необходимо было сказать все скорей, не дать ей захолодеть.

Мне казалось, что я не сказал чего-то важного. Но Петушок испугался моей горячей речи, заревел и стал брыкаться, вырываясь из моих рук.

— Не надо плакать, — сказала Нина ласково, — давайте-ка обедать. Ты, наверное, голодный, Петуня. Петушок, веди нашего гостя мыть руки, а я буду накрывать на стол.

После обеда Нина уложила сына спать. Мы сидели рядом и долго молчали.

— Почему ты прятала его от нас?

— Я не прятала. Просто не люблю рассказывать о себе. О нем знали — Шилов, например, Валя, тетя Саша. Да вообще знали… Скоро ему три года, он пойдет в детсад. А пока был дома с Марфой Ивановной — это моя няня.

Мне хотелось знать о Нине все, но спрашивать я не хотел. Она заговорила сама:

— Я плохо, должно быть, разбираюсь в людях. Теперь мне это ясно. Человек, которого я любила, — отец Пети — оказался плохим человеком. Брак наш не состоялся. Я решила: мне никого не надо. И не хочу, чтобы меня жалели. Ты тоже не жалей. Пожалуйста.

— Я тебя не жалею, — перебил я ее. — Ты мне нужна. Очень нужна. А то, что у тебя есть Петушок, увеличивает твою ценность вдвое! — Наконец-то она улыбнулась. — Подумай, я мечтаю о сыне и непременно назвал бы его Петром — в честь отца.

— Ты добрый, — ответила Нина и вздохнула.

«Не буду говорить ей больше о любви», — подумал я…

И я стал спрашивать про газету, редакционные дела, нет ли какого решения по «делу Петунина», или «дело» заглохло само собой, и не знает ли она, долго ли мне еще сидеть в районе?

Нина рассказывала, отвечала, что о моем «деле» знает мало, как будто бы Петряев еще добивается чего-то в горкоме, а Шилов оказывает сопротивление. Теперь уже в центре разбирательства не я, а петряевская заметка обо мне.

— А где, кстати, сам документ? Я говорю об автографе Петряева?

— Ты его видел? Он у Шилова.

— Петряев просил тебя скрыть его записку? Я слышал, уходя с партбюро, как он сказал: «Нина, я очень прошу вас…»

— Нет, это о другом, — Нина как-то померкла лицом. Верно, ей не хотелось говорить.

Я пожалел о своих вопросах.

Она стала расспрашивать о моей жизни в городке, я старался представить эту жизнь в самом юмористическом свете. Но, видно, юмор мой был не очень веселым, потому что Нина вдруг погладила меня по руке и сказала:

— Потерпи, ну потерпи немного.

Да за эти слова я готов был сидеть в городке еще год! И я стал прощаться, чтобы унести с собой все то, что приобрел в этот день.

Отрывочные записи

Теперь в конце каждой недели я уезжаю в Лопатинск и провожу субботний вечер с Ниной и Петушком. Я чувствую, как она становится все доверчивее и мягче. С Петушком мы большие друзья. И когда разыграемся и расшалимся, порой нам обоим попадает от «нашей мамы» (так говорит Петушок), и за эти слова я люблю его еще больше.

Нина рассказала, что Петряев еще до «истории» сделал ей предложение. Нет, он не объяснялся ей в любви, а сказал, что, по его мнению, они очень подходят друг к другу. Нина сказала ему, что у нее есть сын. «Это существенно меняет дело, — ответил Петряев, — разрешите мне подумать».

— И что было, когда он подумал? — спросил я угрюмо.

— Он все еще думает, — ответила она.

Мы взглянули друг на друга и расхохотались.

Она так славно смеется. У нее такие чудесные делаются ямочки на щеках. Я не удержался и поцеловал ее. Она меня не оттолкнула, но как-то сразу посуровела. И я взял себя в руки.

В эту субботу Петушок опять назвал меня папой. Она не остановила его, как это бывало, и по лицу ее не прошла тень. Она почти не заметила, вот замечательно!

В среду я заболел и в субботу не смог поехать. Должно быть, грипп. Я бы и больной поехал, но малыш? Мне не пришло в голову послать телеграмму. Да и температура была под сорок.

Она приехала во вторник, побледневшая после бессонной ночи в поезде, встревоженная. Сердилась, почему не вызвал ее. Милая моя, прелесть моя, радость моя!

Мы простились в среду. Нам было трудно расставаться, но ей надо уезжать.

Первый раз мы поговорили с Ниной о «беседе за круглым столом» по существу. Она согласилась, что это была показуха и самореклама. И что вообще надо «поменьше трескотни, побольше настоящего дела». И еще: хорошо бы побольше самостоятельности. «Ну что ж, — сказала она — берись за что-нибудь». — «Вместе?» — спросил я.

Она рассказала: Петряев просил ее не говорить Шилову о коньяке. Оказывается, до начала передачи он выпил у себя в кабинете — «для храбрости». Нина сама по его просьбе покупала ему коньяк. Он просил купить «самый дорогой, какой только будет».

— Сколько звездочек? — спросил я, чтобы сказать что-нибудь. Мне эта было совсем неинтересно, черт с ним и с его коньяком.

— Звездочек? Не помню. Я помню, что заплатила пять рублей. Знаешь, почему помню? Он забыл их отдать!

Мы засмеялись.

— А все-таки он таракан! — сказал я.

— «Таракан, таракан, таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка…» — ответила Нина стихами из «Тараканища» Чуковского.

«Он — таракан. А кто ты — воробей? — подумал я вспоминая конец стихотворения. — Нет-нет, совсем не воробей».

Но вслух я этого не сказал.

О книге и ее авторе

Перед нами первая книга Натальи Баранской. Однако автор этой книги — отнюдь не «молодой писатель», за плечами у Натальи Владимировны длинная трудовая жизнь музейного работника, человека, изучавшего литературу и искусство и довольно поздно осмелившегося попробовать свои силы в художественном творчестве.

И вот уже лет девять, как рассказы и повести Баранской время от времени появляются в журналах «Юность», «Новый мир», «Звезда», «Семья и школа», «Сибирь», переводятся на многие иностранные языки. Опубликованная в 1969 году повесть «Неделя как неделя» принесла Баранской широкую известность.

Первый сборник рассказов писательницы посвящен нашим современникам, в основном очень молодым людям. Эта особенность книги — не только результат преднамеренного подбора для данного случая, а характерная черта всего творчества Баранской.

Рассказывая о своей работе, писательница делится с читателем общими справедливыми соображениями о природе творчества.

«Нельзя сочинять холодно, без волненья, без смеха или слез, отчаяния или радости. Конечно, при умении, опыте можно выстроить сюжет, выдумать героев, связать между собой. Но если это идет только из головы, задано и решено только умом, то не может захватить читателя. Он не войдет следом за автором внутрь произведения — сочувствуя, сопереживая. Не полюбит хорошее, доброе, не возненавидит зло».

Так вот, саму Наталью Баранскую искренне и постоянно волнуют тревоги и заботы ее молодых, очень молодых современников: школьника, мечтающего о недоступном для него велосипеде; юной продавщицы, влюбленной в свое дело и жаждущей, чтобы обыкновенный магазин превратился в волшебный мир добрых чудес; молодых научных работников, влюбленных и чуть не потерявших друг друга; сотрудника областной газеты, комсомольца, смело борющегося за правду, и т. д. И читатель откликается на сочувственное волнение автора, с доверием входит в молодой мир его книги.

Баранской дороги светлая детская беззаботности, открытость человека поэтическим сторонам бытия, бескорыстие и нерасчетливость. Но, чуткая к чуду молодости, писательница одновременно умеет цепко выхватить из наших будней характерные бытовые детали, насытить ими свой рассказ, делая его достоверным и позволяя нам узнавать в нем знакомое и близкое. В то же время писательнице в высшей степени свойственна ирония — добрая, когда она с улыбкой смотрит на слабость милого школьника или на недоразумения между влюбленными; довольно злая, когда ее возмущает мещанская агрессивная пошлость. Ирония повествовательной манеры, насмешливая улыбка писательницы спасает некоторые истории от сентиментальности, от прямолинейности поучения. При этом у читателя остается доля сожаления о неосуществимости невинных и добрых детских порывов.

И даже в более сложном случае, в повести «Любка», где речь идет уже не о детских проступках, а о серьезной нравственной опасности, писательница показывает не только социальные причины Любкиного поведения (последствия войны, беспомощность одинокой матери), но и чисто психологические причины, заложенные в природной артистичности Любки, не находящей выхода в соответствующем деле, но увлекающей ее юных поклонников.

Рассказ «Отрицательная Жизель», давший название сборнику, по словам Баранской, «начался с заглавия, с этого смешного сочетания — однозначного, скучного, нудного… Кто мог сказать так? Какой человек? Глухой и слепой к искусству, мелкопрактичный, забившийся в узкий свой мирок, как в норку… Так возник образ матери-мещанки…, а в противоположность ей — молоденькой девушки, девочки, восприимчивой к прекрасному».

И еще одно признание автора «Отрицательной Жизели»: «…Надо знать и слышать свой родной язык. Его надо слушать, как музыку, погружаясь в него. А слушая и наслаждаясь его звучанием, богатством, разнообразием, гибкостью, а также неправильностями, неожиданностями — любить его». Последнее признание очень существенно для Баранской. Язык ее произведений прост и ясен, как сами рассказанные ею истории, однако в этой простоте есть свой секрет. Читая повести и рассказы Баранской, мы сразу как бы слышим речь современных нам молодых героев и тут же видим улыбку писательницы. Она сопровождает рассказ героя, давая свою насмешливо-ласковую оценку и героям, и происходящим вокруг них событиям. Для такой простоты нужен и талант, и мастерство.

Мне кажется, что добрую книгу Натальи Баранской читатель примет с ответной улыбкой сочувствия и одобрения.

Е. Старикова

Примечания

1

В рассказе говорится о деньгах до реформы 1961 года. Сто рублей того времени равны теперешним десяти рублям.

Content

Отрицательная Жизель

РАССКАЗЫ

ЛУШКИНА РАБОТА

ВОРОВКА

ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ ЖИЗЕЛЬ

У НИКИТСКИХ И НА ПЛЮЩИХЕ

ГОЛУБЫЕ РУКАВИЦЫ

БОРИН ВЕЛОСИПЕД

ДЕЛИКАТНЫЙ РАЗГОВОР

ВЕЧЕРНИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

ЧЕРНЫШ И ДРУГИЕ

МАЛЕНЬКИЕ ПОВЕСТИ

ЛЮБКА

ПРОИСШЕСТВИЕ С ПЕТУНИНЫМ

О книге и ее авторе

Примечания