Геннадий Гор

Обрывок реки. Избранная проза: 1925–1945. Блокадные стихотворения: 1942–1944

© Г. С. Гор (наследники), 2021

© А. Д. Муждаба, составление, статья, 2021

© Л. Н. Рахманов (наследники), статья, 2021

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Андрей Муждаба. Предисловие

Геннадий (Гдалий Самуилович) Гор родился 15 января 1907 года в Верхнеудинске. Согласно одному из вариантов автобиографии в анкете члена Союза писателей, которую ему неоднократно приходилось заполнять на протяжении жизни, – в остроге для политических заключенных. Революционная деятельность родителей определила тайну первых лет жизни Гора, и мы можем восстановить их лишь отчасти, опираясь на противоречивые свидетельства его прозы 1930-х годов. Детство и юность он провел на попечении родственников в Баргузине, а в начале 1920-х годов из Забайкалья приехал в Ленинград заканчивать школу и поступать в вуз.

Первой публикацией восемнадцатилетнего студента литературного отделения Ленинградского университета стал крохотный рассказ «Калым» – он вышел в журнале «Юный пролетарий» в 1925 году. Начинающий автор обратился к биографически близкому ему материалу – сюжет рассказа составили несколько наивные сценки Гражданской войны и утверждения большевистской власти в Бурятии. На первый план у Гора, однако, сразу же вышло стремление к выделке текста. Буряты коверкали слова, пытаясь усвоить словарь революции и примерить его к привычному сословному быту, автор же не столько помогал, сколько затруднял понимание между ними и читателем, используя странный и рваный, как бы детский синтаксис, в котором короткие реплики персонажей смешивались с его собственной речью. В этом небольшом тексте Гором были угаданы и проявлены почти все составляющие его будущего литературного проекта – своего рода наивный натурализм; увлечение эффектами оговорок, совпадений и остранений; фрагментарное, скорее даже ассоциативное мышление повествователя.

В 1983-м, спустя два года после смерти писателя, в Ленинграде вышел сборник его последних произведений «Пять углов»: эссе о художниках и литераторах, фантазийная повесть «Человек без привычек», автобиографическая повесть «Чилиры», а также блокадная история, давшая заглавие книге и несколько неожиданная для тех, кто привык к письму Гора 1960–1970-х годов. В ней распадающееся, иногда почти бессвязное повествование перемежалось рассуждениями о литературе и искусстве, воспоминаниями о довоенном Ленинграде.

В повести «Пять углов» Гор с нескрываемым сожалением характеризует своего альтер эго – героя-повествователя: «просто опытный литератор». Литератор Геннадий Гор писал больше пятидесяти лет, опубликовав почти три сотни произведений разных жанров, два с лишним десятка книг, переведенных на несколько языков. Поначалу он – «перспективный», но «увлекающийся» молодой писатель под патронажем литературной группы «Смена»; в 1930-е – стилистически «своеобразный» и потому завоевавший локальную популярность специалист по Дальнему Востоку «реконструктивного периода», автор циклов рассказов о малых народах и добровольный ленинградский куратор художников-северян, занимавшихся в мастерских при Институте народов Севера. К началу 1940-х – сочинитель очерков колхозной жизни и, когда потребуется, рассказа о женах летчиков советско-финской войны. Еще через десять лет, на протяжении которых его имя чаще всего появлялось на тонких детгизовских книжках о художниках и научно-популярных брошюрах, в 1950-х – автор повестей об ученых, хоть и несколько чудаковатых, непохожих на те, что писал Даниил Гранин. К середине 1960-х – писатель-фантаст, любимый читателями, но пишущий, кажется, всегда об одном и том же, все меньше внимания уделявший научной фантастике и все больше – элегическим воспоминаниям о прежнем литературном Ленинграде. Доброжелательный рецензент выставок, автор небольшой книжки о ненецком художнике Константине Панкове, опытный пожилой литератор, со своим, всем в Ленинграде хорошо известным набором чудачеств и увлечений, сотрудник редакции «Невы», опекающий в ЛИТО при Союзе писателей литературный молодняк. Библиофил, коллекционер, один из хранителей и проводников в мир довоенной ленинградской культуры для тех, кто готов был слушать[1].

Если присмотреться к литературной биографии Гора внимательнее, то без труда находятся «швы», соединяющие этапы этого, быть может, не самого крутого, но прерывистого литературного маршрута. Сюжеты, затронувшие все его поколение: антиформалистская кампания начала 1930-х, под которую Гор в аккурат попадает с первой книгой рассказов, ждановская кампания 1946 года, зацепившая его из-за не самой осторожной повести в «Звезде», – как раз после этого только и остается десять лет писать для детей о каменном угле или художнике Перове (к слову, в соавторстве с Вс. Н. Петровым, автором еще одного удивительного «потаенного» текста о войне, повести «Турдейская Манон Леско»), да еще сочинять сценарии для научно-популярных фильмов. Если собрать журнальную критику, сопровождавшую «ломку» Гора, и довериться немногим личным воспоминаниям той самой опекаемой молодежи, то получится уже не «просто опытный», а когда-то симпатичный и оригинальный, но теперь забитый и запуганный писатель «второго ряда», образцовый персонаж для нехитрой, в общем, модели советской литературы, однозначно разделенной на «официальную» и «неофициальную».

Две важные посмертные публикации по большому счету мало поменяли этот образ. Впервые опубликованный в 2000 году ранний роман «Корова», даже в сопровождении удивительных рассказов второй половины 1930-х годов, получил от Андрея Битова вердикт: «сказание о победе формы над содержанием». Блокадные стихи 1942–1944 годов, казалось бы, сокрушительные для сложившихся представлений об авторе, после того как не с первой попытки были прочитаны и распознаны (во многом благодаря рецензии Олега Юрьева на венское двуязычное издание 2007 года[2]), в большой степени зажили своей отдельной и несколько даже равнодушной по отношению к «советскому писателю Геннадию Гору» жизнью.

Настоящее издание призвано в год сорокалетия со смерти Гора объединить под одной обложкой произведения, которые прежде не пересекались в книгоиздательской перспективе и, в силу различных обстоятельств, оказались противопоставленными, чуть ли не противоречащими друг другу. Состав книги охватывает период с 1925 по 1945 год, меньшую и, кажется, несмотря на два переиздания в XXI веке[3], менее известную половину работы Гора в советской литературе и на ее полях.

Дело не в том, что из второй половины нечего выбрать в интересах сборника избранных произведений. Позднего Гора многие и сегодня помнят и любят не только как персонажа истории литературного Ленинграда, но и как автора странной, «неправильной» научной фантастики, в которой даже машина времени переносит героя – куда же еще? – в Ленинград 1920-х годов. И все же мы ограничиваем состав книги текстами до 1945 года в первую очередь потому, что стремимся не столько представить «избранное», сколько прочертить непрерывную линию, объединяющую довоенное творчество Гора в ясную последовательность.

Почему и по каким признакам тексты, составившие эту книгу, до сих пор были разделены? Проще всего сказать о самых ранних: они в основном подражательны и неоднократно вынесены самим автором в разряд заблуждений юности. В студенческие годы, почти до конца 1920-х годов, Гор, судя по всему, всецело очарован, во-первых, студенческой культурой и интеллектуальной жизнью Ямфака[4]; во-вторых, кипучей деятельностью литорганизаций и романтикой первых публикаций – однокурсники затевают студенческий литературный кружок, по отчетам в университетской газете больше похожий на ролевую игру; в-третьих, прозой, в той или иной степени ориентированной на формальный эксперимент: Олешей, Кавериным, Шкловским, Вагиновым, Добычиным. Литературное ученичество самого Гора, однако, затягивается до начала 1930-х, пока не становится ясно, что обстановка требует иных подходов. Не только стратегию и ставку начинающего писателя, но и круг его очных и заочных учителей выдают не столько проза, сколько сражения с редакциями. В ответ на беззастенчивые нападки в университетской многотиражке в 1929 году он пишет:

Нельзя требовать от эксперимента, чтобы он был понятен массовому читателю, так как эксперимент знаменует собой новый непривычный метод. Это тоже достаточно элементарно. Приведу банальный пример. Многие не понимали Маяковского, считая стихи его заумными. В настоящее время Маяковского печатают и «Правда» и «Известия». Изменилась не поэтика Маяковского, а читательское восприятие. Стихи Маяковского перестали быть экспериментом. К ним привыкли. Без эксперимента литература не может двигаться вперед[5].

Сходным образом Гор ведет себя в литгруппе «Смена», затем, через два-три года, – в столкновениях с Валентином Стеничем и влиятельным критиком Георгием Мунблитом. На языке эпохи Гор – перспективный молодой автор, «свой» в социальном и идеологическом отношении, но на беду увлеченный формализмом, не нашедший материала и темы. Он и правда пишет что-то хулиганское то о Баргузине, то о студенческом общежитии, то о жизни белых офицеров в эмиграции, то о быте «новых мещан». Спустя десятилетия в автобиографической прозе 1960–1970-х Гор раз за разом дает подробный отчет о том, что и как он писал в первые годы – и как будто каждый раз огорчается «силлогическим выкрутасам» чрезмерно формализованной прозы 1920-х годов.

Как бы то ни было, десяток ранних публикаций сам собой выделяется в «ученический период». С годами тон критиков, ситуация в литературе, социальный статус Гора меняются: он заводит семью, ему предстоит служить в армии и определиться с дальнейшими планами – реализовать в литературе более серьезную ставку.

Роман (скорее все же повесть) о колхозном строительстве «Корова» Гор исключил из корпуса своих произведений сам. Судя по всему, по изначальному замыслу это и была та самая серьезная ставка начинающего автора, его первая самостоятельная крупная форма. Первые главы повести даже содержат своего рода манифест обретения языка, который герой должен приспособить к новой социальной действительности. «Корова» была написана буквально в последние месяцы 1920-х, Гор пытался опубликовать ее, но не смог – некоторая непоследовательность и чрезмерность эксперимента легко заметна и сейчас, а в 1930 году такая проза попадала не просто под подозрение, но и под прямую атаку. Сохранив рукопись, в «оттепельную» пору Гор часто вспоминал о ней и, кажется, был склонен скорее шутливо мифологизировать ранний текст, нежели вернуть его, пусть даже неформально, в обращение. Рукопись была опубликована в 2000 году родным для Гора журналом «Звезда» в сопровождении статьи Андрея Битова, который и зафиксировал эту мифологию «Коровы»: по Битову, в ней язык обэриутов поглощает передовицу советской газеты времен начала коллективизации. Так повесть была выделена из полузабытого корпуса «советского писателя второго ряда» на правах лучшего, не особенно советского, утаенного, возвращенного и после всех этих операций обреченного вызывать читательское недоумение текста.

«Корова», ее принцип и даже сам текст, неявно переносится Гором в работы следующего десятилетия. Фрагменты романа он даже пытался публиковать как отдельные произведения. В концептуальном сборнике новелл «Живопись» (1933) есть рассказ «Колхозные ребята», который представляет собой не что иное, как переработанные первые главы «Коровы». В сборник вошли разнообразные истории, из которых для настоящего издания мы выбрали два текста: рассказы «Стакан» – трагическую историю художника Широкосмыслова в качестве иллюстрации того, до какого предела был готов довести Гор свои «силлогические выкрутасы» и чем был готов дразнить критику в 1933 году, – и «Вмешательство живописи»: судьбу этой новеллы, венчающей сборник попыткой проговорить отношения стилистического остроумия и социалистического строительства, стоит отметить особо. В небогатой библиографии исследований Гора этот рассказ фигурирует как «дискуссионный». Критики 1930-х годов без труда опознавали, на чьей стороне симпатии автора: хотя сюжет неумолимо ведет к ниспровержению асоциальной фронды «хармсовского» героя, Петра Ивановича Каплина, автор-повествователь слишком уж напоминает собственного персонажа. Заодно Гор успел продемонстрировать такую степень осведомленности в литературной и бытовой практике обэриутов, что уже в другую эпоху, в 1990 году, А. А. Александров приводил текст в их «реконструированном» сборнике «Ванна Архимеда» как пример литературного доноса, вульгарных нападок на Хармса. Наконец, особого внимания заслуживают стихи Каплина, приведенные в рассказе. Дело не только в том, что в них «доносчик» стремится точно воспроизвести поэтику Хармса (некоторые стихотворения которого известны именно в списках Гора), но и в том, что в них ясно просматривается конструктивный принцип его собственных стихотворений блокадного цикла, техника ассоциативного дрейфа, которую Гор не мог использовать в своей прозе от первого лица.

«Живопись» вышла на восьмой год публикаторской активности молодого писателя и стала последней попыткой литературного дебюта, выполненного в заданном ключе. Сборник был разгромлен достаточно решительно, чтобы над карьерой писателя нависла серьезная опасность. И тогда Гор совершил естественный для того времени маневр: установку на излишне провокативный формальный эксперимент он переработал в принцип «стилистического своеобразия», развернутый на материале жизни малых народов СССР. Стартовые позиции были обеспечены биографическими обстоятельствами: в 1934 году Гор начинает «перезагрузку» с автобиографической повести «В городке Студеном» – из дореволюционной жизни евреев Прибайкалья (впрочем, литературная автобиография зафиксирована Гором в нескольких вариантах и не позволяет вполне уверенно установить факты). Одновременно он работает в командировках на Дальнем Востоке и со студентами, приезжающими учиться в Институт народов Севера. Вскоре с большой интенсивностью разворачивает в ленинградских литературных журналах циклы историй о быте и советизации ненцев, гиляков, орочонов и их соседей. Экзотический материал плюс безопасная фабула – именно эта формула принесла ему первый успех. За шесть лет, до 1940 года, выходят пять книг (включая томик «избранного» «Большие пихтовые леса», до сих пор остающийся лучшим сборником ранней прозы Гора), несколько повестей и больше трех десятков рассказов. Чем дальше, тем более благосклонна к нему критика, – и, говоря с читательских позиций, тем более странной становится эта проза.

Ненецким беднякам и сибирским кулакам в прозе Гора оказывается «можно» то, чего нельзя было художнику Широкосмыслову, бездельнику Каплину, председателю колхоза партизану Молодцеву и самому автору-повествователю несколько лет назад. Удивительные чудаки, они разговаривают каскадами параллелизмов, видят мир как пространство превращений и остранений, не понимают и игнорируют социальные нормы – разве что хорошо чувствуют непоколебимость классовых барьеров даже в тайге. Ломаный язык персонажей хорошо соответствует синтаксическому минимализму, который до этого разрабатывал Гор, парадоксальность их суждений и поступков – его стремлению к алогичным конструкциям. К концу 1930-х годов Гор, после разгрома «Живописи» анонсировавший в печати «овладение реалистическим методом», пишет почти так же «нереалистично», как десять лет назад. Но назвать это письмо подражанием старшим ленинградским модернистам уже нельзя, и критика признает наконец стилистическое мастерство Гора.

В рассеянных по журналам и сборникам публикациях Гор последовательно разрабатывает обнаруженную им автономию, постепенно радикализуя свой метод, все чаще подменяя социальный заказ сценами абсурдного насилия или веселого бреда. Однако литературная работа Гора в довоенные годы отнюдь не сводится к таким рассказам, как «Спящие реки», «Пила» или «Богач Тютька» – некоторые более «правильные» тексты мы обходим стороной. В то же время какие-то рассказы сам Гор оценивает как непубликуемые – так, «Маню» он только через тридцать лет, в 1968 году, включил в юбилейное «избранное», на всякий случай указав, что рассказ якобы входил в упомянутый сборник «Живопись» (хотя был написан через несколько лет после выхода сборника). Дело было, очевидно, в том, что рассказ этот, как и соседствующий с ним «Чайник», лишен «этнографического» алиби: действие возвращается в привычное для модернистского эксперимента городское пространство.

Вполне последовательная литературная стратегия Гора до поры успешно сочеталась с искусной публикаторской тактикой. К началу 1940-х годов становится, однако, очевидно, что продолжать эксплуатировать такой подход больше невозможно. В 1941-м среди анонимных эпиграмм в «Литературном современнике» можно обнаружить посвященную Гору:

Он, обглодав свою тайгу,

Промолвил: «Больше не могу».

И – вышел из тайги на свет.

Ему за храбрость – мой привет!

Гор пробует писать о среднерусских колхозах (уже совсем не так, как в «Корове»), о жизни Ленинграда, ученых – весь жанрово-тематический диапазон, так хорошо подошедший 1950–1970 годам, так или иначе был опробован им до войны. Однако вскоре обстоятельства решительно и безвозвратно изменяют траекторию, которую писатель нащупал для себя в новом десятилетии.

В июне 1941 года Гор вместе со многими литераторами записывается добровольцем в 1-ю дивизию Народного ополчения, но к осени писатель вновь в городе, вокруг которого замыкается кольцо блокады. В начале 1942 года в «Звезде» успевает выйти его фронтовой очерк. Выбравшись из блокадного Ленинграда в начале апреля, Гор сначала попадает в офицерскую школу, но из-за крайнего истощения не может продолжать службу и вскоре следом за своей семьей отправляется в эвакуацию под Молотов, в деревню Черная. Там, пока в конце 1944 года не появляется возможность вернуться в Ленинград, он работает в местных журналах и даже организует литературный альманах.

О стихах, написанных Геннадием Гором после эвакуации из блокадного Ленинграда (большей частью – летом 1942 года), сказано уже достаточно много. Верно то, что в них – опыт радикального, предельного высказывания в чрезвычайных условиях, беспощадная документация не только и не столько обстоятельств, сколько искаженного и распадающегося восприятия, самой субъективности «блокадного человека». Верно то, что в них – тщательная и, безусловно, искусная работа с поэтическим языком, который всерьез станет достоянием сначала «неофициальной», а затем и свободной от этого разделения литературы спустя десятилетия после написания цикла и тайным носителем которого Гор оставался на протяжении полувека литературной работы. Верно, наконец, и то, что это стихи советского писателя Геннадия Гора, и после того, как они звучали и обсуждались сами по себе и в контексте сходных явлений, на них есть смысл взглянуть в непосредственном окружении его прозы.

Авторский порядок для этих 96 стихотворений нам недоступен, поэтому мы в основном повторяем предложенный изданием 2012 года[6]. В сущности, стихи Гора сложно рассматривать как линейную последовательность – они организованы скорее с помощью внутренних параллельных рядов, переплетены в единую сеть персонажей, сюжетов, картин, символов, повторов и автоцитат.

На поверку в них обнаруживается довольно мало блокадных реалий, и, хотя у нас нет сомнений в их происхождении, их основном эмоциональном источнике, мы не даем им «тематического» заглавия («Блокада»), предложенного в 2007 году публикатором австрийского издания Петером Урбаном и отстаиваемого в статьях о цикле Олегом Юрьевым.

Напротив, в стихах Гора вновь и вновь воспроизводятся картины, составлявшие его довоенную прозу: мифологическое Прибайкалье, Север, Дальний Восток. Но теперь в «большие пихтовые леса» приходят не знаменосцы советской власти, проводники культуры и прогресса – на вневременное пространство природы и детства обрушивается катастрофа, которая не может быть названа и описана, которая искажает до неузнаваемости само устройство мира и языка. Блокада в этих стихах разворачивается не как система бытовых или исторических обстоятельств, даже не как онтологическая катастрофа; в каком-то смысле она доходит до последнего рубежа – вызывает крушение мифопоэтического ядра, вокруг которого был бережно выстроен литературный проект Геннадия Гора.

В повести «Дом на Моховой», первом большом произведении, опубликованном писателем после возвращения в Ленинград, есть малоприметный эпизод – школьная учительница в эвакуации рассматривает детские рисунки в тетрадях: «Были изображены деревья, и на каждой даже маленькой ветке сидело по птице, и птицы, видимо, пели, весь лес, нарисованный на клочке бумаги, детский, неровный лес, забегающий за лист, весь лес был наполнен птичьим ликованием, и солнце тоже, как заяц, прыгало, бежало вприпрыжку по небу…»

В наивной сценке можно было бы увидеть эмблему горовского натурфилософского эскапизма, но вот в одном из самых апокалиптических текстов его стихотворного цикла она неожиданно получает прямую параллель, в которой «хлебниковские» превращения оборачиваются кошмарным бредом:

Солнце простое скачет украдкой

И дети рисуют обман.

И в детской душе есть загадка,

Хариуса плеск и роман

Воробья с лешачихой. Как желуди

Детские пальцы. Рисунок опасный —

Обрывок реки. Крик. И люди

Не поймут, не заметят напрасно

Привет с того света, где у реки

В рукаве не хватает руки,

Где заячьи руки скачут отдельно

От зайца, где берег – не сказка,

А бред на птичьих ногах…

Для образной системы Гора, с самого начала построенной вокруг идей смешения, переплетения, непрерывности, превращения всего во всё («преодоление времени и пространства» – такова была его излюбленная тема в послевоенные десятилетия), этот обрывок реки, срывающейся в бездну за краем детского рисунка, – возможно, самый решительный знак непоправимой катастрофы, постигшей миропорядок.

Внимательный читатель без труда обнаружит множество других «параллельных мест» в стихах и прозе Гора, окружающей их в этой книге. Этот механизм не специфичен для блокадных стихотворений: кажется, на такого рода арках держится вообще все написанное Гором. Будучи неизвестными читателям при жизни автора (и, кроме нескольких достаточно осторожных и неполных публикаций, еще четверть века после его смерти), на самом деле его стихи были неглубоко скрыты под гладкой поверхностью его поздней прозы о дружелюбных роботах-поэтах, статей о Панкове, воспоминаний о довоенном литературном Ленинграде. Возможно, самым ярким (и в то же время затруднительным с точки зрения прочтения и объяснения) контекстом стихов Гора остается уже упомянутая повесть «Пять углов», в которой он единственный раз сколько-то полно говорит о блокадном опыте, вновь тайком пересказывая свои потаенные стихи. В финале повести умирающий герой беседует со своим гостем о радиоэфирах Ольги Берггольц (когда-то соратницы юного Гора по молодежным литорганизациям 1920-х годов) – и кажется, что таким образом семидесятилетний Гор намекает на совсем другую блокадную поэзию.

Настоящий сборник завершает повесть «Дом на Моховой», первая серьезная публикация Гора после эвакуации. Возвращение, в силу обстоятельств, от автора не зависевших, повлекло очередную катастрофу. Впервые несколько глав из повести (существенная ее часть) были опубликованы в третьем номере «Звезды» за 1945 год, а уже через несколько месяцев она вышла отдельной книжкой крошечного формата. Гор принялся публиковать рассказы и очерки, частично продолжающие его прежние темы, частично основанные на материале эвакуации и военного времени – не получив, впрочем, особенного сочувствия старых знакомых из ленинградской критики, немедленно обнаруживших неуместность формального «своеобразия» в применении к военной и блокадной тематике. А весной – летом 1946 года развернулась кампания против журналов «Звезда» и «Ленинград». Гор не упоминался в постановлении оргбюро ЦК ВКП (б) и опубликованном тексте выступлений Жданова, но его фамилия звучала на закрытых докладах, после чего в дело вновь вступила критика – мишенью стал главным образом «Дом на Моховой». Читатель без труда опознает в тексте места, которые могли быть – и были – использованы в походе против «низкопоклонства перед Западом» (пожалуй, самое яркое из них – описание «Герники», о которой думает герой повести, попав под бомбардировку).

Повествование в «Доме на Моховой» призвано объединить картины, свидетелем которых Гор бывал с июня 1941 года, – но от третьего лица и с позиций более «рациональных», нежели те, что определили язык поэтического цикла. Очевидно, что Гор вложил в текст повести много сил, выстраивая уместный в год победы сюжет и осторожно встраивая в него фрагменты потаенных картин войны, блокады и эвакуации. В то же время, при всей разнородности его публикаций в предшествующие десять лет, именно «Дом на Моховой» в наибольшей степени можно считать рубежным текстом, закрывающим многолетнюю историю попыток отстоять способ письма, который писатель стремился предложить советской литературе.

Это не значит, что в последующие тридцать лет Гор в полной мере потерял способность и стремление продолжать свой литературный проект. Однако удар, нанесенный кампанией 1946 года по карьере писателя, оказался слишком сильным. На этот раз неудача ставила под угрозу единственный известный Гору способ существования, его профессию – а значит, сохраняя в столе рукописи «Коровы», рассказы конца 1930-х и стихи 1942–1944 годов, он должен был снова учиться писать. Несколько лет он мог позволить себе публиковать только проходные рецензии и литературную поденщину.

К авторской прозе Гор вернулся в другом десятилетии, в других условиях – и ему пришлось тщательно выстраивать новые способы взаимодействия с изменившейся литературной повесткой. И хотя в какой-то момент на этом пути ему помогут популярные жанры – в частности, детская научная фантастика, – почти в каждом рассказе, повести или романе он, отдав должное сюжету и схематичным персонажам, исподволь будет возвращаться к картинам, составившим словарь его довоенной прозы и блокадных стихотворений, разорванных пространством и временем.

Калым

I

Четвертой женой у Гармы была Сысык. – Последней. На пятую быков пожалел (за жену – два быка). Муж кричал – Гарма:

– Ба-ба-а, вали постель, полежим… шибко охота! – Опротивел Сысык.

– Мало-мал работа есть! – отвечает.

– А к-корова иди-и! – Сыворочч!

Семьдесят быков и коров. Овец не пересчитать. Арцу сделать из молока. Пахнет падалью арца. Пахнет арцой жизнь. Так до Октября.

Октябрь показался в улус – как в дождь солнце – неожиданно.

Залаяли собаки, завыли.

Дверь юрты чуть-чуть с петель не соскочила.

– Здоровоте!

На пороге русский в шинели, с винтовкой.

– Менду… мендумор![7] – юрта приветливо встретила. И вместо того (как все русские делали) чтобы спросить о цене скота, рядиться, матом крыть, угощать водкой, отрезал:

– Собрание улуса. Здесь у тебя. Да поживей!

Удивился Гарма. Удивилась Сысык. И три другие жены удивление свое показали.

– Это пошто?

– Можь… можо будит мало-мал, мужиков собирать?

– И баб! – Шинель добавила и широкое лицо улыбнулось.

– И баб? Это пошто?

– И баб.

– Можо будит!

Собирались во дворе Гармы. Мужики верхом на лошадях. Бабы на скрипучих арбах. Двор встретил приветливой прелью помета.

Русский говорил непонятно:

– Революция! Буржуазия! Партия. Коммунизм.

Буряты понимающими притворялись.

Солидно головами качали. Шептались совсем громко.

– Реболюций?

– Шибко здорово! Табар дадут наберно.

– Сердитый началиниг ни будит. Свой!

– Гобори… Гобори…

– Свечки бурхан дадут.

– А пылохо сердится бог – бурхан.

Сысык с трудом ловила непонятные слова. А поняла только: калым[8] (большой мошенничество) не будет. Баба бить грех… тоже челобек. И радовалась. Русский, кончив, вытер пот с лица рукавом. И увидел обрадованные щелочки глаз. Сам обрадовался. Подошел. И, вынув из кармана шинели измятый, вырезанный из газеты портретик, сказал:

– Ленин это. Большой человек. Возьми. За бедных он. И за баб…

Взяла Сысык.

И в углу грязной юрты, над божницей, над уродиками – бурханами, стал висеть совсем маленький, из газеты вырезанный портретик. Не ругался на это муж:

– Бурхан рюска. Ну и пусть бурхан бист.

II

Шелестели по-старому травы в степи. Шелестели по-новому дни. Юрта Гармы на дороге. То и дело из города буряты заезжали. За чаем – новостями ругались.

– Дорого бсе! Большой война в городе.

– Капут скоро. Ой, капут товарищам.

– Большой началиниг едет. – Белый.

– Капут товарищам. Ай капут.

– А-а-а!

Смотрела Сысык. Слова, как комаров, ловила. Бедняки старых прятали.

– Ай не любит белый бедных.

Дерется за то, что землю у русских взяли, – шибко ружьем дерется!

А пришли белые в степь, как кобылка.

III

Много в юрте Гармы вшей. А белогвардейцев еще больше. И откуда столько? Зачем? Громко вонючие рты затянули:

Э-эх, шарабан мой американка-а,

Да я девче-енка-а-а, да хулиган…

– Вина, ну. Вина! Вина живей!..

– В-вина-а.

И перекачивалась бурятская самогонка – араки из поганых котлов в поганые рты. Угощал сам хозяин Гарма. Улыбкой корежило скуластую хозяйскую рожу.

– Шибко пейте. Шибко большая друга. Шибко бино хорош. Шибко мал-мало рад.

Тряслись от смеха золотые погоны.

С интересом рыжий юрту осматривал. Не видал, что ли? У божницы остановился.

– Дикари-и. А ведь тоже бога в обиду не дадут. Вон понавесили сколько.

Но почему рыжий ус зашевелился?

– Мать… Мать вашу!

– Сволочь. Бо-ольшевики-и!

– Ленин откуда? Хозяин!

На полу Гарма.

– Не бызнал. Бурхан думал. Баба побесил. – Трусливо шелестели слова.

– Не бинобат я. Баба всё. Баба-а… большевик.

– К-о-т-о-р-а-я?

На дворе подымались и опускались шомпола, а двором молчала степь. И, как степь, молчала Сысык. Говорили одни глаза: о звериной ненависти.

В женотделе бурятка заведующая: тов. Сысык. У нее широкие и, как масло, желтые скулы. И узенькие щелочки-глаза, гальками блестят. Смеются. А вот взглянут в клубный уголок Ильича на маленький, из газеты вырезанный портретик. Затормозят смех глаза. Вспыхнут прошлым.

1925

Сапоги

I

На двери, на гвоздике: «Голубенький и Шаньгин». Комната 99. Они постучались. – Мы, мы. – Вошли – один за другим и сели.

Комната выглядела унылой. Обои насупились. На полу была грязь. На столе – крошки. Словом – Мытня.

В сандалиях Голубенький ходил по комнате.

– Здравствуйте, – не остановил он. – Вы в курсе дела?

Голубенький выпрямился. Высокий, он, словно профессор на экзамене, сделал серьезное лицо. – Слово имеет товарищ Шаньгин!

– Что ж, – встал с кровати Шаньгин, – я так я.

Широкий, в помятых брюках, небритый. Он начал по существу.

– Вопрос, – сказал он, – в сапогах. Понятно? Вот две недели, как мы – я и Голубенький – не ходим на лекции. Понятно?

– Понятно.

– Пробовали вместо подошвы бумагу. Понятно?

– Понятно. Валяй дальше.

– В кооператив за хлебом: а холода! Понятно?

– Понятно.

– Выдала мне касса шесть целковых, столько же, понятно, Голубенькому.

– Ну за семь – сапог не купишь!

Насупились. Вторая неделя, как задерживали стипендию.

– Я не знаю, что вы нам посоветуете? – замолчал Шаньгин. Он сел. Все встали.

– Паша, – подошел утешать Иванов. – Паша. – Он остановился. Вынул красный платок сморкаться.

– Дела, – проговорили все вяло. – А если эти починить?

Голубенький сморщился.

– Нельзя, – отвечал Шаньгин. – Пришли в негодность. А у Голубенького ничего, кроме сандалий.

Потоптались.

– Голубенький, пока. – Уходили.

Закрыв дверь, Шаньгин зажег электричество. Он рассеянно не выпускал выключателя: стоял и думал.

В комнате стало душно. Лампочка бросала узкий свет на стол. Углы темнели.

Над кроватью Голубенького таинственно склонились: Джек Лондон в ковбойской шляпе и этажерка. Не поднимаясь, Голубенький протянул руку, достал О. Генри.

– Митя, – подошел Шаньгин. И он увидел О. Генри вверх ногами в руках Голубенького, – неожиданная развязка – говоря по-твоему…

– Развязка. Купим сапоги, – негромко повторил Шаньгин.

Зажглись фонари. Долетели звонки трамваев.

Чурынь-н-н-н-н-н-н-н-н-н-га. Чу-рынь-н-н-н-н-н-н-н-н-н-га. Согнув колени, Голубенький лежал лицом в стене. Книга над закрытыми глазами висела в руке.

– Одну пару на двоих, – говорил Шаньгин. Волосы ползли ему на глаза. Он встряхнул головой. – Будешь ходить на лекции по вечерам. Я на утренние, или как тебе удобнее.

В окна шел вечер.

– Завтра?

– Завтра.

II

Утром они пошли покупать сапоги. Шаньгин, в чужих валенках, в порыжевшей кожаной куртке, еле поспевал за длинными ногами Голубенького, в чужих штиблетах.

– Да! – вспомнил Шаньгин. – Получил повестку.

– Что же это за повестка? – спросил Голубенький.

– Понятно, из домпросвета, – засмеялся Шаньгин, – из библиотеки. Зажилил книги.

Проскочил автомобиль. Прошли «Ведьму». Над дверью мерцала непотушенная лампочка. «Папиросница от Моссельпрома», – прочли на афише.

– Библиотекарша из домпросвета, – засмеялся Шаньгин – Папиросница от Моссельпрома. Библиотекарша из домпросвета – тут же припомнилось. – Серая шапочка. Волосы светло-русые. Стоптанные каблучки… По лестницам и шкафам.

– Пьера Бенуа. Нет, – роется в книгах.

– Хотите «Борьбу и сердце» Молчанова.

– Стихи? – Шаньгин не любит стихов – Сердце… Тащите сюда сердце. – Смеется…

– Варя? – морщил лоб Шаньгин, – или Вера?

Варя. – Показалась вывеска «Скорохода»: нарисованы туфельки. Такие же точь-в-точь. Вспомнил. – Нет, Вера. А фамилия… как же ее фамилия?

– Шаньгин. Куда ж ты, – открыл Голубенький дверь «Скорохода».

Магазин блестел. Пахло кожей.

– Вам, – подскочил приказчик, – что угодно?

Сели на скамейку. Голубенький примерил «джимми» на грязный, рваный носок.

– Пожалуй, – размышлял над русскими сапогами Шаньгин, – взять эти.

Остановились на русских сапогах.

– Заверните, – попросил Шаньгин и обернулся к Голубенькому, – мне, понятно, они велики. Но тебе они в самый раз.

– Не возражаю…

Вышли. На улице потеплело. Брен – ногам.

– Вера. Верочка, – мечтал Шаньгин о библиотекарше.

– Знаешь, – оборвал его мечтания Голубенький, – надо повидать сестру.

Выстреляли: полдень.

– Откуда – сестра? – вздрогнул Шаньгин.

– Я разве тебе не говорил? – нахмурился Голубенький. – Была в детдоме. Теперь служит здесь, в Ленинграде.

– Так. Сестра, – когда же ты меня с ней познакомишь?

Кланялись знакомые. Останавливались. Вытяжки? – интересовались те. – Нет. – Развертывали и показывали. – Солдатские.

– А подошвы – не сносить.

III

Только что видел ее…

Шаньгин прошел мост. Поскрипывали сапоги. Махал руками и улыбался: выругала за книгу.

Рылся в памяти, – не задерживайте, если не хотите, чтобы оштрафовала!.. Серое платье. Глаза синие из-под густых ресниц: строгие и лукавые. Веснушки… Одевает перед зеркалом шляпку. Высокая, деловым голосом говорит: – До следующего раза. – До следующего. – Ключи передает библиотекарю. Куда-то спешит. – Куда.

Солнце не грело.

Гудели автомобили.

– Алименты да алименты, – обогнали матросы, – пристала – не отвертишься.

Дуло от реки. Стыли губы.

На углу встретился газетчик:

– Красный вечерний газета!.. – вытянул он, как петух шею. – Убийство жены мужа за алименты.

Над крышами висел дым.

Шаньгин прошел двор. Вбежал по заплеванной лестнице. И, открыв дверь, открыл рот: серое платье. Она. На кровати Голубенького. Его рука вокруг ее шеи. Вот куда спешила – сюда!

– Вера.

– Вера.

Он, закрыв дверь, скатился по лестнице. Остановился во дворе, – может, заметили. Не видел ни улиц, ни людей. Шел.

В университете долго сидел на скамейке.

Гудел коридор.

– …Сдал семь.

– …Рубль… А четвертак мало?

– …Чем красите волосы?

– …Интересный! – Очень. Капля воды Рудольф Валентино…

– …Борода?.. Загнал бритву…

– …На что? – на немецкий. Необходим язык. Вот и борода.

Висели плакаты. – Все в смычку. Литгруппа «Ледоход», – читает Стихийный.

– Голубенький, откуда он ее знает, – думал Шаньгин.

Если б не Голубенький!

– Вера. Верочка, – она, наверное, бы его полюбила…

Домой он вернулся как пьяный. Лег в постель.

– Сволочь, – подскочил к нему Голубенький. – Из-за тебя я пропускаю лекции. Спрашиваю, где таскал сапоги не в свое время?

С постели Шаньгин вскочил строгий. Началась ссора.

IV

Ссора переходила во вражду.

Утром – еще спит, укрывшись с головой, Голубенький – Шаньгин вставал, нагибался за сапогами.

– Бабник, – осматривал он подошву. – Все каблуки посбивал за бабами!

Надев сапоги, Шаньгин уходил. В комнате оставался кавардак: одежда Голубенького по стульям, крошки на столе.

Возвращался Шаньгин аккуратно в два часа дня. Дыша ртом, он сбрасывал сапоги. В носках – садился за химию.

Сапоги надевал Голубенький. Он замечал: подошва становилась тоньше, тоньше.

– Шаркун, – сдвигались брови Голубенького, – тебе только шаркать по коридору!

Спина, склоненная над химией, не оборачивалась. Нет, черт возьми, нельзя разговаривать после того…

Приближалась стипендия.

Голубенький ходил мрачный. Не было денег. Получил письмо от сестры: серьезно больна!

В домпросвет, решил Шаньгин, ни ногой!

Выдержать было трудно – сходил.

Веры не было. Взяла отпуск по болезни.

«Верочка, – не выходило из головы. – Вера».

Голубенький – дважды в день разводил в стакане с водой грязные и сухие корки.

«Сухой бы я, – вспомнилась песня и почему-то детство, – корочкой питалась».

Вылавливая длинными пальцами в стакане «тюрю», мечтал: о свином сале, о колбасе, о яблочном пироге.

Свиное сало, колбасу, яблочный пирог получил Шаньгин из дому.

– Завтра, – заходил, разнюхав о посылке, Иванов, – выдадут стипендию.

– Ничего, конечно, – не верили Иванову, – завтра не выдадут.

– Не выдадут? – таинственно наклонялся Иванов. – А вот выдадут. Мне передавала одна студентка. Она знает сестру жены Кобылина. А Кобылин председатель стипкома. – Он заглядывал в окно. Между рамами висел мешок из каких шьют матрасы.

Нарезая свиное сало или колбасу (это когда Голубенький дома), Шаньгин нарочито стучал ножом о сталь…

Ел нарочито медленно, задыхался, чавкал…

В таких случаях Голубенький отвертывался от стола. Он подолгу смотрел в теорию литературы – не различая букв. Получит стипендию, обязательно купит себе сала и колбасы…

…Шаньгин начинал сопеть громче. По чавканью нельзя было всё определить, что жевал он уже не сало – яблочный пирог.

Как-то Голубенький не выдержал чавкающей спины.

– Сволочь! Сапоги! – крикнул он не то, о чем думал. – Ты нарочно их так носишь, что ли?

Шаньгин молчал.

Шел вечер. Перемигивались окна. По стене ползли тени. Соседняя комната плясала лезгинку. Голубенький хлопнул дверью.

Пришел он ночью, забрал вещи и не вернулся.

V

Шаньгин проснулся. В комнате было неуютно. Кровать Голубенького выглядела скелетом. На стене не было этажерки и Джека Лондона. Книги валялись на полу. Из рамки – не смотрел Зиновьев.

Шаньгин не вставал.

– А, Голубенький в 98-й, – не постучался Иванов. – Здоров. К тебе кого вселят?

В носках Шаньгин болтал ногами и смотрел в химию. Иванов ушел.

Шаньгин оделся и написал записку:

«Голубенький. Мне надо спешить на лекцию, так что дайте мне сейчас сапоги. Что касается моих книг, они ничего и без этажерки. А вместо портрета тов. Зиновьева купил тов. Дзержинского. Благо осталась рамка. Джек Лондон не совсем ваш. Вы позабыли: мы его покупали на пару. Платил деньги я. Остаюсь без Джека Лондона и без сапог. П. Шаньгин».

Записку он просунул под дверь комнаты 98. Через полчаса дверь комнаты 99 открылась. Влетел Джек Лондон с сапогами.

Дверь закрылась.

Шаньгин заторопился.

В университете зашел в регистратуру.

Оказалась повестка:

«Библиотека Василеостровского домросвета просит вас немедленно вернуть задержанные вами книги: М. Горький и М. Чумандрин.

Зав. библиотекой: Голуб…» Дальше неразборчивая закорючка.

– Это, наверное, она.

Всю дорогу думал о Вере, – не любит его. Все кончено. Любит Голубенького.

Открывая дверь домпросвета, он сделал мрачное лицо.

Вера, веселая, в фуфайке, с гладко причесанными волосами, встретила:

– Опять задерживаете, товарищ Шаньгин, – достала штрафную книгу, – раскошеливайтесь. – И, не открыв книгу, положила ее обратно в стол.

– Ha днях выписалась из больницы. Видите, – похудела.

Не выбирая, Шаньгин взял книгу. Пошел…

– Постойте, – остановила Вера. – Куда же вы? На одну минутку…

…Постойте!

И, спрятав радость:

– Пожалуйста, – сказал он. – В чем дело?

– Постойте. Передайте, – протянула записку. – Вот это Голубенькому.

– Голубенькому?

Радость потухла.

…А может, я его не знаю. Понятно, я его не знаю, – помолчав, закончил он фразу.

– Как не стыдно, не хотите передать записку от сестры брату.

– Брату? – обалдел он окончательно. – От сестры? Голубенькому?

В читальне потушили свет. Зажгли. Потушили. Зажгли.

Медленно, так разгорается печка, в Шаньгине разгорелась радость.

VI

– Идиот, – бежал домой Шаньгин. – Нужно было не сообразить: сестра. И эта ссора. Немедленно мирюсь… Идиот… Еще в повестке: Голуб… понятно – Голуб… енькая. Вера – сестра!

Шаньгин с чувством что-то насвистывал.

Сомнений не оставалось: Вера полюбит его.

Вера.

VII

Голубенький открыл. В нижней рубашке, с засученными рукавами, мокроволосый – только что мылся, – он стоял у дверей. Вопросительно смотрел.

– Понимаешь, ну постой, – поймал его за руку Шаньгин, – ну, давай мириться. Я кругом виноват.

Прошли в комнату. Голубенький взял со стола гребенку – причесываться.

– От сестры, – передал записку Шаньгин.

Стоя, придерживаясь одной рукой за кровать, другой он начал снимать сапоги.

Над столом висел Зиновьев. Этажерка свесилась над кроватью – без книг.

– Митя, – сказал Шаньгин, – я извиняюсь: мы опять будем жить вместе?

За стеной переругивались. В коридоре хлопали двери.

– Ты откуда ее знаешь, – прочитал записку Голубенький, – Веру? Сестра пишет: болела гриппом и заразила подругу…

В дверь кто-то стучался. Открыв, Голубенький вернулся – «Ленинградская Правда».

Он развернул газету. Революционная армия Китая наступает по всему фронту.

– Молодцы китайцы! Тебе не говорила библиотекарша, – сказал он, – я говорю про Веру Голубцову, давно она видела подругу, то есть мою сестру?

Шаньгин опустился на стул. Комната закачалась.

На полу валялись сапоги.

Декабрь 1926

Корова

Глава первая

Беременная баба пасет беременную корову. Они медленно передвигаются, объединенные одним хозяйством и одинаковым положением. Их вспученные животы сочетаются над зеленью луга, и они чувствуют себя как трава, частью луга. Они растворяются в зеленой траве, и им кажется, что они зеленеют, как трава. Но вот женщина вспоминает, что у нее есть муж, мужу нужно сварить обед, а корову нельзя оставлять одну. И она грустит. Ее грусть передается корове. Но трава на лугу остается веселой, вода в речке веселой, деревья на берегу веселыми. Теперь ни корова, ни женщина не чувствуют себя частью луга, как вода частью реки. Корова жует траву с тем видом, с каким ее хозяйка пила бы чай в гостях у кулака. Она не жует, а только делает вид, что жует, и ей кажется, что она жует. С грустным видом они ходят по веселой траве, под веселым небом. Вот идет веселое стадо колхозных коров, подгоняемое веселыми ребятишками. Они гонят коров щелканьем бичей и языков, ударами голосов, всем своим смехом. И насмешливые коровы колхоза смотрят на корову женщины, на ее тусклый живот и худые бока с улыбкой всего стада. Их приветливые хвосты, огромные глаза и добродушные рога выражают насмешливую жалость. И корова женщины, конфузясь и бледнея, склонив голову и повернув хвост, стоит с неподвижным ртом. Но вот ребятишки колхоза, все вместе, точно сговорившись, подходят к беременной женщине и приглашают ее корову «немного попастись» в их стаде. Они делают это весело, чуть-чуть лукаво и немножко жеманясь, точно приглашают не корову, а девушку танцевать. Но вот они уже говорят серьезным тоном:

– Вечером мы пригоним ее к вам домой и не возьмем никакой платы. Так, если вы только захотите, мы будем делать каждый день. Ведь вы бедняки. А мы пионеры.

И она с радостью соглашается.

– Дома у меня столько работы. – Она доверяет им.

– Я доверяю вам. Смотрите берегите. Она у меня одна.

И вот корова веселеет, она машет хвостом, мычит и, набив полный рот травы, весело пасется с веселыми коровами на таком веселом лугу. А женщина, веселея, уходит домой. Она оборачивается с рукой от солнца и, улыбаясь, смотрит на свою корову, на ее рога, на ее живот, на ее ноги и на ее хвост.

– Ей хорошо с ними, – говорит она и уходит. И корова сливается со стадом, как вода с водой, теперь она часть стада, часть травы и часть этого луга. Поворотом головы она знакомится с новыми подругами, и концом своего хвоста она знакомится с громадным быком, с сердитым быком, главою и гордостью своего стада – племенным быком. Но бык замечает ее живот и презрительно удаляется. Коровы пасутся, погруженные в траву и жвачку. Окруженные солнцем и тучей слепней, они передвигаются, махая хвостом, и жуют, жуют. Но вот на краю поля появляется другое стадо, стадо кулацких коров, как толпа кулаков, появляется на горизонте как неприятель. Пастухи моментально вскакивают и хватаются за рожки и за палки. Столкновение возможно. И звуки рожков, с той и другой стороны, раздаются как призыв к наступлению или защите. Сражение начинается само собой. Первый камень летит с одной стороны на другую. И вот туча камней летит с той и другой стороны.

Вернее, две тучи. Настоящая война. И, конечно, гражданская, потому что дерутся ребятишки двух классов: дети колхозников и дети кулаков.

– Бей белых, – кричит тонкий голосок с этой стороны. Но называться белым неприятно даже сыну кулака. И с той стороны кто-то отвечает:

– Мы не белые.

– А кто же вы? – смеется эта сторона.

И с той стороны доносится нерешительный ответ:

– Мы… дайте подумать.

И с этой стороны насмешки и камни летят в ту сторону. Камни насмешливо летят и попадают в противника, как в цель. Но вот какой-то парнишка в зеленой рубашке, зеленый сынишка кулака, поднимает зеленую руку и машет белым платком. Перемирие! Перемирие! И военные действия прекращаются.

Пастухи кулацкого стада собираются в кучку. Они советуются – кто же мы?

– Мы – белые, – предлагает сын кулака Петухова. Но сын кулака Луки набрасывается на него:

– Вы дураки. Вот кто вы. Назваться белыми – это значит заранее признать себя побежденными. Белые были побиты.

– Кто же мы? Кто же мы? – советуются остальные.

– Мы— американцы, – предлагает один.

– Это же гражданская война, – поясняют ему остальные.

Тогда паренек в зеленой рубашке берет слово и предлагает:

– Мы – зеленые, – предлагает он и показывает на свою рубашку.

– Зеленые, зеленые, – подхватывают все.

– Зеленые – это те, что дрались против красных, – поясняет сын Луки, – но они же и против белых.

И вот сражение возобновляется. Воюют красные и зеленые. Соблюдаются все военные правила, наступление и отступление, атака и контратака, с этой стороны работает Чека, с той – контрразведка. Но вот кому-то приходит в голову, что они забыли про окопы, и, побросав камни и палки, они начинают рыть окопы, они роют все вместе, красные и зеленые, и, чтобы быстрее кончить, помогают, одна сторона другой, красные зеленым, зеленые красным. Чтобы война походила на войну. Окопы вырыты, и война походит на войну. Они дерутся, как настоящие солдаты всеобщей войны. Потому что они враги.

– Эй вы, кулацкие свиньи.

– А вы колхозные сапоги.

– А у нас есть трактор, – кричит мальчуган лет семи, высунув язык и показывая кукиш. – А у кулаков нету.

– Зато у нас кони, – кричат с той стороны.

Ребята с палками набрасываются, одна сторона на другую, и дерутся до тех пор, пока настоящая кровь, красная кровь красных и зеленых, не побежала из настоящих ран.

– Красное и зеленое, – шутит кто-то, показывая на траву, залитую кровью. Но никто не обращает внимания на кровь и шутки. Все ожесточенно дерутся. Скрежет зубов сочетается с ударами палок. И собаки той и другой стороны, до сих пор молча наблюдавшие битву, бросаются в бой, как резерв. Даже коровы злобно смотрят, коровы этой на коров той и коровы той на коров этой стороны. И два огромных быка – этой и той стороны – бросаются друг на друга. Их лбы сталкиваются, как удар грома, и позади них два ожесточенных хвоста, два состязающихся хвоста, два поднятых хвоста, как два поднятых флага, болтаются из стороны в сторону. Но ребята той и этой стороны не обращают внимания на быков, они видят только себя, своих врагов, свои кулаки, свои раны. Но вот они спохватились, снова и та и эта сторона. У них нет военачальников. А без командного состава не бывает войн, даже гражданских. Они прерывают бои и выбирают начальников. Красные организованно – поднятием рук: Чашкина и Конькова. Но зеленые не знают, как нужно выбирать; каждый выбирает самого себя.

– Если все будут командирами, то кто же будет солдатами, – посмеиваются над ними красные.

И зеленые бросаются друг на друга, дерутся, но и кулаки не в состоянии им помочь. Пока один парнишка с красной стороны не показал им на зеленую рубашку и не предложил:

– У него зеленая рубашка. Он самый зеленый, выберите его. – Они выбирают. И бой возобновляется. Но не надолго. Потому что вмешивается победа. Победа на стороне красных. Пока зеленые спорили, красные не зевали. Они создали план. Собрали камни. Перевязали раны. И, окружив зеленых, победили.

– Учитесь у нас побеждать, – шутят красные. Но зеленые не обижаются и даже не завидуют. Красные должны были победить. Ведь в настоящей войне победили красные. Они посмеиваются над чужими синяками, хвастаются своими ранами.

– Наши раны больше, чем ваши раны.

– Зато у нас больше синяков, то есть контуженых.

Они мирятся, одна сторона с другой стороной, и уже готовы приступить к какой-нибудь игре, как вдруг замечают, что дерутся их быки. И какое совпадение: бык красных – красного цвета, а бык зеленых – зеленого, правда, зеленых быков не бывает, но им хочется, чтобы он был зеленым, и они видят его зеленым.

И красный бык побеждает зеленого быка. Вот сильным ударом он заставил его отступить, вот он обратил его в бегство. Зеленый бык удирает, как Деникин, махая трусливым хвостиком. Вот уменьшается в росте, вот он уже не бык, а бычок, и вот он уже теленок.

И красные и зеленые смотрят, как убегает бык. Красные с нескрываемым торжеством и насмешкой, зеленые смотрят бычьими глазами.

– Да у вас не бык, а теленок.

– Вот мы вам покажем, вам и вашему быку, – говорят зеленые и уходят, о чем-то советуясь. Они могли бы простить многое, но что их бык – гордость кулацкого хозяйства – слабее и побежден быком колхозников, это они им не простят. Хозяйство выше всего! Они маленькие хозяева, будущие хозяева, маленькие кулаки. Их бык требует мести. Они шепчутся, как их отцы. И выбирают дорогу борьбы, уже выбранную их отцами. Они поручают выполнить задание парнишке в зеленой рубашке.

– Тебе легче пробраться в траве незамеченным, кроме того, ты начальник.

– Но я не кулак, – отказывается парнишка.

– Все равно. Ты подкулачник.

– Но я боюсь.

– Ты не бойся.

– Вот я сейчас сбегаю за ножом, – говорит сын Петухова и бежит за острым ножом. Он приносит нож и отдает его парнишке в зеленой рубашке.

– Действуй, – говорит он слово, которое слышал от отца.

– А если нельзя будет подойти к быку, тогда как? – спрашивает тот.

– Тогда какую-нибудь корову. Только в крайнем случае. Помни: нам важен бык.

– И помни: ты подкулачник, – напутствуют его. Он крадется, зеленый, в зеленой траве, держа нож так, чтобы не порезаться, но все же решительный, готовый на всё. «Я как они, – думает он, – как кулаки. Вот стадо колхоза и бык, но он в середине стада, возле него Чашкин, Коньков, остальные. Или они догадались, или кто-то предупредил их. К быку не подойти, не подползти, не подкрасться… Вернуться, не сделав ничего, – думает он, – нет, уж лучше совсем не вернуться». Одна корова отделяется от стада. Она вот. Возле него. Достаточно протянуть руку, достаточно протянуть нож, и он протягивает руку, и он протягивает нож. И делает свое дело, порученное ему дело. Струя крови залепляет ему лицо и руки, но он в восторге – это кровь, первая кровь. Он не стирает кровь ни с лица, ни с рук, ни с ножа, это лучшее доказательство, которое он принесет им. Теперь можно идти, и он ползет к своим. Ползучее доказательство. Он с гордостью смотрит на свою правую руку, но вместо руки видит нож. Его руки походят на нож, руки – ножи, ноги – ножи, он сам – нож.

«Я нож», – думает он.

Он ножичек. Но всякое оружие в руках своего класса – оружие. Даже маленькое оружие.

Наступает пора гнать коров домой – в колхоз. Криками и бичами ребята собирают стадо. Им помогают собаки. Вот все стадо в сборе. Но одна корова лежит в стороне. Лежит и не встает. Чашкин подходит и узнает: это корова той женщины, той самой женщины, корова Катерины. Почему же она лежит? Он кричит на нее, но она лежит, не встает, он бьет ее бичом, но она не встает, он трогает ее рукой, но она лежит, не встает… Но постойте, постойте, это. Кажется, кровь? Все сбегаются и смотрят на корову, на ее ногу с перерезанным сухожилием, на озеро крови в траве, кто со страхом, кто с болью, точно это его кровь, но большинство с гневом:

– Это их дело. Дело маленьких кулаков.

– Конечно. Кто же другой, кроме них.

– Как же они осмелились? Как же мы прозевали?

– Это они отомстили нам за зеленого быка.

И кому отомстили, отомстили Катерине, у которой не было ничего, кроме этой коровы, а теперь нет ничего. Но как сказать Катерине, что она подумает и что скажет? Она скажет: не уследили – и, быть может, подумает на нас.

И один, угадав мысли всех, потому что это была и его мысль, отвечает всем, успокаивает всех:

– Нет, Катерина не подумает на нас. Она нам поверит. Она хорошая женщина. Беднячка.

Они загоняют стадо во двор и печальной толпой невеселых ребятишек идут к Катерине. Они идут очень медленно, часто останавливаются, и тогда некоторые предлагают: быть может, лучше сегодня не ходить. Нет! Нет! – отвечают остальные, и они идут.

Тут читатель догадывается, о чем думает автор, автор догадывается, о чем думают Чашкин и Коньков.

– А хорошо бы, хорошо бы, – мечтают Чашкин и Коньков, – хорошо бы залучить нам ее в колхоз. Первую замужнюю женщину. Они думают каждый в отдельности и оба вместе, и они сообщают один другому, о чем они думают. И вдруг оба машут рукой и сердито смотрят один на другого.

– Это не может быть, – говорят они.

– Это невозможно, – говорю я читателю, и читатель мне.

Это невозможно.

Вот они подходят к избе, похожей на избушку, вот они подходят к избушке, к старым воротам, похожим на калитку, нет, не к воротам, а к дыре, вот они заходят на воображаемый двор, потому что двора нет, а вместо двора открытая площадка, очень удобная для игры; но в избу никто не хочет идти первым. И тогда они протискиваются всей толпой, молчаливой и невеселой, толпой, непохожей на толпу. Они видят в избе стол, длинный стол, ничего, кроме стола, и на столе каравай хлеба. И Катерина, увидев их, поняла всё: что-то случилось с коровой. Чашкин рассказывает, что именно. Тогда вся толпа ребятишек говорит громким шепотом:

– Это кулацкие дети. Мы им покажем.

Но что с Катериной, она улыбается, все были уверены, что она будет плакать, улыбается и подходит к ним. Вот она кладет свою длинную коричневую руку на плечо одному, и всем кажется, что она положила свою руку, эту руку на плечо всем. Каждый чувствует ее на своем плече. Она их спрашивает:

– А вы примете меня к себе в колхоз?

Она говорит это своим голосом, их голосом, точно просит их принять ее к ним в игру.

– Примем.

Только Чашкин молчит. Он вспоминает, что он старше всех, некоторое время молчит и вдруг отвечает чужим, взрослым голосом, голосом товарища Молодцева:

– Мы-то приняли бы. Но будем принимать не мы. Но и они примут.

– Пусть только попробуют не принять, – говорит один мальчуган строгим голоском.

– Мы примем постановление от себя, от пионеров, чтобы принять.

– Да примут, какие могут быть разговоры. Примут.

– Вот и хорошо, – улыбается Катерина и смеется.

И, веселые, они возвращаются, и, довольные, они идут домой. Это ведь они сагитировали, ну конечно, они сагитировали первую замужнюю женщину.

Это они, ну конечно, они прорвали бабий фронт. Ну конечно, они.

– Она будет варить нам обед, всем обед, – мечтают они.

Всем обед.

Они идут веселой дорогой, мимо насмешливых кустов, веселых изб, под хохочущим небом. Но вот Коньков вспоминает:

– Мы обещали отомстить.

Отомстить! Отомстить! Но как отомстить? Но чем отомстить? Нужно придумать.

– Незаметно напасть и избить, – предлагает кто-то.

Но все отвергают эту мысль. Они не хотят подражать им, бороться их методом:

– Мы не кулаки!

И все начинают думать, нахмурив брови и козырьки, под размышляющим небом, мимо задумчивых заборов по несообразительной траве. Соревнование на выдумки под соревнующимся небом. Но никто ничего не может придумать. Чашкин и Коньков предлагают отложить до завтра. Их таинственный вид выдает их. Они что-то придумали. И завтра они скажут – что.

О, огород, слева направо, от горизонта до горизонта. Но я читаю огород справа налево, и получается: дорого. Я вижу тебя одним глазом, правым глазом, правого уклониста и вижу затраченный труд. Ничего больше. Но вот я смотрю на тебя обоими глазами – этим и этим. Теперь я вижу результаты. Труд позади, всё позади. И передо мною результаты. Огород надо читать не с правой стороны, чтобы увидеть дорого, а с левой, чтобы видеть огород. О, город овощей, зеленый огород зелени и солнца. О, огород мужчин, ты вспахан мужчинами, засеян мужчинами, полит мужчинами. Ты видишь над собой солнце, и вот ты уподобляешься ему своими подсолнечниками, круглыми, как солнце, желтыми, как солнце. И вот ты уже не огород, а зеленое небо без облаков, и вместо одного солнца у тебя сотни. Ты светишь всеми своими подсолнечниками и смеешься зеленым смехом, всей зеленью, всем своим смехом, похожим на салат. И вот ты показываешь свой зеленый язык кулаку. Ты опасный враг, и он боится тебя, потому что не знает, что сказать против этой капусты, против этой репы, против этой моркови и против этого картофеля. Они сами говорят за себя. И он уходит, кулак уходит на своих кулацких ногах, стараясь не замечать, стараясь не видеть тебя своими кулацкими глазами. Но он видит тебя, когда не глядит, он видит тебя, когда он далеко, он видит тебя днем открытыми глазами и ночью закрытыми. О, кулак, я вижу тебя. Ты вот. Вот ты спишь. И тебе снится огород колхоза. Ты видишь во сне, что ты просыпаешься в огороде. Вот ты слышишь, как растет горох и цветут помидоры. Но ты еще не знаешь, кто ты. Ты думаешь, что ты салат или огурцы. Ты любишь огурцы. Но вот показывается солнце. И ты видишь себя, ты не огурцы и не салат. Ты чучело. Ты не веришь своим глазам, ощупываешь себя, осматриваешь себя, и ты убеждаешься, что ты чучело.

– Я чучело, – говоришь ты.

Ты чучело.

Ты просыпаешься, но уже не во сне, а в действительности. Ты встаешь, ты одеваешься и идешь в колхоз посмотреть на огород. И вот ты видишь уже не во сне, ты видишь себя. Тебя то несут на руках, то волочат по земле колхозные ребятишки, то смеясь, то подпрыгивая. Вот они приносят тебя в огород, вот они тебя ставят на землю, и вот они подымают тебя на высокую жердь при помощи веревок и рук. И вот ты – чучело. Ты паришь над огородом, как аэроплан или как нетопырь с растопыренными руками. Твоя обязанность пугать птиц, не давать им клевать овощи. Вот ребята отходят от тебя в сторонку и любуются на изделие своих рук, смеются над тобой. «Но, может быть, это не я», – думаешь ты. Ты смотришь на себя и, не доверяя своим глазам и рукам, пробуешь на язык. Нет, это ты. Вот твои руки, вот твой живот, вот твои ноги. И тебе становится одиноко.

«Поставили чучело, – думаешь ты, – живого человека. Озорники. Хоть поставили бы меня в моем огороде. Но поставить меня здесь, в колхозе, заставить меня охранять чужой огород, ваш огород. Извините, это я не могу». И вот ты кричишь им и грозишь кулаком.

– Снимите, – кричишь ты, – озорники. Не то я подам в суд.

Но тебе возражают – нельзя.

И ты говоришь:

– Нет такого закона, чтобы живых людей употреблять вместо чучела.

И тебе возражают:

– Он не живой. Это не человек. Это, как бы сказать, только модель, чучело человека.

И ты возмущаешься:

– Это я не живой? Я покажу вам, какой я не живой! Я живой!

И тебе отвечают:

– Вы живой, мы в этом не сомневаемся. Но этот человек не живой. Это чучело, изображение, и не одного человека, например вас, а целого класса.

– Класса. Изображение, – рассуждаешь ты, – теперь понимаю. Так это не я.

И ты спрашиваешь:

– Так это верно, что это не я? Вы не врете?

– Нет, это не вы. – Ты уходишь, заложив руки за спину. Свои руки, думаешь ты, за свою спину. Но тебя догоняет крик:

– Это ты! Это ты! – И ты останавливаешься. Ты стоишь, как чучело. Два чучела: одно в огороде, другое на дороге, два кулака, два тебя. И ты размышляешь.

– Где же я и где он? Это я или это он?

И с тех пор ты живешь двойной жизнью, своей и огородной. Ты охраняешь чужой огород. Так тебе отомстили ребята.

Глава вторая

Катерина Оседлова – имя этой «бабы», той самой беременной женщины, жены батрака. И слово Катерины переходит в дело, по крайней мере, то слово, которое она дала пионерам.

Она берет своих кур, одну в одну руку, другую курицу в другую, все свое имущество, и говорит мужу, говорит батраку:

– Я иду в колхоз.

– А как же я? – спрашивает муж.

– И ты иди в колхоз.

– Но если я не могу? Ты знаешь, я работаю у Петухова. Что скажет Петухов?

– Хочешь, иди, – говорит Катерина, – а хочешь, не ходи. Я пойду.

– Как же ты пойдешь? Ты мне жена.

– Жена, – отвечает Катерина, – а пойду я вот так. – И показывает, как она пойдет, другими словами, идет. Она доходит до дверей, выходит во двор, но муж догоняет ее. Он кричит:

– Постой! Постой! Погоди. Зря идешь. Теперь в колхоз не берут. Поздно.

– Меня возьмут, – отвечает Катерина. И идет дальше.

– Постой! Постой! – догоняет ее муж. – Обожди. Вперед нужно написать заявление. Разве ты не знаешь, что без заявления не берут? Обожди.

– Нечего ждать, – отвечает ему Катерина. – Мне там напишут. Люди грамотные.

И она идет дальше.

– Постой! Постой! – догоняет ее муж. – Куда торопишься? Обожди до завтра. Завтра пойдешь. Завтра и день лучше. Сегодня понедельник. Плохая примета. Старики говорят. Они знают, не ходи.

– Мы с тобой не старики, – отвечает Катерина. – Пускай старики сидят. А я пойду.

И идет.

– Постой! Постой! – догоняет ее муж. – Обожди. Мне надо тебя спросить… Всего одно слово…

– Спрашивай, – говорит Катерина.

– Я тебя бил? – спрашивает муж.

– Нет, не бил.

– За волосы таскал?

– Нет, не таскал.

– Пьяным приходил?

– Нет, не приходил.

– Почему же ты от меня уходишь? – спрашивает муж.

– Я от тебя не ухожу, – отвечает Катерина.

– Как же ты не уходишь, когда ты уходишь в колхоз?

– И ты тоже иди.

– Я не могу, – говорит муж, – мне Петухов коня обещал, только чтоб в колхоз не ходил. «Будешь хозяином», – сказал он. Буду хозяином. Ни разу не был хозяином. А ты хозяйкой.

– Ну и живи хозяином у себя, – говорит Катерина. – У тебя будет один конь. А у нас триста. У тебя будет одна корова, а у нас пятьсот. Прощай. Я пойду.

И идет дальше.

– Постой! Постой! – догоняет ее муж. – Обожди. Ты говоришь триста, так они не твои, они общие. А то – мой.

– Мои или не мои, – отвечает Катерина, – а работать на них буду и я. И не на кулака, а на себя и на общество. Ну, я пойду, а то опоздаю. Увидимся. Я иду.

И она идет дальше.

– Постой! Постой! – догоняет ее муж. – Погоди. Ты и вправду идешь?

– Вправду, – отвечает Катерина.

– А как же ты идешь? – спрашивает он.

– Вот так, – говорит Катерина и показывает, как она идет, то есть идет.

– Да так и я могу, – говорит муж и тоже идет. – Постой! Постой! – догоняет он ее. – Погоди.

– Нечего мне ждать, – говорит Катерина. – Я уже пришла. Видишь, контора.

– Так, значит, и я пришел, – догоняет ее муж.

– И ты пришел, – отвечает Катерина. И открывает дверь конторы.

– Постой! Постой! – останавливает ее муж. – Разве и мне с тобой записаться?

– Запишись.

– А меня примут?

– Примут.

– Так черт с ним, с кулаком, – говорит муж, – с его работой и с его кобылой. Записывай и меня.

Они входят в контору колхоза, ожидая увидеть контору. Но вместо конторы в конторе они видят не контору, а просто комнату, веселую комнату товарища Молодцева и молодежи. Но эта комната была не только веселой, но и деловой, комнатой нового дела, конторой коллективизации, доказательством того, что дело – бумага и перья, исходящие и входящие – может быть не скучным и сухим, как пыль, но веселым, как эта улыбка вот этого председателя, добродушным, как круглые щеки румяной девушки, делающей подсчет с тем видом, с каким собирают ягоды. И вся обстановка этой конторы говорит новым языком, похожим на язык контор не больше, чем объяснение пионера на ответ бюрократа. Никакого бюрократизма, так же как никакой пыли. Ни пыли, ни бюрократизма. Потому что признаком всякого бюрократизма бывает пыль, казенный воздух, сухие стены, пыльные лица, сухие перья и ответы, похожие на приказания, вопросы, похожие на ответы, и слова, слова, похожие на закрытую дверь. Ни закрытых дверей, все двери открыты, как лица, ни столов, на которых можно только писать. Все столы похожи на столы, на них можно не только писать, но и читать, пить чай, играть в шахматы, разумеется, в свободное время, и иногда мечтать о необыкновенной пшенице, о свекле, больше всех свекл, о свиньях, непохожих на свиней, а иногда и о любви.

На этих стульях удобно сидеть, на этом полу удобно стоять, с этими людьми приятно разговаривать. И к довершению всего, посередине комнаты обыкновенная кровать, с серым одеялом и измятой подушкой, кровать, объясняющая всё, враг всякой официальности, кровать товарища Молодцева, подтверждающая, что эта контора не только контора, но и комната, просто комната. Войдя в контору, войдя в эту комнату, Катерина и ее муж почувствовали себя частью этой комнаты, они как бы растворились в ней, и сидящие за столами встретили их, как будто давно их ждали, как будто они пришли к себе домой. И они садятся пить чай, который в то время приносят, они пьют чай вместе с Молодцевым и молодежью, в то время как куры Катерины ходят под столом и клюют крошки.

– А я вас уже ждал, – обращается к ним товарищ Молодцев, – ко мне приходила целая делегация от ваших пионеров. Они рассказали мне о вашей корове и что вы придете. Я им на это ответил, посмотрим. Возможно, что вы и не придете. Всяко бывает. Они рассердились. «Не ожидали, – говорят они мне, – мы от вас такого бюрократизма. Что за недоверие». И когда уходили, хлопнули дверью. Вот как обиделись. Были уверены, что вы придете. Я посмеиваюсь, нарочно выражаю свои сомнения. Ну хорошо, хорошо! Сейчас я позову Чашкина и Конькова, они покажут вам наши достижения и недостатки и, кстати, порадуются вам. Заявление ваше будет рассматриваться сегодня вечером. Но вы можете уже считать себя принятыми в колхоз.

Так они сидят и разговаривают. Весело разговаривают и пьют чай. Молодцев ласкает кур Катерины, как собак. Кажется, что вся обстановка смеется вместе с ними и вместе с ними пьет чай.

На стене товарищ Калинин улыбается веселой улыбкой Михаила Ивановича. Перья точно не пишут, а поют. Бумага смеется чернилами.

Но вот вся обстановка – и люди, и вещи – меняется. Никто не смеется, и все принимают деловой, строгий вид, но отнюдь не бюрократический. В комнату входит кулак. Он входит тихо, согнутыми шагами, немного испуганными шагами с полунасмешливой улыбкой на полуиспуганном лице, держа подобострастную шапку в руке, готовый ко всему, умеющий погладить и ударить. Вот кулак свирепеет. Он меняет выражение лица, как меняют рубаху, с подобострастного на нахальное, и вот он уже не идет, он топает и кричит, он машет руками и кричит, он машет руками, точно хочет полетать, и вот всем кажется, что он летит. Он летит ногами по земле, как петух, весь взъерошенный и нахохленный, как петух, приготовившийся к драке.

– Я Петухов! – кричит он, хотя все знают, что он Петухов.

– Но вы не петух, – говорит ему Молодцев, – зачем же вы так кричите и машете крыльями? Не махайте руками.

– Буду, – кричит кулак, – махать руками. – Он машет руками. – Потому что нет такого распоряжения, чтобы вешать мое изображение в огороде.

– Нет такого распоряжения, – подтверждает товарищ Молодцев.

– Раз нет, – кричит кулак, – так сию минуту снимите!

– Но снимать тоже нет распоряжения, – говорит, улыбаясь, товарищ Молодцев, – нет распоряжения, чтобы снимать.

– Как нет распоряжения? А вешать есть распоряжение?

– Ни вешать, ни снимать.

– Тогда я сам сниму, – говорит кулак.

– Если сумеете, – говорит товарищ Молодцев, – но вы не сумеете.

И кулак уходит, размахивая руками.

В это время входят Коньков и Чашкин. Они посмеиваются: встретили кулака. И уводят Катерину и ее мужа осматривать достижения. И Молодцев, довольный, ходит по комнате.

– Вот мы и обзавелись женщиной, – говорит он, – дайте срок – придут и остальные. Им будет легче прийти, благо их мужья, отцы, братья и сыновья здесь. А этой пришлось вести мужа чуть ли не на аркане. Видели, как он перетрусил Петухова, не знал, куда спрятаться. Боится. Батрак и хозяин…

А Катерина осматривает достижения. Но они прячутся за спины недостатков. Недостатки, как кулаки, всегда выпирают вперед. Особенно когда работу осматривает женщина. Женщина всегда вперед видит недостатки. И Катерина осматривает те отрасли хозяйства, которые ближе к ней. Они были самыми слабыми отраслями. Курицы и петухи, опустив головы и хвосты, грязные курицы и петухи ходили по двору. Не было женщин следить за ними. И потому за ними следили мужчины. Сад походил на огород, и даже огород с большой «О», гордость мужчин, был огородом недостатков. Она сорвала редьку. И редька не походила на редьку, черт знает на что. Она пошла на кухню и попробовала суп. И что же, суп не походил на суп, хотя туда было положено все, что требовалось для супа: масло, овощи, крупа. Это было масло, овощи, крупа, а не суп, механическая смесь, ничего общего не имеющая с супом. Она попробовала второе и пришла к выводу, что второе не лучше ли вылить свиньям. В нем было все, что нужно для второго: мясо, картофель, масло. Но мясо было недожарено, картофель пережарен, а масло сгорело. И во всем виноваты одни руки, эти мужские руки, эти неопытные руки, руки, которые не в состоянии сварить обед.

Она идет к коровам и видит, что коровы не вымыты, телята лежат не так, как им нужно лежать, овцы стоят так, как им не нужно стоять. И во всем виноваты одни руки, эти мужские руки, руки, умеющие только косить, пахать да обращаться с лошадьми. Она идет в маслобойню и замечает одни недостатки. Молоко наливают не так. Пропадает много молока. Сепаратор не вычищен. Маслобойки грязны, и масло получается не масло, а смесь масла и грязи. И во всем виноваты одни руки, эти мужские руки, руки, не умеющие взбить масла, руки, не умеющие аккуратно налить молока. Она идет сюда и видит одни недостатки, она идет туда и видит одни недостатки. И во всем виноваты одни руки, эти мужские руки.

– Эти руки нужно бы отрубить, – но потом она смягчает свой приговор. – Мужчины не виноваты. Им приходится исполнять женскую работу, потому что в колхозе нет женщин. Виноваты женщины.

И опять недостатки. Тут грязь. Тут сор. Даже собаки не похожи на собак, а кошки на кошек. И везде мыши, крысы, мыши. Амбары походят на свинарники, кладовые походят на свинарники.

– Вам бы разводить свиней. – Она идет в свинарник, и что же, свинарник не похож на свинарник, свиньи не походят на свиней. Эти свиньи – не свиньи, а свинарник – не свинарник, а помойная яма. И во всем виноваты одни руки, эти мужские руки, эти неумные руки.

– Нет, им нельзя даже разводить свиней, – говорит она.

– Но они не виноваты, – снова амнистирует она их, – виноваты женщины, бабы, их жены, которые отказались войти в колхоз.

Она идет в парники. Но эти парники – не парники огурцов, а парники недостатков. Недостатки растут, как огурцы.

Теперь Чашкин и Коньков смотрят на всё ее глазами, они видят недостатки там, где раньше не замечали их. Им немного обидно, но главное, они боятся, боятся одного, они шепотом упрекают друг друга и исподтишка пихают один другого кулаком в бок.

– Зачем ты повел ее сюда? Надо было сначала показать наши достижения, наши поля или наших лошадей, наши машины.

– Ну конечно. Это ведь не я, а ты повел ее сюда. Дурак этакий! Теперь она уйдет, она порвет заявление, непременно уйдет, и всё из-за тебя.

– Нет, из-за тебя! Она уйдет!

– Нет, из-за тебя!

Они уже готовы подраться. И они дерутся и кричат, позабыв, что их может услышать Катерина.

– Она уйдет из-за тебя. – Удар по голове.

– Нет, из-за тебя! – Удар по шее и в грудь.

– Да никуда я не уйду, дурни этакие, – разнимает их Катерина.

Они смотрят на нее и видят: она смеется. Ну конечно, они ее плохо знают. Недостатки только способны усилить ее энергию, усилить ее желание работать.

– Какие мы остолопы. Ну конечно, она останется.

И они снова идут на огород, но уже не затем, чтобы открывать недостатки, а так, повеселиться, посмеяться над изображением кулака. Катерина видит своего мужа – он стоит перед чучелом и хохочет.

Они стоят и смеются, а над ними огромное чучело кулака – Петухов, увеличенный в три раза, и руки, приделанные позади к спине, руки в виде крыльев ветряной мельницы машут, как руки Петухова.

– Вот и хорошо, – говорит Катерина. – Есть недостатки. А я опасалась, что у вас гладко, как на бумаге. И мне нечего будет делать. Недостатки – это не так плохо, если их можно исправить.

– Конечно, – отвечает муж, – но еще лучше, если их нет.

– Вот и хорошо, – подтверждают Чашкин и Коньков.

Вот и хорошо.

Глава третья

Каждый колхоз имеет свою историю. Как организовался вот этот колхоз, должен знать каждый читатель. Но автор сидит (я сижу) сложа руки, потому что автор (потому что я) – мы не знаем истории этого колхоза. Нас в то время здесь не было. А передавать с чужих слов – лучше совсем не передавать. И я сижу сложа руки.

Но читатель не способен прощать автора. Автор должен знать всё, иначе он не автор. И читатель требует, в противном случае он возвратит книгу в библиотеку непрочитанной и выругает автора (выругает меня).

– Но постойте, постойте, товарищ, я, кажется, нашел выход. И вот он. Мы – я и вы, читатель и писатель, – мы попросим товарища Молодцева описать возникновение колхоза. – И чтобы не откладывать в долгий ящик, мы подходим к нему и просим. Но товарищ Молодцев отказывается. У него и без того много дела, кроме того, это ему не по плечу, он не писатель. Так отказывается он. Но от нас не так-то легко отделаться. Мы настаиваем, упрашиваем и в конце концов просто пристаем.

– Без этой главы пропадет весь роман, – говорим мы, – и колхоз не будет описан. – И товарищ Молодцев сдается, он соглашается.

– Мне нужно писать письмо приятелям, – говорит он, – используйте это письмо.

И вот я передаю ему свое перо. Он берет мое перо. И пишет.

Как всегда, он делает два дела одновременно.

Он пишет письмо. Но это письмо, кроме того, и глава моего романа. «Забыли ли вы, как мы брали Омск и Колчак удирал с быстротою колес своего поезда? – пишет он. – Теперь, как вам известно, я в деревне», – и зачеркивает написанное. «В этой деревне, – пишет он снова, – не было ничего. То есть в этой деревне были кулаки, середняки, бедняки, но не было колхоза».

Я слежу за его пером, как за своим пером. Я стою за его спиной. Я жду. Вот он повернется ко мне, ища моей поддержки. И я скажу: «Здорово! Здорово! Так начать мог только я». Но он не обращает внимания на меня, точно меня не было, как не было еще этого колхоза. И он пишет дальше:

«Кулаки, середняки, бедняки и кулачки, середнячки, беднячки. В этой деревне всегда славились женщины, бабы энергичные, как женщины Гоголя, девушки не девушки, а костры, старухи не старухи, пожары! И в городе учли это обстоятельство, послали докладчика сделать женщинам доклад. Сагитировать женщин – значит уже организовать колхоз, потому что женщины сагитируют мужчин быстрее самого лучшего оратора. Послали оратора. И вот он приехал, держа портфель таким образом, что женщины увидели только портфель. Он начал, по всей вероятности, с международного положения, он начал в большой черной комнате, наполовину кухне, наполовину зале, представлявшей собой наполовину конференц-зал, наполовину ни то ни се.

Комната, наполовину кухня, наполовину спальня, была переполнена. Все женщины всех возрастов, не исключая девочек-пионерок всей деревни, собрались здесь. Старухи, сморщенные, как их лица, старухи и старушки в черном слушали всем своим сморщенным телом, сморщенными платками и платьями. И посреди старух сидели разноцветные женщины, энергичные бабы, решительные и готовые на всё. Оратор говорил, сопровождая свою речь цифрами и движением руки. Но цифры были излишни, так же как и движения его руки. Женщинам нужна была чистая речь, не загрязненная арифметикой, речь чистая и стремительная, как лозунг. Потому что женщины были в повышенном настроении. Они верили, не хотели никаких доказательств. Докладчик говорил наполовину о международном положении, наполовину так, вообще, и женщины слушали внимательно и шушукались между собой, потому что деревенские женщины, эти энергичные существа, не умеют слушать пассивно. Они слушают активно не только ушами, но глазами, руками, всем своим существом и, конечно, языком. Они шушукались между собой, то есть делились впечатлениями: „А Пилсудский-то, Пилсудский, он хуже нашего Петухова“. И слушали, слушали. Но вот оратор подошел к основной теме. Он говорил о колхозе таким голосом и сопровождал свои слова такими жестами, как говорят только о мировой революции. И он попал в точку. Кто знает деревенских женщин, тот ошибается, потому что он не знает их. Никто не знает деревенских баб. Потому что все уверены, что для бабы важно хозяйство, вот это молоко этой коровы, свиньи, телята, горшки и выгода, остальное для нее несущественно. Для этих женщин, для этих девушек и даже для этих старух задача пролетарского государства была в эти минуты важнее всего, потому что они хотели быть героями, и они были героями, вот эти бабы, вот эти девки и вот эти старухи. В эту минуту для них было выгодно только то, что выгодно революции. Они хотели быть настоящими революционерками, они могли быть ими, они уже почти ими были, стоило только оратору… Но об этом после…

Они слушали оратора, перешептываясь между собой, это было доказательством того, что они слушали с интересом, они слушали с энтузиазмом. Но оратор думал противное, потому что он плохо знал деревенских женщин. „Им не нравятся мои трескучие фразы, – подумал он, – нужно говорить конкретнее“. И он стал говорить конкретнее. Он уже не говорил о задачах революции, о строительстве социализма в одной стране, о том, что вот от этих женщин зависит это строительство, и он стал говорить о выгоде. О выгоде коллективного хозяйства перед индивидуальным (единоличным), о количестве молока, которое будут давать улучшенные породы скота, о количестве и качестве масла, о том, что колхозы выгоднее всего женщинам, потому что там будут ясли, женщины будут избавлены от детей (избавлены!). Только там женщины уподобятся мужчинам, короче говоря, только в колхозе будет устранено в полном смысле биологическое (?) и общественное неравенство. И опять о выгоде, о масле, о свиньях, об общей кухне.

– Даже суп, – заявил оратор, – который вы будете варить в колхозе, будет вкуснее вашего индивидуального супа. – Он заявил это, очевидно желая вызвать реакцию смеха. Но никто не засмеялся, никто не улыбнулся, никто не пошевелился. Теперь все слушали молча. „Как зачарованные“, – подумал оратор. Но он ошибался. Просто-напросто конец доклада понравился им гораздо меньше, чем начало, и бабы слушали его без особого энтузиазма и не перешептываясь.

– Да здравствует коллективное хозяйство, колхоз! – закончил оратор, довольный собой и своим докладом.

И гром аплодисментов, который последовал за его последними словами, подтвердил его мысль, что дело начато хорошо. Бабы вступят в колхоз.

Ему хлопали сморщенные старушечьи ладони рядом с потрескавшимися от работы ладонями пожилых женщин, рядом с румяными руками девушек и молодух.

И оратор, я не помню его фамилию и потому называю просто оратор, товарищ оратор спросил у собравшихся, будут ли к нему вопросы. Сначала вопросов не было.

„Это плохо“, – подумал оратор и сказал:

– Это плохо!

„Какой доклад без вопросов, – подумал он, – такой доклад не доклад“.

– Такой доклад не доклад, – сказал он.

И вот несколько женщин, несколько молодух несколькими голосами спросили его хором:

– Есть ли у вас жена? – спросили они его.

Есть ли у него жена?

И оратор остался довольным заданным вопросом.

„Такие вопросы, – подумал он, – создают семейный характер в аудитории и потому содействуют сближению, связывают оратора с массой“.

И он ответил:

– Есть.

Тогда бабы пошушукались между собой и спросили:

– А она вступит к нам в колхоз?

Оратор не обратил внимания, что этим вопросом бабы как бы давали свое согласие на организацию колхоза, он увидел только то, что бабы заинтересовались его персоной и спрашивают о жене, чтобы узнать о нем. Неудобно же спрашивать прямо о нем.

И он ответил гордо, выпятив портфель и живот:

– Моя жена не нуждается, – гордо ответил он, – я зарабатываю столько, чтобы ее прокормить.

Дурак!

Одной фразой было уничтожено всё. Двумя-тремя словами был зачеркнут целый колхоз.

Все женщины, старухи, молодайки, девки, вскочили с места, как одна старуха, как одна молодайка, как одна девка. Все как одна. Над ними издевались. Насмеялись над лучшими их желаниями.

– Так значит, колхоз – это богадельня, – сказали они всем собранием, голосами всех, – значит, наши мужья и наши отцы не в состоянии прокормить нас.

– Вон, – сказали они затем и показали оратору на дверь. И оратор не заставил себя долго просить, схватив портфель, он был таков.

– Хорошо, что убрался, – сказали женщины, сказали старухи, сказали молодайки, сказали девки, – не то мы бы показали ему богадельню. Это нас-то в богадельню. Мы бы ему показали.

И вот результаты. Ни одна женщина не хотела и слушать о колхозе.

– Мы сами в состоянии прокормить себя, – говорили они, – если даже наши мужья будут не в состоянии прокормить нас.

Я делал всё, что мог. Но записались одни мужчины. Я записал в колхоз свою сестру. Она приехала из города, она вышла на работу. И она шла – одна – среди сотен мужчин. Кроме нее, не было ни одной женщины. Немного позже вступили четыре девушки, четыре комсомолки, но никто не последовал их примеру. Даже жены батраков, даже жены партийцев ни за что не хотели идти к нам. Ни уговоры, ни обещания, ни прямая экономическая выгода, ничто не в состоянии было сагитировать их, чтобы они вступали в колхоз. Тем мужьям, партийцам и батракам, которые уговаривали своих жен, жены отвечали, что разойдутся с ними, но ни за что не вступят в колхоз. И многие расходились. Это было невиданное проявление небывалого самолюбия, оскорбленного самолюбия десятков и сотен, организованного самолюбия угнетенных и попрекаемых веками, это был поток самолюбия и энтузиазм сопротивления. Это было последствием одной неосторожной фразы, одной глупой фразы, сказанной неосторожным представителем города – им, женщинам деревни. Это было доказательством того, что слово, одно слово или несколько слов, фраза, сказанная неизвестным оратором, фраза обыкновенного человека, одна фраза сделала больше, чем усилия десятков кулаков, чем старания сотен колхозников, чем наши трудности и наши победы.

Одна фраза! Одного человека!

И наш колхоз в продолжение двух месяцев представлял собой два фронта. На одном фронте полная победа, на другом фронте полное поражение. На фронте полей, запаханных и засеянных, была победа. На фронте животноводства – полное поражение. Мужчины доказали, что они еще не умеют управлять коровами и курицами, доить коров и создать курицам такую обстановку, а может быть, и такое настроение, чтобы они несли яйца.

Ни яиц, ни масла. Впрочем, и яйца, и масло, но в таком мизерном количестве, что справедливее будет сказать: ни яиц, ни масла. С мужчинами в колхоз вступало мужское хозяйство – орудия труда, лошади, женское же хозяйство – коровы, свиньи, курицы – по большей части оставалось с женщинами. Нам пришлось покупать коров и куриц, затратить те деньги, которые были предназначены на покупку машин. И воевать с женщинами. Это была подлинная война мужчин и женщин, война, выгоду от которой получали только кулаки, как капиталисты от войны империалистической. И некоторые мужья – можете себе представить, до чего доходило дело, – ночью, как воры, тайком пробирались в свои дворы и воровали у своих жен своих коров и своих куриц. Впоследствии, когда мы, совет колхоза, узнали про это, мы повели с этим решительную борьбу. Но прежде, как это водится, узнали кулаки. Они в глаза и за глаза называли нас ворами и показывали на нас пальцами.

Так и продолжалось два месяца, пока… пока одна молодая женщина, жена одного батрака, не вступила к нам в колхоз. Фамилия этого товарища – Оседлова. Но подождите, нужно по порядку. Наши пионеры приписывают причину ее вступления себе: они говорят, что это им удалось ее сагитировать. Муж этого товарища, муж, чуть ли не насильно приведенный ею в колхоз (он находился в полной зависимости и кабале у кулаков), этот муж говорит, что она вступила, чтобы отомстить кулакам (дети кулаков убили ее единственную корову). Но сама она говорит, что вступила потому, что хотела вступить. Это единственная классово-сознательная женщина нашей деревни. „Она вступила потому, что хотела вступить“. Вступила наперекор всем.

„Я вступила для того, чтобы бороться с кулаками“ – так она просила написать в заявлении, она, эта неграмотная женщина.

И вот наши курицы стали нести яйца, наши коровы стали давать больше молока, наше масло можно было везти в город. Эта женщина, казалось, заменила в нашем хозяйстве всех отсутствующих женщин.

И вот мы увидели, как поворачивается наше хозяйство, наши коровы и овцы, наши свиньи и гуси, наши огороды и сады, так поворачивается трактор, управляемый уверенной рукой тракториста. Она изменила наше хозяйство. В каких-нибудь три недели!

Она выучилась грамоте, вступила в партию, организовала кружки. Но главное, главное, она не забывала, зачем она пришла к нам. „Чтобы помочь ликвидировать кулака как класс“. И прежде всего помочь нам вовлечь женщин. „Женщины не идут за нами, – рассуждала она, – следовательно, они идут за кулаком“.

– Разъяснить это женам бедняков и батраков, – говорила она, – это сделать больше чем наполовину дела. Тогда уже нетрудно будет вовлечь их в колхоз. А за ними уже придут и жены середняков. Нужно только взяться за дело.

И она взялась за дело. Она приступила к делу так, как нам давно следовало приступить, но что мы не догадались сделать. Она собрала жен батраков, бедняков и красноармейцев. Она сделала им доклад не о колхозе прямо, а о колхозе косвенно, она говорила о кулаках, какими средствами кулаки борются с колхозниками (убийства бедняков, поджоги, ложные слухи). Она показала им кулацкое оружие и перечислила факты, случившиеся в окрестных деревнях и в нашей деревне. Она довела их до того, что жены бедняков, батраков и красноармейцев подняли свои худые руки, готовые пойти в классовый бой. Теперь уже можно было говорить о главном. Но она не говорила. Она только вскользь заметила, что вся борьба, все сопротивление кулаков направлено на колхоз. Затем опять ни слова о колхозе. Только о кулаках: кулаки, кулаки, кулаки. И наконец заключение, смелое, как удар:

– Вы помогаете кулаку, бойкотируя колхоз.

И вот результаты: все присутствующие женщины, как одна, записались в колхоз. Неумевшие писать ставили крестики. Так был нанесен сокрушительный удар кулакам.

О себе не пишу: некогда.

Молодцев».

Глава четвертая

Он передает мне свое перо, вы слышите, он передает перо. Но то перо теперь не только мое и не только его, то перо наше. И я пишу нашим пером, общим пером, и замечаю, как меняется мой стиль. Я пишу уже не так, как в предыдущих главах, и мне становится ясно: я пишу под Молодцева.

Он под меня, я под него, взаимное влияние, взаимная радость. И я радуюсь, что я пишу нашим пером, и уже не мой, а наш роман, нашим стилем.

Одно перо, одна бумага, одни мысли, один роман.

И наша дружба растет не только на бумаге, но и в действительности: он, думаю я, поможет мне написать этот роман. И я пишу так же, как писал бы он. Я пишу, как он косит. Так же размашисто, так же уверенно и так же весело.

Я пишу!

И колхоз, наш колхоз, под моим пером, под нашим пером, приобретает понемногу живые формы. И вот он уже не действительность, описанная на бумаге, а сама действительность. И я уже вижу этот колхоз, как этот стол, как это перо, как эти слова. Но я не только читаю его, а вижу своими глазами, слышу своими ушами, ощупываю своими руками. Вот я ощущаю теплую кожу, живую шерсть вот этих быков. Я вижу, как они дышат. И пар окутывает меня, то пар навоза и животных.

Я нагнулся посмотреть у коровы вымя, и корова провела по моему лицу хвостом, как кистью. И я иду с запахом на лице, с лицом, запачканным калом, мимо этих коров навстречу этим бабам. Они идут с подойниками и руками, доить, и смеются надо мной смехом, похожим на молоко, они смеются молоком и щеками.

Я вижу Катерину Оседлову – энергичную женщину, главного мастера коровьего и птичьего цеха, управляющую всем ходящим на четырех ногах (за исключением лошадей!), всем летающим и всем плавающим.

– Одним словом, командарм армии, всего морского и всего воздушного флота, – приветствую я ее.

Она смеется, но кажется, что смеются у нее одни руки, веселые руки, умеющие смеяться и работать.

– Вот теперь ваш колхоз, – говорю я ей, – как колхоз. Уже не мужской монастырь. И мужчины, и женщины, и поля, и птицы – колхоз всем колхозам.

– Теперь комплименты не в моде, – смеется она и продолжает деловым тоном: – А колхоз наш еще не колхоз, а недалеко ушел от хозяйства единоличника. Еще много нам нужно сделать, чтобы превратить его в настоящий колхоз.

И вдруг она хохочет, смеется уже не руками, а лицом, хохочет всем телом.

– Что это на вас, – едва говорит она, – бегите, вымойтесь. Бегите, бегите. – И на момент, короткий, как хвост коровы, я вспоминаю о своем лице.

– Пустяки, – сказал я и вытер лицо ее фартуком, пахнущим молоком.

– Вы лучше скажите, чем ваш колхоз еще не колхоз. А по-моему, он колхоз на все сто процентов.

– И все-таки вы плохо вытерли, – сказала она, – не вытерли, а только размазали. Идите умойтесь.

– Потом, потом, – нетерпеливо крикнул я, – скажите сначала, какие недостатки, покажите, в чем он еще не колхоз.

– Сначала умойтесь, – сказала она мне, как ребенку, – потом покажу.

– Нет, – не соглашался я, как ребенок, – сначала покажите, потом умоюсь.

– В таком случае, – сказала она, – я вас сама вымою, – и, взяв меня за руку, как маленького мальчика, повела в умывальную.

– Теперь покажете? – спросил я.

– Нечего показывать, – сказала она. – Нечего и некогда. Пойдете в поле, увидите сами. А если не увидите, наденьте очки. А потом возвращайтесь сюда и здесь посмотрите хорошенько, и здесь увидите.

– Ничего не вижу, – сказал я.

– Идите, идите. Увидите.

И я пошел. Я иду. По дороге встречаю кулака Луку. И некоторое время мы идем с ним вместе.

– А вы знаете, что такое Япония? – спрашивает кулак.

– Нет, не был, – говорю я, – не знаю.

– А я знаю, – говорит кулак.

– Что такое Япония? – спрашиваю я.

– Япония – это страна, – говорит кулак.

Молчание.

– А я, брат, на японской войне был, – говорит мне кулак, – японцев видел. Они все одинаковые. Рост одинаковый, лицо одинаковое, костюм одинаковый.

– Неужели одинаковый? – спрашиваю я.

– Одинаковый, – говорит кулак.

Молчание.

– Вот бы из них колхоз-то организовать, – говорит кулак, – хорошее бы дело. А то что это за колхозники. Один высокий, другой низенький, один черный, другой рыжий, один красивый, другой некрасивый. У одного две коровы да три коня, у другого ни коровы, ни коня, ни кола, ни курицы. У одного руки, этими руками только и пахать, у других – ни рук, ни ног, ни головы, одна спина, чтобы лежать… Эх, колхозы, колхозы – японское дело!

Мы расходимся. И я прихожу на поля. Поля как поля. Колхозники пашут. Всё в порядке. Подхожу еще ближе, это пашет молодежь. Вот Фека, вот Мотька Муравьев, вот Жеребцов, вот остальные. Они работают без особого энтузиазма, но и без лени. Работают как работают. Все вместе. «А чего-то не хватает, – думаю я, – чего, чего?» И никак не могу догадаться – чего?

И я снова осматриваю поле. Кажется, всё в порядке. Работают коллективно. Впереди лошадь и двухкорпусной плуг Муравьева, за ним парные и однолемешные – плуг за плугом – не меньше сорока плугов.

С другой стороны поля другая группа молодежи, плуг за плугом, не меньше сорока плугов. Группы переговариваются между собой, изредка переругиваются. «Другое дело, если бы посмеивались друг над другом, – думаю я, – тогда работа бы шла быстрее». Но они работают спокойно, как едят, и медленно, как пьют чай. Обе группы не следят одна за другой, не обращают внимания на то, кто из них впереди, кто отстает, работают, как курят или как плюют. Медленно, медленно, как часы этой работы. Впрочем, ни у кого нет часов. Они работают, как этот день, медленный и жаркий, не столько работают, сколько существуют.

Их медлительность передается моему перу. И я пишу, как они работают.

Но где же старики, да и не только старики? Где остальные колхозники? Здесь только одна молодежь. «Неужели остальные, – думаю я со страхом, – ушли? Не может быть. Женщины пришли, мужчины ушли. Так не бывает».

И я спрашиваю у молодежи:

– Где остальные? Где старики?

– Каждый у себя, – насмешливо отвечает мне какой-то паренек.

Над кем он посмеивается: над стариками или надо мной? Наверное, над стариками. Но что это значит «каждый у себя»? Что это значит?

Я выбираю левую сторону, иду налево, по черному вспаханному полю. Ничего, кроме вспаханного поля! Я смотрю на небо, и оно кажется мне вспаханным. Под вспаханным небом по вспаханной земле я иду под солнцем. Солнце заменяет мне шляпу. Но вот ноги мои на траве, запаханная земля кончилась и начинается невспаханная.

Я вижу маленький участок, и маленький старичок на маленькой лошадке пашет маленькое поле.

«Единоличник», – думаю я.

Я прохожу несколько шагов, и снова маленький участок, и такой же маленький старичок на маленькой лошадке пашет маленькое поле.

«Снова единоличник», – думаю я.

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький участок, и такой же маленький старичок пашет на маленькой лошадке маленькое поле.

«Еще единоличник», – думаю я.

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький участок, и такой же маленький старичок на такой же маленькой лошадке пашет маленькое поле.

«Что за черт, – думаю я. – Такое же поле, такая же лошадь, такой же старичок. Может быть, я хожу вокруг одного и того же поля и вижу одного и того же старичка. „Леший водит“».

Я осматриваю старичка: нет, не тот, у предыдущего была борода седая, а у этого только с проседью. У того была рубашка синего цвета, а у этого только с просинью.

И я высказываю свою мысль.

– А я думал, что земля-то колхозная?

– А чья же больше, – отвечает мне старичок, – конечно колхозная.

«Как же так, – думаю я, – не стал же колхоз сдавать свою землю в аренду единоличникам. Это же невозможно. Но почему? Почему?..»

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький участок, и такой же маленький старичок пашет на маленькой лошадке маленькое поле.

«Тот самый, – размышляю я и всматриваюсь, – нет, не тот. У предыдущего лошадь была вороная, а у этого каряя. Не тот».

И я спрашиваю его о том, о чем уже спрашивал предыдущего:

– А я думал, что земля-то колхозная?

– А чья же больше, – отвечает мне старик прежним голосом, – конечно колхозная.

«Что за черт, – думаю я, – ну конечно тот. Тот же голос, тот же ответ, только лошадь другая. Не переменил же он лошадь, пока я ходил».

И я спрашиваю его:

– Скажите, вы сегодня всё на одной лошади пашете или меняли ее?

– Всё на одной. Зачем же менять?

Но потом он подумал и вдруг рассердился, вообразив, что я его заподозрил в чем-то нехорошем.

– Зачем менять? Я чужого добра не хочу. Со своим проживу. Зачем мне менять.

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький участок, и такой же маленький старичок на маленькой лошадке пашет маленькое поле.

Я спрашиваю его, как и предыдущего:

– А я думал, что земля-то колхозная?

– А чья же больше, – сердито отвечает мне старичок прежним голосом, – конечно колхозная.

«Что за черт, – думаю я, – ну конечно тот».

Тот же голос, тот же ответ, только лошадь другая. Не переменил же он лошадь, пока я ходил.

– Скажите, вы сегодня всё на одной лошади пашете или меняли ее?

– Всё на одной. Зачем же менять?

Но потом он подумал и вдруг рассердился, вообразив, что я его заподозрил в чем-то нехорошем.

– Зачем менять? Я чужого добра не хочу. Со своим проживу. Зачем мне менять?

«Тот. Тот же. Он самый, – подумал я, – и лошадь не та…»

Иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький участок. И такой же маленький старичок пашет маленькое поле.

Только хотел я его спросить:

– А я думал, что земля-то…

– А чья же больше, – уже отвечает он тем же голосом, – конечно колхозная.

«Что за черт», – хотел только подумать я… И хотел уже спросить, только заикнулся:

– Скажите, вы сегодня всё на одной…

А он уже отвечает:

– Всё на одной. Зачем же менять?

Потом подумал или сделал вид, что подумал, и вдруг рассердился, вообразив или сделав вид, что вообразил, что я его заподозрил в чем-то нехорошем.

– Зачем же менять? Я чужого добра не хочу. Со своим проживу. Зачем мне менять?

Тот же. Тот. Теперь я не сомневался, что тот. Но каким же образом я ходил несколько часов вокруг одного и того же мужика и не замечал этого?

Я оглянулся – и что же, позади я увидел множество маленьких одинаковых участков и на них множество пахавших мужиков. Они показывали на меня пальцами и посмеивались.

«Как же я не догадался оглянуться», – подумал я. И мне стало ясно: каждый последующий мужик слышал вопрос, который я задавал каждому предыдущему мужику, и ответ заготовлял заранее.

«Ай да единоличники, – подумал я, – хитрые мужички». И вдруг спохватился, что самого главного-то не узнал. Каким образом единоличники завладели колхозной землей.

Я подошел к одному из старичков и повторил свой вопрос.

– А я думал, что земля-то колхозная. – К моему удивлению, он посмотрел на меня без всякого удивления и ответил мне без всякой насмешки:

– А чья же больше, – ответил он, – конечно колхозная.

«Что за черт, – хотел было подумать я, – ну конечно тот», – но вовремя вспомнил, что мне уже известно, что не тот, и не подумал.

Я спросил:

– Что же, вам ее колхоз в аренду сдал, что ли?

Теперь старичок посмотрел на меня с явным удивлением и ответил с явной насмешкой:

– Колхоз не помещик и не кулак, – ответил мне старичок, – чтобы сдавать нашу землю нам же.

– Так это земля не колхозная?

– Колхозная!

– А вы единоличники? – спросил я.

– Откуда вы взяли, что мы единоличники, – сердито ответил старичок, – мы колхозники!

Теперь я понял всё. Так вот о чем мне говорила Катерина Оседлова, я припомнил также слова, сказанные мне в поле одним комсомольцем: «Каждый у себя». Теперь я понимал их смысл. Каждый у себя.

Старичок попросил у меня закурить и протянул руку за папиросой. Мне показалось, что все старички протягивали руки за папироской, каждый по руке. И я стал обходить их маленькие поля, угощать стариков папиросами. Я ходил целый день, пока не вышли все папиросы. И остановился – отдать последнюю папиросу. Впереди было еще много старичков, но у меня уже не было больше папирос, и я остановился. Старичок, заметив, что я отдал ему последнюю папиросу, благодарно улыбнулся, остановил лошадь и прокашлялся, показывая этим, что он готов со мной говорить. «С чего бы начать?» – подумал я. И решил действовать прямо и решительно, как действовали бы на моем месте товарищ Молодцев или товарищ Оседлова.

– Скажите, товарищ, – обратился я к нему, и голос, которым я спрашивал, показался мне голосом Молодцева, – скажите, товарищ, – начал я голосом Молодцева, – скажите, пожалуйста, – и почувствовал, как голос Молодцева снова стал моим голосом, – как же так, земля-то колхозная…

– Уже было сказано, – сердито ответил старичок, – что колхозная.

– А вы колхозник?

– Уже было сказано, – сердито ответил старичок, – что колхозник.

– Так ответьте, – вдруг осмелел я, – почему же вы работаете как единоличник, обособленно?

– Понимаю, – уже весело ответил старичок, очевидно обрадовавшись новому вопросу (ему, как и читателю, надоело переливать из пустого в порожнее), – теперь я вас понимаю, – ответил он, – не впервой приходится отвечать. Потому работаем отдельно, что так привыкли. С детства работаем отдельно.

– Так у вас, – перебил я его, – получается не колхоз, а черт знает что.

– Зачем ругаетесь? – с укоризной сказал старичок. – Теперь не такое время… А колхоз у нас колхоз. Потому что работа идет в общую пользу. Собирать вместе будем, жать, молотить. А пахать отдельно, так сподручнее, потому что привыкли.

– Коли так, – сказал я, – колхоз у вас только на бумаге.

– И на бумаге, – подтвердил старичок, – как можно без бумаги. Ну, добрый путь вам. Надо работать. Мы – не лодыри. Мы – не молодежь. Это молодежь пашет вместе. Баловство, а не работа. Косить, жать – еще туда-сюда. А пахать только одному сподручно или с семьей. Мы – не молодежь.

Я поклонился старичку и пошел домой. Я считал глазами старичков, но глаза мои меня обманывали, старичков было не так много, десять, пятнадцать. Но папиросы! Папиросы! Папирос была целая пачка. Кому же больше верить – глазам или папиросам. Впрочем, папиросы я мог где-нибудь рассыпать. И я верил своим глазам. Старичков было не так много. Теперь я уже смотрел на их поля другими, более наблюдательными глазами. Глазами, замечающими то, чего они раньше не замечали. Я, например, увидел, что поля старичков были огорожены еле заметной изгородью. Это была конспиративная изгородь – постороннему глазу ее трудно заметить: какие-то набросанные жерди, сломанные кусты, веревки, – но все же это была изгородь.

Изгородь и межа – символ всякого единоличника!

Здесь все поля были огорожены невидимыми изгородями. Воображаемая межа отделяла пашню от пашни.

Но изгородь остается изгородью, даже когда ее нет, но когда она существует в чьем-то воображении. И межа остается межой.

Я подошел к одному старичку и спросил его, желая проверить свою догадку.

– Что же вы, – спросил я, – каждый на своем поле работаете, на котором работали до вступления в колхоз?

– На своем, – ответил старичок, – на котором век свой проработал. На своем как-то привычнее, веселее.

«О чем же думает Молодцев, – размышлял я по дороге, – неужели он ничего не замечает?»

Во дворе встретил меня Молодцев.

– Что, видел уже, – спросил он меня, – наших липовых колхозников, наших старичков?

– Видел, – сказал я, – как только вы это допускаете.

– До поры до времени, – ответил Молодцев. – До поры до времени. Их у нас немного. Все старички. В один день не переделаешь. Нужно время. Вот молодежь, да и взрослые работают не так. Видел?

В это время к нам подходит Катерина Оседлова. С подойником в правой руке к нам подходит Оседлова.

– Ну что, видели? – спрашивает она.

– Видел.

Молодцев, махнув рукой, уходит.

– А теперь посмотрите у нас во дворе, – говорит Катерина, – еще интереснее.

Много раз я ходил по двору, осматривал скотные дворы, породы, сады, побывал в кухне, но ничего особенного не заметил.

Дворы были как дворы. Сады были как сады. И кухня была как кухня. Но вступил я во двор, только вошел в кухню, только открыл дверь – все изменилось, вернее, ничто не изменилось, а просто я научился видеть. Все было не так, как раньше.

Вот я вошел в кухню. Сначала кухня была как кухня. Несколько молодых девушек, подстриженных и подвязанных красными платками, организованно варили суп. На большой плите стоял большой котел, ничего, кроме плиты, котла, супа и этих организованных рук.

Они весело варили суп, посмеиваясь и напевая.

– Неужели в этом котле варится суп, – спросил я, – для всего колхоза? Маловато, маловато.

– Нет, не для всего, – ответила мне одна девушка подстриженным голоском, – а только для молодежи.

– А как же остальные?

– Остальные едят остальное, – сострила девушка и показала мне рукой на двор.

– Значит, тут у вас не вся кухня?

– Не вся.

Я вышел во двор, и что же – двор не походил на кухню. Двор был как двор. Громадный двор громадного колхоза. Я иду, как в поле. Двор велик, как поле. Но вот я вижу маленький костер. Подхожу, маленькая старушка в маленьком горшке варит суп.

«Единоличница», – подумал я.

Прохожу несколько шагов, и снова маленький костер. И такая же маленькая старушка в таком же маленьком горшке варит такой же суп.

«Снова единоличница», – подумал я.

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький костер, и такая же маленькая старушка в таком же маленьком горшке варит такой же суп.

«Что за черт, – думаю я, – такой же костер, такая же старушка в таком же горшке варит такой же суп. Может быть, я хожу вокруг одного и того же костра и вижу одну и ту же старушку?» – Я осматриваю старушку: нет, не та. У той были волосы седые, а у этой только с проседью, у той было платье синее, а у этой только с просинью.

И я высказываю свою мысль:

– А я думал, что двор-то колхозный.

– А чей же больше, – отвечает мне старушка, – конечно колхозный.

«Как же так, – думаю я, – не будут же единоличницы варить суп в чужом дворе. Это что-то не то».

Я иду дальше, прохожу несколько шагов, снова маленький костер, и такая же маленькая старушка в таком же маленьком горшке варит такой же суп.

«Та самая, – вглядываюсь я, – нет, не та. У предыдущей горшок был глиняный, а у этой чугунный. Не та».

– А я думал, – спрашиваю я ее, – что двор-то колхозный?

– А чей же больше, – отвечает мне старушка, – конечно колхозный.

«Что за черт, – думаю я, – конечно та. Тот же голос, тот же ответ, только горшок другой. Не переменила же она горшок, пока я ходил».

И я спрашиваю:

– Скажите, вы сегодня всё на одной лошади, то есть всё в одном горшке варите или переменили?

– Всё в одном. Зачем же менять. – Но потом она подумала и вдруг рассердилась, вообразив, что я заподозрил ее в чем-то нехорошем:

– Зачем же менять. Я чужого добра не хочу. Со своим проживу. Зачем мне менять.

Иду дальше, прохожу несколько шагов и так далее.

– А что, двор-то колхозный?

– А чей же больше, – отвечает старушка.

«Что за черт, – думаю я. – Тот же голос, тот же ответ и так далее».

– Скажите, вы сегодня всё на одной…

– Всё на одной, зачем же менять.

Тут я спохватился, нужно про горшок, а не про лошадь.

– Я про горшок, – говорю я.

– А я про лошадь, – отвечает старушка.

Гляжу – вместо старушки старик, а вместо горшка лошадь…

– Не то, не то. Я спутал…

Иду дальше, снова маленький котел, и такая же маленькая старушка в таком же горшке варит тот же суп.

Только хотел я ее спросить, а она уже отвечает.

Только я хотел подумать: «Что за черт…» – а старушка мне говорит:

– Попробуйте мой суп. – И выливает мне ложку в рот.

Иду дальше, прохожу несколько шагов, короче говоря, такая же старушка выливает мне в рот такую же ложку. Иду дальше, снова костер, старушка, ложка. Дальше – костер, старушка, ложка. Сколько костров – столько ложек. Вот я сыт, вот я объелся, вот я лопну. Но рот открывается и закрывается помимо моей воли. Я бегу. И они гонятся за мной – одинаковые на одинаковых лошадях и с одинаковыми горшками.

«Это сон, – думаю я, – или не сон».

И просыпаюсь.

Это был сон. Он приснился мне под двумя разными впечатлениями, слова кулака и слова Катерины соединились как противоположности, и я увидел сон, похожий на сказку про белого бычка.

Я протер глаза и вышел во двор. Двор был как двор. Ни костров, ни горшков, ни старушек. И кухня была как кухня. Громадная плита, громадные котлы и организованные женщины, коллективно варившие суп. Я пошел в поле. И поле было как поле. Как всякое поле всякого хорошего колхоза. Старики пашут вместе с молодежью. Ни отдельных участков, ни одинаковых мужичков, ни изгородей, ни одинаковых лошадок.

Этот сон похож на кулацкую агитацию.

Встречаю Катерину. Она несет какие-то бумаги.

– Ну что, видел?

– Видел.

– Где видел?

– Во сне.

– Что видел?

И я рассказал ей свой сон.

– Пустяки, – говорит она, – впрочем, в твоем сне есть доля правды. Пахали наши старички отдельно, и суп бабы варили отдельно. Но это в прошлом. Сходи на поля или на кухню, и ты увидишь другое. А я говорила тебе про другое. Я говорила тебе про другое. Я имела в виду то, что у нас еще не научились организованно и быстро работать. Много времени уходит на курение, на разговоры, на пустяки. А все-таки, я про сон, – засмеялась она, – кулацкий сон ты видел. Одинаковые старики, одинаковые старушки, одинаковые горшки. Сам ты одинаковый.

– Кулацкий, – смеюсь я.

– Право, ты, – говорит она, – право, уклонист.

– Ты куда?

– Я на производственное совещание. Заходи. Послушаешь.

Я пришел к концу заседания. Деловая часть заседания была закончена. Перед двумя или тремя десятками колхозников-активистов стояла Катерина. Перед ней лежали бумаги.

– Итак, мы начинаем социалистическое соревнование.

Она сказала несколько слов о международном и внутреннем положении, о невспаханных полях. Затем сделала жест, и я догадался, что она будет говорить о кулаках.

Вот несколько сказанных ею слов. И вот снова оживают, и мне кажется и всем сидящим, на горизонте появляются три символа.

Три символа, как три фигуры, появляются на горизонте.

Кулак, поп и бывший помещик.

Три символа трех врагов.

Глава пятая

На воротах кулака висел замок. Кулак Петухов ходил по двору, размахивая ключом вместо трости. Его дом был замкнут на замок. Его амбар был замкнут на замок. Лошади и коровы замкнуты, овцы и свиньи замкнуты. Казалось, что был замкнут на замок воздух в его дворе, замкнуты деревья в его саду, трава на земле, птицы в воздухе. И он сам был замкнут на замок.

«Я кулак», – подумал кулак.

Он был кулаком, представителем класса кулаков, символом своего класса, как замок символом его хозяйства. Он подошел к одному из своих амбаров и, сняв замок, повесил его себе на грудь, как крест.

На переднем плане висели громадные весы, орудие обмана и хитрости, символ вчерашнего могущества. Весы на фоне пустых мешков и сусеков, насмешка и намек, обещание и надежда.

С замком на груди кулак вошел в дом, и дом встретил его молчанием. В его доме не было частностей, весь дом был целое, как бревно. В его доме печка составляла стенку, стол был прибит к полу, стулья росли из полу, как деревья, сундуки были вбиты в стены, предметы на столе – самовар, чашки, ложки – составляли одно целое со столом. Иконы на стене – стену. Даже сор был неотделим от пола, точно его приклеили, и кулак, войдя в дом и сев на стул, тоже стал частью дома, как бревно частью стены. Он слился с окружающими предметами.

Этот дом был торжеством живописи над действительностью: частности, неотделимые от целого, целое, неотделимое от частностей.

Петухов налил себе стакан чаю и при этом подумал.

«Я пью чай», – подумал он.

Потом он вышел во двор, и что же – двор представлял одно целое: амбары соединялись с заборами, заборы соединялись с садом, сад с домом, дом с воротами, ворота с хлевом и конюшней, конюшня с амбарами, и все это стояло на кулацкой земле, принадлежало кулаку.

Трава принадлежала кулаку, дрова принадлежали кулаку, даже птицы, которые летали над его головой, принадлежали ему.

Теперь замок, висевший на его груди, составлял одно целое с ним, он был частью его одежды, его украшением и, следовательно, представлял одно целое с кулаком.

Он вошел в хлев, там овцы сочетались с сеном, телята в телятнике сочетались с навозом, навоз сочетался с постройками, постройки сочетались с кулаком. Они представляли одно целое, следовательно, они были неотделимы от него, как руки и ноги, их можно было только отрезать или отрубить, лошади и коровы составляли одно целое, они были его принадлежностью, частью его тела, его мыслями, частью его самого.

«Я часть своего дома, дом часть меня самого. Дом и я, мы – целое», – думал кулак.

– Мы целое, – мычали коровы.

– Мы целое, – ржали лошади, блеяли бараны, – мы целое, – хрюкали свиньи, лаяли собаки, чирикали птицы.

– Мы целое! Мы целое!

Навоз, собранный в кучу, пел о коровах и удобрении. Он пах молоком и полями, теми частностями, которые в сумме и дают сельское хозяйство. Жирной грудью, всем своим жирным телом, всей кожей и всем носом кулак вдыхал жирный воздух. Жирный запах навоза – самая здоровая волна жизни!

Но и навоз не выделялся, он жил вместе со всем хозяйством, сочетался с хвостами коров и лошадей, с запаханными полями и огородами.

Но вот кулак исчез. Его не было. И вот показалась его голова: голова без туловища росла из земли, как кочан капусты. Но подойдем ближе и посмотрим. Это была яма, это был погреб в виде подземного хода. Это был склад зерна и масла, мяса и муки. Здесь бочки смеялись смехом средних веков, здесь мясо лежало на льду. О, красный запах мяса, о, коричневый запах зерна!

И бочки говорили, и мясо языком мяса, по крайней мере, так представлялось кулаку, масло в бочках, зерно в мешках и мясо на льду, – все это клялось ему в верности.

– Мы твои.

Они его.

И кулак, довольный, поднимался на землю, сначала голова, потом плечи, потом живот и, наконец, ноги. И вот его двор и его дом жили с ним одной жизнью, дышали одной грудью.

Он – сад, в котором росли постройки, амбары и конюшни, он – огород, в котором цвели козы и лошади, бараны и коровы. Окруженный головами коров, лошадей, быков, коз, как цветами, он шел в дом.

– Всё мое, – говорил он.

Всё его.

Он шел, и двор, и дом шли вместе с ним. Потому что они и он были одно целое.

Он зашел в горницу, здесь росли пальмы и стоял стол. И вот натюрморт стола: самовар, ничего, кроме самовара. Он зашел к себе в спальню, здесь стоял стол и на столе – самовар, ничего, кроме самовара. Самовар – это посуда, самовар – это зеркало, самовар – это украшение, самовар – это портрет хозяина, самовар – это самовар. Но зеркало само по себе. И он подошел к зеркалу и отразился во весь рост. Вот рука, вот нога, вот живот, вот грудь, вот голова, но он един. Не было ни живота, не было ни головы, не было ни рук, ни ног, – был он. И на груди у него замок. Его лицо напоминало его замок, его замок напоминал его лицо. И он не знал, где начинается замок и где кончается лицо. Они слились, как две головы одного и того же орла, как две стороны одной медали.

Он видел себя. Свою голову, свой живот, свои руки и свои ноги.

– Это я, – думал он.

Это он.

А это поп. Но он не просто поп, он вождь. И кто знает, может быть, он себя считает спасителем. Ведь Иисус Христоc тоже был спасителем. Отсюда начинается сходство. Иисус Христос тоже был невысок. Иисус Христос тоже был худ. И он тоже носил длинные волосы. Оба они походят на крест. Оба они агитаторы.

Но Иисус Христос, кроме того, был бог, но и поп говорит, что, когда его бьют по правой щеке, он подставляет левую. Он имел двенадцать учеников. И поп имел двенадцать учеников. У него была мать Мария. И у попа была мать Мария. Но Бог не был женат, а поп был женат. Но у Бога не было хозяйства, а у попа есть хозяйство. Потому что Бог был Бог, а поп был поп.

– Нет, я не поп, – говорил поп.

Он не поп.

– А я вождь, – говорил вождь.

И он вождь.

Его дом, двор, сад и огород – не дом, не двор, не сад и не огород, а Святая земля. Быть может, Палестина. Береза в его саду напоминает финиковую пальму, а ива в огороде смоковницу.

Его овцы – овечки в полном смысле этого слова, бараны – овечки, коровы – овечки, быки – овечки, даже собаки, как овечки, имеют кроткий нрав и кусают очень редко. Никогда не кусают.

Здесь дух решительно преобладает над материей. И материя, опровергая науку и человеческий разум, превращается в дух. В каждой травке – душа, в каждой палочке – душа, даже навоз не похож на навоз, а напоминает душу. Это пейзаж Нестерова. И люди – люди Нестерова. Но больше всего мистики в огороде. Капуста в форме отрубленной головы Иоанна Крестителя. И везде – кресты, кресты… Морковь в виде креста, лук в виде креста, даже репа похожа на круглый крест, хотя круглых крестов и не бывает. Что это – огород или кладбище? Но ведь кладбище есть лучший огород, где мертвецы – удобрение, а кресты – удобные палки для пугал. Здесь овощи похожи на кресты, следовательно, напоминают своего хозяина. Везде видна душа и тишина, точно все ожидали, что вот-вот спустится ангел.

Но спускается не ангел, а жена. Попадья спускается с полатей, как бог или как бочка. И вот дух побежден и снова торжествует материя. Попадья – это громадный зад и две чудовищные груди – ничего, кроме двух грудей и громадного зада. Но и зад умеет держать в руках и распоряжаться. Зад и характер – это проблема, которая еще ждет своего разрешения.

И овцы уже не овечки, а овцы, собаки кусают, как волки, даже ветер уже не ветерок, а ветер, и дождик не дождик, а дождь. Изменяется решительно всё. И вот пальма уже не пальма, а береза, смоковница не смоковница – ива, овощи не похожи уже на кресты, лук похож на лук, а репа напоминает репу. Меняются даже постройки, и вот дом и амбар сглаживают свои углы и круглеют. Вещи становятся короче. И круг преобладает над квадратом. Столы – круглы, стулья – круглы, ящики – круглы, даже вытянутые лица икон становятся круглее и добродушнее. И вот святые уже не святые, а купцы, Мария уже не Мария, а купчиха.

Готика, угловатый стиль Средневековья, была побеждена округлым стилем буржуазии.

Буржуазия и круг – разве это не синонимы? Воображая буржуя, мы всегда его видим круглым.

И вот уже поп не тот. Уже не Иисус Христос. Не худ, а толст. А главное – кругл. Голова – кругла, живот – кругл, ноги – круглы, руки – круглы. И вместо длинных волос совсем нет волос. Теперь это уже не поп, а кулак. Ряса становится короче. Теперь это уже не ряса, а длинная кулацкая рубаха. И крест круглеет. Теперь это уже не крест, а замок. С замком на груди поп или кулак, и кулак и поп в одном лице, выходит во двор. И двор круглеет. Теперь в его дворе нет частностей. Двор и дом, сад и огород – едины. Никто не знает, где кончается сад и где начинается огород, где кончается дом и начинается дом. Где хозяин и где хозяйство. Хозяин и хозяйство слиты воедино. Они неотделимы и неделимы.

– Здесь все принадлежит мне, – говорит поп.

Здесь все принадлежит ему.

– Я поп, – говорит поп.

Он поп.

– И я хозяин, – говорит хозяин.

И он хозяин.

– А вот дворянин, – говорит дворянин.

Он дворянин.

«Я ловлю рыбу», – думает он.

Он ловит рыбку.

«Вот мой дом в лесу, на берегу реки», – думает он.

Вот его домик в лесочке, на берегу речки.

– Нет, это кусты, это листья, это трава, это солнце, это цветы, – говорит он.

Нет, это кустики, это листики, это травка, это солнышко, это цветочки.

«А я старик», – думает он.

А он старичок.

И вот старик и вот старичок встает и идет к себе в домик, к себе в дом, где сидит старуха, где сидит старушка, его мать.

«А я фрейлина, – думает старуха, думает старушка, его мать, – императрицы Марии Федоровны».

Она бывшая фрейлина бывшей императрицы бывшей Марии Федоровны.

– Я готова к исполнению своих обязанностей, – говорит фрейлина. И она готова. Она сидит. Она ждет. Уже столько лет сидит и ждет, когда императрица вернется. Она считает пальцы на своих руках: – Не вернется, вернется. – На ее руках десять пальцев. – Не вернется, вернется. – Она считает пальцы на своих ногах: – Не вернется, вернется. – На ее ногах десять пальцев. – Не вернется, вернется.

И чтобы не забыть французский язык, она повторяет французский язык! Она показывает пальцем на какую-нибудь вещь, на стол, на стул, на окно, на дверь. И спрашивает себя, как будет стол, как будет стул, как будет окно, как будет дверь. И сама себе отвечает, что стол будет стул, стул будет окно, а окно будет дверь.

– Нет, это не стол, а стул, это не стул, а стол, это не окно, а дверь, это не дверь, а окно, – поправляет ее сын.

– По-русски это, может быть, и стул, – возражает ему мать, – а по-французски это стол.

– Нет, это стул, – спорит сын.

– Нет, это стол, – спорит мать.

– В доказательство, что это стул, – говорит сын, – я могу на него сесть.

И садится.

– В доказательство, что это стол, – говорит мать, – я могу на нем пить чай.

И пьет чай.

– А все-таки это стул, – говорит сын.

– Нет, стол, – говорит мать.

– Нет, стул.

– Нет, стол.

– Стул!

– Стол!

– Стул!

– Я тебе мать, – говорит мать, – и приказываю тебе, что это стол.

– Слушаю, маман, – говорит сын, – но это стул.

– После этого ты, – говорит мать, – мне не сын, а революционер.

– Нет, я вам сын, а не революционер.

– Нет, ты мне не сын, а революционер.

– Почему же я вам не сын, а революционер?

– Потому что до революции это был стол, а ты говоришь, что это стул.

– В таком случае я согласен, – говорит сын. – Это стол. Теперь я сын? – спрашивает сын.

– Теперь ты сын.

«Надо работать», – думает сын. И плетет лапти. Он делает это так, точно играет на фортепиано. И что же, призрак музыки появляется из-под его пальцев и стучит в его голове. Тень музыки носится по комнате. И сын насвистывает песню «Гром победы раздавайся».

«Мне кажется, что я слышу музыку», – думает фрейлина.

Ей кажется.

И она мечтает. Вот дворец ее славы, слуги и почести. Достаточно пожелать, и желание исполнится.

И балы, балы, балы…

Но сын прерывает ее мечты.

– Маман, – говорит он, – наши крестьяне организовали колхоз. Ты знаешь, что такое колхоз?

– Такого слова не существует, – говорит мать, – следовательно, они не могли создать того, чего нет. То, чего нет, может создать только Бог.

– Нет, такое слово есть, – говорит сын, – я слышал. И видел.

– Такого слова нет.

– Есть.

– Нету.

– Есть.

– В таком случае принеси мне словарь. Если мы найдем это слово, значит, оно есть. Но его нету.

Сын долго роется в своих книгах, наконец приносит старый пожелтевший словарь на букву «К». И они ищут.

– Кол. Колода. Колпак. Колхоза нет, – говорит мать.

– Нету, – говорит сын.

Но вот он вышел во двор, и что же – это был не двор, а тень двора. Деревья – не деревья, тени. Трава – не трава, тень. Даже река была не река и не речка и не тень реки, а тень речки.

– Везде одни тени, и потому я пойду в дом, – говорит сын. Но вместо дома он находит тень.

«Это ничего, – думает он, – раз есть тень дома, значит, есть и дом».

Но там вместо вещей стоят тени. На столе тень колбасы, на стуле тень матери. Он смотрит на себя, но вместо себя видит тень.

«А где же я?» – думает он.

А где же он?

«Но раз меня нет, – думает он, – то это думаю не я, а думает моя тень».

Но раз его нет, то это думает не он, а думает его тень.

«Но разве тень думает? – думает он. – Тень не думает. Следовательно, я не думаю».

Следовательно, он не думает. И как доказывают теорему, так он доказывает, что его нет.

– Меня нет, – говорит он.

Его нет.

И вот тень сидит на берегу реки и ловит рыбу. На берегу бежит тень реки. На песке растет тень травы. А на траве лежит тень рыбы.

«Кого же я напоминаю?» – думает тень.

Кого же она напоминает?

«Я напоминаю свою тень», – думает тень.

Но у тени нет тени.

«Следовательно, я никого не напоминаю».

Следовательно, она никого не напоминает.

Глава шестая

Веселый ветер весны!

Дул ветер социалистического соревнования.

Утром вышла стенная газета «Голос колхоза». Это был голос еще не вспаханных полей, крик огородов, насмешка садов, голос молодежи и Молодцева, призыв к наступлению.

Тотчас же изба-читальня наполнилась народом, десятки читающих глаз, сотни ушей, приготовившихся слушать. Газета живет. Она принимает вид Михаила Ковригина и громким Мишкиным голосом разговаривает с читателем. Грамотные и малограмотные читают сами, малограмотные стараются обогнать Мишку, прочитать раньше его. Их голоса сливаются с его голосом, и они читают хором:

– Садовница Наталка Курочка вызывает на соревнование птичника Николая Яблоню.

– Им нужно сначала поменяться фамилиями, – предлагает какой-то шутник. – От этого выиграет дело.

Хохот следует за его словами.

– Курочка на яблоне.

– Зачем им менять фамилию, – возражает Петрован серьезным голосом, – им нужно поменяться местами. Где это видано: баба – садовник, мужик – птичница!

– Женить! Женить!

Но вот кто-то невнятным голосом спрашивает, что такое социалистическое соревнование. Многие спохватились, они тоже не знают. Социалистическое соревнование, что же это такое?

Ковригин объяснил, путаясь и запинаясь, будто отвечая урок.

И вот Наталка Курочка и Николай Яблоня, птичник и садовница, вырастают на глазах у удивленной толпы. Социалистическое соревнование!

И мисс Виандот, американская курица, частица соревнования, распустив хвост, появляется во дворе в виде иллюстрации.

Сегодня ее день. Сегодня день курицы. В газете портрет курицы и надпись: «Красавица Виандот». Куриное интервью начинается так:

«Я, несущая в год 150 яиц и дающая замечательное белое мясо, берусь поднять производительность труда до 200 яиц в год».

Но позвольте представить и остальных.

Вот Орнингтон, английская курица, вот Фавероль, французская курица, вот Род-айленд, американская курица, вот Леггорн, итальянская курица, курицы всех стран, целый интернационал куриц. И во главе петух Орнингтон, оранжевый президент разноперой республики.

Теперь для колхозников соревнование – это дом, который еще предстоит построить, поле, которое еще нужно вспахать.

– Но какой же толк, когда садовница вызывает на соревнование птичника. Садовница садовника, птичница птичника – это другое дело. Нельзя же огурцы делить на яйца.

– Правильно. Правильно. Но это первое начинание: вы уже будете вызывать только товарищей по работе, огородник огородника, кухарка кухарку, пахарь пахаря.

Вызов за вызовом под открытым небом. Соревнование расцветает, как куст. Соревнующиеся бьют друг друга по рукам. Кто кого?

И вот уже соревнующиеся плуги пашут на соревнующихся лошадях, управляемые веселыми руками соревнующихся колхозников. Трактор против трактора, плуг против плуга, поле против поля.

Поля состязаются. Теперь труд напоминает игру. Он стремителен, как погоня, и плодотворен, как труд. Но главное, работа состязающихся людей почти не знает утомления. Утомление появляется только тогда, когда человек занят неприятной работой. Разве игра знает утомление? Но в игре важен выигрыш, остальное ерунда. Всё – чтобы выиграть. Цель оправдывает средство.

Вот два парня, Петр Соловьев и Петр Самоваров, едут в лес по дрова. И они вызывают друг друга на соревнование. Кто больше? Проигравший платит выигравшему. И Петр Соловьев ворует дрова из поленницы Петра Самоварова и кладет в свою, а Петр Самоваров из поленницы Петра Соловьева.

Петр Соловьев поймал на месте преступления Петра Самоварова, а Петр Самоваров Петра Соловьева. Два Петра, как два врага, стоят друг против друга. Друзья или враги? И враги, и друзья. Ругань, как пар, поднимается к небу. Но вот, отяжелев, она спускается на их спины и головы ударами кулаков, ударами палок. Удар за удар. Соревнование кулаков. Малыши собираются посмотреть – кто кого, Петр ли Соловьев Петра Самоварова или Петр Самоваров Петра Соловьева?

И два Петра валяются на земле, как два полена. И как дрова, их заносят в дом.

– Где доктор?

Вот доктор. Через две недели они смогут работать.

И многие поняли соревнование, как Петр Соловьев и Петр Самоваров. Они портят друг у друга плуги, ломают бороны, делают все, чтобы «он» проиграл, а «я» выиграл, «я» проиграл, а «он» выиграл. Вода на мельницу кулаков. И социалистическое соревнование принимает вид вредительства. Социалистическое соревнование по-кулацки! Раздаются голоса против социалистического соревнования. И вот один мощный голос голосом всех кричит:

– Долой социалистическое соревнование, воду на мельницу кулаков! Спасем колхоз от полного развала.

Ячейка партии и комсомола спохватилась.

Но это бывает: когда лучшее, революционное начинание в руках врагов, бюрократов или несознательных товарищей превращается в орудие контрреволюции.

Еще не поздно исправить ошибку. Товарищи Молодцев, Оседлова, Спиридонов, Ковригин берут это на себя. Им поручает это бюро ячейки.

Они объясняют непонимающим, вдалбливают нежелающим понять и заставляют слушать нежелающих слушать.

– Ведь социалистическое соревнование вовсе не игра. Оно существует для пользы всех, значит, для пользы одного. Помогать отстающим, а не ломать орудия труда! Победивший, выполнивший работу раньше и лучше других, победил и выполнил работу раньше и лучше других не для себя, а для других. Лучшей наградой лучшим работникам будет сознание того, что они сделали работу лучше других. Итак, теперь все знают, что такое социалистическое соревнование и для чего оно существует?

– Все.

И с этого дня начинается работа с большой «Р», работа работающих работников, организованная работа людей, строящих социализм. Теперь соревнуются все. Старики вызывают молодежь. И вот утро открывает ворота колхоза, и веселая процессия плугов и машин – плуг за плугом, машина за машиной – выезжает на торжественную улицу. Здесь лошади соревнуются с трактором. И в поле старики отличаются от молодежи только бородами. Они нигде не отстают, и вот они перегоняют. На одном конце поля пашут молодые, впереди двухкорпусной плуг и синеет рубашкой Мотька Муравьев, за ним парные и однолемешные плуги остальных; на другом конце поля – старики, впереди двухкорпусной плуг старика Муравьева, за ним парные и однолемешные остальных. Отец состязается с сыном. Вот где «борьба» отцов и детей приобретает новые формы и ее результат – повышение производительности труда.

И на основе социалистического соревнования расцветают новые формы работы. Работа начинается как праздник, как «вечер» или, как бой, под музыку, под стук барабанов. Песня, как знамя, развевается над работающими. И лошади пашут, подняв голову, перебирая ноги, как на параде или на войне. Плуги двигаются, как пулеметы, орудия наступления на природу. В центре маленькая палатка. Это штаб. Здесь Молодцев и Оседлова, Ковригин и Жеребцов и почему-то Петрован Рыжий. Петрован суетится больше всех, он бегает по полю, как ноги, останавливает лошадей, отдает немыслимые приказания. Но изобретательность и спутник изобретательности остроумие часто приходят с той стороны, откуда их меньше всего ждут. И не кто другой, как Петрован предлагает:

– Отстающих и ленивых посылать туда, где легче.

И вот он уже кричит:

– Однообразие – союзник буржуазии и враг всякой работы. Долой однообразие!

– Долой однообразие! – подхватывают все.

И вот, кто утром пахал, днем боронит, а кто боронил днем, вечером пашет.

Наступает обеденный перерыв, обед в сопровождении отдыха. Суп приезжает на лошадях, в жестяных банках, молоко в белых бутылках, белое молоко и большие караваи круглого хлеба.

– Круглый год круглый хлеб, – шутят со всех сторон и спрашивают: – А где же печенье?

И конечно, картофель, овощ из овощей, пища мускулов и ума, союзник всякой работы. Суп, заедаемый хлебом, и картофель, запиваемый молоком, – сегодняшний обед колхозников. Аппетит колхозников соответствует их работе. В здоровом теле здоровый аппетит. Спокойствие и лень, спутники пищеварения, появляются после обеда. Люди наполняются кровью, как желудки пищей. Усталость улетает вместе с ленью. Веселые разговоры оживляют отдых. Сегодня Прохоров мишень для насмешек, каждый старается попасть в него. Но шутки не достигают до этого старика.

– Прохоров, чтобы не отстать, кобыле под хвост икону повесил. Правда, Прохоров?

– Правда.

Работа начата. Перерыв окончен. Она двигается, как шар, – мускулы лошадей и мускулы людей сочетаются с железом плугов. Кажется, что один огромный человек пашет на одной огромной лошади. Один мускул, одна работа.

И в результате распаханная земля от горизонта до горизонта, одно черное распаханное поле, земля, завоеванная работой.

Социалистическая работа – это удар, это оружие, это метод, которому завидуют кулаки и подкулачники. Но они не показывают вида и встречают насмешкой, употребляют там, где не надо.

И три молодых кулака вызывают друг друга на соревнование. На столе три огромные бутыли, три четверти самогона, за столом три человека – четверть против человека. Вот состязание начинается, и вот его результат: на столе три опорожненные бутыли, на полу два человека, а третий, открыв дверь избы и широко расставив ноги, мочится во двор.

Глава седьмая

Быт поворачивается, как бык. Но они берут его за рога и поворачивают в нужную для них сторону. Он упирается, но они его поворачивают. И вот где раньше был хвост, теперь голова, а где раньше была голова, теперь хвост. Головой – к ним, хвостом – к кулакам, быт стоит вместе с ними, быт идет вместе с ними. С их словами, с их делами, и подчиняется, правда еще не совсем, их желаниям. И вот он двигается, как их работа, вместе с их работой. И вот он уже не бык. Он человек. Быт с большой «Б», их быт, наш быт. Быт социалистического соревнования, потому что соревнование постепенно, как оно проникало в труд, проникает в быт.

Они встают все в одно время – позор проспавшим! – умываются – кто лучше, кто чище! – и идут на работу – кто быстрее, все вовремя! Они приходят на работу – позор опоздавшим! – и работают – кто догоняет, кто перегоняет, кто отстает! – так работают они. Не так, как жили прежде. И люди не те, и вещи не те, другие люди и вещи.

Вот новые вещи, предметы нового обихода. Они появляются не все вместе, а постепенно, одна за другой, вперед более необходимые, потом менее необходимые. Но все они появляются потому, что все они необходимы. И появление каждой вещи имеет свою историю, почти всегда смешную. Понемногу эти истории заменяют сказки. Они рассказываются у вечернего костра «старыми» колхозниками «молодым» колхозникам. И постепенно они становятся достоянием единоличников. Вот история зубной щетки, рассказанная мне в поле Мотькой Муравьевым. Он рассказывал мне, управляя плугом, и я не только услышал, но прошел эту историю вместе с Мотькой за его плугом и пегой лошадью. Я прошел ее, и она смешалась для меня с запаханной землей, она была запахана Мотькой Муравьевым, и, может быть, поэтому я ее и запомнил.

– Сейчас я расскажу, почему кулаки так не любят зубную щетку, – начал Мотька Муравьев, он уходил от меня, уменьшаясь. Я шел за ним, догоняя его слова и слушая, как шевелится земля под его плугом. – История эта начинается с того времени, когда приехал товарищ Молодцев. По утрам он выходил на крыльцо чистить свои зубы. Он чистил, посмеиваясь, отвечая на вопросы и отдавая распоряжения. И все удивленно смотрели на щетку. В то время у нас не только никто еще не чистил зубы, но и не имел представления о зубной щетке. У Молодцева никогда не было свободного времени. С утра он был занят делами колхоза, и так весь день. Даже когда умывался. Он умывался работая, причесывался работая, чистил зубы работая. Он давал указания, размахивая зубной щеткой. И однажды он произнес целую речь, чистя зубы.

– Для чего у него эта щетка? – спрашивали менее осведомленные.

– Как для чего, – отвечали более осведомленные, – для того, чтобы чистить зубы.

– А для чего их чистить? – спрашивали менее осведомленные.

– Это уже мы не знаем, – отвечали более осведомленные.

Но неудовлетворенное любопытство растет, как растение. Они продолжали спрашивать. И многие, чтобы показать, что они знают, отвечали. Одни: чтобы лучше говорить. Другие: чтобы не устал рот. Третьи: так просто. Четвертые: для здоровья. Пятые: чтобы зубы были белее.

Но ни один ответ не мог удовлетворить любопытных. Спросить самого Молодцева? Неудобно. Да он и не скажет правду: «Производственная тайна». Однажды кулак, сам Петухов, пришел утром к Молодцеву, когда тот чистил зубы.

– Наше вашим, – сказал кулак и сделал вид, что хочет снять шапку.

– Мм… гм… гм, – отвечает ему товарищ Молодцев, не вынимая изо рта щетку.

– Ваш брат, – закричал вдруг кулак, – обирает нашего брата.

– Мм… гм, – ответил ему товарищ Молодцев, не вынимая изо рта щетку.

Кулак вдруг снял шапку.

– Ваш брат, – сказал он, – забрал у нашего брата покос. Я насчет покоса.

– Мм… гм, – ответил товарищ Молодцев, не вынимая изо рта щетку.

– Так как же насчет покоса, какое ваше распоряжение будет?

– Мм… гм, – ответил товарищ Молодцев, не вынимая щетку.

– Тогда я пойду, – сказал вдруг кулак, – оставайтесь здоровы.

– И вам также, – сказал товарищ Молодцев, вынув щетку, – доброго здоровья, – и вдруг захохотал всеми своими белыми зубами, всем лицом, всем своим огромным телом. Кулак рассвирепел и с поднятыми кулаками полез на товарища Молодцева. Он надвигался, топая, словно отплясывая присядку, вертя ногами и головой, весь расстегнутый, с растянутым ртом и глазами, вылезшими на лоб, вот так, с глазами, похожими на рога, с красным носом и красной бородой, в синей рубахе, вот с такими кулаками.

– Надо мной смеетесь? – крикнул кулак, подступая. Собралась толпа.

– Над вами.

– А имеете ли вы на это право? – спросил кулак, подступая ближе.

– Имею, – отвечал товарищ Молодцев.

– А где это право? – спросил кулак, надвигаясь на Молодцева.

– Вот, – сказал Молодцев.

– Где? – переспросил кулак.

– Да вот, – сказал товарищ Молодцев, – вот, – и показал на зубную щетку.

Кулак открыл рот, удивленный рот, как ведро, как никогда не открывал, и так стоял с раскрытым ртом, лениво помахивая кулаками, как бык, похожий на быка больше, чем бык. Бык с бородой и двумя кулаками. «Надо мной смеется», – сообразил кулак и бросился на Молодцева.

– Одну минуту, – остановил его Молодцев с видом осматривающего ветеринара, – постойте, разве так можно, – и с сожалеющим видом заглянул кулаку в рот.

– Что такое? – растерянно остановился кулак. И вдруг испугался, и вдруг побледнел. – Что такое?

– Никуда не годится, – ответил товарищ Молодцев и, обмакнув зубную щетку в порошок, затолкал ее кулаку в рот и стал неистово чистить ему зубы.

– Вот так, вот так, – приговаривал он и чистил. А кулак стоял, опупев, руки по швам, выпятив живот. И тогда толпа захохотала, как один рот. Это был неистовый хохот. Колхозники катались от хохота по земле, казалось, по земле катался сам хохот. Казалось, хохотала трава, смеялись постройки, хохотала сама земля ртом, широким, как небо. И смех необъятный, как небо, широкий смех колхозников упал на голову кулаку Петухову и придавил его к земле. Он бежал, позабыв вытащить изо рта щетку, держа щетку, как собака, он бежал подобно собаке, измазанной зубным порошком.

Так наши колхозники заинтересовались зубной щеткой. И когда Мишка Ковригин, наш завхоз, вернулся из города, он привез с собой целый воз зубных щеток.

С тех пор весь колхоз начал чистить себе зубы. Два раза в день: утром перед работой и вечером после работы. Желание чистить зубы распространялось быстро, как холера. Уже чистили не только колхозники, но и единоличники-середняки. Уже чистили все, кроме кулаков.

Только кулаки бойкотировали зубную щетку. Однажды тот самый кулак, желая нам отомстить и посмеяться, вывел своего жеребца на улицу возле конторы колхоза и, вытащив огромную зубную щетку, начал чистить коню зубы. Собралась большая толпа единоличников и колхозников, молчаливая толпа, немного озлобленная, знавшая, что шутка кулака направлена на ее счет. Толпа молчала. А кулак, посмеиваясь, чистил огромные зубы молчаливого жеребца. Но тут один нашелся. Это был Чашкин, молодой наш комсомолец. Чашкин захохотал и сказал громко, чтобы его могли слышать все:

– Кулак чистит зубы жеребцу. Видно, он забыл, как ему чистил зубы товарищ Молодцев.

Толпа захохотала всеми ртами. Смех упал на кулака и снова придавил его к земле. Кулак взобрался на жеребца. Он носился на коне посредине толпы и махал щеткой, как лермонтовский Казбич шашкой. Так окончилась шутка кулака. Кулак посмеялся над самим собой.

Я не поверил в историю, рассказанную мне Мотькой Муравьевым, и сказал об этом Муравьеву. Тот обиделся, ответив:

– Если не веришь, спроси у любого колхозника. Весь колхоз подтвердит это. А колхоз не может врать.

– Не может, – сказал я и пошел с поля.

Я шел с поля и думал об истории зубной щетки. Но в колхозе много новых вещей. И по всей вероятности, многие из них имеют cвои интересные истории.

Великая война новых вещей со старыми имеет немало легенд.

Я вхожу во двор колхоза, во дворе висят большие часы; они имеют свою историю, нужно будет ее узнать. Громкоговоритель имеет свою историю… Но зачем мне легенды, когда я могу быть свидетелем борьбы новых предметов со старыми.

В это время на площадку прилетает футбольный мяч, и две команды, одна в синих, другая в красных трусиках, команда единоличников и команда колхозников, выбегают на площадку – играть. Игра начинается звуком свистка и ударами ног. Мяч летит, рассказывая свою историю, короткую и стремительную, как его полет. Вот история футбольного мяча в колхозе.

– Я мяч, – сказал мне мяч, – меня привезли из города. Я упал среди колхозных ребятишек и высоко подпрыгнул, упал и подпрыгнул. Ребятишки не знали, что со мной делать. Один, осторожный, со сконфуженным видом взял меня не в руки, а на руки и сказал:

– Что нам с ним делать? Жаль, что его не едят.

Кто-то предложил играть мною в лапту. Меня ударили длинной палкой, но я не полетел, а упал к их ногам, как каравай хлеба. Меня побросали, вымазали грязью и сменяли с детьми единоличников на обыкновенный мячик, которым можно играть в лапту. Дети единоличников потрогали меня. Один, осторожный, со сконфуженным видом взял меня не в руки, а на руки. Подержал и сказал:

– Что нам с ним делать? Жаль, что его не едят.

Другой сказал, что я как арбуз, но полегче. Кто-то предложил играть мною в лапту. Меня ударили длинной палкой, но я не полетел, а упал к их ногам, как каравай хлеба. Дети единоличников разозлились. «Какие плуты, – подумали они, – а еще колхозные ребята. Надули хуже всяких кулаков». И парнишка – тот, что был в сапогах, – пнул меня ногой. Я только того и ждал и поднялся высоко, выше кулацких крыш, и прилетел к колхозным ребятишкам, там меня пнул парнишка, который тоже был в сапогах, и я полетел обратно к детям единоличников. Там меня пнули, я полетел сюда. Здесь пнули, туда. Короче говоря, началась игра. Сначала она была неорганизованной, меня пинал кто хотел, не заботясь, куда я полечу, и меня брали руками. Потом стихийно стали создаваться правила: руками не брать, вести в сторону врага. Сами собой создались две партии, двое ворот, два вратаря с той и с другой стороны, защита и нападение, и та игра, которую создали деревенские ребята, никогда не видавшие, как играют в футбол, совпала с игрой в футбол. Те же правила, те же удары. Только штрафные отличались от городской игры. И участника, сделавшего какую-либо неправильность, просто-напросто выгоняли из игры. И самобытная игра деревенских ребят понравилась мне больше, чем игра городских. Игра как игра, удары как удары. И когда товарищ Молодцев освободился от работы и вышел на площадку, чтобы научить их игре, они уже играли сами и не хуже его.

– Откуда вы умеете? – спросил он.

– Как откуда? – сказали они. – Мы научились.

– А кто вас научил?

– Сами.

– Но ведь вы никогда не видели, как играют.

– Что ж из этого. Мы ее придумали сами. И вот играем.

С тех пор я и товарищ Молодцев, мы не перестаем удивляться изобретательности колхозных ребятишек.

Впрочем, эту историю рассказал мне не мяч, а городской пионер, Вася Болотов, приехавший в колхоз еще задолго до меня для пионерработы. Он рассказывал наивным и фальшивым языком плохих детских книг. Но это была правда. А правда остается правдой даже тогда, когда ее плохо рассказывают.

И постепенно предметы физкультуры проникали в колхоз один за другим, постепенно, но непрерывно, как и новые вещи домашнего обихода. И они изменяли быт, вернее, помогали колхозникам изменять быт. Одна какая-нибудь вещь непременно тащила за собой другую. И вещи изменяли человека, как человек изменял вещи. Часы приучали его чувствовать время, вовремя приходить на работу и вовремя уходить. Человек, надев на руку часы, стал человеком с большой «Ч» и впервые узнал, что время – это ценность, которой нужно дорожить. И он уже распределял свое время, и если опаздывал на работу или уходил раньше, то, взглянув на часы, чувствовал угрызение совести: он обокрал коллектив, своих товарищей и себя самого. Часы помогали изменять человека и измерять время.

Рубашки городского покроя, сорочки, приучали человека к чистоте и аккуратности, и колхозник, прежде чем надеть сорочку, бежал к умывальнику – мыть шею. Книги приучают его читать книги и учиться. А кино расширяет кругозор, воспитывает вкус и заражает революционным энтузиазмом. Кино заменяет вино. Человек должен помнить, что не только он меняет, создает и изменяет вещи, но вещи изменяют, а иногда и «создают» человека. Вещь и человек – это проблема, которая еще не затронута ни одним писателем. Подсмотреть, почувствовать и описать, как вещь изменяет человека, – вот задача задач. И со временем я разрешу ее. Со временем! А пока, пока я только смотрю всеми глазами во все глаза, всеми своими ушами.

Но лучше всего новую вещь чувствует ребенок, дети – друзья вещей. И когда они ломают какую-нибудь вещь, они никогда не ломают из злобы или просто по глупости, как ломают вещи взрослые люди. Ребенок ломает вещь, чтобы ее познать.

Вот пионер приходит ко мне и приглашает меня к ним. Сегодня они – дети колхоза – устраивают праздник новой вещи.

Веселая пионерка голосом маленькой Жанны делает доклад. Она щебечет, как птичка, когда рассказывает о победах новых вещей. Но часто ее голосок становится похожим на знамя, она хмурится и грозит маленьким кулачком старым вещам, еще оказывающим сопротивление, агентам кулака – старым вещам.

Выступают ребятишки. Маленькие ораторы – они рассказывают об иконах, о глиняных горшках, лаптях, тараканах, самогонке, табаке, о тех старых вещах, которые еще сидят крепко, крепче кулаков, и не хотят уходить, не хотят уступать своих мест новым полезным вещам.

Они делятся воспоминаниями о новых вещах, вещах-пионерах, раньше других появившихся в колхозе.

Носовой платок! И они рассказывают смешную историю носового платка. Вспоминают, кто первый им начал пользоваться, кто не хотел, кто употреблял выданные платки вместо портянок. Они, смеясь, выталкивают вперед Федьку Пустырева, активного врага носовых платков и приверженца двух пальцев.

Вот пионеры устраивают похороны. Хоронят старые вещи. Они приносят бутылки из-под вина, старую посуду, все вещи, вышедшие или выходящие из домашнего обихода. Но как хоронить, по-новому или по-старому?

– По-старому. Старые вещи нужно по-старому и хоронить.

– Они верующие, – шутит кто-то. – Нужно пригласить попа.

И вот пионер с козлиной бородой, приклеенной к молодому подбородку, в рясе попа и с паникадилом выходит во двор. Толпа мальчиков несет деревянный гроб. Они идут прямо. Девочки голосят и причитают. Мальчишки, как взрослые, идут, склонив головы и смахивая рукавами воображаемые слезы. Они проходят мимо церкви, мимо поповской усадьбы, и поп, услышав свой голос и свои слова, удивленно смотрит в окно. Так хоронят они старые вещи.

Глава восьмая

Вот Тайная вечеря.

На месте Иисуса Христа – поп. На месте двенадцати учеников – двенадцать его учеников. Каждый на своем месте. Все, кроме Иуды. Эта Тайная вечеря построена на опыте Тайной вечери Иисуса Христа, и потому здесь нет Иуды. На месте Иуды сидит сын попа. Маленькая разница, делающая попа похожим одновременно на Иисуса Христа и на Бога Отца, не так существенна!

Эта Тайная вечеря устроена по образу и подобию Тайной вечери Иисуса Христа и Леонардо да Винчи. Все художники, изображавшие Тайную вечерю до Леонардо и после Леонардо, отброшены. И за основу взят Леонардо. Так угодно попу, следовательно, так угодно Богу. Всё, как у Леонардо, – длинный стол. Учитель сидит на том месте, а не на другом. Ученики сидят так-то и так-то, а не так-то и так-то. Стена такая-то и такая-то, а не такая-то и такая-то. Лица всех такие-то, а не другие. Предметы такие, пища такая, а не другая. И на всем вместо пыли лежит святость. Святость, как бороды, растет из их лиц. Святость заменяет стены и воздух. Все дышат святостью, смеются святостью. Только скамьи остаются скамьями, потому что святость существует вовсе не для того, чтобы на ней сидели. И поп, как Иисус Христос, конечно, творит чудеса. Он приносит ведро воды, разливает ее в чашки. Все пьют, и что же – вода оказывается не вода, а водка.

– Как же вы сделали такой фокус? – спрашивают ученики. – Мы и в цирке этого не видели.

– Очень просто, – скромно говорит поп, – всякий школьник может сделать то ж. Достаточно знать грамоте. Чем вода отличается от водки? Водка отличается от воды тем, что в водке есть буква «ка», а в воде нет буквы «ка». Добавьте к воде букву «ка», и получится водка. Но, конечно, кроме этого нужна и святость. Святыми руками можно сделать всё.

И все смотрят на свои руки: святые ли?

Но вот говорит сын, он упрекает отца:

– На Тайной вечере не было этого чуда. Оно было совершено Иисусом Христом на Кане Галилейской. Нужно быть точным и придерживаться того, что было на Тайной вечере. Не пить водку, а пить воду.

Но все обрушиваются на него. Петр говорит:

– Какой же вечер без водки.

– Водка определяет вечер, – подсказывает Лука. Он интеллигентен и потому говорит так.

Симон стучит кулаком.

– Не пьешь сам, – кричит он, – так не мешай другим. Здесь тебе не партячейка.

«Но нет худа без добра, – думает сын попа, – пусть пьют водку. Напьются и будут лежать. Где же видано, чтобы древние иудеи сидели за столом. Они лежали. Нужна историческая точность».

Между тем историческая точность осуществляется. Вечер и темнота – союзники всякой иллюзии. Недаром романтики любили описывать и писать вечер. Вечером и в темноте можно увидеть все, что захочешь. Вечером и в темноте можно принять ель за озеро, море за курицу, птицу за попа, попа за Иисуса Христа, а двенадцать кулаков за двенадцать его учеников.

Но Иисус Христос неизвестно существовал или не существовал. Скорее всего, не существовал. А поп существует. Он – вот. Следовательно, он достовернее, чем Иисус Христос. А двенадцать кулаков – они вот. Они хотят называться апостолами и пусть называются апостолами. Автор – как бог. Он может сделать все, что захочет, и не сделать ничего. Но за него делает темнота. Она закрывает то, что нужно закрыть, и показывает то, что нужно показать. Кулацкие рубахи превращаются в иудейские хитоны, лица кулаков в лица апостолов. А поп давно похож на Христа, он даже днем похож на Христа, следовательно, темноте нужно только не мешать, и Иисус Христос будет Иисусом Христом, и темнота не мешает.

Темнота заменяет Леонардо. Она действует, как Леонардо. Кажется, что Леонардо и темнота, да простят мне читатели, это одно лицо. Леонардо – это темнота. Темнота – это Леонардо.

Вот поп ломает хлеб своими руками, как Иисус Христос, руками Иисуса Христа. Вот он молится, как молился Иисус Христос, и говорит, как говорил бы Иисус Христос, если бы он говорил.

Но его прерывает апостол Петр.

– Прихожу я к себе домой, – говорит Петр Петухов, – и вижу, дом открыт. Амбары открыты, лошади и коровы открыты, овцы и свиньи открыты. Казалось, что открыт был воздух в моем дворе, открыты деревья в моем саду, трава на земле, птицы в воздухе. «Я кулак, – подумал я, – или я уже не кулак?» Я вошел в дом, и дом меня встретил молчанием. В моем доме не было целого, были частности. Печка отдельно от стены и полувисит, как пальто гостя. Стол уже не прибит к полу, а стоит отдельно, как проданный. Стулья уже не растут из полу, как деревья, сундуки уже не вбиты в стены, а напоминают птицу, которая вот-вот улетит. Предметы на столе – самовар, чашки, ложки – уже не составляют одно целое со столом. Иконы висят отдельно от стены. Даже сор лежал не на полу, а как-то отдельно от пола, точно он не лежал, а летал. И, войдя в дом и сев на стул, я не стал частью дома, как бревно частью стены. Я не слился с окружающими меня предметами. Я налил себе в стакан чаю и при этом подумал. «Я пью не чай», – подумал я. Потом я вышел на двор, и что же – двор представлял уже не одно целое, амбары больше не соединялись с заборами, заборы с садом, сад с домом, дом с воротами, ворота с хлевом и конюшней, конюшня с амбарами. И все это стояло не на моей земле, принадлежало не мне. Трава принадлежала не мне. Дрова принадлежали не мне, даже птицы, которые летели над моей головой, принадлежали не мне. Я вошел в хлев, там овцы уже не сочетались с сеном, телята в телятнике не сочетались с навозом, навоз не сочетался с постройками, постройки не сочетались со мной. Они представляли уже не одно целое со мной, они были уже не как руки и ноги, а отделимы, как костыли, их не нужно было отрубать или резать, их можно было снять с меня, как сапоги. Лошади и коровы уже не составляли одно целое, они уже не были принадлежностью, частью моего тела, моими мыслями, частью меня самого. «Дом и я, мы живем отдельно», – подумал я. «Мы живем отдельно», – мычали коровы. «Мы живем отдельно», – ржали лошади, блеяли бараны. «Мы живем отдельно», – хрюкали свиньи, лаяли собаки, чирикали птицы. «Мы отдельно. Мы отдельно». И вот двор и вот огород не живет со мной одной жизнью, не дышит одной грудью. Я уже не сад, в котором растут постройки, амбары и конюшни, я уже не огород, в котором цветут козы и лошади, бараны и коровы. Все уже не мое, думаю я. Я иду, и двор, и дом уже не идут вместе со мной. Потому что я, двор и дом уже не одно целое. Я подхожу к зеркалу и отражаюсь во весь рост. Вот нога, вот рука, вот живот, вот голова, но я уже не един. Меня уже нет. Есть туловище, есть руки, есть ноги, есть голова, есть живот. Живот отдельно от головы, голова отдельно от рук, руки отдельно от ног. Все они живут самостоятельной жизнью. Я уже вижу не себя, а свою голову, свой живот, свои руки и свои ноги. А может быть, они уже не мои. Не моя голова, не мой живот, не мои руки, не мои ноги. «Это не я, – думаю я. – Я не я».

– В таком случае и я не я! – воскликнул апостол Лука, тот самый кулак Лука.

– И я не я! – воскликнул третий кулак.

– Мы не мы, – сказали кулаки.

– Да, вы не вы, – подтвердил поп, – а вот я есть я.

– Если мы не мы, – сказали кулаки, – то и вы не вы.

– Нет, я есть я.

– Как же так?

– Очень просто. Я как Иисус Христос. Я как Иисус Христос, – говорит поп, – мы за социализм.

– Но социализм есть коммунизм, – спрашивают его ученики, – следовательно, вы за коммунизм?

– Да, я за коммунизм, – говорит поп. – Иисус Христос тоже был за коммунизм.

– Вы что-то путаете, – говорят двенадцать кулаков, двенадцать его учеников, – если Иисус Христос был бы за коммунизм, значит, мы были бы против Иисуса Христа. Но мы за Иисуса Христа, следовательно, он не за коммунизм.

– Коммунизм коммунизму рознь, – говорит поп. – Есть коммунизм христианский и есть коммунизм антихристианский. Теперь коммуны и колхозы, а раньше монастыри. Какая между ними разница? А разница между ними та, что монастыри были угодны Богу, а коммуны не угодны Богу. Вот какая между ними разница.

– Вы подробнее, батя, – говорят двенадцать учеников. – Чтобы было понятнее, батя.

– И сказано, – говорит поп, – что явится Антихрист и будет он подобен Богу нашему Иисусу Христу. И что же мы видим? Действия Антихриста подобны действию Христа. Последователи Христа создавали монастыри, последователи антихриста создают колхозы. И те и другие построены на одинаковых экономических устоях. Но какая разница между ними, это вам самим известно. Последователи Христа создавали храмы, последователи антихриста создают клубы. Последователи Христа собирали вокруг себя верующих, последователи антихриста собирают вокруг себя неверующих.

– Но я слежу за мировыми событиями внимательными глазами, – говорит Лука, – я читаю газеты. И что же я вижу? Я не знаю, кому подражают коммунисты, но я вижу, кому подражают фашисты. Фашисты подражают коммунистам. Они организуют ячейки по образу и подобию коммунистов. Вся их борьба направлена против коммунистов и рабочих, но организационная система у них такая же, как у коммунистов. Разрешите мои сомнения, святой отец, ответьте на мой вопрос: кто же фашисты, последователи ли они антихриста или христиане, как и мы?

– Я тебе отвечу, сын мой, – говорит поп. – Лучше всего бороться с врагом оружием врага. Фашисты, то есть христиане, борются с антихристом и его идеями его же методом, взяв за основу его организационный принцип. Поняли, братья мои?

– Поняли, – ответили двенадцать кулаков, как один кулак.

– Следовательно, и нам так же нужно бороться? – спрашивают кулаки.

– И нам нужно бороться их же оружием. Они организовали колхоз. И мы организуем колхоз. Но их колхоз неугоден богу. А наш колхоз будет угоден богу. Он будет как монастырь. То есть официально он будет колхоз, а неофициально монастырь.

– Вот тоже выдумал, – говорят двенадцать кулаков, – кто захочет быть монахом? Тащи назад.

– Мы не монахи, – говорят кулаки.

– А кто же вы? – спрашивает поп.

– Мы кулаки, – говорят кулаки.

Только сын попа сидит и молчит, потому что молчание – это знак согласия. «Вы кулаки, – думает он, – какие же вы апостолы. И Тайная вечеря – не Тайная вечеря, а кулацкое собрание».

И в самом деле это кулацкое собрание. Водка стоит на столе в форме графина и в форме бутылок. Но самогон, тот проще, он стоит в форме ведра. Кулацкая закуска – это не пища ума и здоровья, это не пища работы, это пища хитрости и удовольствия, и прежде всего спутник вина, проводник водки. И вот на столе лежит свинина, ничего, кроме свинины. Свинина в виде колбасы; свинина в виде сосисок, свинина в виде окорока, свинина в виде свинины. И наконец, поросенок с хреном. Высшее достижение и самый высокий символ. Поросенок с хреном – это еще не выкованный герб – герб, который носит каждый кулак в своем сердце, как в своем желудке. И никому никогда не показывает.

«Свинина, – с тоской думает сын попа, – это ли пища Иисуса Христа и его апостолов?»

– Свинина, – говорит поп, – это истинная пища истинных христиан. Заметьте, ни иудеи, ни магометане не едят свинины. Почти то же самое можно сказать про наших бедняков и батраков.

– Они не едят потому, что у них нету, – говорит Лука.

– Это неважно, почему они не едят. Факт тот, что они не едят. Следовательно, они наши враги.

– Но коммунисты едят. У меня жил один инструктор из города. Так прежде всего: нет ли у вас свинины?

– Исключение только подтверждает правило.

– Не лукавь, – говорит Лука.

– Я не Лука, чтобы лукавить, – насмешливо отвечает поп.

«Это ли острота, – с тоской думает сын, – бога нашего Иисуса Христа? Не похож. Совсем не похож. Как могло мне взбрести в голову, что похож».

Но вот в разговор вмешиваются самогон и водка. И разговор принимает другой характер.

– Мы начали с антихриста, – говорит Лука, – а кончили свининой. Не лучше ли нам снова вернуться к антихристу?

– К антихристу! К антихристу! – крикнули двенадцать кулаков.

– Повторите, если вам не трудно, определение антихриста, – просит Лука.

– С большим удовольствием, – говорит поп, – антихрист – это копия Христа, обратная сторона медали. Внешне он во всем похож на Христа, внутренне он ему противоположен.

– А лицом он похож на Христа? – спрашивает Лука.

– Как копия. Как портрет. Как Иисус Христос на Иисуса Христа. Как вы на самого себя.

– Странно, странно, – говорит Лука, – а не кажется ли вам, что вы смахиваете немножко на Иисуса Христа?

– Да, немножко похож, – с гордостью говорит поп, немножко конфузясь.

– Как Иисус Христос на Иисуса Христа, – говорит Лука. – Как на Христа антихрист. Скажите, пожалуйста, не вы ли будете антихрист?

– Нет, я не антихрист.

– Нет, вы антихрист.

– Мы не мы, сказали вы, – говорит Петр Петухов, – а вот вы есть вы, сказали вы. Но и вы не вы. Вы – антихрист.

– Нет, я не антихрист.

– Нет, ты антихрист! – кричит кулак Петр Петухов и ударяет кулаком об стол, так что стол разлетается на две половинки, на левую и на правую, часть свинины и бутылок падает на левую сторону, а часть свинины и бутылок на правую.

– Нет, я не антихрист, – говорит поп, – я это могу доказать.

– Докажи, не сходя с места, – говорят двенадцать кулаков, не сходя с места.

Поп подумал, подумал и сказал:

– Антихрист есть антихрист. А поп есть поп. Я спрашиваю у вас: я поп? – спрашивает поп.

– Ты поп, – отвечают двенадцать учеников.

– Следовательно, я не антихрист.

– Это доказательство отнюдь не геометрическое, – с ученым видом говорит Лука, – короче говоря, это не доказательство. Ты антихрист.

– Ты антихрист, – подтверждает Петр Петухов.

– Он антихрист, – подтверждают остальные.

– Кроме того, – возражает поп, – предсказано, что антихрист будет высок, а я не высок.

– Где же это сказано? – спрашивает Лука.

– Там, в одной книге. Вы ее не знаете.

– Раз я говорю, что ты антихрист, – говорит Петр Петухов, – то значит, ты антихрист. А то будет плохо.

– Скажи, что ты антихрист, ну скажи, что тебе стоит, – уговаривал один кулак.

– Ну, я антихрист, – говорит поп.

– Ах, ты антихрист, – кричит Петр Петухов, – бей антихриста!

И бьет антихриста.

«Что же это такое, – думает сын попа, – где же историческая точность?»

И кричит:

– Где же историческая точность? На Тайной вечере совсем не было этого!

– Бей антихриста! – кричат двенадцать кулаков и бьют попа.

– Это не по правилу, – вмешивается сын попа, – нужно соблюдать историческую точность.

– Хватит, – говорит один кулак. – Хорошего понемножку.

– Хорошего понемножку, – соглашаются остальные. И перестают бить.

Поп сидит, опустив глаза вниз, слезы капают ему на грудь. Он плачет.

– Прости, батя, – говорит Лука.

– Мы больше не будем, – говорят остальные.

– Бог простит, – говорит поп.

– Мы пошутили, – говорят кулаки.

Они пошутили.

Глава девятая

Товарищ Молодцев – это не просто две руки и одна голова, это голова Молодцева, это руки Молодцева!

И у него есть свое увлечение. В бытность свою в Ленинграде он состоял в ИЗОРАМ.

Злые языки говорили, что кисть и краски для него дороже общественной работы. Кисть и краски, но он отвечал, что кисть и краски тоже общественная работа. И злым языкам ничего не оставалось, как прикусить себе свои языки.

Но вот он доброволец. Один из двадцати пяти тысяч он едет туда, где живопись если и существует, то в виде икон и кулацких вывесок.

Он едет.

И товарищи, провожающие его, посмеиваются над ним.

– А у нас скоро выставка. Отложи отъезд. Будешь участвовать.

– А ты кисти с собой не бери. Будешь писать коровьим хвостом. Куда эффектнее.

– На кого ты покидаешь ИЗОРАМ?

– Ничего, – отвечал Молодцев. – Мы создадим ИЗО крестьянской молодежи. Не подкузьмим.

– Как же оно будет называться? – спрашивают его приятели. – ИЗОКРЕМ? Название говорит само за себя. Чем же вы будете писать: кремом, сметаной?

– Сметаной, – ответил товарищ Молодцев и уехал.

И вот наступил день, когда можно было начинать. Запашка и сев закончены. Вечерами остается свободное время. И среди кружков травосеяния, политического момента, животноводства, пчеловодства возникает новый кружок: ИЗО.

Парни держат в руках кисти и карандаши уверенно, как лопаты. Но лопаты есть лопаты, а карандаши есть карандаши. И Молодцев показывает, как нужно держать карандаши.

Он приносит гипсовую фигуру Венеры – остаток барского имущества – и ставит ее на стол. Парни смотрят на нее с насмешкой.

– Почему же она в голом виде? – спрашивают они.

И Молодцев отвечает. Он рассказывает о греках, о греческом искусстве, рассказывает всё, что читал и слышал. Говорит два часа, наводя сон и скуку.

Потом предлагает рисовать Венеру. Но руки кружковцев рисуют неохотно. Видно, что задание не интересует их.

Рисуют час, рисуют два. Они рисуют, как он говорил. Чтобы заполнить время и бумагу. Собственно, они не рисуют, а водят карандашом по бумаге. И Венера на бумаге имеет еще более скучный вид, чем на столе. Но некоторые ее подкрашивают. Один рисует ее с усами, другой с рогами, третий рисует ее в виде комсомолки, а некоторые просто «хулиганят». У гипсовой Венеры нет на теле волос – они рисуют ее с волосами на теле, меняют ее позу. Другие поступают еще смелее и рисуют груди на животе, вместо рук – ноги, вместо ног руки. Но к концу занятия они уничтожают свои рисунки, сказав Молодцеву, что у них ничего не получилось. И к Молодцеву попадают только «честные» рисунки, рисунки скучные, как сам гипс. И Молодцев удивляется их правильности и пресности.

«Не может быть, чтобы крестьянские ребятишки были не способны к рисованию, – думает он, – не может быть. Но рисунки, рисунки… Что-то не то…»

Следующее занятие через пять дней.

Они собираются в том же помещении и приносят свои рисунки, нарисованные дома.

Эти рисунки воображения смелого, как выстрел. Это наблюдение глаз, привыкших видеть своими глазами. Наблюдение, помноженное на воображение. Это рисунки, нарисованные неизвестно чем на бумаге. В руках этих ребятишек карандаш приобретает свойства и качества угля, уголь свойства угля и сангины, сангина свойства и качества масляной краски. И техника, техника!.. Какое знание и чувство материала. Фактура лучше, чем у Пикассо, рисунок лучше, чем у Энгра.

Вот конь кулака Петухова, нарисованный Чашкиным еще пионером, но уже комсомольцем. Это конь, увиденный глазами лошади. Потому что для человека все лошади на один покрой. И только лошадь видит в каждой лошади не только лошадь вообще, но и данную лошадь, лошадиную индивидуальность. Это конь – конь именно кулака Петухова, в полном смысле конь кулака, и потому Чашкин имел полное право надписать: конь кулака Петухова. Это не просто рисунок коня. Это портрет именно этого коня, как портрет Иванова, а не Петрова, Сидорова, а не Борисова. Портрет в лучшем смысле этого слова. Но без всякой внешней фотографичности. Он похож на фигуру коня, вырезанную из дерева, на пряник и одновременно на живого коня. И может быть, поэтому он выглядит живее. Но это не просто конь, конь кулака Петухова. И в повороте головы, в глазах, в толстых ногах есть что-то от самого хозяина. Этот портрет не только портрет коня, но и портрет кулака, портрет Петухова.

Вот дом кулака Петухова, нарисованный Ваней Коньковым. Дом, увиденный глазами домового. Домового нет, домового не может быть, но если бы он был, он увидел бы дом так, как увидел его Коньков.

Этот дом был домом изменений. Казалось, вся история, настоящее, прошедшее и будущее этого дома было изображено на этом рисунке.

Еще молодой, но уже старый, еще красивый, но уже некрасивый, еще богатый, но уже небогатый. Одним словом, дом кулака. Этот рисунок был не просто рисунок дома, а портрет именно этого дома, как сад Плюшкина, написанный рукою Гоголя. Но этот портрет был не только портрет дома, этот портрет был портрет самого хозяина. Подслеповатые окна или заплывшие жиром глаза хозяина? И странное дело, вместо крыши была шапка – сначала это никто не заметил, – ну конечно шапка! Шапка самого хозяина. Дом настолько походил на хозяина, что его можно было принять за дом и за хозяина.

– Это дом, – говорили одни.

– Нет, это хозяин, – возражали другие.

– Это и дом, и хозяин, – сказал товарищ Молодцев, и он был прав.

Тысячелетний дом, выстроенный из громадных сосен, в повороте головы, то есть крыши, в том, как он стоял, он напоминал пьяного.

– Да он пьян, – крикнул кто-то.

И в самом деле, дом был портретом дома и хозяина, на данном этапе его жизни.

На пьяном этапе.

И остальные рисунки дополняли два первых. Странное дело, ребята как бы сговорились и выполнили задание, которое им не было задано. Они изобразили все, что имело отношение к кулаку Петухову, все, что ему принадлежало.

Вот коровы и быки Петухова, коровы, похожие на быков, быки, похожие на коров, и все вместе – на своего хозяина.

Они пьют воду, но в речке вместо них отражается семья кулака, пьющая чай. Художник сказал все, что хотел сказать. Вот бараны Петухова, вот свиньи Петухова, но они не похожи на своего хозяина, потому что они и есть хозяева. И в самом деле из бараньих и свиных голов просвечивает голова Петухова. И конечно, петух – Петухов, курицы – Петуховы, амбары – Петуховы, конюшни – Петуховы и, наконец, сам хозяин, кулак Петухов, он стоит перед зеркалом, но в зеркале вместо него отражается самовар.

Самовар и кулак стоят, как два кулака или как два самовара.

– Здорово! Здорово! – мог только сказать товарищ Молодцев, и он сказал:

– Здорово!

– Здорово! Здорово! – повторил товарищ Молодцев. – Кулак, его жена и его дети, кулак и кулацкое хозяйство в период ликвидации кулака как класса – это тема, достойная вас. Ваши рисунки я сохраню. Они послужат эскизами, с которых мы будем делать роспись стен избы-читальни. Только там от вас потребуется не только смелость руки, но и серьезность. Нужно будет показать кулака не только тогда, когда он пьет чай, но когда он эксплуатирует крестьян. Нужно будет дать его портрет не в статике, а показать кулака в действии, как кулак борется с нами. Я уверен, что мы справимся с этой задачей. А пока приступим к нашему очередному занятию.

ОПЫТ – УЧИТЕЛЬ УЧИТЕЛЕЙ. Теперь Молодцев уже знал, что самодеятельность его учеников сделает всё сама, ему же только нужно руководить самодеятельностью.

Пусть рисуют дети, что хотят и как хотят. И они рисуют, что хотят и как хотят. Сегодня они уже не водят карандашом по бумаге, а рисуют. И Молодцев уже не заикается о греческом искусстве. Венера унесена, он только ходит и смотрит на работы учеников. И он учится. Не столько они учатся у него, сколько он учится у них. И это большое достоинство – уметь не только учить, но и учиться.

Качество большевиков!

Но вот наконец они приступают к работе. И стены и краски готовы. Остается только взять кисть и, обмакнув ее в краску, начать писать.

Избач ходит по избе и боится. Он боится за всё: за стены, их могут испортить, за газеты – их могут испачкать. И выносит газеты во двор.

«Сейчас она изба-читальня, – думает избач, – изба как изба. Но потом, когда они ее размалюют, кто знает, как она будет выглядеть потом».

Он хочет убежать. Не слышать и не видеть. Пусть все случится без него. Но он не убегает, а прибегает. Слушает и смотрит. Ему не нравятся краски.

– Много белой, – говорит он.

Сегодня ему не нравится. Ничего. Кисти не нравятся, руки не нравятся, даже он сам не нравится себе.

И он убегает, чтобы не видеть кисти, чтобы не видеть краски, чтобы не видеть себя самого.

Вот он вышел, он во дворе, он на улице, он в поле, он в лесу. Он у высокой сосны. И вдруг он остановился.

«Какой же я избач? – подумал он. – Разве избач может быть таким? Избач должен быть другим».

И он возвращается другим. Вот он вышел, вот он в поле, он на улице, он во дворе, он в читальне. И везде – другой. Теперь ему все нравится. Краски нравятся, кисти нравятся, даже он сам нравится себе. Он смотрит на стены, и что же он видит – фрески. Они возникают под рукой, из-под кисти, еще не законченные, но уже живущие. И он удивлен, они ему нравятся. Не может быть, ведь он их не понимает, но все же они ему нравятся.

Вот стена кулака. Из-под нескольких кистей появляется кулак, вот он еще не кулак, но вот он уже кулак, вот он эксплуатирует. Вот история кулацкого дома Петуховых на стене. Его начало и его конец. Начало борется с концом, и конец в конце концов побеждает. Здесь настоящее сочетается с будущим, будущее с прошедшим. Кулак еще не ликвидирован. Он ликвидирован. Он ликвидируется. И ребята изображают на стене начало конца и конец начала.

И вот кулака нет. На его месте пустое место. Вместо кулака – ничего.

Вся работа двигается соревнованием. Соревнуются кисти, умение и навык, но, главное, соревнуется воображение. Воображение против воображения. Один на один. И воображение многих на воображение многих. И конечно, здесь, как везде, обнаруживаются перегибы, плоды увлечения и натиска, ошибки и издержки всякой работы. И Чашкин рисует, как рассказывает ему воображение, человека с тремя глазами. Это враг. Следовательно, он урод. А что может быть уродливее человека с тремя глазами? Но воображение Конькова перегоняет воображение Чашкина, и он рисует кулаков, едущих на базар, заменив головы кулаков головами лошадей, а головы лошадей головами кулаков. Сдвиг, излюбленный прием всех левых течений искусства, кубизма и футуризма, экспрессионизма и веризма, дадаизма и сюрреализма, оказывается вдруг излюбленным приемом деревенских ребятишек, не видевших, за исключением икон и лубков, никаких картин, ни левых, ни правых.

Но Молодцев недоволен или притворяется, по крайней мере, он говорит, что недоволен.

– Я недоволен, – говорит он. – Художник вовсе не обязан изображать предмет так, как он его видит в данный момент. Он вправе его изменить, упростить или усложнить в зависимости от той цели, которую он преследует.

И вдруг он замечает, что он сказал не в упрек, а в поддержку. Он сказал не то, что хотел сказать, а то, что думал.

И он говорит тихим голосом, голосом не упрека, а похвалы:

– Не так смело, ребята. А то скажут, что я вас научил футуризму. Я, кажется, говорил вам, что такое футуризм. Не так смело. Это уже чересчур. Кулак с тремя глазами. Тут уже обидится не только кулак, но и колхозник. Где же вы видели человека с тремя глазами?

Они идут на поля, огороды, луга – косить, полоть, пахать. Они косят, полют, пашут, но им кажется, что они рисуют. Это влияет на работу, но только в лучшую сторону. Сегодня они пашут лучше, чем пахали вчера, косят лучше, чем косили вчера, полют лучше, чем пололи вчера. А главное, красивее. Эстетическое чувство проникает везде, а красота где-то граничит с аккуратностью, переходит в аккуратность. Они делают свое дело аккуратно. А раз аккуратно, значит, хорошо.

Поля, вспаханные ими, напоминают чертеж или рисунок поля. А изображение предмета всегда бывает идеальнее самого предмета, аккуратнее его.

На бумаге человек бывает аккуратнее, чем в поле, в канцелярии аккуратнее, чем в огороде. Перенести аккуратность канцелярий (аккуратность – это еще не значит педантизм, а бюрократизм, прикрываясь аккуратностью, на деле всегда противопоставляет себя аккуратности) на поля – это ли не задача сегодня? Но не только аккуратность, но и трудовой труд фабрики (да, масло бывает масленое), коллективный труд – то, о чем мы говорим. Этим отличается колхоз от индивидуального хозяйства, колхозник от единоличника.

Но важнее всего вдохновение! Вдохновения, спутника всякого искусства, – вот чего не хватало работникам полей и огородов. И они приносят вдохновение сюда, на поля и на огороды. И вот вдохновение, спутник таланта, омывает поля и людей, как дождь. Работа блестит, поет, цветет.

Они делают талантливо. Талантливо пашут, талантливо косят, талантливо полют. И вдохновение людей передается лошадям, они идут, как танцуют, кажется, что они не работают, а летают, так быстро они работают.

Вдохновение передается всем. Теперь все работают талантливо. Бездарных нет, так же как нет ленивых. Все желают хорошо работать. Все умеют хорошо работать. А раз желают и умеют – значит хорошо работают.

Они закончили и при свете заходящего солнца любуются на свою работу. Они смотрят на нее, как я перечитываю эту главу. И возвращаются в читальню. Но прежде нужно выкупаться! Вода снимает усталость вместе с грязью. Они плавают и ныряют, ни на минуту не забывая о той работе, которая им предстоит сегодня и завтра, столько работы, сколько стен. Они набираются фантазии в воде и, ныряя, как бы ищут ее на дне реки.

И река приходит к ним на помощь. Она наполняет их тело бодростью и энергией, голову фантазией, причудливой, как дно реки. Они одеваются и идут – кажется, что сама река поднимается и идет с ними, – расписывать стены. Они действуют, как действовали только что на полях, лугах и огородах. Здесь мы видим взаимное влияние искусства на полевую работу и полевой работы на искусство. Они работают с таким же упорством и с такой же выдержкой, с какой они работали на полях. И результаты их работы начинают уже сказываться. Стены преображаются. Сама живопись, живопись в лучшем смысле этого слова, возникает постепенно, как возникала сама жизнь. Четыре стены, еще недавно похожие друг на друга, как четыре стены, теперь отличаются, как четыре картины, написанные разными мастерами на разные темы.

Вот стена пафоса, стена нового, пафос коллективного труда и быта! Вот стена, высмеивающая и разоблачающая религию, вот стена, высмеивающая кулака, и вот стена, агитирующая за новые формы жизни, стена, изобретающая и показывающая, как нужно и как не нужно жить. Они расписывают стены – борьба с религией, – и кажется, что великие мастера Эль Греко, Питер Брейгель и сам Иеронимус Босх в сутане средневекового монаха приходят к ним на помощь. Дают им свои кисти, разводят краски, открывают секреты своего мастерства, делятся своей фантазией, показывают, направляют их кисти и украдкой расписывают вместо них. Но между ними и ребятами существует большая разница. Они мистики, а ребята враги всякой мистики, они высмеивают мистику и кулаков. Но чтобы лучше высмеять врага, нужно его передразнить. Это каждый знает еще с детства. И они передразнивают иконы и Евангелие, они расписывают стены, как я пишу свой роман, высмеивают кулаков и попов, передразнивают их, показывают им свой язык.

Поп придет сюда и узнает себя, но поп не придет сюда. Кулаки придут сюда и узнают себя, но они сюда не придут. Сюда придут колхозники, единоличники – бедняки и середняки и узнают тех, кого им нужно узнать.

Ребята закончили работу, и вот они смотрят на нее и хохочут. Над этими святыми, над этим богом, над этими кулаками. Сегодня смеются они, завтра будут смеяться все.

Но смеются не все, а только кулаки. Толпа кулацких парней ночью врывается в клуб.

Они ломают двери и окна, рубят стены топором, строгают рубанком и то, что не успели соскоблить, замазывают смолой.

Они пишут смолой слово на стене во всю стену. Слово из трех букв.

И вот они смотрят на свою работу и хохочут.

Глава десятая

– Это не слух, – говорят одни. – Это правда.

– Нет, это не правда, – возражают другие. – Это слух.

– А что это за слух? – спрашивают третьи. – Что это за правда?

– Это не правда, – возражают одни. – Это слух.

– Нет, это не слух, – возражают другие. – Это правда.

– Это факт, – подтверждают четвертые. – Мы знаем.

– А что это за факт? – спрашивают пятые. – Что вы знаете?

– Нет, не мы, – говорят четвертые, – мы не знаем. А знают они. Знают другие.

– Нет, не другие, – говорят другие, – другие не знают. А знают третьи. Вот третьи – те знают.

– А где же третьи? – говорят третьи. – Мы не знаем.

– Мы не третьи, – говорят третьи. – Мы не знаем.

– А где же кулак? – спрашивают четвертые. – Кулак знает.

– Я не кулак, – говорит подкулачник. – А я знаю.

И достает слух из-под полы. Все приближаются и осматривают слух. Некоторые ощупывают, другие, недоверчивые, пробуют слух на язык.

– Но это не может быть, – возражают одни, – у нас земля!

– Это не может быть, – возражают другие, – у нас машины!

– А плевать им на землю, – возражает подкулачник. – Плевать на машины. Земля – не принцип, – говорит подкулачник. – Плевать на машины. Земля не принцип, – говорит подкулачник. – Принцип не машины. Они организуют свой. Им дороже принцип. Организуют свой. Возможно, уже организовали.

Приближается Молодцев.

– А вы не слышали, – обращаются к нему одни. – Вы не слыхали?

– Открылся новый колхоз, – говорят другие. – Поп во главе колхоза.

– И все классы, – прерывают третьи. – Кулаки, бедняки, середняки.

– Все классы, – подтверждают четвертые. – Даже батраки. Все классы.

– Вот так колхоз! – говорит товарищ Молодцев. – Что это за колхоз? – и смеется.

– Вы смеетесь, – говорят одни. – А нужно плакать. Поп во главе колхоза, а вы смеетесь.

– Это факт, – говорят другие. – Вы не смейтесь.

– Где же факт? – говорит товарищ Молодцев. – Покажите мне этот кулацкий колхоз. Его поля? Его огороды?

– И в самом деле, – соглашаются все. – Его не видать.

– Что такое конспиративный? – говорит подкулачник. – Я не знаю. Он конспиративный, – говорит подкулачник. – Я знаю.

– Колхоз в подполье, – смеется Молодцев. – Это остроумно. Что же они, и пшеницу сеют в подполье? – спрашивает он.

– Сеют, – отвечают подкулачники.

Но организаторы «конспиративного колхоза» еще ничего не знают. Они находятся еще в первоначальной стадии, стадии размышления.

Вот кулак Лука. Он сидит у окна, положив голову на руки, и мечтает. И вот его мечта – мечта деревенского мистика, и он видит колхоз таким, каким бы он хотел его видеть.

Пятнадцать членов его колхоза встают рано утром и замечают, что они встали с левой ноги.

– Мы встали с левой ноги, – говорят они.

– С левой? – спрашивает заведующий. – А у вас есть какие-нибудь доказательства?

– Есть, – отвечают пятнадцать человек, членов его колхоза. – Видите, пятнадцать ног стоят на полу, а пятнадцать лежит на кровати.

– Раз, два, четыре, восемь, одиннадцать, пятнадцать, – считает заведующий. – Пусть пятнадцать пойдут на работу, а пятнадцать останутся на кровати.

– Нас всего пятнадцать, – говорят пятнадцать человек.

– Как же пятнадцать, – говорит заведующий, – я насчитал тридцать.

– Это ног тридцать, – сказали пятнадцать членов, – а нас пятнадцать человек. У каждого человека по две ноги.

– По две ноги? – спросил заведующий и посмотрел на свои ноги. – Да, по две ноги. Я упустил из виду. Хорошо, пусть пятнадцать человек и тридцать ног останутся дома. Тем, кто встал с левой ноги, нельзя ходить на работу. Плохая примета.

Приходит на другой день заведующий со звонком, и колхозники, услыша звонок, просыпаются.

– Сегодня какой день? – спрашивают они.

– Вторник, – отвечает заведующий.

– Как вторник, – говорят ему колхозники, – когда сегодня понедельник.

– Нет, вторник, – говорит заведующий.

– Нет, понедельник.

– Да я же хорошо знаю, что вторник, – говорит заведующий.

– А мы хорошо знаем, что понедельник.

– Хорошо, – сказал заведующий, – принесите календарь, и вы увидите, что вторник.

Они приносят календарь и показывают на понедельник.

– Вот видите, видите, – говорят они, – мы же вам говорили.

– Да, теперь я вижу, – говорит заведующий. – Понедельник. Плохая примета. Оставайтесь дома. Можно на работу не ходить. – И они остаются дома.

Приходит на третий день заведующий со звонком, и колхозники, услыша звонок, просыпаются.

– Сегодня какое число? – спрашивают они.

– Двенадцатое, – отвечает заведующий.

– Как же двенадцатое, – говорят ему колхозники, – когда сегодня тринадцатое.

– Нет, двенадцатое, – говорит заведующий.

– Нет, тринадцатое.

– Да я же хорошо знаю, что двенадцатое, – говорит заведующий.

– Мы хорошо знаем, что тринадцатое.

– Хорошо, – сказал заведующий, – принесите календарь, и вы увидите, что двенадцатое.

Колхозники приносят календарь и, незаметно оторвав одну страницу, показывают на тринадцатое число.

– Вот видите, видите, – говорят они, – мы же вам говорили.

– Вижу, – соглашается заведующий, – но вчера был понедельник, следовательно, сегодня вторник, а по-вашему выходит – среда.

– Нет, вчера был вторник, а не понедельник, – сказали колхозники, – а сегодня среда.

– Да вы сами говорили, что понедельник, – сказал заведующий, – значит, вчера я был прав.

– А как же на работу? – спрашивают колхозники.

– На работу не ходить, – говорит заведующий. – Как же можно. Сегодня тринадцатое число.

Но вот в городах начинается жилищное строительство и в деревнях жилищное строительство.

– Нам тоже нужно начать жилищное строительство, – говорит заведующий и берет в руки топор.

– А что такое жилищное? – спрашивают некоторые.

– Что такое строительство? Жилищное, – говорит заведующий, – это от слова «жилище», имени существительного, а строительство, – говорит заведующий, – это от слова «строить», глагола неопределенного наклонения.

– Как же оно существительное, – спрашивают колхозники, – когда оно еще не существует.

– Оно существует, – говорит заведующий, – везде существует.

– Но у нас не существует, – говорят ему колхозники, – значит, оно не существительное.

– Это верно, – соглашается заведующий.

– А потом, что за неопределенное наклонение? – говорят колхозники. – Нужно строить так, чтобы оно было определенное и без наклонения, а прямо.

– Прямо, – согласился заведующий, – ну, давайте строить. Вот топоры.

– Вот топоры, – сказали колхозники и взяли топоры, каждый по топору. – Давайте строить.

– А как строить, – спросил заведующий, – всем вместе или каждый в отдельности?

– Каждый в отдельности, – сказали колхозники.

– Нет, все вместе, – спорил заведующий.

– И все вместе, – согласились колхозники, – и каждый в отдельности.

И они начали строить все вместе и каждый в отдельности.

Но вдруг заведующий спохватился:

– План, – вспомнил он, – мы забыли про план. Сначала нужно выработать план, а потом строить. Нельзя строить дом без плана.

– Нельзя, – согласились колхозники, – сперва нужно выработать план.

И вот они разрабатывают план, все вместе и каждый в отдельности. И план готов.

– Теперь можно строить, – говорят они, берут топоры и начинают строить все вместе и каждый в отдельности, строго придерживаясь плана.

Они строят все вместе дом и каждый по одному дому, и все дома как один, потому что план один.

В каждом доме четыре окна выходят на улицу, четыре во двор. В палисаднике растут четыре тополя. Двор делится на четыре части: на скотскую, вторую, скотскую и четвертую. В скотской расположены: хлев, скирды сена и хлев, во второй: дрова, сараи, амбары, дрова в скотской, скирды сена, хлев, скирды сена, в четвертой амбары, дрова, сарай, амбары. В каждом доме четыре комнаты: спальня, гостиная, кухня, спальня. Четыре печки. В доме четыре стены, четыре потолка: в каждой комнате по потолку. Четыре комода. Четыре стола. Четыре дивана. Кругом четыре! Сегодня четыре – мистическое число колхоза. В доме четыре стула, в буфете четыре стакана, четыре картины висят на стенах. Но в каждом доме должна жить семья в четыре человека. Ни больше ни меньше: четыре. И в той семье, где больше четырех, лишних прогоняют вон. А в той семье, где меньше четырех, недостающих принимают со стороны. И у каждого из четырех человек всего по четыре. У мужа по четыре сапога, у жены четыре платья, у сына четыре ружья, у дочери четыре куклы. Четыре, четыре и четыре. Но вдруг колхозники вспоминают об уборной. Четыре уборные в одной квартире – это слишком много. Но они не хотят разбивать число. До сих пор везде было четыре. Они думают все вместе и каждый в отдельности, но ничего не могут выдумать. Придется дом построить без уборной. Это первая неудача. За ней появляются другие. Они вспоминают о самоваре. Четыре самовара – это слишком много. И вот они начинают пересматривать свой план. В доме четыре стула. Придут гости, негде будет сесть хозяевам. Они не знают, что делать. Придется выбрать другое число: два, три, десять. Но дом состоит из четырех стен. Из трех нельзя. Из двух нельзя. Из десяти нельзя. И вот дома исчезают на глазах у них. Исчезает строительство.

Так мечтает Лука. Он хочет видеть колхоз таким, каким он хочет его видеть. Он трет себе руки от удовольствия, смеется и говорит: «Хорошо! Хорошо! Прекрасно! Отлично! Замечательно!» Но что это с ним: он открывает глаза и видит настоящий колхоз. Он видит то, чего не хочет видеть.

– Не то! Не то! – говорит и отмахивается, как от наваждения. Он смотрит растерянными глазами на неумолимую действительность и прячет свою голову в подушку, как в песок. – Не видеть. И не слышать! – Но он слышит, как действительность надсмехается над ним. И вот он видит. Он видит сон. И сон надсмехается над ним. Он видит себя. Вот он трет руки. «Я придумал, – говорит он, – теперь можно строить». Они шли от стен и углов. А он от обратного. «Моя семья состоит из трех человек, – говорит он. – Кроме того, бог триедин: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой». И он выбирает число три. И строит дом из трех углов, треугольный дом. Сыновья ему помогают. Они носят бревна обеими руками. Вот они приносят топор. Он берет топор. Но топор надсмехается над ним из его рук. Бревна не хотят ложиться ровно. Полено пинает его, как колено. Рубанок обращается к нему:

– Убирайся!

Постройка показывает ему кукиш и нагло разваливается.

– Хорошо, – говорит Лука, – у меня не выходят три угла, попробую четыре.

И он строит себе дом из четырех углов, обыкновенный дом.

Вот он выстроил. Но дом уходит от него и говорит: «Я не твой».

Он спит. Но остальные не спят. Не спит поп. Он управляет слухами. И кажется, что они вылетают из его широких рукавов. Теперь он напоминает одновременно Иисуса Христа и радио, радио Христа. Но радио Христа не есть ради Христа, кулаки помогают ему, он помогает им.

Он пустил слух: колхозный скот будут клеймить особым клеймом, а клейменый скот уже никогда не возвратят хозяину. И, пройдя через десятки кулацких ушей и выйдя через сотни кулацких и середняцких ртов, слух возвращается к попу, выросший и видоизмененный: будут клеймить всех – жен, детей, стариков и молодых, и клейменым никогда не удастся вернуться.

– Моя фантазия, – думает поп, – помноженная на выдумку моих друзей, это незаменимая вещь, это непобедимое оружие.

Так он стоит посредине двора, похожий то на крест, то на радиомачту, с руками то вытянутыми горизонтально, то поднятыми вертикально, с рукавами широкими и машущими. И его слухи летят из его рукавов, как его птицы.

Иногда он не узнает свои слухи, настолько они изменились. Впрочем, он их узнает, но не сразу. Тогда он встречает их с готовыми объятиями, объятый восторгом и машущий рукавами, готовый улететь, как улетают его слухи. Он радуется и говорит: «Вот этот слух наиболее удачный. Его изменяемость показывает его активность. Он прошел через наибольшее количество ушей и принес им вреда, нам пользы больше самого активного вредителя». Иногда он молится – это его право и профессия, – собрав вокруг себя всех верующих, то есть всех кулаков, всех старух, несколько середняков, двух-трех бедняков, много женщин и никого из молодежи, за исключением дочерей и сыновей кулаков. Но они растворяются среди старух и сами принимают себя за старух. Они слышат, как изменяется их облик. Вот их самодовольные языки болтают и сплетничают во рту, лишенном зубов. Они слышат, как на их лицах появляются их морщины, они видят, как загибаются их спины, вырастают подбородки. И вот они молятся, похожие на молитву, и сплетничают, похожие на сплетню.

– Чем молитва отличается от слуха? Молитва угодна богу. Но слух про врагов бога разве не угоден богу? И слух и молитва – это одно и то же, так давайте распускать слухи про колхоз, – говорит поп. – В настоящий момент это угоднее богу, чем ваши молитвы.

Но что это с попом? Он машет рукавом, и его лицо радуется всем лицом, глаза радуются, рот радуется, лоб радуется, даже борода и нос и те радуются.

Поп прекращает молитву и достает новый слух.

– Конспиративный колхоз, – шепчет он. – Кто же мог так хорошо выдумать? Неужели не он?

И он узнает свой слух, видоизмененный чужими языками. Его слух! Его собственный, неотделимый и неделимый. Но оказывается, что некоторые кулаки и все старухи не понимают слово «конспиративный» или не могут его произнести. И передают:

– Кооперативный!

«Так слух может сослужить вредную службу», – размышляет поп. И заменяет слово «конспиративный» словом «тайный».

Теперь все понимают, все передают, все торжествуют, точно уже одержали победу и этот тайный «колхоз» верующих уже существует.

– Он уже существует, – говорит поп, – раз существует название, значит, существует и предмет. Это неверующие и коммунисты отделяют предмет от названия. Уничтожают одно и оставляют другое. Скажем, слово «бог», да простит мне господь, коммунисты не отрицают это слово, часто употребляют его в своих книгах, докладах, но отрицают его сущность, то, что бог существует. Мы же не коммунисты, мы верующие. Для нас нет слова, нет понятия, существующего отдельно от предмета. Раз существует слово, значит, существует и предмет. Раз существует предмет, значит, существуют и понятие и слово, отражающие его. Только мы, верующие, в состоянии подойти научно, мы доказываем, потому что мы верим. А вера уже есть доказательство. Мы говорим: разве существует тень человека, если нет самого человека? Тень не существует.

– Нет, существует, – обрывает попа кто-то.

– Кто? Кто? – шепчет толпа, каждый оглядывается на соседа.

– Кто сказал, что существует? – спрашивает поп.

– Я, – говорит кто-то.

И все увидели, что это сказала тень. Человека не было, была одна тень.

– Теперь все убедились, – насмешливо сказала тень, – что может существовать тень и не существовать человека. Я тень без человека.

– Да, да, – сказал поп, – но вам, наверное, кажется, что вы тень. Возможно, что вы не тень.

– А кто же? – сказала тень. – Я тень. Подойдите ближе и посмотрите.

Поп подошел ближе и сказал:

– Да, тень, – сказал поп, – но чем вы мне докажете, что вы тень без человека? Я вижу тень, но не вижу человека. Это не значит, что его нет. Мы с вами ни разу не видели бога, однако мы знаем, что он есть.

– Это правда, – сказала тень, – однако я тень без человека. Одна тень.

– Не морочьте мне голову, – сказал поп, – я занят.

Тень ушла. А поп спросил:

– Что это за тень? Чья это тень?

– Мы не знаем, – сказали верующие.

Но тут вышел один старик и сказал:

– А я знаю, – сказал один старик. – Это не тень, а наш бывший барин.

– Бывший барин, – удивленно сказал поп, и сказала толпа верующих:

– Как же мы могли принять его за тень? Значит, мы ошиблись.

Значит, они ошиблись.

– Заподозрив нас в том, – продолжал поп, – что мы организовали тайный колхоз верующих, они тем самым дают нам в руки оружие. Они только предполагают, что мы его организовали. А наша задача, – тут поп принял вид городского докладчика, – наша неотложная задача заключается в том, чтобы уверить их, что мы организовали этот самый колхоз. Чтобы они были убеждены. И что же! Сначала один за другим, потом десятки и сотни, сначала бабы, старухи, старики, потом мужики и молодежь, все выйдут из колхоза, чтобы вступить к нам. Еще несколько дней и еще несколько усилий, ваших усилий, и дни будут вашими, победа вашей. Победит бог, значит, победите вы…

– Нужно принять срочные меры, – сказал один кулак. – Прежде всего, не забыли ли мы чего?

– Мы забыли, – сказал другой кулак.

– Что мы забыли? – спросили верующие.

– Мы забыли, – сказал кулак, – про заявления. Из колхоза будут выходить десятки и сотни не умеющих писать. Нам нужно приготовить заранее сотни заявлений о выходе. Это не фунт изюма.

– Не фунт, – подтвердил поп, – совершенно верно. Надо будет написать. Только где взять столько чернил, столько бумаги, столько перьев?

– Где взять? – подтвердили верующие. – Негде взять.

– Разве слить чернила всех в одну бутылку, собрать бумагу всех, перья всех и все грамотные руки, – сказал поп.

– Но это тоже будет своего рода колхоз, – шутили верующие.

– Правильно, – подтвердил поп. – Мы соединим свою бумагу, свои чернила и перья, как они плуги и лошадей, мы соединим свои руки и свои усилия, как они соединяли свои, и мы победим. Для того чтобы победить врага, его нужно знать. Но чтобы победить наверняка, нужно бороться с ним его же методом. – Тут поп вдруг замолчал и принял фигуру вождя.

«Я вождь», – подумал он.

«Да, он вождь», – подумали верующие.

– А раз я вождь, – сказал поп, – я должен вами руководить, а вы мне подчиняться. Разумеется, именем господа нашего Иисуса Христа. В противном случае руководство было бы не руководство и подчинение было бы не подчинение. Но довольно слов. Дорога делу. Несите все чернила, все, какие у вас есть, всю бумагу и все перья. И конечно, все грамотные руки.

– Вот грамотные руки, – сказали все грамотные люди и протянули к попу грамотные руки, каждый грамотный человек протянул по грамотной руке.

– Одних рук мало, – сказал поп, – нужны чернила, перья, нужна бумага.

– Но чернила наши высохли, – сказали верующие.

– А перья? – спросил поп.

– А перья заржавели, – сказали верующие.

– А бумага? – спросил поп.

– А бумага иссякла, – сказали верующие.

– В таком случае, – сказал поп и рассердился, – я напишу своим карандашом и на своей бумаге! Прочь ваши скупые руки. Я напишу своей грамотной рукой.

Верующие стояли и смотрели. А поп писал. Вот он написал и прочел:

– «Возглавляющему колхоз, – читал поп, – Молодцеву. Заявление. Прошу освободить меня от обязанностей члена вашего колхоза, а также вернуть моих двух коров, четырех кур и одного теленка. Матрена Крынкина».

– Вот, – сказал поп, – я вам прочитал. А теперь скажите ваше мнение. И мы устроим маленькое обсуждение. Говорите, говорите, я вам разрешаю.

– Позвольте мне слово, – сказал один верующий.

– Говори, – кивнул поп.

– Надо бы построже, – сказал верующий.

– Как так построже? – спросил поп.

– Очень просто – построже, – сказал верующий.

– Вы поясните свою мысль, – сказал поп.

– А что такое мысль? – спросил верующий.

– Мысль, – ответил поп, – это когда я думаю.

– А когда я думаю? – спросил верующий.

– Это тоже мысль, – ответил поп.

– Слово новое, – сказал верующий, – до сих пор не слыхал. Наверное, советского происхождения.

– Советского, – ответил поп, – впрочем, не знаю. Возможно, и не советского. Нет, скорее всего, советского.

– Вы не виляйте, – сказал верующий, – отвечайте прямо: советского или не советского?

– Советского, – ответил, чтобы отвязаться, поп.

– Я так и знал, что советского, – сказал верующий.

– Что же вы мыслили? – спросил поп.

– Ничего, – ответил верующий. – Раз советского, значит, не хочу и не буду, – сказал он.

– И мы тоже, – ответили остальные верующие. – Раз советское. Значит, не хотим и не будем.

– Что же вы не будете, – спросил поп, – мыслить не будете?

– Не будем, – сказали верующие.

– Почему же? – спросил поп. – До сих пор вы думали и до революции думали, а сейчас не хотите.

– Не хотим, – сказали верующие, – потому что новое, советское название. А мы не хотим. Одним словом, не желаем.

– Так вы по-старому думайте, если не хотите по-новому, – уговаривал поп. – Кроме того, название новое, а предмет старый, – сказал он.

– Это только коммунисты и неверующие отделяют слова от понятия, – возразили верующие. – Вы сами нам говорили. А мы, верующие, не коммунисты и названия от предмета не отделяем. Раз название новое, значит, и предмет новый. А мы нового не хотим. Одним словом, не желаем.

– Кто вам сказал, что название новое? – спросил поп.

– Вы, – отвечали верующие.

– Разве? – сказал поп и сделал удивленное лицо. – Значит, я ошибся. Оно старое.

– Мы не верим, – сказали верующие.

– А вы верующие? – спросил поп.

– Верующие, – сказали верующие.

– Раз верующие, значит, должны верить, – сказал поп.

– Должны, – сказали верующие, – да не можем. Вы сейчас так, а потом иначе. Требуем доказательств, – сказали они.

– Отлично, – сказал поп и принес доказательство – старую газету.

– Видите газету? – сказал поп. – Она называется «Мысль».

– Видим, – ответили верующие, – но вдруг она советская?

– Нет, не советская, – сказал поп, – видите, старый стиль. И буква «ять» есть, и твердый знак, где ему полагается. Теперь верите?

– Верим, – сказали верующие.

– Теперь думаете? – спросил поп.

– Думаем, – сказали верующие.

– Тогда высказывайтесь, – сказал поп, – выражайте свою мысль.

– А «выражайте», – спросил один верующий, – это не советское слово?

– Нет, не советское, – сказал поп. И, отыскав его в старой газете, показал.

– Думайте, думайте, – сказал поп.

– А мне тоже думать? – спросила вдруг появившаяся тень барина.

– И вы думайте, – разрешил поп.

– У меня есть маленькое дополнение, – сказала тень барина. – Вы кончаете свое послание: Матрена Крынкина. По-моему, так не пишется. Нужно кончать «Целую ручки», «Жму пальцы» или как-нибудь иначе. В противном случае послание получается сухим и невежливым. А вежливость – долг каждого вежливого человека. Пишите: «Целую ручки».

– Так это же заявление, – возразил поп.

– От этого дело не меняется, – спорила тень. – Пишите, как я советую. Я знаю, что я советую.

– Но теперь так не пишут, – сказал поп, – теперь пишут по-новому.

– По-новому! – закричали верующие. – Мы вот тебе покажем по-новому, мы не хотим по-новому. Мы хотим по-старому. Пиши, как барин сказал. Он худому не научит.

– Целую ручки? – спросил поп.

– Целую ручки, – ответили верующие.

«Целую ручки, – приписал поп, – Матрена Крынкина».

И, боясь других подобных же дополнений, ловко закрыл собрание, спросив:

– Принято?

– Принято, – сказали верующие, подняв каждый по руке, но с тремя сложенными для креста пальцами, чтобы отличаться от советского собрания.

– Аминь, – сказал поп и закрыл на замок дверь церкви.

Аминь.

Глава одиннадцатая

Собрание ячейки ВКП(б) под жужжание пчел, совещание среди цветов, на ходу, и доклад передвигающегося докладчика, переходящего от улья к улью. На повестке сегодня – пчелы. И это собрание походит на обыкновенное собрание не больше, чем работа в поле на описание работы. Здесь теория сопровождается практикой. Они переплетаются, и никто не знает, где кончается теория и где начинается практика. Теория и практика едины. И слова сопровождаются делом, так что трудно отделить слова от дела. И слово и дело едины. Молодцев делает доклад. Он мало говорит, много показывает и еще больше делает. Кажется, что он не говорит, а работает, так он говорит. И собравшиеся не только слушают и спорят, они помогают ему. Это собрание напоминает субботник.

– Итак, о пчелах, – говорит Молодцев, – те из вас, которые изучали историю, помнят, что наши предки славяне наибольший доход получали от разведения пчел. Они платили дань медом, торговали медом и воском, жили медом, короче говоря, они были пчеловоды прежде всего, а все остальное потом… Очевидно, дело не только в количестве пчел, но в качестве пчел и умении, квалификации пчеловодов. У нас нет еще этого умения. Но мы учимся, и мы – научимся. У нас очень плохие породы пчел. Нам нужно заменить плохие породы хорошими. Как мы улучшали породу скота, так же мы должны улучшить пчел. Даже не так, а еще интенсивнее, потому что пчела выгоднее коровы…

Хохот прерывает его.

– Молодцев, ври, да не завирайся.

– Я не вру.

– Пчела дает меду больше, чем корова молока. Так по-твоему? Ври! Ври!

– Товарищи, вы его не поняли, – заступился кто-то за Молодцева. – Он не врет, а шутит. Чтобы развеселить нас, рассказал нам маленький анекдот.

– Это не анекдот!

– Ха-ха! А что же? Или в самом деле пчела выгоднее коровы?

– Товарищи, к порядку. Вы испугаете пчел, – продолжает Молодцев. – Слово принадлежит мне. И вот я говорю, пчела выгоднее коровы. Тише! Тише! Посмеялись, и довольно. Это не анекдот и не шутка. Это факт. Я вовсе не хочу сказать, что одна пчела выгоднее одной коровы. Вы понимаете меня слишком буквально. Я говорю, что улей выгоднее коровы и даже коня. Корова стоит двести, триста рублей, и никакая корова, сколько бы ее ни кормили, не окупит себя в год, то есть не даст в год молока на триста рублей. Только конь, и то в редких случаях, если его эксплуатировать, как эксплуатировали вас кулаки, если заставить его работать до седьмого пота, он окупит себя, но не больше. Он не даст прибыли. Что же мы видим с ульем? Улей, который стоит сто-полтораста рублей, при умелом уходе и при улучшенной породе пчел может дать меда на триста рублей, то есть не только окупит себя, но и даст еще сто процентов прибыли. Согласитесь сами, что пчеловодство – одна из самых выгодных статей нашего хозяйства. Значит ли это, что мы должны забросить остальные отрасли нашего хозяйства, забросить наших коров, свиней, кур и заняться одним пчеловодством? Это было бы абсурдом. Но мы должны, не бросая, а улучшая другие отрасли, обратить сугубое внимание всего колхоза на пчел. Очень возможно, что некоторые из вас обвинят меня в делячестве, в том, что я забочусь только о собственной выгоде, выгоде нашего колхоза, и не беру во внимание интересы хозяйства всей страны. Нужно ли нашей стране пчеловодство? Нужно. Уверен, что при широком внимании колхозников и советской общественности мы сможем развить пчеловодство в сравнительно короткое время. Теперь, как я мыслю улучшение породы пчел? А вот как… но прежде о недостатках нашей пчелы и о достоинствах кавказской, которой я и предлагаю заменить нашу. Вам всем хорошо известно, что пчела добывает нектар, из которого и получается мед, при помощи хоботка. Чем длиннее хоботок пчелы, тем больше меду она им достанет. Нужно сказать прямо: хоботок наших пчел очень мал. Хоботок кавказской пчелы значительно длиннее. И кавказская пчела дает меду в два раза больше, чем наша. Мое предложение сводится к следующему: заменить наших пчел кавказской породой. Для этого нужно заменить только маток. Средства у нас имеются. В крайнем случае можно будет взять кредит. Дело только в нас. Высказывайтесь.

– Дай-ка мне, – берет слово Жеребцов, – я против. Не доверяю пчеле. Кавказская или не кавказская. Очередное увлечение товарища Молодцева, и вот та корова, которая была вчера коровой и давала столько-то молока, сегодня уже не корова, а черт знает что, хуже пчелы. Откуда взял товарищ Молодцев, что пчеловодство выгоднее всего, где вычитал про эту кавказскую пчелу, известно одному Молодцеву. Где же корень этой пчелы? А корень ее вот где. Задумал товарищ Молодцев улучшить породу рогатого скота. Правильно. Поднял на ноги весь колхоз, не давал всем спать. Агитировал. Уговаривал. «Только с улучшением нашего скота мы сможем поднять наше хозяйство». Улучшим скот единоличников и тем вовлечем их в колхоз. И вот собираются средства и покупается племенной бык. И этим все ограничивается. Бык стоит день. Стоит два. Стоит неделю. Аккуратно ест. Аккуратно пьет. И этим ограничивается деятельность быка. Хорошо. Посылают быка на пастбище. Ходит бык с нашими коровами, ходит, прогуливается, аккуратно ест, аккуратно пьет. И этим ограничивается деятельность быка. Ест и пьет, и только. А нет того, чтобы этот бык позаботился об улучшении потомства. Потому что этот бык ведет монашеский образ жизни. Ест и пьет – и только. И нет у этого быка никакого интереса к коровам. Он не смотрит на них, не говоря уже о другом. Ест, пьет, и только. Хорошо. Стали задумываться наши колхозники, стали наблюдать за быком, стали печалиться, ночи не спать, думать. И думают они, отчего бычок не глядит на коров, ест, пьет, и только. И пришли к выводу: отдыхает. Устал. Должно быть, до нас много поработал. Вот и набирается сил. Ждут день, другой. Проходит неделя, другая, прошел месяц. А бык аккуратно ест, аккуратно пьет, и этим ограничивается деятельность быка. Отчего бы так, думают наши колхозники, бык с виду как бык, обыкновенный бычок. Подрос. И знака кастрации не заметно. Стало быть, не кастрированный. Отчего же он только ест и пьет и не исполняет свои обязанности? Думают, думают. Делать нечего, приходят к одному выводу – болен. Едут за ветеринаром. И пока едут, бык аккуратно пьет и вдруг подыхает. Аккуратной такой смертью, без крика, без шума, без всего. Приезжает ветеринар, посмотрел на мертвого бычка и говорит: «Да он у вас давно болен. Что же вы раньше ко мне не обратились?» Стало быть, давно, решили колхозники, а купили его недавно. Кто же его купил? А купил его товарищ Молодцев. Стало быть, пропали наши колхозные денежки. Пропали, и черт с ними. Не в деньгах дело и не в быке. И не за то мы обвиняем товарища Молодцева, что бык издох и что он купил его. Мы обвиняем его в том, что он часто увлекается и, не докончив одного дела, принимается за другое. И что же, не прошло и часа со смерти этого злополучного быка, не успели его похоронить, как Молодцев принимается за другое. Очередное его увлечение – сад. И вот он подымает на ноги весь колхоз. «Садоводство – одна из самых выгодных частей нашего хозяйства». И вот начинается агитация и пропаганда с красноречивыми цифрами, взятыми из популярного учебника географии. Италия вывозит столько-то апельсинов, Греция столько-то, Калифорния столько-то, Палестина столько-то. «Что же ты, – спрашиваем мы Молодцева, – не апельсины ли вздумал разводить в наших Палестинах?» – «Апельсины не апельсины, а сливы и крымские яблоки, через несколько лет наши сады смогут снабдить фруктами весь район». И вот мечты, мечты… Товарищ Молодцев уже не в нашем уезде, а где-нибудь на Гавайях или, по крайней мере, в Южной Калифорнии. Правда, вместо банановых деревьев растут ивы, а вместо тропических плодов – шишки и желуди. Но товарищ Молодцев не унывает. Сосновые шишки он принимает за кокосовые орехи, воробья за колибри. И вот начинается посадка. Лучшие работники снимаются с наиболее важных участков и посылаются в сад. Зачем только я это вам расписываю, большинство из вас знают это сами. И вот начинается посадка под руководством вновь испеченного агронома и садовода, за исключением Ботанического сада в Ленинграде, не видевшего садов, товарища Молодцева. Самая фантастическая посадка, какую мне пришлось видеть… Садит, например, товарищ Молодцев сибирский кедр. Девяносто девять шансов против одного, что он у нас не привьется. Ну хорошо, предположим, что кедр привьется. Но где же тогда та рентабельность, о которой столько говорил товарищ Молодцев? Или он воображает, что один кедр, который вырастет через тысячу лет, сможет снабдить орехами весь район? Не с Сибирью ли собирается соперничать Молодцев, посадив этот кедр… В таком духе проходит вся посадка. «Мы не Флорида, – говорил я товарищу Молодцеву, – чтобы заниматься подобным садоводством. И мы не помещики, чтобы заниматься украшениями ради украшений. У нас нет времени». Но Васька слушает да ест, товарищ Молодцев поддакивает и делает по-своему. И вот мы видим, как растет прекрасный мелкопоместный сад. А для чего он растет? А почему он растет? На это, надеюсь, ответит сам Молодцев. Сад посажен. Деревья цветут. И начинается новое увлечение товарища Молодцева. Очередное его увлечение – строительство. Строится обширный свинарник – свинарник на тысячу свиней, когда у нас в колхозе не наберется и пятидесяти. «На тот случай, – пояснил товарищ Молодцев, – если мы вздумаем увеличить стадо». Веселое пояснение. Если мы вздумаем! А если мы не вздумаем? Тогда как? Строится новая изба-читальня, когда еще старая плохо или хорошо, но в состоянии обслужить крестьян. И строится она с таким же расчетом, как свинарник, простите за неудачное сравнение. С установкой на «будущее», с расчетом на увеличение населения, изба-читальня, которой позавидует любой городской клуб. Но где же, я спрашиваю вас, товарищ Молодцев, где ваше элементарное понятие о режиме экономии? Нужно беречь каждую колхозную копейку, а товарищ Молодцев строит свинарник, ненужный свиньям, строит избу-читальню, без которой все могли бы обойтись. Но этого мало Молодцеву. И он чертит план новой постройки. Он носится с новым планом, как с писаной торбой. Что же это за план? Это новый план новой траты трудовых средств нашего колхоза, новый план выбрасывания денег на ветер. Это план избы-коммуны, комсомольского общежития на четыреста коек. «Почему не на триста, почему не на двести, почему не на пятьдесят? – спрашиваем мы Молодцева. – Ведь комсомольцев у нас не более пятидесяти, да и всей молодежи не более двухсот». – «Это в колхозе, – отвечает Молодцев, – а помимо колхоза, в деревне». – «Не на весь же свет ты собираешься строить», – возражаем мы. «На весь свет, – отвечает Молодцев, – кроме того, вся бедняцкая молодежь в ближайшем будущем вступит к нам». Подумаешь, какой пророк. Вступит. А если в ближайшем будущем не вступит? Тогда как? Двести коек останутся незанятыми? Или, может быть, для рентабельности ты их сдашь выселенным кулакам? Да и вообще целесообразно ли выделять комсомольцев от окружающей среды? Не кроется ли в этом нашумевшая проблема, выдвинутая еще Троцким, проблема «отцов и детей»? И этот дом-коммуна – не скрытая ли троцкистская установка? Но предположим на минуту, что дом-коммуна нужен. Предположим, что молодежь, как говорит товарищ Молодцев, тяготится мещанской обстановкой и стремится к новым формам жизни. Предположим, что это так. Тогда напрашивается вопрос каждого здравомыслящего партийца: почему молодежь должна стремиться к этому не у себя в семье, не переделав своих отцов, а, убежав из семьи, как дезертир, строить свой новый быт отдельно от семьи? Но мы уже согласились с товарищем Молодцевым, разумеется, условно. И спросим дом: и дом должен быть обыкновенным домом, без всякой фантазии. А у Молодцева не дом, а утопия. Ванная комната. Это в деревне-то ванная комната, когда ребята не знают, что такое ванна, и отлично моются в бане? Но ванная – это еще пустяки. И Молодцев проектирует: комната физкультуры, агрономическая лаборатория (обратите внимание, какое фантастическое и безграмотное название) и, наконец, мастерская ИЗО. После чистки хлева и других подобных дел наши ребята пойдут в мастерскую рисовать разные рощи, пруды и другую дрянь. А известно ли товарищу Молодцеву, что изобразительное искусство является наивреднейшим видом буржуазного искусства? Нам не нужно изображение природы, на которую нам некогда любоваться и рассматривать, а портреты вождей и изображение классовой борьбы и колониальной политики нам дает фотография. Фотография нам дает научное, объективное изображение действительности. И если есть сомневающиеся, я могу подтвердить свою мысль известными советскими изданиями и журналами, заострившими свое оружие и внимание масс в борьбе с изобразительным искусством. И вот подобному-то дурману и подобной ерунде товарищ Молодцев собирается обучать нашу молодежь. Я, как общественник и педагог, должен предупредить вас. Он собирается строить дом, который есть не что иное, как плод увлекающегося воображения, утопия невозможная и ненужная нашей деревне. И совет колхоза поддерживает Молодцева даже в этом вопросе. Они изыскивают средства, заготовляют строительный материал. Бревна, на которых мы сейчас сидим, предназначены для постройки этого дома. Да и сам будущий дом, я имею в виду план, какой-то футуристический рисунок. «Игра стекла и света», – как говорит товарищ Молодцев. А по-моему, игра расстроенного воображения… И везде увлечение преобладает над здравым смыслом. Увлечение, увлечение, увлечение… Если вы мне позволите, я остановлюсь еще на одном увлечении товарища Молодцева. И это будет последним увлечением, на котором я остановлюсь, в противном случае мне бы пришлось говорить целый день. Я имею в виду овец. Вдруг товарищ Молодцев решает разводить овец. С цифрами в руках он делает доклад «Овцы чрезвычайно нетребовательные животные». Овцы мало едят. Овцы мало пьют. За овцами не требуется уход. Расходы маленькие, доходы большие. Промышленность нуждается в шерсти, население в мясе и сале. И вот овцы! Овцы! Как мы могли забыть про овец. Овцы – ведь это сама цель. И овцы становятся целью колхоза. Об овцах говорят, об овцах спорят, овец видят во сне. Овцами бредят больные, об овцах делают доклады, пишут статьи. Наша газета уже не газета, а сплошная овца, все заметки об овце, все рисунки изображают овцу. Какой-то шутник изобразил в виде овцы кулака. Но за это, кажется, попало редактору. Овцы, овцы, овцы! Дети играют в овец и волков. Женщины высчитывают, сколько весит средний курдюк. Старухи, закрыв глаза, мечтательными руками уже прядут воображаемые чулки из воображаемой шерсти. Все живут овцами, думают овцами, бредят овцами. Овца – это радость жизни! Овца – это шерсть, это мясо, это сало, это овца. Мне кажется, что многие колхозники в мечте об овцах сами превратились в тихих овечек по отношению к кулаку. И вот пригоняется овечье стадо породистых северокавказских, полугрубошерстных цигейских и грубошерстных волошских. Овец встречают чуть ли не с музыкой, постороннему глазу кажется, что их не гонят, а несут на руках, так радостно их встречают. Люди дерутся между собой, чтобы пасти овец. Овцы – это слава товарища Молодцева. И вот овец гонят на пастбище, овцы пасутся, и весь колхоз смотрит на них – дети и взрослые. Овцы заменяют театр. Овцы самое лучшее зрелище. Девушки ревнуют своих парней к овцам. Мужья своих жен. Овцы, овцы, овцы. И вот овцы, не сказав ни слова и не спросив на то разрешения у товарища Молодцева, тихо и скромно, одна за другой, начинают падать. Одна за другой. Пока не упала последняя овца. Вызвали ветеринара. Но тот ничего не мог сделать. Овцы пали результатом ошибки товарища Молодцева. Об овцах он прочитал в книжке какого-то агронома и по своему обыкновению, увлекшись началом, не дочитал статью до конца. А в конце было написано: особенно следует избегать пасти овец на сырых пастбищах. При пастьбе овец на сырых пастбищах у них заводится паразит – печеночная глиста, разъедающая печень, отчего овцы сначала болеют, а потом падают, иногда целыми стадами. Лечения от этой болезни нет. Но избежать ее можно пастьбой овец не на сырых, а на сухих пастбищах. Товарищ Молодцев не дочитал статьи до конца, и в результате погибли десятки овец. Теперь я перейду к пчелам. Я против пчел. Я уверен, что статью о пчелах товарищ Молодцев не дочитал до конца, так же как и статью об овцах. Я против нового увлечения товарища Молодцева. Довольно увлечений! Я боюсь, что пчелы окажутся овцами и погибнут такой же бесславной смертью. Я кончил. Сколько времени я говорил? Час? Два? Скажите, долго ли я говорил?

– Не знаю, час ли, не знаю, два ли, – ответил председатель, улыбаясь, – но во всяком случае довольно долго.

– Я буду говорить о пчелах, – сказала Катерина Оседлова. – Но прежде чем сказать о пчелах, разрешите мне остановиться на выступлении предыдущего оратора. Бывают такие выступления, такая самокритика, в результате которой выявляется не так лицо критикуемого, как лицо самого критикующего. К таким выступлениям относится выступление предыдущего оратора. В его словах, как в зеркале, отразилось его лицо, лицо человека, преувеличивающего наши ошибки, замалчивающего наши достижения, лицо человека, перевирающего факты, лицо человека, не увидевшего из-за деревьев леса в прямом и в переносном смысле этого слова. Вот предыдущий оратор говорит о нашем саде, об увлечении товарища Молодцева садоводством, и что же, он видит только один кедр, а не видит нашего сада – одного из лучших достижений. Раскройте ваши глаза, предыдущий оратор, и вы увидите сад – он рядом с нами. И сад лучше всяких слов опровергает все сказанное вами. Вы расписывали ужасы, из мухи делали слона, совершенно забыв, что большинство присутствующих были свидетелями тех фактов, которые вы с таким искусством преувеличиваете. Мы все знаем, что то стадо овец, о котором вы говорили, вовсе не стадо, не сотни и не десятки, а всего семь овец, взятых нами для опыта. Овцы действительно пали, но виноват в этом был не товарищ Молодцев, который не дочитал статьи до конца, а предыдущий оратор, который, как мы убедились, прочитал статью до конца и не предупредил нас. Чем же объяснить этот факт, чем объяснить то, что предыдущий оратор, зная о наших ошибках, зная заранее, что овцы падут, не предупреждал нас, а ожидал того момента, когда можно будет выступить, позлорадствовать и посмеяться над ошибками товарища Молодцева. Меня интересует также, почему предыдущий оратор «ошибки» и увлечения колхоза приписывал одному товарищу Молодцеву? Разрешите же эти ошибки не считать за ошибки. Скажите, разве ошибкой является свинарник, выстроенный на пятьсот (а не на тысячу, как говорил предыдущий оратор) свиней, когда у нас сто восемьдесят свиней? Вы знаете, как быстро увеличивается при хорошем уходе свиное стадо. Было бы странно, если бы мы стали строить свинарник на пятьдесят голов, когда у нас через год будет триста или триста пятьдесят. Вопрос об избе-читальне, прежде чем разрешить, мы поставили перед всей массой колхозников, и вся масса, как один человек, сказала: строить, все крестьяне за постройку, а наш учитель, наш общественник выступает против постройки клуба. Ошибки у нас были, но смешно наши достижения выдавать за ошибки. Предыдущий оратор отвлек наше внимание от того вопроса, ответ на который мы должны дать не замедля. Я имею в виду пчеловодство. У меня нет никаких сомнений, что пчеловодство привьется у нас. Относительно замены наших маток матками кавказских пчел, по-моему, возражения быть не может. Только предварительно надо будет еще раз посоветоваться с нашим агрономом и соответствующими специалистами. Нужно выяснить, привьются ли в нашем климате кавказские пчелы, смогут ли они здесь развиваться? Всё.

– Есть желающие еще? – спросил председатель. – Нету! Заключительное слово имеет товарищ Молодцев.

– Я отказываюсь от заключительного слова, – сказал Молодцев. – Оседлова ответила Жеребцову так, что мне уже нечего отвечать. Мы за увлечение, товарищ Жеребцов, ибо без увлечения могут работать только бюрократы. Мы не хотим работать «спокойно», как бюрократы, отгоняя мух, наше время натянуто, как канат. Через канат нельзя перейти, через канат можно только перепрыгнуть. Товарищ Жеребцов, как все правые, побоится прыгнуть; на корточках, согнувшись, он пролезет под канатом, как крыса… Итак, кто за увлечение… тьфу!.. кто за кавказских пчел? Прошу поднять руки. Один, два, десять, все, за исключением одного. Итак, пчелы победили Жеребцова. Но прежде чем заменить наших маток кавказскими, мы еще раз проверим с агрономом, подходят ли наши условия для кавказских пчел. Мы за проверенное увлечение. Повестка дня, товарищи, исчерпана. Правда, у нас есть еще один веселый вопрос, но он уже не стоит на повестке. Вот какое заявление подала нам сегодня член колхоза Матрена Крынкина. Разрешите зачесть.

– Читай! Читай!

– «Возглавляющему колхоз, – читал Молодцев, – Молодцеву. Заявление. Прошу освободить меня от обязанностей члена вашего колхоза, а также вернуть моих двух коров, четырех кур и одного теленка. Целую ручки. Матрена Крынкина».

– Это чьи же ручки она целует? Твои, что ли? Ай да Молодцев!

– Ай да заявление!

Все собрание каталось по траве от хохота. Даже скептик Жеребцов и тот хохотал.

– Это заявление, – продолжал Молодцев, – смешение двух стилей: стиля канцелярского и стиля любовных писем. Ясно, что безграмотная Матрена не могла его ни составить, ни написать. Но самое смешное кроется не в заявлении, а дальше. «Что же, Матрена, – спрашиваю я Матрену, – значит, ты выходишь из колхоза?» – «Нет, не выхожу», – отвечает она. «А в этом заявлении написано, что выходишь». – Я показываю ей заявление. «Мало ли что там написано», – говорит она. «Значит, не выходишь?» – «Не выхожу». – «Так это заявление можно порвать?» – «Нельзя!» – «Кто же его написал?» – «Не знаю». – «Где же ты его взяла?» – «Не знаю». – «Тебе его кто-нибудь передал?» – «Не знаю». Так я ничего и не добился. Кто же, по-вашему, его написал?

– По-моему, поп, – сказала Катерина Оседлова.

– А по-моему, кулак Петухов, – сказал председатель собрания.

– А по-моему, – вмешался Жеребцов, – это написал сумасшедший баран. Идемте. Стоит ли тратить время на разбор писем сумасшедшего?

– Стоит, – сказал товарищ Молодцев серьезным тоном. – Заявление это смешно. Но писал его вовсе не сумасшедший. Писал его классовый враг. Наши враги не спят, нам известно, что они что-то предпринимают. Первый их шаг оказался неловким и смешным, но мы должны быть готовы к тому, что дальнейшие шаги их окажутся не столь смешными и не столь неловкими.

– Правильно, – ответило собрание.

Глава двенадцатая

Колхоз двигается вперед на всех колесах всех своих машин. Вперед! Вперед! К полному поражению кулаков, к полной победе!

О колхоз, о фундамент социализма, о сумма построек и работа людей, ты еще здесь с нами, но ты уже в будущем, и мы видим, как цветет твое настоящее и будущее, твое будущее приближается к нам.

Твои колхозники еще обыкновенные крестьяне, еще бедняки и середняки в своих лаптях и рубахах, еще наделенные чувством собственности, но уже люди растущего сознания, строители социализма, еще с внешностью крестьян Ивана Грозного, еще со своими рыжими бородами и грязными портянками, но уже управляющие машинами, уже понимающие явления природы, еще люди настоящего, но уже люди будущего! Колхозу три месяца. Этим полям и этим постройкам. Три месяца – это не тысяча лет. И, в отличие от старой деревни, которая создавалась в течение тысячелетий, новая деревня создалась в каких-нибудь три месяца.

Вот колхозники выходят на работу. Люди и машины выходят, они идут совсем не туда. Они идут мимо своих полей, слышно, как растет их рожь, мимо своих полей. Они идут мимо своих огородов, слышно, как цветут их подсолнечники, мимо своих огородов. Мимо! Мимо! Мужчины с лаптями, женщины с палочками для полки. Мимо! Мимо! Старики, передвигая потными ногами, молодежь, распевая во все горло. Они идут. Куда же они идут? Они приходят. Куда же они приходят?

Три маленьких поля, похожих на три лоскутка, и маленький огород. Эти поля и огород, поля и огород единоличницы, беднячки Сверловой. Она, веселая и кланяющаяся, выходит к ним навстречу с толпой своих ребятишек. Она кланяется и благодарит, благодарит и кланяется. Но кому же из них кланяться и кого благодарить? Их так много, если каждому сказать по благодарности, на это уйдет день. Нужно сказать всем сразу. Но как сказать? Но что? Она не умеет говорить со всеми сразу. Но тут ей на помощь приходит Гришка, ее сын, пионер. Тоненькими ножками и ручками он взбирается на дерево и принимает вид маленького оратора.

– Товарищи, – говорит он, – разрешите поблагодарить вас за ту коллективную помощь, которую вы принесли нам. Да здравствует наш колхоз – друг бедняков! Ура!

– Ура! – И вот колхозники снимают его с дерева. Целый лес рук снимает, качает его. Как мяч, он летает над толпой. Но пора начинать работу. И работа начинается на лугу и на огороде. Трава, которая занимала вертикальное положение, в каких-нибудь два часа приняла горизонтальное положение. Вся трава. Впрочем, теперь это была не трава, а сено. Десятки развернутых плеч, десятки рук справа налево, справа налево, десятки сверкающих кос, справа налево, и несколько веселых сенокосилок, и дело было сделано, трава единоличницы Сверловой скошена. Остается сгрести и собрать в копны, но это нельзя сделать сразу, нужно обождать, пока высохнет трава, пока трава превратится в сено. И такое же зрелище представлял огород единоличницы, десятки согнутых спин, десятки быстрых рук, и гряды были выполоты, морковь и редька были продернуты. Теперь огород единоличницы Сверловой мог заткнуть за пояс любой огород любого кулака. И каждая выполотая травка сопровождалась шуткой. И вот одна шутка переходит от гряды к гряде, от человека к человеку:

– Это мы полем кулаков. Еще несколько усилий, и выполем.

Веселая помощь!

Работа на лугу и в огороде закончена. Можно идти. Но кто-то вспоминает про двор единоличницы. Может, нужно прибрать во дворе, привести в порядок. И все идут во двор.

Этот двор заканчивался смертью двора. Он разлагался, как труп собаки. Дом валялся на земле, и заборы, перестав быть заборами, протягивали свои худые доски, как руки, протягивали свои худые доски. Одинокая корова тоскливо мычала во дворе, и ее мычание было похоже на зевоту. Казалось, весь двор зевал всеми своими частями, всеми своими постройками. Но только они вошли во двор, как двор изменился. Присутствие работы способно изменить всё. И двор уже не мычал, корова не мычала, а удивленно смотрела на работающих. Работа, работа, лучшая помощь – это помощь работы. И вот забор убрал свои худые доски, как человек убирает руки. Забор был как всякий забор. Теперь он был уже не горизонтальный забор, а стоял вертикально, как ему и надлежало. Быстрыми ударами топоров они поправили крышу, прибили болтающиеся ставни, подняли крыльцо. И дом принял из лежачего сидячее положение.

– К сожалению, его нельзя поставить, – сказали колхозники, – для этого его бы пришлось построить снова.

– Очень, очень хорошо, – приговаривала Сверлова, – я и не знаю, как вас благодарить. Не умею.

Они прощаются с ней и уходят помогать другим дворам, нуждающимся в помощи.

– Когда тебе понадобится помощь, – говорят они ей перед уходом, – приходи к нам. Сделаем.

И удивленная Сверлова остается со своими ребятишками в неузнаваемом дворе, любуясь своим огородом и своим сеном. Только теперь она начинает удивляться, до этого она помогала им и ей некогда было удивляться. Но теперь она вспомнила, что забыла удивиться. И вот она удивляется всем своим существом.

– За что? – спрашивает она.

– Что за что? – спрашивают дети.

– За что же они помогли мне? – говорит она. – Ведь я им не сделала ничего. Не заплатила им. Не помогала. За что же? За что?

И вдруг заплакала.

Теперь наступила очередь удивляться детям.

«Почему же она плачет, – размышляли они, – когда нужно радоваться?»

– За что? За что же? – плакала она. – За что они помогли мне?

– Как за что? – удивленно ответил сын, ответил пионер. – За то, что мы бедняки. Колхозники – друзья бедняков.

А колхозники между тем идут дальше. От двора к двору, мимо дворов кулаков и зажиточных, к дворам и огородам бедняков, нуждающихся в помощи. Эта помощь походит на наступление. Помощь бедняку – это и есть наступление на кулака. Самое опасное наступление. Каждое хозяйство бедняка, в котором они побывали, которому они помогли, было ударом по кулаку, страшным ударом, после которого нелегко будет встать, после которого нелегко будет справиться. Вот они приходят в один двор бедняка, помогают, полют, косят, рубят, поправляют. И этот двор уже не двор, а удар по кулаку. Приходят в третий двор бедняка, и третий двор – третий удар. Четвертый двор – четвертый удар, пятый – пятый, шестой – шестой. Сколько дворов, столько и ударов.

И все руки, руки всех напряжены, чтобы помочь. Помочь бедняку – это раздавить кулака. Все руки и все машины.

Вздыбленные машины, как вздыбленные кони, вздыбленные машины и вздыбленные кони работают на полях единоличника. На этих полях кони и машины колхоза, чтобы раздавить кулака. Раз, еще и еще! Ну, все вместе, еще, еще.

И кулак выбежал из своего двора, один кулак, как все кулаки, выбежал из своего двора, один кулак – символ всех кулаков, раскулаченный кулак. Он выбежал из своего двора, вот он бежит по улице, и ему кажется, что за ним гонится машина. Вот-вот она его настигнет. Помощь бедняку гонится за ним, помощь – это машина. Он бежит по улице мимо изб, хохочущих во все окна, он бежит по огородам, через плетни, мимо овощей, через канавы, и овощи ловят его, цепляются за него, репей цепляется за него, горох цепляется за него, даже морковь и капуста и те цепляются, мешают ему бежать. Но вот огород кончился, а его ноги всё бегут и бегут. Он бежит по чужим полям мимо колхозной пшеницы и враждебной ржи, он слышит, как смеется над ним овес, рожь ржет, как лошадь, и показывает ему длинные зубы.

Но вот кулак спохватился, кулак вспоминает, кулак вспомнил, что он не просто кулак, а он символ своего класса. Вся мощь, вся хитрость сосредоточена в нем, так же как все упорство. Он повертывается лицом к деревне: машины нет. Но там, за полями, и здесь, на полях, их победа, везде победа.

– Но постойте! – кричит кулак. – Постойте! – кричит он. – Постойте! – И он слышит, как он кричит: – Постойте! – И ему кажется, что кричит весь его класс, вся земля. – Постойте, мы еще покажем!

И он грозит им кулаком, бешеным кулаком, и кажется, что он грозит кулаком всего класса, кулаком, похожим на его испуганное лицо, испуганным кулаком побежденного.

Он грозит.

– Мы еще отомстим! – кричит он всем своим ртом.

«Это крик моего класса», – думает он.

Это крик его класса.

Глава тринадцатая

Но машины – машинами, а корова – коровой. И вот она появляется, немного поздно, но появляется. Она появляется, моя корова – центр всеобщего внимания и центр моего романа. Правда, этот центр находится в конце, но я не математик и для меня даже центр – понятие условное.

Но корова, корова – понятие очень конкретное, ее рога и ее копыта. Она – вот, посредине толпы, вся, начинаясь рогами и заканчиваясь хвостом. Хвост – этот двигающийся предмет – достоин внимания людей. И даже ее копыта достойны внимания. Но вымя – это центр всякой коровы, центр центра, масло масленое. Вымя – это молоко, вымя – это сметана, вымя – это масло, вымя – масленое вымя, вымя – это центр внимания колхозников.

Корова стоит посредине людей. Корова идет, и люди идут вслед за ней. Новая корова! Корова голландской породы. Показательная корова.

Она входит в маленький хлев, в отдельный хлев, специально предназначенный для нее.

– Ее рога, – восхищаются колхозники, – предназначены для того, чтобы устрашать кулаков.

Все смотрят на корову.

Она стоит в двeрях своего особняка, вся в цветах, вся во внимании. Она стоит, как корова Эйзенштейна. Но она не только стоит, она живет. На всех своих ногах, всей шерстью. Она живет, как она жует. И жизнь ее, помноженная на молоко и деленная на молоко, жизнь ее – молоко.

И вот мелькают две руки, две знакомые руки – это руки Катерины Оседловой. И две струи, похожие на руки, бегут в ведро. Вымя в ракурсе, руки в ракурсе, лицо в ракурсе, жизнь, показанная с другой стороны.

И я смотрю на это молоко, я пью это молоко, я любуюсь этой коровой.

Утром она уходит на пастбище. Вечером она приходит с пастбища. Ее возвращение напоминает триумф. Вся деревня выходит к ней навстречу. Единоличники глядят на нее как на чудо. Стаи птиц летят над ней. Собаки смотрят на нее, высунув языки, с хвостами в виде вопросительного знака. По дороге она встречает крестный ход. И парни, побросав кресты и иконы, бегут смотреть.

– Хороша, черт побери, – шепчут кулаки. – Вот бы нам такую.

– Вот бы нам ее, – шепчут они. – Нам такую.

Они стояли с выпученными глазами, растопырив ноги, казалось, одна борода росла на их лицах, одно удивление соединяло их всех, одна зависть.

– Вот бы нам ее, – шептали они. – Нам бы ее. Нам бы.

Вот она уже прошла. А они всё стояли, забыв про кресты и иконы. Ее уже не было, а они всё стояли, одна борода, одно удивление, одна зависть. И тогда они вздохнули грудью всех, как одной грудью.

– Жаль, жаль, – вздохнули они. – Но потерянного не воротишь.

Так они стояли. Час, два, три стояли они. Наконец им это надоело. Поп вспомнил, что он поп. Он было пошевелил рукой, но рука не пошевелилась. Он было пошевелил ногой, но нога не пошевелилась. Он было махнул кадилом, но даже кадило отказалось от него.

– В чем же дело? – сказал поп. – Это чудо.

– Это чудо, – сказала толпа кулаков.

И вся толпа было пошевелила рукой, но рука не пошевелилась, тогда вся толпа пошевелила ногой, но нога не пошевелилась.

– Наши ноги не идут, – сказали они, – наши руки не шевелятся.

– В чем же дело? – спросили они. – Это чудо?

«Это чудо», – хотел было ответить поп, но ничего не ответил, потому что его язык не ответил.

«Даже язык отказался от меня», – уже было подумал он, но ничего не подумал, потому что ничего не подумал.

«Полная забастовка», – подумала было вся толпа, но ничего не подумала, потому что уже не могла думать. Так стоял поп и так стояла толпа, стояли час, стояли два, не в состоянии пошевелить рукой, не в состоянии переступить ногой, не в состоянии думать. Но поп был умнее всех, поп был хитрее всех, потому что все были просто все, а поп был поп. Он изловчился и подумал: «Я не думаю, дай-ка я подумаю так, что все подумают, что я не думаю, и даже голова моя подумает, что я не думаю».

Короче говоря, он обманул свою голову и, сделав вид, что он ни о чем не думает, украдкой подумал. Вот что подумал поп:

«В детстве я читал сказки. Нет, нет, я ни о чем не думаю, вам только кажется, что я думаю. Я не думаю. А в сказках говорится… Нет, я не думаю, как же я могу думать, чтобы вы не заметили, что я думаю. Кроме того, думаю не я, а думает моя голова, то есть вы, а раз вы не думаете, значит, и я не думаю…»

А сам думает дальше:

«В сказках же говорится, что когда человек превратится в камень, нужно камень полить живой водой. И я тогда снова буду двигать руками, двигать ногами и думать головой свободно, не обманывая самого себя. Но где же взять живую воду? Дурак! Дурак! Если я сумел обмануть свою голову, сказав, что я не думаю, а сам потихоньку подумал, что мне стоит обмануть себя еще один раз, полив себя вместо живой воды святой водой? Но сначала нужно обмануть ногу, чтобы незаметно подойти к воде, и руки, чтобы незаметно взять и облить».

И сказав: «Я ничего не говорю», – он обманул свой язык, потом ноги, потом руки, потом все туловище. И, облив себя водой, стал прежним попом: двигать руками, двигать ногами, болтать языком. Затем он облил толпу кулаков, и толпа тоже стала двигать руками, двигать ногами и болтать языком.

– Чем было вызвано сие чудо? – спросила толпа у попа.

И поп решил использовать положение.

– А это бог сковал наши члены, – сказал поп, – в наказание за наше бездействие. Он показал, во что превратимся мы, если не будем действовать. И вот он вернул нам наши руки и ноги, наши мысли, с тем чтобы мы пошли бы и действовали. Пойдем же, братие, разрушим колхоз и отберем корову. Бог требует от нас.

– Идем! – закричала толпа. – Бог требует от нас!

– Бог требует от нас! – закричал поп и вдруг изменился, лицо его изменилось, руки и ноги завертелись, голова завертелась вокруг туловища, мысли завертелись вокруг головы. Поп попробовал остановить руки, но они вертелись, поп попробовал остановить ноги, но они вертелись, голова вертелась, мысли вертелись. И вся толпа завертелась на одном месте: завертела руками, завертела ногами, – и с крестами, похожими на копья, с иконами, похожими на щиты, толпа двинулась отнимать корову.

– Корову! Корову!

Вдруг поп остановился. Ноги остановились. Руки остановились. А он подумал:

«А ведь это может очень плохо кончиться», – подумал поп. И вдруг струсил. Его руки струсили, его ноги струсили. И он сам струсил.

– А может быть, бог и не звал нас, – сказал поп, – может, я ошибся.

– Конечно ошибся! Бог не звал нас, – остановилась толпа – потому что она тоже струсила. Вся толпа струсила. И копья снова превратились в кресты, щиты в иконы, кулаки в кулаков, поп в попа.

И крестный ход пошел так, как он шел.

А я пошел к корове, посмотреть на корову. Я смотрю на корову и вдруг слышу: за мной кто-то шевелится. Я оглядываюсь, это кулак.

– А корова-то моя, – сказал кулак.

– Почему твоя?

– Очень просто. Живет, как я. Отдельно ест. Отдельно спит. Индивидуальная корова.

– Индивидуальная, да не твоя.

– А чья?

– Колхозная.

– Нет, не колхозная. И не моя. А ничья.

– Как ничья?

– Ничья. После увидишь.

Он подошел к корове, посмотрел на вымя, заглянул ей в глаза и сказал:

– Хорошая корова, – сказал он. И ушел. Его ноги ушли, его руки ушли, туловище ушло, голова ушла. Но он остался с коровой. Его мысли остались с коровой, желания с коровой, он сам остался с коровой.

А корова жила, окруженная заботами и молоком. Корова – это два рога, хвост, туловище и молоко – жила.

И росла на глазах у кулаков. Вот она выше всех коров, вот она выше построек! Ее вымя – опрокинутый холм, ее молоко – целое озеро молока.

А кулак между тем думал, как бы отомстить.

– Сегодня отомщу, – просыпался кулак сегодня.

– Завтра отомщу, – просыпался кулак назавтра.

И вот взял да отомстил. Немного соломы, немного бензина, немного спичек.

Вот он крадется на своих четырех ногах. Кулак крадется. Крадется овинами, крадется огородами, крадется садами. Вот он прячется. А вот он бежит. Его ноги бегут, голова бежит, мысли бегут. И он напоминает… Погодите, что же он напоминает…

«Я напоминаю головешку», – думает он.

Ну да, он напоминает головешку. Голова – головешка, руки – головешки, ноги – головешки.

Он бежит, он убегает, он спасается. Его ноги спасаются. Его руки спасаются, туловище спасается, голова спасается. Но он слышит, как за ним кто-то гонится. Он оглядывается: огонь гонится за ним. Но что за огонь, который начинается рогами и заканчивается хвостом, что это за огонь с рогами? Но это не огонь, а корова. И это не корова, а огонь. Ну да, это огонь и корова. Корова, пылающая, как полено, гонится за ним, распространяя запах горящей шерсти. Корова бежит и горит, корова горит и бежит, и кулак чувствует, как бегут его ноги. Они бегут, как кони, отдельно от него, они несут его, как кони.

Но убегут ли они от коровы, унесут ли его от коровы?

«Сгорит ли корова, прежде чем догонит меня, – размышляет кулак, – или прежде догонит, а потом сгорит?»

Он бежит. Но корова и огонь ближе. Она уже вот, догорая шерстью, но еще живая. Глаза ее горят, рога горят, но она еще живая.

Но вот прыжок. И вот удар. И кулак у ней на рогах. Кулак повис на ее рогах, как сено на вилах.

Так погиб кулак.

<1929–1930>

Стакан

Жизнь художника Широкосмыслова была похожа на стакан. Всю свою жизнь он писал только один стакан.

Иван Иванович, он вставал в четыре часа утра для того, чтобы пить чай. И брал стакан.

– Где мой стакан? – говорил он, когда брал стакан.

А стакан уже был в его руке. Сначала в руке, потом на столе, потом на губах, потом на зубах, потом в бороде, а затем снова на столе, кругл и прям, законченный, как стакан, стоял стакан.

Движение стакана по комнате означало, что художник Широкосмыслов двигался, а стояние на одном месте означало, что они стояли на одном месте.

Художник и стакан.

Так стояли они вместе, стакан стоял недвижим, а Иван Иванович, художник Широкосмыслов, с рукой, бегающей по холсту вместе с кистью, где постепенно появлялось изображение стакана.

И вскоре вместо одного стакана в комнате их было два. Один был прям, и другой был прям, один был прозрачен, и другой был прозрачен, один был пуст, и другой был пуст, стакан против стакана.

Начинаясь от усов и заканчиваясь сапогами, художник Широкосмыслов был весь не столько высок, сколько упрям. И всей своей фигурой и головой стремился к чистоте в комнате, в бороде и в искусстве. И так как стакан был абсолютно чист, всей своей фигурой и головой вместе с носом, глазами и бородой он стремился к стакану.

Его комната была похожа на стакан. Чистые линии и стены, похожие на стекло, где жили он и стакан. Кроме него и стакана, в комнате не было ни других людей, ни других вещей, ни других стаканов.

Ни пули революции и ни снаряды гражданской войны не задели ни его стакана, ни его лысую голову, похожую на стакан.

А когда Ивану Ивановичу нужны были дрова или когда у него выходило все варенье, он брал очередное изображение стакана и уносил его на базар, где бабы давали хорошие деньги за очередное изображение стакана.

А когда Ивану Ивановичу нужна была слава, художник Широкосмыслов, он брал очередное изображение стакана и уносил его на выставку картин.

Там охотно брали его стакан, потому что стакан – натюрморт, а художник Широкосмыслов считался большим мастером натюрморта. И вот среди революционных картин, среди вздыбленных машин и вздутых, как весенняя вода, мускулов, среди знамен, движения и людей появлялось изображение стакана. Законченное среди незаконченного, неизменное среди изменяющегося, чистое и пребывающее в себе среди смешанного и переходящего одно в другое, уравновешенное среди неуравновешенного, оно выделялось, как выделяется мертвое среди живого. Оно собирало вокруг себя взгляды всех тех, которым была чужда работа, беспокойная, как война, и которые всю свою жизнь стремились к неподвижной жизни, подобной жизни диванов, стаканов и огурцов, к дореволюционной жизни провинциальных обывателей, похожей на жизнь вещей домашнего обихода.

Так похожий на натюрморт, изолировав себя от окружающей действительности, Иван Иванович через натюрморт соприкасался с окружающей его действительностью.

Всю свою жизнь изображая только стакан, он не умел изображать ничего, кроме стакана. Поэтому не удивительно, что, как-то раз задумав написать свой автопортрет, несмотря на все свои старания, он не смог написать ничего, кроме стакана. Правда, этот стакан был не совсем стакан. В отличие от обыкновенного стакана у него были, например, усы. И не только усы, а даже походка. Но усы были просто усы, и их можно было пририсовать, как прилепить, к любому предмету. А что касается походки, то последняя существовала только в воображении художника Широкосмыслова. Да и откуда у стакана могла быть походка, когда у него не было ног? Да и стоял-то стакан всё на одном месте. В конце концов художник Широкосмыслов был даже рад тому обстоятельству, что вместо автопортрета получился стакан: но этому, как ни странно, не был рад Иван Иванович.

Хотя Иван Иванович и художник Широкосмыслов имели одно и то же лицо, но в то же время они были совершенно разные люди.

Иван Иванович, например, ходил на базар. Художник Широкосмыслов всегда сидел дома. Иван Иванович был, например, когда-то даже женат. Художник Широкосмыслов этого не знал и не помнил. Иван Иванович имел дело с управдомом и даже с фининспектором имел дело. Художник Широкосмыслов никого к себе не пускал и всю свою жизнь имел только дело со стаканом. Иван Иванович мог, например, даже выпить. Художник Широкосмыслов не имел этого даже в мыслях. Иван Иванович не был принципиален, он мог даже написать, например, цветы, если бы за них хорошо заплатили, и, конечно, только в том случае, если вообще он мог что-нибудь написать, не прибегая к помощи художника Широкосмыслова. Художник Широкосмыслов, если бы узнал об этом, пожалуй, не пожалел бы свой стакан и разбил бы голову Ивана Ивановича, если бы вообще он мог разбить голову Ивана Ивановича, в то же время не задев своей. Иван Иванович преимущественно ел, пил, спал, художник Широкосмыслов дни и ночи сидел, изображая стакан, а иногда даже сочинял стихи, посвященные, разумеется, стакану.

Такое раздвоение личности довольно нередко встречается в природе. И если учесть то, что художник Широкосмыслов почти всегда смирял в себе Ивана Ивановича, то можно прийти к выводу, что, собственно, раздвоения этой личности на Ивана Ивановича и художника Широкосмыслова по существу никогда не существовало, так редко оно существовало.

Стихи, которые сочинял художник Широкосмыслов, были немного похожи на молитву, и читал он их как молитву, сложив руки перед стаканом.

Стакан мыслей моих, похожих на стакан.

Стакан!

Стакан – основание земли, похожей на стакан.

Стакан!

Стакан вращения семьи, похожей на стакан.

Стакан!

Стакан – сущность бритья, похожего на стакан.

Стакан!

Стакан – форма питья, похожего на стакан.

Стакан!

Стакан – зеркало моей головы – стакан!

Стакан – озеро моей бороды – стакан!

Стакан – два круга и две прямых, похожих на стакан!

Стакан!

Стакан – смысл моей жизни, похожей на стакан.

Стакан!

Стакан искусства, чистого, как стакан.

Стакан!

Стакан чувств моих, превратившихся в стакан.

Стакан!

И художник Широкосмыслов вместе с Иваном Ивановичем, с которым они составляли одно лицо, взглянул на стакан.

Стакан стоял на подоконнике. Казалось, он рос. Вот он заслонил все окно, вот он заслонил всю природу, дома, небо и людей, и вот он заслонил собой всю вселенную. Художник Широкосмыслов почувствовал, что стакан был не только вселенной, но и им – художником Широкосмысловым. Он почувствовал полное слияние себя с вселенной, которая была стаканом. Края стакана были его краями, дно стакана было его дном. И, как стакан, он был пуст.

И все же в художнике Широкосмыслове зашевелился Иван Иванович, который родился не стаканом.

– Мне иногда кажется, что, кроме стакана, есть и другой мир, – сказал Иван Иванович.

– Только стакан, – возразил ему художник Широкосмыслов.

– Существуют люди, существует пища, существуют картины, существует базар, – сказал Иван Иванович.

– Только стакан, – возразил художник Широкосмыслов.

– А мы что же, – спросил Иван Иванович, – мы тоже стакан?

– Стакан, – возразил художник Широкосмыслов.

Вскоре, сложив на груди руки, Иван Иванович художник Широкосмыслов умер.

В комнате остался стакан да еще изображение стакана, похожее на стакан.

1932

Вмешательство живописи

Тем, что у смертных людей

называется мышлением —

Кругосердечная кровь.

Только ею и мыслим мы, люди.

Эмпедокл

1

Четыре стены и четыреста окон и крыша: это был дом.

Это не был дом.

2

Петр Иванович Каплин сидел на стуле и читал книгу. А Вера Павловна Каплина ставила самовар, поглядывая в окно.

И вовсе не книгу читал Петр Иванович Каплин, а тетрадь, и не на стуле сидел, а лежал на полу… А Вера Павловна Каплина вовсе не поглядывала в окно, когда ставила самовар, да и самовар она вовсе не ставила, потому что не было самовара, а даже если и был у ней примус, то не могла она ставить примус, потому что Веры Павловны Каплиной не было в это время в квартире Петра Ивановича Каплина, ее не было как таковой, и вообще она никогда не существовала.

Просто Петр Иванович Каплин, когда лежал на полу и просматривал свою новую тетрадь, подумал:

«А хорошо, если бы у меня была жена Вера Павловна и самовар».

Он был уже не молодым человеком, среднего роста, и любил исполнять свои собственные желания. Для этого он сел на «четверку» и поехал к Обводному каналу.

Там он купил самовар.

Оставалось только жениться. Но он не женился потому, что среди его знакомых не оказалось женщины, имя которой было бы Вера Павловна, и вообще среди его знакомых не оказалось женщины. Таков был ученый библиотекарь, Петр Иванович Каплин.

– Я ученый библиотекарь, – говорил он.

Он ученый библиотекарь.

– Я знаю физику, – говорил он, – знаю математику, знаю философию и столярное дело тоже знаю.

Он знает физику, знает математику, знает философию и столярное дело тоже знает.

– Я знаю астрономию, – говорил он, – знаю гастрономию, знаю агрономию, знаю анатомию, знаю зоологию, знаю биологию, знаю географию, знаю космографию, и это далеко не все, что я знаю.

Он знает астрономию, знает гастрономию, знает агрономию, знает анатомию, знает зоологию, знает биологию, знает географию, знает космографию, и это далеко не все, что он знает.

– Но я не знаю самого себя, – говорил он.

Но он не знает самого себя.

Каплин жил на четвертом этаже в квартире № 4, состоящей из четырех комнат. В каждой комнате стояло по четыре стола, по четыре стула, кровати не было совсем, так как четыре кровати было очень много, а одна кровать нарушила бы ритм, поэтому Каплин спал на полу. На четырех полках стояло по четыре книги, четыре чашки стояли на четырех столах, а на четырех примусах – четыре чайника кипели, задрав свои носы к потолку, который был один.

Потолок-то и нарушил ритм, число и спокойствие тихой научной жизни Петра Ивановича Каплина, потолок стоял, загородив дорогу его последовательности, до сих пор не знавшей преград. Потолок был доказательством того, что Петр Иванович не был прав, когда воображал, что его воля была свободной. В одной квартире можно было иметь только один потолок. Петр Иванович долго думал, как бы выйти из положения. Но домоуправление категорически запретило ему делать какие бы то ни было надстройки, а отказаться от потолка, как от кровати, было невозможно. Сначала он было решил обойти себя, как он обходил закон, продавая запрещенные или украденные из типографии книги. Но закон был закон. А он был он. И он решил остаться честным перед самим собой. Таким образом последовательности Петра Ивановича был поставлен предел, и нарушено число. А раз был один потолок, то можно было завести один самовар, поставить одну кровать и жениться на одной жене.

Будучи странным человеком у себя дома, настолько странным, что многие считали его почти помешанным, на Литейном он был самым заурядным букинистом, и даже книги, которые он продавал, были ничем не замечательными сочинениями Чехова, отличаясь от книг, которые лежали на его полках и хранились в его ящиках дома, как Петр Иванович Каплин на Литейном от Петра Ивановича Каплина у себя дома.

Каплин на Литейном покупал книги за три рубля, продавал – за тридцать.

Каплин у себя дома отдавал суп кошке, а сам смотрел в окошко или пил квас, заедая колбасой.

Каплин на Литейном ходил на двух ногах, деньги брал руками и клал в карман, кланяясь, как кланяются все, говорил о погоде и помидорах, читал вечернюю красную или улыбался, имея правильные черты лица.

Каплин у себя дома был наоборот.

Будучи типичным, не составлявшим исключения, вполне закономерным гражданином на Литейном, – у себя дома Петр Иванович был особенным, случайным и составлять во всем исключение, выделяться из окружающего было его второй профессией.

Все ходили на двух ногах, брюки носили на ногах, а шляпу на голове, читали газеты, жили с женами, ходили на собрания, разрушали, строили, пили чай. А он наоборот. Потому что все были – все. А он был – он. Впрочем, индивидуализм, эксцентризм и противопоставление себя окружающему было не всегда свойственно Петру Ивановичу. Оно началось с того времени, когда толпа, по выражению Петра Ивановича, взяла верх над отдельной личностью. Желание противопоставить себя всем было не чем иным, как желанием подчеркнуть, что вот советская власть может сделать многое, она может его разорить, посадить в тюрьму, расстрелять, но она не может из него сделать другого. Все будут как все. А он будет наоборот. Все будут ходить в брюках, а он поедет верхом на котлете. Короче говоря, он плюет на всех…

Он был очень начитан и имел «теоретическое» обоснование для своих поступков. Он понимал, что он находится в разладе с обществом, и, не имея возможности бороться активно, боролся, как мог. Его любимыми писателями были Вилье де Лиль-Адан, Барбэ де Оревильи и Гюисманс, которые также ходили на голове. Но он подражал им не во всем и был гораздо последовательнее, чем все его предшественники. Он этим гордился, говоря, что в его время гораздо труднее быть последовательным, чем во времена декадентов.

Дома он был подчеркнуто непрактичным, непрактичным в поступках, непрактичным в еде, непрактичным в мыслях. Но вся его житейская непрактичность была не больше, чем видимостью Петра Ивановича, так же как и вся его эксцентричная жизнь вверх ногами у себя дома. Все это было не больше чем маской. А сущность Петра Ивановича ходила на двух ногах, носила фетровую шляпу и крахмальные воротнички, улыбаясь очень хитро, показав один зуб.

Если бы вы взглянули в кладовую Петра Ивановича, то нашли бы у него и масло, и муку, и сахар, и крупу, и конфеты, и шоколад, и мыло, и компот, и кусочек мяса, и кусочек шерсти, и многое другое, но не в этом заключалась его сущность.

Впрочем, он не был умен. Он был не глуп, а хитер. Доказательством чему могли служить многие его поступки, которые он делал для того, чтобы обмануть окружающих. Но в результате обманывал он самого себя. Причиной была его старость. А окружающие обращали на него внимание не больше, чем на дохлую крысу.

Исключение составлял лишь один гражданин, известный биолог профессор Тулумбасов, который уважал Петра Ивановича Каплина и, зная его много лет, интересовался им не меньше, чем своей наукой.

Профессор Тулумбасов жил в том же доме, что и Каплин, в том же флигеле, на той же лестнице, в квартире № 3, которая находилась под квартирой № 4, где проживал Каплин, так что потолок, который служил профессору Тулумбасову потолком, служил Каплину полом.

Прохаживаясь под Петром Ивановичем в прямом смысле, это не значит, что профессор Тулумбасов ходил под ним в переносном. Для этого он был слишком знаменит, слишком уважал себя и был уважаем другими. Не кто иной, а профессор протянул руку помощи Петру Ивановичу, когда советская власть поставила предел частной торговле книгами.

Профессор устроил его в тот научно-исследовательский институт, который он возглавлял, на должность заведующего библиотекой. Это как раз и было то, что и требовалось Петру Ивановичу, которого уже начало прижимать домоуправление во главе с товарищем Ивановым как частного торговца и лишенца. Петр Иванович легко справлялся со своей новой обязанностью. Он был начитан, правда, очень поверхностно, как все так называемые культурные букинисты. Он знал почти все, ничего не зная, так как, аккуратно прочитывая все обложки и оглавления, он прочитал далеко не все существующие на земле книги. Библиография пришлась ему по вкусу. Но оставим Петра Ивановича Каплина заниматься своей библиографией, так как он и вся его жизнь не больше чем эпизод, интересный нам только постольку, поскольку он может пролить свет на жизнь известного биолога, профессора Тулумбасова. Итак, оставим Петра Ивановича в библиотеке, а сами перейдем к описанию профессора.

3

Профессор не походил на свой портрет.

Портрет висел над столом. А профессор сидел за столом. У портрета было два носа. А у профессора один. У профессора были две руки, и обе продолжением плеч. А у портрета целых шесть, две продолжением плеч, одна на брюхе, другая в ухе, а шестая совсем в стороне. Портрет был в сюртуке, а профессор в обыкновенной косоворотке. У портрета были усы и довольно странный вид неземного жителя. У профессора ни усов, ни вида, а самая обыкновенная внешность.

Профессор походил на отца и на мать. Портрет – на бревно, на луну, на кровать.

Портрет, как вы и сами видите, был не портрет, а одна сплошная нелепость. А профессор был профессор.

Почему же в таком случае висел портрет, не потому ли, что его писал русский кубист Иван Пуни в дни молодости профессора?

Висел потому портрет, что в характере известного биолога была одна черта, которую мы не решимся назвать упрямством, потому что это определение не соответствовало бы действительности, но, так как мы не можем пока найти подходящее название для этой черты, оставим ее неназванной.

Профессор не любил делать то, что любят делать другие. Но и не любил выделяться. В молодости, увлекаясь кубизмом, он дал написать с себя портрет, ни на что не похожий, отъявленному «новатору» Ивану Пуни. И, раз повесив его на стену над столом, ни за что не решился бы его снять, хотя бы давно изменил увлечению своей молодости, кубизму, не решился бы снять потому, что не решился. И всё тут. Хотя портрет приносил профессору немало неприятностей, начиная от упреков жены и кончая насмешливыми взглядами студентов, приходивших сдавать зачет к нему на дом.

Даже Каплин, скромный и не насмешливый, серьезный Петр Иванович, и тот постарался вспомнить стихи, когда-то им сочиненные, которые как будто не могли иметь непосредственного отношения к портрету, так как их автор тогда еще не был знаком ни с профессором, ни с его портретом.

И все же Петру Ивановичу удалось их вспомнить и прочесть:

Рано утром, не одет,

По паркету шел портрет,

У портрета, вместо глаз,

Ехал по лбу тарантас.

Там, где рот и голова,

На плечах росла трава.

Вместо плеч и вместо ног,

По земле ходил сапог.

А на этом сапоге

Были буквы: Бе и Ге.

Говорит тогда паркет:

– Я паркет, а ты портрет.

У тебя был странный вид,

Точно в море рыба-кит.

Рассердился тут портрет,

Говорит ему в ответ:

– Ты не рыба. И не вид.

Баба пела. Дворник спит.

А у Насти много дел,

Ставлю я ему предел.

Профессор ничего не сказал на это. Он в это время ходил по комнате. А ходил он так: сначала ставил одну ногу на пол, потом ставил другую и подымал первую, затем опять ставил первую и подымал вторую. Так, похожий на других людей, ходил профессор Алексей Алексеевич Тулумбасов. Совсем иначе ходил Петр Иванович Каплин, непохожий на других людей. Он не ходил, а двигался, он не двигался, а плавал, он не плавал, а летал. Летал же он так: он ставил свои ноги на носки и, весь устремясь к потолку, шевелил руками, прямой, как подсвечник. Безусловно он ходил, как все люди, но казалось, что он летит на месте, похожий на памятник птице, если бы существовал такой памятник, противоречие между желанием и возможностью, тяжелый, но вместе с тем устремленный ввысь.

Разговор совершался без определенной руководящей мысли.

– А заметили ли вы, – сказал Алексей Алексеевич Петру Ивановичу, – что портрет похож на вас? Про него можно сказать то же самое, что и про вас, что он ни на кого не похож.

– Так, значит, я и есть портрет? – спросил Петр Иванович.

– Если хотите – да, – сказал профессор. – А если хотите – нет.

Он в это время думал о другом.

Тут вмешалось продолжительное молчание, похожее на полет насекомого, во время которого Петр Иванович постарался вспомнить мысль, пришедшую ему в голову вчера ночью, – цель его прихода к профессору. Наконец ему удалось ее вспомнить.

– Вселенная – это окружность, – сказал Петр Иванович, чертя при этом окружность пальцем в воздухе. – И точно так же устроено человеческое мышление. Человеческая мысль двигается по заколдованному кругу, не в состоянии из него выйти. Круг – это синоним замкнутости. Бессильное, выйдя из одной точки и описав окружность, человечество непременно вернется в то же самое место. Современная наука вернулась к Средневековью. На страницах научного журнала высокоавторитетные западные биологи доказывают, что если бы человечество стало бы, например, питаться исключительно птичьим мясом, то, постепенно изменяясь, со временем оно бы превратилось в птиц, в рыб, если бы оно питалось исключительно рыбой, в слонов, если бы оно питалось исключительно слонами. Таким образом, дикари, античные писатели, творцы сказок и средневековые натурфилософы оказались правы. Метафизика торжествует. Реализм опровергнут.

– И вы верите этому? – спросил профессор.

– Я верю только тому, что невозможно доказать. Все доказуемое для меня скучно и не реально, – ответил Петр Иванович.

– Хотя ваша голова похожа на головы всех других людей, – пошутил профессор, – ваши мысли имеют свой недоступный для меня ход.

Петр Иванович принял важную позу, встал, сел, прошелся по комнате, выпятив живот.

– Мои мысли заперты, – сказал Петр Иванович с важностью. – Я открываю их очень редко. И я сам заперт.

«Напрасно, – подумал, но не сказал Алексей Алексеевич. – Вам не мешало бы их проветрить».

– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, – сказал он.

– Я хочу сказать, – сказал Петр Иванович, – что можно доказать всё. Я, например, могу доказать, что все люди без исключения если не заперты, то закрыты. Мысли закрыты в голове, люди – в комнатах, комнаты – в домах. Я хотел бы быть человеком без крыши, а меня заставляют носить шляпу.

– И вы это доказываете? – спросил профессор.

– Доказываю, – отвечал Петр Иванович.

– И вы верите своему доказательству?

– Как самому себе, – сказал Петр Иванович, – как вам.

– Короче говоря, верите.

– Верю.

– В таком случае позвольте вам напомнить сказанное вами только что, – улыбнулся профессор. – Вы сказали, что верите всему, что невозможно доказать. Все доказуемое для вас скучно и нереально. Это противоречие. Не так ли?

– Так, но что из этого? – сказал Петр Иванович.

– В таком случае чему прикажете верить? – сказал профессор. – Тому или другому?

– И не тому и не другому. Ничему не верьте. И не будьте последовательны. В наше время невозможна последовательность. Она натыкается на такое препятствие, как управдом. В свою очередь я поражаюсь вашей памяти.

– Да, я ею горжусь, – сказал профессор.

– А я ее ни во что не ставлю.

– Объясните.

– Память обезличивает. Человек набивает голову чужим в том случае, когда у него нет своего. Разумеется, я не отношу вас к этому типу людей.

– Ваша последняя мысль, – сказал профессор, – банальна. И правильна. После того как я это сказал, я уверен, что вы откажетесь от вашей последней мысли, как и от предшествующих.

– У меня нет мыслей.

– Как прикажете понимать?

– У меня есть только слова. Мысли я ставлю ни во что.

– За что? – спросил профессор.

– За то, что и науку, – сказал Петр Иванович, – за пот. За плановость. За усилие, похожее на усилие клячи, вытягивающей завязнувший воз. Я – за импровизацию слов против напряжения всякой мысли. Я – за неожиданность искусства против логики науки. Под искусством я имею в виду не современное русское искусство, которое плетется в хвосте у науки. Я имею в виду другое искусство.

– По-вашему получается, что не мысли рождают слова, а слова – мысли. Это самобытно. Но я верю только доказательствам и прошу их у вас, – сказал профессор с довольно лукавым видом.

– Я готов доказывать. Хотя доказательства – это необходимый атрибут науки, против которой я воюю. Как доказательство возьму искусство, наиболее вам знакомое. Живопись. Аэроплан, если не ошибаюсь, был изобретен в конце XIX века. Не так ли?

– Так, но при чем тут живопись?

– Притом что живопись на четыреста лет раньше изобрела, чем наука. Иеронимус Босх изобразил летательные машины в XV веке. А Франциск Гойя – в XVIII. Искусство на много опередило науку.

– Но одно дело нарисовать, – возразил профессор. – Совсем другое – начертить проект. И его реализовать.

– Вы летали? – спросил Петр Иванович.

– Нет, не летал.

– А я летал, – сказал Петр Иванович. – Я летал по комнате, смотря на репродукции картин Босха, Брейгеля, Гойи или Шагала.

– В таком случае и я летал, – засмеялся профессор. – Я летал во сне.

– И еще я хотел вам сказать, – прервал его Петр Иванович, – впрочем, я боюсь показаться банальным и поэтому не признаюсь, как Шпенглер или Чейз, в ненависти к машинам. Я – за машины! Они идут на смену человеку, как человек шел на смену животным.

– Но последняя мысль уже принадлежит не вам, – сказал профессор, зевая.

– У меня нет мыслей. Я уже говорил. У меня слова. А слова не могут быть своими. Они всегда чужие, так как достаются нам в наследство от дедов.

– Итак, между нами граница, – сказал Алексей Алексеевич. – Я за науку. А вы?

– А я за пародию на науку, – сказал Петр Иванович. – Я ее создаю. Такую пародию, от которой науке придется плохо. В скором времени я ее покажу. Сначала вам. Потом всему свету.

– Я снова начинаю удивляться вам, – сказал профессор, делая любезный жест. – Своей эксцентричностью вы способны заразить даже меня. И уже, кажется, заразили. Боюсь, что последняя моя работа будет походить на пародию науки.

– Благодарю, – сказал Петр Иванович и протянул профессору руку. Затем он надел шляпу и ушел, шевеля ногами.

«Кто он, – долго размышлял профессор, – забавный букинист, сборище украденных мыслей или ум большой и оригинальный?»

Профессор не пришел ни к чему.

4

Четыре стены и четыреста окон и крыша – это был дом.

Это не был дом.

Сто тридцать квартир с вентиляторами, примусами, лестницами, корзинами, паровым отоплением, кухнями, электрическими лампочками, водопроводными трубами, наполненными водой, вешалками, уборными, зеркалами, звонками, ванными комнатами, капустой, коридорами, подоконниками, полами, швейными машинами, потолками, роялями, спальнями, металлическими кроватями, письменными столами, фотографиями родственников, умеющих смотреть прямо, плевательницами, шкафами, телефонами, стульями, радиоприемниками, ночными горшками, книгами, обоями, оленьими рогами; двести восемьдесят съемщиков с семьями, без семей, с бородками коротко подстриженными, без бород, с усиками, без усов, с ушами, носами, с детьми, без детей, с собаками, творогом, без собак, с кошками, без нянек, с коньками, с мылом, без зубов, с няньками, мухами, с рыбой, с глазами, полотенцами, сапогами, одеколоном, с изображениями природы и мяса, с пирожками, вениками, с ногтями на пальцах, мандолинами, цветами, чайниками, с улыбающимися лицами и с бровями чуть-чуть приподнятыми и почти без бровей – это был дом. Это не был дом.

С товарищем Ивановым, управдомом, и до товарища Иванова, управдома, и после него, с людьми конкретными и особенными и с противоречием их сложных и простых взаимоотношений, с Петровыми, Лебедевыми, Молчановыми, Подсасонами, Глуховыми, Лукьяновыми, Вострецовыми, Рубинштейнами, Катушкиными, Михайловыми, Егоровыми, Николаевыми, Коромысло, а не вообще с людьми, отличающимися друг от друга только расположением носа и формой щек, с людьми, преодолевающими время и пространство работой и борьбой, с людьми, переделывающими себя и других, и, наконец, с людьми, бешено сопротивляющимися наступлению пролетариата, с днями, вовсе не похожими один на другой, так как следующий день не только продолжение предыдущего, но и его преодоление. И все ж это была только часть дома.

Четыре угла и тысяча дверей – его видимость, а сущность, сущность – сможет ли ее показать этот рассказ?

Чтобы понять дом, нужно увидеть управляющего домом, товарища Иванова.

Сначала вы видите его ноги над воротами, широко расставленные, как ворота. Ворота над воротами. Вы видите только ноги, которые шумят, которые передвигаются, которые живут самостоятельные, и кажется, что они курят. Но вот вы слышите их владельца. Он в темноте. Он под потолком. Он проверяет проводку. Но вот он на земле. Он здоровается. И вы видите, что, кроме ног, у него есть и туловище, и голова. Он смеется. И его смех, и его ноги, и его туловище, и его лицо – это он сам. Но вот он убегает от вас. Вы бежите, вы гонитесь, и вдруг вы спотыкаетесь о длинное тело. Оно лежит недвижимое, с широко раскрытыми ногами. И вы не знаете, что делать. Но оно подымается. Это он же. Он проверяет водосточные трубы. Он снова улыбается вам и говорит:

– Нам не нужна домовая книга, – говорит он. – Я могу рассказать вам про всех жильцов вместе и про каждого в отдельности больше, чем вам сможет рассказать домовая книга. Вас интересует профессор Тулумбасов. Этот человек не интересуется, скоро ли ему выдадут дрова, хотя их у него нет. Микроскоп заменяет ему всё. Что касается Петра Ивановича Каплина… Смотрите, вот он идет. Говорите тише. Он обидчив. Нарветесь на скандал. Но, какая жалость, я не могу показать вам наш клуб. Он еще не закончен. Кстати, я хочу с вами посоветоваться, кого пригласить расписать его стены. Мы непременно хотим его расписать.

Вы размышляете – кого бы. И если вы знаете и любите искусство, и если вы революционер, вы даете совет:

– Пригласите Изорам.

Затем вы идете через двор, чистый, как стекло. Вы видите играющих детей – направо, а налево дрова, столько дров, сколько понадобится всему дому в течение долгой зимы. И вы успокаиваетесь, профессор будет работать в тепле.

5

Внизу, во втором этаже, в квартире № 3 создавалась наука.

Вверху, в третьем этаже, в квартире № 4 создавалась пародия на науку.

Они граничили. Потолок науки был полом пародии на науку. Кабинет пародии на науку находился над кабинетом науки, одни и те же стены служили им, одни и те же трубы проходили там и тут. И если бы продолжить вниз ножки стола Петра Ивановича Каплина, они бы совпали с ножками стола профессора Алексея Алексеевича Тулумбасова, и если бы продолжить руки Петра Ивановича Каплина вниз, то они совпали бы с руками профессора Алексеея Алексеевича Тулумбасова, и если бы представить, что пол, который служил Петру Ивановичу полом, а Алексею Алексеевичу потолком, вдруг провалился бы, Петр Иванович упал бы на голову Алексею Алексеевичу, стол на стол, а вещи на вещи. Потому что так стояли стол и стол и так лежали вещи и вещи.

Итак, Петр Иванович сидел над Алексеем Алексеевичем.

Только Алексей Алексеевич сидел за столом, а Петр Иванович под столом, только Алексея Алексеевича окружали книги и препараты, а Петра Ивановича доски и соленые огурцы, только Алексей Алексеевич думал, а Петр Иванович размышлял.

Алексей Алексеевич думал так:

Он всматривался в различные стекла и микроскопы, думал не только головой, но и руками, то есть действовал, сложное тело мысленно разбирал на клеточки и от клеточки к клеточке соединял их вновь, снова соединял, затем, спокойный, спектрическими измерениями он установил, что необходимое ему вещество содержится в булецетерине в количестве 1/20000–1/50000. В его руках было активизирующее действие ультрафиолетовых лучей, при помощи которого он и положит ему необходимое вещество на две лопатки, предварительно посмотрев левым и правым глазом, имея перед собой строгий план.

А с подоконника белыми глазами наблюдала за ним печальная крыса – постоянный объект его опытов.

Петр Иванович размышлял так:

Он записывал случайные слова на маленьких бумажках, смешивал их в колпаке и, вытаскивая наугад, создавал из них фразы. Фразы заменяли ему мысли. Короче говоря, он заставлял думать за себя – случай. А иногда он выбегал из-под стола, прыгал на одной ноге, заедая огурцом, чертил на полу мелом круг и плевал в него через плечо, ложился в воду и читал стихи:

Я смотрю из бороды,

Как из светлой из воды.

На себя смотрю вокруг,

Мимо крыши и наук.

Я ученый или маг,

Я аршин или дурак,

Или просто я забор.

На заборе сидит вор.

Вор открыл в науку вход,

Наблюдая небосвод.

От всего имея ключ,

Был могуч, как солнца луч,

Наблюдая из воды,

Изучая из брады.

Поздно, рано и кровать,

На кровати лежит мать,

Она спит, и я усну,

Прислонившися к кусту.

Я машину изобрел,

А в машине той осел.

Не осел, а пистолет.

Много лет мне и котлет!

Сложив кулак трубой, смотрел в окно из воды. Ворожил, плакал, молился или делал другие еще более нелепые движения с единственной целью, чтобы его методы и приемы были как можно дальше от методов и приемов науки.

Алексей Алексеевич ставил перед собой цель. Для него важно было не только «как», но и» что».

Петр Иванович тоже ставил перед собой цель. Его цель была не «что», а «как», и его «как» было «как можно дальше от науки».

Алексей Алексеевич следил за изменением материи под стеклами своих препаратов. И следующая его мысль была проверкой и преодолением предыдущей.

Для Петра Ивановича его мысль и реализация его мыслей были ничто, так же как и окружающий мир.

Он следил за неожиданными поворотами своих желаний и движений, почти бессознательных.

Был ли Алексей Алексеевич рационалистом, или он был эмпириком? Во всяком случае он еще не владел тем единственно правильным методом, который преодолел односторонность того и другого.

Петр Иванович не был рационалистом и не был эмпириком. Был ли он мистиком? Он был представителем мышления разложения и упадка, которое нашло свое место не только в буржуазном искусстве, но и в буржуазной науке, такого мышления, для которого главное была не мысль, а тень мысли, не познание, а поза, такого мышления, которое сводило все к игре, к мышлению половых и слюнных желез. Петр Иванович отличался от многих буржуазных философов, художников и ученых лишь большей последовательностью и крайностью. И, кто знает, может быть, в этом и заключалась его заслуга перед настоящей наукой.

Алексей Алексеевич искал. Его поиски пока что были безрезультатны. Еще полгода назад ему удалось показать, что существует специальный витамин, получивший название витамина Т, отсутствие которого в пище действует разрушающим образом на нервную и мозговую деятельность животных. И вот ему пришла мысль искусственным, механическим путем усилить нервную и мозговую деятельность, мысль если не фантастическая, то во всяком случае спорная. Теперь он искал способа реализации этой мысли, такого синтеза пищевых веществ, который способствовал бы усилению мозговой работы. Его поиски не были подобны поискам кита в дождевой воде. Он был уверен, что он идет по следам ускользавшего от него результата.

Совсем иного порядка были поиски Петра Ивановича. Не имея ничего, он хотел открыть всё. Он надеялся на случай или на чудо.

Алексей Алексеевич имел большой стаж научно-исследовательской работы. И запасы его терпения походили на запасы путешественника, отправляющегося в арктическое путешествие.

У Петра Ивановича было терпения ровно столько, чтобы сказать: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять.

Это было молчаливое состязание двух антиподов: науки и «пародии на науку», действительности и недействительности, разума и случая, логичности и алогичности, практичности и апрактичности, подлинного труда и подлинного мышления и глупой игры и позерства, доведенного до крайнего выражения впавшего в детство современного буржуазного мышления. Впрочем, профессор не был в этом твердо уверен.

Состязание продолжалось.

Серьезный Алексей Алексеевич имел дело с молекулой еще неизвестного науке вещества, которому он еще не подыскал подходящего названия. Вещество это встречается в природе в низших растениях, в грибах, дрожжах, хмеле, водорослях и т. д. Молекула этого вещества лежала перед Алексеем Алексеевичем, сопротивляясь его опыту.

Алексей Алексеевич думал. Что произойдет с молекулой этого вещества, думал он, под влиянием облучения – декомпозиция? Полимеризация? Изменение молекулярного строения?

Ответ на этот вопрос мог дать только опыт. И он приступил к опыту.

Веселый, Петр Иванович имел дело с обыкновенной доской. Он имел дело с доской, известной не только науке, но всем без исключения. Ей не надо было подыскивать названия, так как она уже называлась доской. Она была распространена везде в виде деревьев, в виде досок, в виде заборов, в виде дров, в виде столов, в виде столбов, в виде стульев, в виде шкафов, в виде кроватей и в виде досок.

Доска лежала перед Петром Ивановичем, не сопротивляясь.

Петр Иванович размышлял. Что произойдет с этой доской, размышлял он, если я вырежу из нее круг. Миликолизиция? Полимоликация? Изменение доски?

Ответ на этот вопрос мог дать только нож. И он взял со стола нож.

Молекула оказывала упорное сопротивление. Молчаливая, она лежала на стекле, не поддаваясь облучению. А на подоконнике зевала глупая крыса, которой предстояло стать умной. Алексей Алексеевич же откинулся на спинку кресла, вытирая пот левой рукой, делая правой безнадежный жест.

Доска не оказывала почти никакого сопротивления. Податливая, она быстро принимала форму круга. Вырезав несколько кругов разнообразной величины, Петр Иванович приделал их к одному центру. Затем он испытал их вращение; они вращались не хуже любого колеса. Оставалось только взять перо и чернила. И Петр Иванович взял перо и чернила. Тут он изменил себе. Он сначала мысленно разметил и только после того обозначил все известные ему разряды мысли, все родовые и видовые понятия во всех возможных комбинациях. Посредством вращения кругов разнообразные подлежащие и определения передвигаются одно к другому, образуя предложения и сплетаясь в умозаключения. Короче говоря, он изобрел мыслительную машину. Торжествующий, он вытянулся во весь свой рост и вытянул свою руку. До потолка было еще далеко. Тогда он встал на стул, со стула на стол, со стола на подоконник. Открыл раму и высунулся в окно. Теперь, машущий руками, он напоминал не памятник птице, а самую птицу. Ему казалось, что он парит над двором. Люди во дворе, уменьшенные расстоянием, только увеличивали его иллюзию. Он был уверен, что весь мир будет смотреть на него с изумлением или гневом. Ведь он заменил незаменимое – голову. Теперь он мог смеяться над человечеством, как никто не смеялся до него. И вдруг ему показалось, что в комнате кто-то смеется. Он спрыгнул с подоконника на пол и оглянулся. Он оглянулся и вспомнил. На стене висел смеющийся портрет того, у кого он заимствовал свое изобретение. Портрет забытого всеми Раймунда Луллия, францисканского монаха и средневекового ученого, смотрел на него в упор.

Тогда Петр Иванович покраснел, так как ему стало неудобно. А покраснев, он начал подыскивать для себя оправдание. И он его отыскал. Он рассуждал так: «У кого, как не у Средневековья, заимствуют мысли современная западная философия и искусство? У кого?» – сказал он снова, принимая вид памятника. И он был прав.

Он снова гордо заходил по полу, тому самому полу, который служил Алексею Алексеевичу потолком. Затем он начал спускаться в квартиру № 3, чтобы показать изобретение.

– Я изобрел не голову дикаря, не голову крестьянина или среднего интеллигента, – сказал он, протягивая свою машину Алексею Алексеевичу. – Я изобрел такую голову, которая сможет заменить голову всему человечеству. Она вместила в себя все мысли, которые уже существовали и которые только будут существовать. Не больше, но и не меньше.

Алексей Алексеевич не знал о существовании Раймунда Луллия, он был поражен, если не уничтожен.

6

Тогда вмешалась живопись…

Проходя через двор, Алексей Алексеевич остановился у вновь открытого домового клуба. Широкая приветливая дверь, казалось, приглашала войти. И он вошел.

Тогда живопись всеми своими красками ударила ему в уши и в глаза, во все его поры. Монументальная на стенах и молодая, написанная бригадой Изорама, она ударила в барабаны, чистая, как музыка, она приняла, как вода, Алексея Алексеевича всего без остатка. Ее несмешанные краски, простые, как цвета радуги, и ее ритм, похожий на биение пульса, спускался к нему с потолка по стенам, и вот, подхватив его, он парил с ним в воздухе. То был ритм живой живописи, ритм самой жизни. То были вещи, схваченные реалистическим глазом со всех сторон, вещи, просвечивающие: видимость и сущность. То были вещи, переставшие быть вещами, потому что под вещами, особенно вещами домашнего обихода, мы привыкли видеть неподвижность неизменяющихся столов и стульев, тучность комодов, безличность плевательниц во всей метафизической их устойчивости. То были вещи, не только увиденные, но увиденные и понятые, вещи, переходившие одна в другую, движение машин широкое, как колесо, и сама жизнь вещей, похожая на колесо. И все же эти вещи были не сами по себе, не вещи человека, а человека и человечества. И изображенный человек был не фигура человека, а человек. Непохожий на птицу, но летающий, непохожий на рыбу, но плавающий, человек, непохожий на свое изображение, а сам на себя. Реальный, он не позировал на стене, а жил. Он жил, и жили его машины, он жил, и жили его животные, коричневые коровы, оранжевые лошади, голубые овцы, желтые собаки, фиолетовые кошки, белые козы, зеленые петухи, он жил, и жили его дома, потому что живут настоящие дома и не живут плохо писанные, жили его фабрики, молоко жило, хлеб жил, вода жила. И стены жили. На одной стене была изображена классовая борьба в деревне. Поп, но не изолированный, а действующий. Кулак, но не статичный портрет кулака, а эксплуататор. И вся деревня, кулаки, бедняки, середняки, колхозники, единоличники, во всем противоречии. И даже вещи кулака и домашние животные попа, не просто вещи и не вообще животные, а вещи кулака и животные попа.

То был новый метод, помогавший не только видеть, но и понимать. То была живопись, похожая на живопись современной буржуазии, как астрономия на астрологию, как химия на алхимию, как наука на религию, как человек на чучело.

В то время как живопись современной буржуазии, подобная волшебнику в сказке или полицейскому, регулирующему движение мановением своей палочки, останавливала жизнь, спешащую, текучую, превращающуюся, тем самым лишая жизнь жизни, делая ее похожей на смерть, главное отличие которой от жизни – это отсутствие движения.

Та живопись, перед которой стоял профессор, показывала движение как борьбу двух противоречий в едином, не чучело жизни, а самое жизнь и самое науку.

История науки от Эмпедокла и Евклида до Павлова и Эйнштейна, история мышления от Гераклита и Аристотеля до Маркса и Ленина была рассказана средствами живописи просто и выразительно. Но тень науки, ее пародия, также не была забыта художниками. От Эмпедокла до наших дней она боролась с настоящей наукой, меняя видимость, но не сущность. Рабле своим смехом и Свифт своей выдумкой помогали молодым художникам изображать пародию на науку всех времен. Сопротивляющуюся, живопись тащила ее на расправу. Алексей Алексеевич узнал Петра Ивановича всех времен и его машину. Он был изображен в виде свифтовского старика из «Путешествия в Лапуту», изобретателя мыслительной машины, которая отличалась от машины Петра Ивановича несущественными деталями. Профессор удивился, как он не вспомнил Свифта тогда, когда Петр Иванович показывал ему свое изобретение. Но следующий эпизод заставил его удивиться еще больше. В следующем свифтовском персонаже он узнал самого себя. Это был тот самый свифтовский учитель, который учил своих учеников математике, давая им микстуру. Микстура поднималась в мозг, принося с собой туда же теорему. Что это так, нельзя было сомневаться. Диалектика изображения, рисунков, последовательно связанных между собой, подтверждала это так же, как и надпись. Теперь он интересовался уже не изображением, а собой и своей работой. Его последние эксперименты по усилению мозговой деятельности механическим путем при помощи синтеза пищевых веществ, разве не было это то же самое?

Теперь он не видел принципиальной разницы между «наукой» Каплина и своей наукой. И он уже не смотрел на живопись. Он не замечал ни того мастерства, с которым была рассказана история науки, ни тех особенностей живописи, которая не боялась рассказывать подробно, как литература, в то же время оставаясь живописью.

– Надо с этим покончить, – сказал он и вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за руку.

Тогда вмешался управдом.

– Сегодня торжественное открытие нашего клуба, – сказал он, – мы хотим просить вас, чтобы вы присутствовали и прочли доклад о ваших научных изысканиях. Не бойтесь, что вас не поймут. Весь дом гордится тем, что живет с вами в одном доме. Он сделает всё, чтобы понять вас.

«Сегодня я занят и, к сожалению, не смогу быть», – хотел было уже сказать профессор, но сказал другое. Он сказал:

– Хорошо, я буду.

И пришел.

Перед собравшимися в клубе рабочими и служащими, учащимися и домашними хозяйками стоял стол, на столе стояли препараты, за столом профессор.

– Науку тормозит не только религия в прямом смысле этого слова, – начал профессор, – но та псевдонаука, которая в буржуазном обществе идет вместе с наукой, стараясь подменить ее собой. Недавно она протянула свою руку и к советской науке. Я расскажу вам всё по порядку… Полгода тому назад я доказал существование одного витамина, вещества, входящего в пищу, отсутствие которого в последней действует разрушающим образом на нервную систему и мозг. Следующие полгода я украл у настоящей науки… Дело в том, что под влиянием чуждых науке теорий я задался целью отыскать синтез таких пищевых веществ, которые смогли бы механическим путем усилить мозговую деятельность человека и животных. Я забыл, что это противоречит законам природы, я забыл, что человек развивает свой мозг не искусственным путем, не принятием какого-либо вещества, например фосфора, а практикой, борьбой, изучением и изменением природы и общества. Я уподобился средневековым алхимикам, искавшим золота в человеческой моче, или вон тому псевдоученому, изображение которого при помощи пилюль хочет выучить своих учеников геометрии. На этом я остановлюсь. Пусть изображения на стене продолжат меня. Они расскажут лучше, чем смогу рассказать я.

Между аудиторией и профессором, между зрителями и искусством не было разобщенности. Они составляли единство.

7

Портрет лежал под столом, а профессор сидел за столом.

Были слышны шаги Петра Ивановича, который спускался, чтобы пожаловаться на то, что его уплотняют.

– Меня уплотняют, – сказал он. – Из четырех комнат мне оставляют одну. Что это, как не вмешательство в частную жизнь? Нарушить мой ритм – это значит лишить меня воздуха. Как рыба, я задохнусь на этой земле.

– Для вашей ерунды, – резко ответил профессор, – я не оставил бы и полкомнаты, я не оставил бы четверть комнаты, ни одного метра, ни одного сантиметра не оставил бы я.

Задыхаясь от бешенства, с открытым ртом, как у рыбы, и выпученными, как у рака, глазами он выплыл из комнаты профессора. Он ушел, чтобы никогда сюда не вернуться.

«И все же я оставил ему больше сантиметра и больше метра для его ерунды – подумал профессор. – В своем докладе я не назвал его, не разоблачил».

И, встав с места, профессор увидел потолок, тот потолок, который служил еще Каплину полом. Потолок был потолок.

Рождение реки

Через реки и камни люди впервые прошли между этих опрокинутых гор. Они бросили раненых и оставили на льду кричавших человеческим голосом лошадей.

Страх гнал каппелевцев[9] с горы на гору к атаману Семенову в Читу. У них не было дорог.

Удивленные птицы смотрели на них с деревьев.

Звери, никогда не слыхавшие человека, выходили к ним тихо и обнюхивали их следы. Они приближались, подняв голову, и падали, лениво и бесцельно убитые, сумасшедшие олени и оленята, сосунки с ртом, полным молока.

Разъяренные реки, Ципа и Ципикан, поднялись тогда, говорят, на месяц раньше, заполнили ущелье и солонцы, смыли все следы, унесли трупы и консервные банки, патроны, обрывки белогвардейских газет, человеческий кал.

Горы ревели, как изюбрь.

Воды отделили от города Студеного тайгу и скалы, промышлявших орочен и затерявшихся лесных бурят, забывших про людей и про мир.

Туда были посланы комсомолец Михаил Капустин и человек, знавший тайгу и умевший говорить на всех местных языках, Афанасий Васильевич Хохотун.

Они выехали рано. Городские деревья взмахнули смутными еще ветвями. И бывшая церковь скрылась – народный дом.

– Конь у тебя не урос ли? – спросил Афанасий Васильевич, когда они спускались к речке.

– Кобыла комнатная, – ответил Михаил.

– Не уронила бы она тебя. Хочу промять язык. Дорога любит разговор.

Степь, обложенная со всех сторон далекими синими горами, звенела. Там и сям мелькали летние юрты в траве, прохладные речные птицы в степном небе. На дорогах голые дети играли конскими костями. Пастухи в зимних шубах пасли овец, зашедших в озеро, чтобы спастись от жары.

Михаил удивлялся камням и считал реки.

– Не затрудняйся, – услышал он. – Рек тебе будет не сосчитать.

Афанасий Васильевич дотронулся до него и показал пальцем. Огромный бык стоял передними ногами в реке. Рядом с ним лежала на животе женщина. Они пили.

– Скот, – усмехнулся Афанасий Васильевич. – Я к нему привык.

За рекой улус Каралик показался. Они расседлали лошадей – кормить. Ночевать пошли в юрту, но дым выгнал Михаила во двор.

Хозяйки бегали – бурятки. Они смотрели на гостей плоскими, нарисованными степью глазами.

– Товар есть? – спросила одна из них Афанасия Васильевича. – Покажи.

Хохотун положил на нее руку и ласково потрепал ее, как коня.

– Я больше не купец, – сказал он. – Товар угэй (Отрицание на бурятском языке). Я теперь толмач. Понимаешь, я – язык.

И он показал ей язык.

На пятый день они добрались до усадьбы Базара Сахарова, богача. Они увидели облако в его дворе. Прохладное, оно точно спустилось с горы, кусок неба. Они ничего не могли понять. Въехав во двор, они заметили девушек. Девушки сушили и трепали овечью шерсть, которую они приняли за облако.

На камне сидел Базар Сахаров посредине дороги. Мечтательный конь лежал у его ног, положив голову на колени хозяину.

Хозяин пел.

Подняв голову, коровы слушали его в кустах. Ручей мыл его ноги.

– Я пьян, – сказал Базар Сахаров. – Но это не беда.

Они поздоровались. Он показал им фотографию сына. Его сын был студент.

– Песню, – сказал Базар Сахаров, – мне оставили каппелевцы. Они взяли у меня коня и подтяжки. Афанасий Васильевич в позапрошлом году мне их привез. Они, если помните, были шелковые.

– Фамилия моей матери – Непомнящих, – ответил Афанасий Васильевич. – Я ничего не помню. Я ничего не знаю.

Утром Михаил собрал пастухов. Он сказал речь. Афанасий Васильевич переводил.

– Вот ваш враг, – сказал Михаил и показал на Базара Сахарова. – Его скот – ваш скот. Амбары – ваши.

Афанасий Васильевич замолчал.

– Что же вы! – крикнул Михаил.

– Я не отказываюсь. Но для батраков было бы лучше, если б он вышел. От него они видели добро.

Базар Сахаров вскочил в седло и выехал в степь с непокрытой головой.

Подымаясь на гору, они услышали его голос:

Эх, шарабан мой,

Американка…

Он пел.

Они проехали мимо него.

– Артист, – подмигнул Хохотун.

– Вроде вас?

– Умней, – рассмеялся Хохотун.

Чем дальше, тем бедней юрты попадались им.

Михаил ночевал вместе с телятами. Ночью он слышал, как чавкал бык, кашлял баран. Афанасию Васильевичу казалось, что их плохо принимали.

– В мирное время, – говорил он, – я ездил тут. Не скажу – друг, малоизвестный бурят и тот колол барана, убивал для меня быка, кишки начинял буюксой. Это было объедение.

И чтобы их лучше приняли, он показывал на Михаила и сообщал всем, даже старухам и детям, что Капустин – большой человек и что везет он за реки революцию, в горы, которые вода отделила от людей.

Буряты, казалось Михаилу, смотрели, посмеиваясь, на его детские ноги и удивленное лицо.

Даже старухи и дети.

– С вашей стороны это глупо, – сказал он Афанасию Васильевичу.

– Не допускаю, – возразил тот. – Другое дело, если б я врал.

Вскоре юрты и люди кончились. Начинались горы, звери, тайга.

Теперь они ехали по узкой тропе. Кони шли, проваливаясь, спотыкаясь. Афанасий Васильевич кричал, но голос его терялся, не вызвав эхо. Михаил сонно покачивался. Временами он опускал повод и, просыпаясь, падал вперед на голову коня. Он его уже не чувствовал под собой. Конь как бы стал частью его самого.

По утрам крик неизвестной птицы будил Михаила.

Появилось солнце, точно обложенное мхом. Заяц, поджав задок, перескочил через тропу.

– Ум не соглашается, – сказал Афанасий Васильевич. – Но что-то кричит во мне. Это не к добру.

Однажды кони остановились. Афанасий Васильевич выругался, но они не двинулись с места. Тропинка обрывалась. Впереди уже не было ее. Там раскачивался лес, непроходимый для коня.

Они остановились и заночевали. Кони жевали жесткую траву и смотрели на людей умными глазами.

Михаил не спал. Он слышал, как дышал лес.

Афанасий Васильевич метался. На крик неизвестной птицы походил его бред.

Утром он достал бритвенный прибор. Михаилу бросилось в глаза зеркало. Домашнее, оно точно было только что снято с теплой, обитой обоями стены.

Михаил отошел. Афанасий Васильевич жеманно присел у ручья и стал бриться. Побрившись, он повеселел.

– Отсюда и начинается, – сказал он. – Но ничего. Коней – медвежью закуску – придется бросить. Я это предполагал.

Он снял седло с коня и закопал его под деревом. Затем он взвалил себе на плечи ружье, сумку и мешки.

– Сейчас, – сказал он таинственно, – я предпочел бы, угадаете? Стакан квасу. Удивительное желание.

И Хохотун захохотал.

Михаил подошел к коню и поцеловал его в лоб. Потом он выстрелил ему в ухо. Конь упал. Другой, громко крича, убежал в лес. Михаилу показалось, что он остался один.

И они быстро пошли. Перед ними вдруг открылась река. Она дрожала и шумно падала на камни. Вместо берегов, две высокие и крутые горы, обрушиваясь камнями, лежали вдоль нее. Только здешние сосны, цепляясь за скалы, умели расти на них. Казалось, сосны падали. Идти было негде. Можно было плыть вверх по реке. Но можно ли?

Афанасий Васильевич стоял у воды.

– Зимой им хорошо было, – размышлял он вслух, – каппелевцам. Они прыгали себе с речки на речку, как воробьи. Лучшей дороги и нельзя представить.

Михаил вскочил на камень. С камня на камень он дошел до середины реки. Река прыгала и ревела. У него кружилась голова. Шестом он поймал дно. В этом месте река была не глубока. Впереди камней не было. Начиналась плавная, глубокая вода.

Хватаясь за сучья, повисая над водой, где прыгая, где ползком, они все же продвинулись. Перед ними была небольшая, поросшая кедрами поляна. Красный, обтесанный рекой камень походил на встающего коня.

Афанасий Васильевич вздохнул.

Дальше начинался черный пихтовый лес, за ним скалы.

Свалив большую сосну, они начали ее обтесывать, чтоб сделать челн. Работа шла медленно.

В полдень Михаил подошел к реке с котелком. Хариус ударился о дно и, проскользнув по ладони Михаила, скрылся. В ладони осталось ощущение реки, будто там только что растаял кусочек льда. Михаил сжал ладонь и наклонился над водой еще ниже. Река походила на ведро, наполненное рыбой.

Хохотун жил не спеша. Он знал день и число их прихода на поляну. В кармане у него тикали серебряные часы. Он посматривал на них и был пунктуален.

– Восемь часов работы, – говорил он. – Восемь отдыха. Восемь сна. Социализм. Я так его понимаю.

Возможно, он шутил.

– Ваш социализм – печка, – говорил Михаил.

– А на ловлю рыбы – вы это учитываете?

– Но ведь мы с вами нарочные революции.

Тайга не любит городского торопливого человека. Разве птица в тайге торопится? Разве дерево спешит? Вы думаете, орочены вами интересуются? Вот если бы вы везли водку – другой вопрос.

Михаил больше не спорил. Прислушиваясь к храпу Афанасия Васильевича, он продолжал работу, стараясь громко не стучать. Через несколько дней челн был готов. Хохотун достал календарь.

– Конечно, это суеверие, – сказал он, – но сегодня понедельник.

Михаил расхохотался ему в лицо. Штаны у него были засучены выше колен, как у рыболова. И он плясал в воде. Бросив вещи на дно, он оттолкнул челн.

– Тайга не любит городского суетливого человека, – сказал Афанасий Васильевич, вскочив в челн. – Я от природы – непоседа. Помню, еще в детстве я вскакивал, говорил захлебываясь, брызгал слюной. Но в тайге я стал другим.

Он вытащил из мешка маленькую сумочку из желтой сыромятной кожи и бережно завязал ее у себя за спиной.

Челн медленно шел. Они проплыли мимо пихтового леска, обогнули скалы. За скалами показались другие скалы. Течение убыстрялось. Камни, похожие на щучьи морды, высовывались из воды.

– Сейчас мы покатим обратно, – сказал Афанасий Васильевич. – Здравствуйте, буряты.

Покачиваясь в лодке, как пьяный, он снял шляпу и поклонился реке и берегам.

Река отбросила их. Они поднялись снова. Река снова отбросила их.

– Не попытаться ли с другой стороны? – сказал Афанасий Васильевич.

Река обрушилась на них, челн завертелся и, налетев на камень, перевернулся. Вода схватила их и обожгла. Афанасий Васильевич, ругаясь, плыл к берегу по-собачьи. Река тянула его на камни, вниз. Спасибо – камни! Держась за камни, они вскарабкались на крутой берег. Афанасий Васильевич разделся. Сумка желтела за его голой, поросшей рыжим волосом спиной. Все, что осталось от их имущества.

– Выходит, календарь прав, – сказал Афанасий Васильевич.

Казалось, он был этому рад.

У них не было ни мяса, ни соли, ни сухарей, ни ружей, ни топоров, ни одеял.

– Теперь скорее уйдешь, – ворчал Афанасий Васильевич. – Без спичек можно и зверю в брюхо.

Он смотрел мимо Михаила. Где была его обычная ласковость? Может быть, она вместе с одеялами осталась в реке?

Михаил смотрел прямо на него.

– Зверь вас выплюнет. Его стошнит. Ворчливое у вас, чересчур уж старушечье мясо.

– А вы что, его пробовали?

В первый раз они разговаривали так. Афанасий Васильевич презрительно отвернулся.

Он – вот. Возле сумочки. Движения его бережны и торжественны. Михаил следит за его волосатыми пальцами, как они развязывают. Даже топор, цена которого теперь, возможно, равнялась жизни, и тот не поместился бы в сумке. Михаил ждет. Какой-то блестящий предмет появляется в руках Афанасия Васильевича и на секунду ослепляет Михаила. Это зеркало. То самое. Афанасий Васильевич шепчет. Кажется, его руки ворожат. Он достает бритву, помазок, кружку, пудреницу, и вот в его руках – весь бритвенный прибор.

Михаил следит. Что будет дальше? Он думает, что Афанасий Васильевич бросит сумку в воду. Зачем им теперь зеркало? Смешно сказать – помазок.

Со всем своим имуществом Афанасий Васильевич идет под сосну. Он наклонился над рекой. Вода дрожит в серебряной кружке. На сучке уже висит зеркало. Оно слегка качается. Михаил видит, как в нем качаются гольцы, сосны и река. В реке, как пробка, бьется их опрокинутый челн.

Афанасий Иванович начинает намыливать лицо. Его нос торчит из мыльной пены, как островок.

– Наводите красоту?

– Нет. Ловлю блох и молюсь богу.

– У каждого свой. У вас зеркало и помазок.

Афанасий Иванович не отвечает. Оттянув кожу, он ведет бритву. Его губы поджаты. Усы подняты наусниками.

Не поворачивая головы, уголком глаз он кого-то ищет. Наконец он замечает Михаила, хотя тот рядом.

– Если хотите, – говорит Афанасий Васильевич. – Я – философ. От природы я наблюдатель. В зеркале я увижу себя и зверя, который придет меня ломать. Свою собственную смерть.

– Зверь вас выплюнет. Если бы он захотел, он съел бы вас и небритым. Но, увидя вас, он потеряет аппетит.

– В таком случае, – продолжает Афанасий Васильевич, – зеркало я могу показать гостям.

Он все еще шутит. Не в шутку ли он начал собирать хворост? Нет. С ним оказалось огниво и трут.

Спасибо ему – ему удалось развести костер. Набожно он достает из-за пазухи краюху промокшего хлеба. С ними ложки, они за голенищем.

Поджав ноги, они сели у реки ужинать. В руках у них ложки. Откусывая хлеб, они черпали ложками из реки воду и ели. Со стороны их можно было принять за крестьян, сидевших у общего котла.

Ночь прошла – удивительная, и еще ночь. Михаил лежал спиной к реке, головой к скалам. Но все равно он слышал ее непрекращающийся бег. Он спал и во сне видел реку. Ему было холодно от соседства реки.

В реке было так много рыбы, что ей было тесно, и она билась мордой о берег. Но чтобы заманить окуня, им приходилось затрачивать усилия, которых, наверное, хватило бы, чтоб поймать кита.

Дни пробегали, заслоненные комарами, как сеткой. Река текла. Она разговаривала с ними. И, брызгая на них, смеялась им в лицо. Казалось, что она жила, как зверь или как рыба. Михаил подолгу смотрел на ее упругую, выгибающуюся спину – спину кошки. Река, как шерстью, поросла рябью. Хотелось взять камень и кинуть в нее.

Смеясь своему желанию, Михаил уснул. Его разбудил сердитый голос. На берегу стоял Хохотун и ругал реку на всех местных языках.

– Напрасно, – сказал Михаил. – Она вас кормит – неблагодарный.

У камня, ему почудилось, чернело что-то. Он подошел. Это была его котомка – как яйцо в кипятке. Вот так так.

Афанасий Васильевич бросился со всех ног. В котомке оказался котелок – славный! Они давно мечтали о чае. Вскипятив воду, они пили, отходили под куст и снова пили. Афанасий Васильевич кипятил десятый раз. Михаил был сыт. Подойдя к реке, он опрокинул кипяток в воду. Река метнулась и, точно от боли, взвыла.

– Стой! Ты ошпарил ее! – крикнул Афанасий Васильевич.

Михаил отскочил.

– Как, и вы тоже?

– Я шутя.

Вместе с котелком к Афанасию Васильевичу вернулся и дар слова.

– Моя жена… – начал он и остановился, подыскивая слово. – Шлюха. Нет, этого мало. Говорили, она убежала oт зеркала, не от меня. – Афанасий Васильевич откровенничал. – Каждый жест, каждое ее движение повторило это зеркало – неповторимое. Оно отразило нашу совместную брачную жизнь.

И он рассказал несколько историй, скучных и пошлых. Все его профессии революция растоптала. Хоть бы оставила одну.

Афанасий Васильевич поднял глаза на Михаила. Мальчишка – он, должно быть, не понял, даже не посмеялся. Дурак! Дурак! В его время он уже имел публичный дом. Михаил отодвинулся. На камне он стоял, этот Афанасий Васильевич, у самого улова. Ногой взять бы и спихнуть его, чтобы не было. Михаил отошел, чтоб не столкнуть. Пусть ходит себе человек головой к небу, ест, пьет.

Всё рыба и рыба да черемша, не Михаилу удалось убедить Афанасия Васильевича, а надоела ему рыба да черемша.

Попробовали они – пошли.

Шли и, казалось, не двигались. Через камни переползали. День – верста.

Как-то Афанасий Васильевич догнал Михаила – сияющий. В руках у него билась куропатка. У нее была сломана нога и перебито крыло.

– Камнем, – похвастался он. – Как Адам. Но у Адама была Ева. А мне бог послал юношу строптивого, как лишай.

Теперь Афанасий Васильевич не стеснялся. Он жаловался на власть, которая ради каких-то орочей послала его в лес – погибать. Но и белых он не хвалил. Семеновец увез у него жену, каппелевцы – масло. Он не стеснялся, потому что знал: зверь, волк или медведь какой-нибудь все равно их сломит. Даже от выдры и то не отбиться бритвой.

И, раскрыв бритву, он ловко перерезал горло куропатке. Она билась и взмахивала крыльями в траве.

Прошел месяц, им показалось, что прошло три. Они не считали дней, а считали версты. Семьдесят верст они прошли там, где не проскочила бы и козуля. Им везло. Они не встретили ни медведя, ни изюбря. Даже тихий олень мог забодать их безнаказанно, белка даже могла кинуть в них орехом, добродушная птица ударить крылом, клюнуть в спящие глаза.

Как-то Михаил попросил у Афанасия Васильевича зеркало. Он не узнал себя. Чужое черное лицо смотрело на него. Он подмигнул, и оно улыбнулось ему в ответ.

Афанасий Васильевич даже перестал бриться. Иногда он доставал вещи и раскладывал их вокруг себя. Он возле них как бы грелся, вспоминал город и дом. Скалы остались позади. Он мрачнел, казалось, он страшился, что они дойдут. Чего-то он боялся, быть может, своих неосторожных слов. С ним случилось что-то. Он вскрикивал и ложился лицом в траву. Вскакивал и бежал, нелепо размахивая руками. Что-то домашнее было в его беге, что-то птичье, точно не человек это бежал, а курица, домашняя птица. Хотел ли он убежать, бросить Михаила, или шутил.

По-видимому, он начал сходить с ума.

– Я вот что, – сказал он как-то. – У меня не все дома. Со мной это случалось.

Глаза его не мигали.

– Бывает, – сказал Михаил и удивился спокойствию своего голоса.

– Не веришь? На, смотри.

Афанасий Васильевич приблизил лицо и показал щеку. Там бился мускул.

– Не веришь?

– Нет, отчего же. Но я не забыл еще Базара Сахарова. Он «артист». Но умнее. Это ваши слова?

– Моя вторая фамилия Незнаев. Я ничего не знаю. Я ничего не помню.

Афанасий Васильевич посматривал. Его маленькие ножки были поджаты. Мускул больше не бился на лице.

– Повторяетесь, – сказал сухо Михаил и зевнул.

В эту ночь он спал хорошо и видел город во сне и свое недавнее, школу. Учитель географии, Константин Гаврилович, вызвал его к доске, и он отвечал с оживлением. Вдруг картина изменилась. Он дрался с кадетом Новиковым. Но как Новиков мог попасть к ним в школу? «Руби капусту!» – услышал он. В школе его дразнили капустой. Он проснулся. Возле него стоял Афанасий Васильевич.

– Руби капусту!

Он кричал. Бритва блестела у него в руках. Михаил удивился не Афанасию Васильевичу – словам его. Откуда же он мог знать, как его дразнили в школе?

Опершись на руку, Михаил приподнялся, приподнял Афанасия Васильевича и ударил его ногой изо всех сил. Афанасий Васильевич исчез. Что-то тяжелое упало в воду. Михаил услышал крик. Афанасий Васильевич тонул и звал на помощь. Как это его угораздило? Удар был не так уж силен, до воды было далеко.

Михаил помог ему выбраться. Бритва утонула. Афанасий Васильевич дрожал. Вода текла с него. Он сам собрал сучья и развел костер. Потом, сложив руки на груди, как ребенок, он уснул.

На другой день они встретили старуху бурятку – первого человека. Она пасла коров – первых коров. Сначала они подумали, что это мужчина. Старуха сидела верхом на быке и курила трубку.

– Бабушка! – крикнул Михаил.

Она испугалась его дикого голоса, странного вида. Бык, помахивая хвостом, быстро побежал под ней. Коровы, повернув голову, смотрели на них изумленно.

– Бабушка! Бабушка! Ты куда?

Михаил догнал быка. Он протянул руки к старухе. Она смотрела на него теперь без испуга и улыбалась. Возле узких глаз ее собрались морщинки. Осторожно он снял ее, как мать, обнял. Он смотрел на нее: какая спина у нее человеческая, знакомая, какие старые у нее руки, понимающие глаза. И пахло от нее юртой и арцой – кислым молоком.

– Бабушка! Бабушка! – повторил он, не находя слова. – Значит, недалеко улус, люди.

Она не понимала.

Подошел Афанасий Васильевич, важный, и заговорил. Он шел с ней рядом и говорил. Впервые Михаил ему позавидовал. Все приготовленные его слова остались с ним. И только когда они увидели войлочную юрту – одинокую, возле горы, Афанасий Васильевич повернулся к Михаилу. Лицо его было многозначительно.

– Знают уже, – сказал он злорадно. – Весть пришла к ним с другой стороны. Зря только торопились. У них уже советская власть.

– Вот и великолепно, – сказал Михаил. – Я так и думал.

Афанасий Васильевич не мог его понять. Почему не печалился он, а радовался?

Теперь они быстро ехали. Реки несли их на своей спине, бережно передавая их, река – реке. Под копытами свежих коней бежали дороги.

Горы отодвинулись и леса.

Афанасий Васильевич снова был тот же, что в начале дороги. Любезный и бывалый человек.

– Счастливый человек, – говорил Афанасий Васильевич, – вы, Михаил Петрович. С другим бы я пропал. Вы как думаете?

Михаил о нем и не думал. Реки, опасности, скалы и ссоры с Афанасием Васильевичем – когда-нибудь он будет о них рассказывать.

Незнакомые озера дрожали. Горы бежали на него. И птицы пролетали над ним, как облака.

Люди встречались, здоровались и разговаривали – лесные буряты, степные тунгусы. Он был рад людям и себе.

Афанасий Васильевич хотел обратить на себя внимание. Он был теперь совсем не тот. Его широкая душа качалась вместе с ним в седле. Откуда он раздобыл себе такую наивную, славную душу? В нем было много тепла. Природу любил он, оказывается, растения, рыб, пташек и даже злых насекомых – комаров.

С цветком в руке он подходил к Михаилу то с правой стороны, то с левой, а то и заезжал вперед.

– Понюхайте, – говорил он, – этот цветок. Я забыл его название.

Он любил коз и коров, и баранов он любил, одобрял лошадей, оленей обожал.

Глаза его умели замечать красивое, будь то гора, падь, куст или островок. Каждого прекрасного дерева он хотел коснуться. Каждый цветок сорвать.

Он умел подыскивать сравнения.

И, спасибо ему, он первый обратил внимание на истоки той реки, в которой едва не утонул.

Река спускалась с высокой горы, еще не река, но уже ручеек.

– Здесь рождается река, – сказал Афанасий Васильевич и поднял палец. – Мы присутствуем при ее родах.

И он прослезился, не то тронутый своими словами, не то ушибленный красотой, убитый муками реки.

– Ей не легко, – сказал Афанасий Васильевич, – сквозь камни прорываться, пробираться сквозь песок. Не только человек, но и камень, и дерево, и вода страдает. Все живет. Извините меня.

Они ехали быстро, мелькали деревья, летели гальки. Но время года обгоняло. Осень сушила травы, клонила деревья, студила воды.

Белка, подняв пушистый хвост, скользила. Зимний заяц, как комок снега, показался и исчез.

Когда они достигли орочен – орочен не было; орочены ушли на промысел. В пустых юртах суетились женщины и, поджав ноги, сидели старики, закрыв глаза.

Они остановились у беременной женщины, молодой и по-своему красивой. Женщина была бедна; ей некого было послать на охоту. Обиженный соседом, муж ее плакал в углу.

Женщина была жертва обычная: ее первый муж утонул, и ей пришлось выйти замуж за его брата. Брату не было еще девяти лет.

Михаил скоро привык к постоянному дыму и к запаху замоченных для обделывания кож.

Молодая женщина – их хозяйка – имела беспокойный и любопытный ум. Она трогала немногие вещи приезжих и расспрашивала Михаила о городских людях и городах. О революции она знала не больше других орочен.

Афанасий Васильевич переводил. Переводя, он оглуплял вопросы и опошлял ответы. И только по взглядам своей собеседницы Михаил чувствовал ее благородное любопытство и страстный ум. Между Михаилом и этой женщиной, которая представительствовала свой народ, стоял человек, чужой, лживый и сухой, Михаил пожалел, что он его не столкнул тогда. Но он был пока необходим, как язык.

Михаил, легко преодолевший трудный путь, теперь чувствовал себя усталым и неловким. Он сам хорошо не знал – почему.

Через несколько дней для него наступило настоящее испытание. Приближались роды. Женщина, покинутая всеми (знахарка отказалась прийти в юрту, оскверненную неверующим), лежала на оленьих шкурах. Над ней поднимался ее живот. Она мучилась и не стыдилась своих мук. Временами она кричала. И некому было ей помочь.

Михаил ходил из угла в угол, натыкаясь в темноте на непривычную утварь.

Афанасий Васильевич спал в соседней юрте.

– Ну, ничего, – говорил Михаил. – Ну, пройдет. Не надо.

Крик женщины звенел в его ушах. И когда она молчала, ему казалось, что он слышал ее крик. Ее крик был внутри его.

Он сел и задремал. И снова с ним была его трудная дорога и невыносимый спутник. Голос разбудил его.

Женщина приподнялась и, улыбаясь, ему говорила что-то.

Михаил принес ей воды. Но она махнула рукой и повторила, показывая на себя.

Михаил выбежал из юрты и привел Афанасия Васильевича, заспанного и злого.

Женщина, улыбаясь, повторила.

Афанасий Васильевич хихикнул.

– Какая серость, – сказал он.

– Что такое?

– Она спрашивает. Нет, мне это не передать. Я думал, что она шутит.

Он захохотал.

– Что же она спрашивает?

– Она спрашивает – революция, которая принесла радость бедному, не может ли она освободить женщину от родовых мук. Что вы на это скажете?

И, вытащив записную книжку, Афанасий Васильевич записал случай – рассказывать гостям.

Михаилу не нужны были слова. Он подошел к женщине и взял ее руку.

– Вы мне разрешите, – сказал Афанасий Васильевич, зевая.

– Идите.

Роды начались. В юрте не было никого, кроме роженицы и Михаила. Он снял свой пиджак и подстелил под нее. Потом он засучил рукава и неумело принял ребенка.

Зимой они уезжали. Им легко было.

Они ехали по льду на оленях. С реки на реку катились, как на катке.

Женщина ехала, и с ней вместе ее двое детей – муж и дочь. Она ехала учиться. Михаил смотрел на нее и улыбался своим мыслям.

«Вот, – думал он, – она поступит в Медицинский институт, возможно, на гинекологическое отделение, и, окончив, вернется сюда, к тунгусам. Это будет хорошим ответом на ее вопрос. Она сама будет своим ответом». Михаил рассмеялся.

Афанасий Васильевич почти всю дорогу молчал. Он был теперь не нужен. Михаил и Уиль – так звали женщину – разговаривали, мешая русские и тунгусские слова. Но когда не хватало слов, они прибегали к знакам.

Афанасий Васильевич был уже не такой старомодный человек. Например, он не верил даже в Бога. Когда они проезжали мимо того места реки, где он едва не утонул, он предложил назвать девочку в честь реки.

Как всегда, он шутил.

<1935>

Старик Христофор

Баргузин – старинный городок. Он стоит в сорока километрах от Байкала, среди гор, прекрасных и живых.

В Баргузине прошли мои детские годы. Я знавал жителей Баргузина – русских и евреев. Они жили на берегу чистой реки. Но их река им была не нужна. Одни только мальчишки ловили в ней рыбу. Это была детская рыба – окунь или илец. Рыба взрослых – омуль – водилась в Байкале. Жители Баргузина добывали омуля руками рыбаков из Усть-Баргузина. Они были крестьяне, приискатели, промышленники, купцы, пришлые или присланные, сосланные люди. Истории своего города они не знали. Никто из них не слыхал про Ивана Галкина, боярского сына, заложившего в 1648 году Баргузинский острог.

Баргузин стоял на бурятской земле, окружен был тунгусскими лесами. Среди жителей Баргузина не было ни одного бурята, ни одного тунгуса. Буряты приезжали редко, еще реже – тунгусы. К ним вела дорога. Дорога бежала через русские деревни. У русских были бурятские лица и тунгусская легкая походка. Они пасли скот бурятской породы; как тунгусы – промышляли белку. Деревни их назывались: Уро, Суво, Бодон. Крестьяне говорили на старинном русском языке, привезенном в Сибирь казаками еще в XVII веке. В языке их было немало монгольских и бурятских слов. Но к тунгусам и бурятам они относились с высокомерием. Бурят они называли – братскими, тунгусов просто не пускали в избу.

Я любил дорогу, по которой ездили буряты и ходили тунгусы. Ее обступали горы. Я нигде больше не видел таких гор. Они были законченные. Мне казалось, что тайга вытесала их из камня, вылепила из земли и придала им форму животных. Они походили на речные камни, обточенные водой. У этих гор были овальные живые спины. Мне хотелось их потрогать.

На одной из гор подымался страшный камень – вставший на задние лапы разъяренный медведь. Под горой лежал камень, похожий на быка. Буряты почитали этот камень. В юртах у бурят висело изображение Будды, у тунгусов – изображение Христа. Но почитали они не Христа и не Будду, а край – свое небо, свои воды, свои горы, свои камни и свои деревья. Деревья они украшали. Перед страшными и прекрасными камнями сходили с коня.

За последней русской деревней Бодоном дорога разветвлялась: налево – буряты, направо – тунгусы.

Спускалась с гор, прыгала, билась река Ина. Эта река начиналась у тунгусов, заканчивалась у бурят. Чилиры – так назывался тунгусский поселок. Здесь горы были причудливы. На мохнатых камнях росли сосны. Краем управляла река. Ей подчинялись деревья, звери, птицы и камни. Она кидала камни и деревья. В этих местах человек человеку должен был кричать. В Ине обитали горные рыбы – хариусы. На берегу тунгусы ловили рыбу и пасли скот. Это были степные тунгусы, всадники, сменившие охоту на скотоводство. Но в них текла беспокойная кровь звероловов. Осенью они оставляли коров и баранов женщинам, а сами уходили в тайгу.

В пяти верстах от них жил их родственник, старик Христофор. Он жил в дружбе с ними и в добром соседстве. Промышленник – он не уважал домашний скот, недолюбливал лошадей, презирал коров. Во всем крае не было более сметливого охотника.

– Непреклонный человек, – говорили про него купцы.

Старый Христофор с ревностью смотрел на русского промышленника, уничтожавшего соболя и изюбря. Он приносил из тайги лишь столько, сколько ему было нужно. Старик Христофор был богат своими сыновьями, молодыми я здоровыми, которых все знали как неутомимых и счастливых в промысле людей. Но он сердился на них, если они убивали матку с детенышем-сосунком. Каждого зверя он уничтожал с неохотой. На тайгу он смотрел как на дом, на зверей – как на стремительно уменьшающееся стадо своего народа. На него жаловались, что он ходил по тайге и выпускал пойманных зверей из капканов промышленников, слишком жадных к наживе, Христофору не хотелось расставаться со зверем, даже с мертвым. В детстве я не раз видел, как он дул в мех соболя, как в блюдце с горячим чаем, любовался, смотрел со стороны и любил, когда хвалили его пушнину.

Его сыновья не походили на него.

Зимой сыновья Христофора прибегали к нам. Я видел, как они летели с горы на лыжах. Среди крестьянских парней я не мог найти ни одного, кто бы мог с ними сравниться. Я удивлялся русским девушкам, которые любили не их.

Шутя, тунгусы брали меня и неслись с горы. Их лыжи были как птицы. Земля летела на меня.

Старик Христофор дружил с моим дедом и часто бывал у нас. Он редко приходил с сыновьями.

У него была толстая трубка – кусок неотделанного дерева. Огромное старинное ружье с кремневым замком. Для того чтобы разжечь трубку, он доставал огниво и, положив на кремень трут, выбивал искру. Когда топилась печка, он брал рукой головню и подносил к трубке. Старик Христофор был человеком другого тысячелетия. Он имел свой запах, непохожий на запах остальных людей. Он пах рекой, дымом, трутом, кабаргой.

Старик Христофор ходил, легко ступая на носки. У него были легкие руки. Когда он брал что-либо, казалось, вещь теряла свою тяжесть. Он не брал, а касался. В его рукопожатии было удивление. Он был свежий, точно только что вышел из лесного озера. Говорил мало и медленно. Сидел и молчал. Но я никогда не чувствовал его молчания. Молчание его было значительнее, чем разговор.

Мне он как-то подарил живую белку, я взял ее, обрадовался и испугался. Я не знал, что с ней делать.

Старик Христофор посмотрел на меня с сожалением. Тогда я подошел к дереву и отпустил белку. Старик Христофор мне кивнул, но ничего не сказал.

Торговцы недолюбливали его. В кредит он не брал. Вся их суетливость отскакивала от его спокойствия. Он мог уехать, не сбыв пушнины. Но он мог ее отдать даром, подарить.

За ним была вся тайга, все ручьи и все звери. Для меня он и тайга – одно и то же. Когда он уходил, мне хотелось за ним бежать.

В городе Баргузине торговал Соколов, скупал пушнину… Это был тихий купец, человек деловой, но не суетливый. Даже характер и тот служил ему выгодной статьей дохода. Тунгусы его уважали. Он был покладистый, охотно давал в кредит и считался богатым и честным.

Почти все тунгусы были его должниками. Все, кроме старика Христофора. Купец обижался на старика.

– Православный человек, – говорил он ему, – а предпочитает мне еврея или другого.

Старик Христофор смотрел не на купца, а мимо.

– Тихий человек, – продолжал Соколов, – такой же, как я. Заходи. Выпьем чаю. Поругаемся. Может, договоримся.

Христофор пил чай. Вежливо расспрашивал Соколова и рассматривал всё. У купца стояли городские, нездешние, заграничные вещи.

– Это для чего? – трогал тунгус какую-нибудь вещь.

– Это граммофон, – отвечал купец и тут же заводил его. Граммофон тихо напевал. Тунгус слышал и смотрел на вещи купца с уважением. Но это только казалось.

– На граммофон не смотри, – говорил купец заученным тоном. – Я тебе его не продам.

– Куда мне его? – усмехался Христофор.

Купец сообразил, что он совершил оплошность.

– Подарить я еще мог бы дорогую вещь. Но продать – не продал бы.

– Все равно не надо.

Старик Христофор смотрел на купца настороженно, враждебно, точно ожидал подвоха. Но Соколов был не глуп. Купец сказал Христофору:

– Нет, пожалуй, я тебе не отдам. Такого не купишь. И скучно без него. Это вещь для души.

А тунгус, спокойный, трогал вещи купца и спрашивал. Каждая вещь его интересовала.

– А это для чего? – спрашивал Христофор.

– Это ночной сосуд. Как тебе объяснить его употребление… – Купец посмотрел на Христофора и смутился.

Глаза Христофора, умные, смеялись над купцом и над его вещами.

Соколов рассердился на старика, но не показал виду. Единственный человек, с которым он чувствовал себя неловко. У него обычно разговаривали покупатели, он говорил мало, отвешивал каждое слово. А тут приходилось расходовать слова, тратить. Купец чувствовал пустоту и терял к себе уважение.

Христофор молчал. Пил много. Смотрел на купца и, казалось, смеялся.

– Так, так, – сказал он наконец. – А зверя мало стало. Исчезает соболь. Что будет делать ваш брат-купец через двадцать лет?

– А ваш брат? – Купец обрадовался этому вопросу. – Тунгус?

– Помирать, – сказал Христофор спокойно.

Они начали разговор, говорили долго и откровенно. И купцу стало ясно, что тунгус понимает его и, может, даже презирает и что тунгус, наверное, счастлив своим занятием и своими сыновьями, а вот у него, у Соколова, богатство, но вещи лежат чужие и ненужные ему, и счастья у него нет.

Старик Христофор, прощаясь с купцом, приглашал и его в гости к себе в Чилиры.

– Тихий человек, – сказал он. – Православный. Приезжай. Чаем напою.

Соколову показалось, что старик его передразнил.

Ушел, но дела не сделал. И кредит не взял, да и продать ничего не продал, только разбередил разговором. Лучшая пушнина уходила мимо.

Соколов взгрустнул.

– Обидел ты меня, тунгус, – прошептал он, – не обижайся. Придется тебе принять обиду и от меня.

Но обидеть Христофора было трудно. Старику везло. Жил он в тайге, выезжал редко, но слухи о его удаче доходили до купца. Рассказывали Соколову, что Христофор напромышлял в этом году много белок. На лодке плыл старик, лодка перевернулась, но старик остался невредим. Легкие сыновья были у тунгуса – сильные. У Соколова не было сыновей. Дочь у него была, старая дева. Завидовал купец Христофору или другое – он сам не мог понять. Но старик его интересовал. А слухи всё приходили. Рассказывали уже, что Христофор женил сыновей и сыграл в тайге большую свадьбу. И то, что Христофор сыграл свадьбу и устроил сыновей, Соколов счел за личную обиду. И он смотрел на свою неустроенную дочь и неуютную жизнь в своем доме, смотрел на свои товары, и товары не радовали его. И под влиянием дум и раздражения изменился его характер. Во дворе он протянул железный канат, и вдоль каната стала греметь цепью, бегать злая собака. Завел ружье. Стал осторожным. И на всякого, кто рассказывал ему о тунгусе, он смотрел с раздражением. И теперь уже не один расчет, а самолюбие его торопило, и ему хотелось увидеть Христофора взволнованным и униженным, должником.

Старик Христофор жил неторопливой речной, десной жизнью, городскими событиями и людьми интересовался мало. Началась война. И везде говорили это слово. Были обеспокоены все. И у многих уже не было сыновей.

Как-то приехал Христофор в город вместе с сыновьями. И сыновья, высокие, ходили по улицам. И многие жители смотрели на сыновей Христофора со злобой: тунгусов не брали на войну. И когда говорили старику, когда шутливо упрекали его за его здоровых и молодых сыновей, он подталкивал их вперед и отвечал всем.

– Николай нас не хочет, – говорил он, – мы зверей стрелять умеем. Человека мы не промышляем.

– Он тебе не Николай, – поправил его строгий Соколов, – а государь наш, император. Царь.

Тунгус посмотрел на Соколова, осунувшегося и бледного, с удивлением.

– Не здоров, брат? – спросил он и сочувственно улыбнулся. – Что с тобой, купец?

Купец отчего-то растерялся и не нашел слов.

– Война, – пробормотал он.

– Война, – повторил старик и рассмеялся. – У тебя дочь. Дочерей не берут.

И то, что старик сказал «дочь», показалось купцу насмешкой. Он посмотрел на Христофора. Тунгус был легкий, здоровый, и никто бы не сказал, что ему много лет. Он шел, окруженный сыновьями, – невыносимый. Его бы самого следовало отправить на войну.

– Обидел ты меня, тунгус, – прошептал купец.

Он пришел домой, закрыл дверь и накричал на дочь. Он сказал ей, что она голодранка, только и делает, что смотрит на парней, не может даже подмести пол, и что ее, наверное, будет не выдать замуж, и что она сама принесет ему в подоле; и хотя на улице было еще светло, он закричал, чтоб она ложилась спать и что он знает, когда он уснет, она убежит к «своему». Дочь заплакала тоскливым голосом, жалостливо, купцу стало жалко ее и себя, и он прошептал:

– Оскорбил ты меня, тунгус.

С дедом мы приезжали к старику Христофору. Весь поселок встречал нас – старики с красными глазами и дети. Мы пили чай, пахнувший дымом, и ели хлеб, купленный Христофором у крестьян. Старик, казалось, не замечал своей нищеты. Он был счастлив своей рекой и небом, всем своим краем. Его край стоял на берегу реки, как птица. Легкие, синие деревья улетали в небо. Родовые утренние горы, казалось, двигались в тумане. Горное озеро блестело вверху. Казалось, оно было на верхушке сосен. Облако лежало на горе. Река открывалась и неслась прямо на нас, падала на нас с горы. У меня кружилась голова. Я заметил птицу. Птица сидела посередине реки. Ее несло и кидало. Вдруг она взлетела и поднялась. Христофор приложился и выстрелил. Птица – подарок старика – упала к нашим ногам. Старик шел и трогал деревья. Это были большие, богатые деревья.

– Но ведь это не твое, – говорил дед. – Начальству понадобятся Чилиры. Вас отодвинут в тайгу, как отодвинули от Баргузина.

Христофор сел на траву, приглашая сесть и нас.

– Тайга – она большая, – сказал он, – на наш век хватит. – Он посмотрел на меня. – И на ваш.

Где-то далеко кричал изюбрь, тосковал по невесте.

Ветер приносил запах воды и птиц. Я стоял счастливый и радостный.

– Вот тунгус растет у меня, охотник, – сказал дед и показал на меня. – Подари ему немножко солнца своего, немножко реки и тайги кусочек. Уступи ему свою радость.

Старик рассмеялся, и, смеясь, мы простились с ним.

Удача переменчива, говорят люди. Даже Соколов удивился. У старика Христофора отобрали сыновей, тунгусов взяли на войну.

Я никогда не забуду, как их, улыбающихся и печальных, посадили на пароход и отправили в чужой край.

До последней минуты старики, буряты и тунгусы – отцы, не верили. Им казалось это шуткой. Но вот их сыновей посадили в лодки. Лодки подошли к пароходу. Пароход загудел. И сыновья их исчезли – многие навсегда.

Старики возвращались, убитые внезапным несчастьем. Старик Христофор шел легким, обычным своим шагом. В городе перед отъездом домой он даже пошутил.

– Николай ошибся, – сказал он, – он зря взял моих сыновой. Какие из них солдаты? В белку им попасть. В человека они не стрелки.

На этот раз Соколов не поправил его, но сказал, что не понимает таких шуток.

Тогда рассердился Христофор.

– Кто этот человек, с которым послали воевать моих сыновей? – спросил он. – Мы его не знаем. Он у нас не был. Кто он? Мошенник? Зачем с ним воевать?

– Он наш враг, – объяснил Соколов. – Он германец.

Старик Христофор изменился. Часто стал ходить в город.

Раньше для него не существовала почта. Кто мог написать тунгусу? Теперь за письмами он шел шестьдесят километров. Спрашивал про войну и был разговорчив. Письма приходили редко. Он клал их за пазуху и нес к нам читать. Мой дед читал ему эти письма. Он читал их с еврейским акцентом, перевирая слова, делая смешные ударения. Я не всегда понимал эти письма. Продиктованные тунгусом, написанные полуграмотным русским солдатом, прочитанные евреем, – это были очень трудные письма. Но старик Христофор их понимал. У деда был бодрый, громкий голос, он весело смеялся, читая письма. И Христофор тоже смеялся. Тунгусы подробно описывали большие города, которые они проезжали, многому удивлялись. И, смешно признаться, я долго представлял эти города по описанию тунгусов. Но в письмах были такие места, которые дед читал почему-то тихо, и старик Христофор долго и тихо говорил с моим дедом по поводу этих мест письма. Тунгус был удивлен – сыновей его, так же как и других тунгусов, не отправили на позиции; где-то возле Минска их задержали и заставили рыть окопы и строить укрепления.

– Это к лучшему, – говорил дед, но в голосе его была тревога. Мой дед не умел утешать. Христофору нельзя было не сказать правду. Большинство тунгусов и бурят умирало от скоротечной чахотки где-то возле города Минска, на чужой земле.

Я помню и последнее письмо, написанное чужой, казенной рукой и прочитанное чужим человеком, волостным писарем (деда моего в те дни не было дома).

Старик Христофор его спрятал и ушел. Несколько дней о нем не было слышно. Он собрал все, что у него было, и продал. И, увидев, что денег у него мало, взять было больше не у кого, он пришел к купцу.

Это было вечером. Соколов уже закрывал свою лавку. Он остановился, держа в одной руке замок, в другой – ключ.

– Что скажешь, тунгус? – спросил он, и сердце у него забилось, застучало от чего-то неожиданного и близкого, и он обрадовался и испугался чего-то и тяжело сел на крыльцо.

– Ничего не скажу, – сказал Христофор и, слегка толкнув его, прошел прямо в лавку.

Купец поднялся и прошел за ним к себе. И в лавке ему показалось все другим, и он увидел, что у него много товара, несмотря на войну, и он услышал чей-то голос. Пела дочь. И он подумал, что у нее хороший, чистый голос. «В мать», – подумал он.

И все же, давая деньги Христофору, он торопился, путался в счете, сердился на себя. Это было с ним в первый раз. Он все боялся, что Христофор передумает. Но Христофор не передумал, деньги взял, и денег этих было много, но он их не считал, а, небрежно свернув их как бумагу, положил в кожаный кисет, где лежал табак. И несмотря на это, у купца было радостное чувство, точно он их не отдавал, а получал. Но радость его была странной, больной, она щемила его сердце. Христофор казался хладнокровным и брал независимо, как будто не брал, а давал. Взяв деньги, он попросил, чтоб купец написал за него долговую расписку, так как сам он писать не умел.

Но купец улыбнулся и сказал, что расписка ему не нужна. Христофору он верит. Но на Христофора это не произвело никакого впечатления. Он рассмеялся и сказал:

– А я бы на твоем месте взял. Мало ли что со мной случится. Еду далеко.

Купец в словах этих почувствовал превосходство и прошептал:

– Обидел ты меня, тунгус.

И когда Христофор ушел, купец уже не испытывал радости и удовлетворения, лавка казалась ему по-прежнему душной и унылой, и он крикнул дочери, чтоб она, стерва, перестала реветь. И он почему-то подумал, что тунгус непременно погибнет в дороге, нарочно не вернет долг, и что не он увидит унижение тунгуса, а тунгус посмеется над ним.

Дни шли. Все ждали возвращения Христофора и нетерпеливее всех Соколов.

Старик ездил долго. Приехал он неузнаваемый, постаревший и больной. Сыновей он не нашел. О виденных людях и городах он рассказывать не мог или не хотел.

Соколов пошел взглянуть на старика. Но это не принесло ему удовлетворения. Старик сказал ему:

– А долг мой, купец, я тебе отдам.

И больше ничего не сказал.

Старик вернулся к себе в тайгу, но тайга показалась ему другой, то ли оттого, что видел он много мест и разных городов, то ли оттого, что не было с ним и никогда не будет его сыновей. Деревья казались ему не такими большими, как раньше. Вместо гор и рек, живых и прекрасных, видел он теперь часто мертвую землю войны, глину и жалкую траву предместий Минска. И он думал, что не тайга изменилась, а он сам постарел, что долг его велик и ему придется поймать не одного соболя, убить не одного изюбря, чтобы расквитаться с купцом.

Первая охота была неудачной. Старик сам не знал – оттого ли, что стар он стал, стал плохо видеть, или просто потому, что давно не держал в руке ружья. Неудачен был весь год. Христофор поставил немало капканов. Но зверь обходил его капканы или съедал приманку и уходил. Вырыл старик много ям, – но напрасно, ямы остались пустыми. С горя он пошел на реку бормошить[10]. Но рыба, которую он презирал, и та не шла к нему, он не поймал ни одного хариуса. Неудача опечалила Христофора, но не сломила, и, насушив сухарей, он отправился на солонцы. Снег с увалов уже стаял, появились синие цветы Ургуя, и по их обкусанным стеблям Христофор определил, что изюбрь недалеко. Этот изюбрь не ушел от Христофора. Христофор убил изюбря, но изюбрь этот был до того стар, что у него во рту не осталось ни одного зуба, глаза провалились, и возле глаз было много скопившегося гноя и слезы. Тунгус начал свежевать зверя, но шкура его была до того ветхая и тонкая, что ее нельзя было бы употребить даже на домашние поделки, а мясо было жесткое и сухое, как кора.

Старик подумал, что изюбрь так же стар, как и он. Может, даже ровесник. Ему стало жалко убитого изюбря и досадно на себя.

Осенью он пришел к купцу с пустыми руками и растерянно улыбнулся. Но Соколов не ругался, а сказал ласково и спокойно:

– Ничего, тунгус. Я подожду.

Но старик Христофор посмотрел не на него, а мимо. Видно, что слова купца не произвели на него особого впечатления, взгляд был насмешлив, и купцу захотелось сказать тунгусу что-нибудь оскорбительное, попугать его, но Соколов сдержался и ничего больше не сказал. Христофор понял и ждал ругани, и оттого, что купец не выругался и не пригрозил, старику стало досадно. Ему казалось, что купец смотрит на него как на нищего и ничего от него не ждет. Лаской и молчанием купец достиг своего и был уверен, что унизил старика.

Старик возвратился в тайгу. Долг мучил его еще больше. И во сне и наяву он видел, как он его отдает.

Следующий год был удачен. И особенно много было белки, следы соболя часто встречались, и хотя пороху не хватало, но тунгус ходил уверенный и ждал дня, когда он сможет прийти в город и расплатиться с купцом.

Осень он провел в тайге и зиму. Уже давно кончилась война. Произошла революция. И уже давно продолжалась другая война, гражданская. Но старик Христофор людей встречал редко и разговаривал мало. Он был занят одним – бил белку, ловил в капканы горностая и лисицу, по весеннему насту преследовал сохатого.

День наступил. Старик Христофор занял коня у дальнего своего родственника и соседа, повесил вьюки. Еще никогда в мешках его не было столько пушнины. Сосед отговаривал его ехать, в городе было неспокойно. Христофор его не послушал. В деревнях крестьяне рассказывали ему про каппелевцев, и что это сравнительно вежливые офицеры, если потребуют что, то заплатят своими деньгами или дадут расписку. Старик молчал и не слушал их, он курил трубку и думал о своем.

Был зимний холодный день. Христофор шел по дороге на лыжах. За ним, опустив голову, брел тунгусский конь с пушниной. По дороге встретились каппелевцы.

– Жизнь нам твоя, тунгус, не нужна, – сказали они. – А пушнину мы твою увезем. Мы тебе дадим расписку.

– На что мне расписка, – сказал Христофор, он сначала подумал, что они шутят. Но когда они подошли к лошади, он схватился за ружье.

– Ружье твое дерьмо. Нам его не надо. Снимай.

Они отобрали у старика пушнину, а самому связали руки и ноги. Посадили они тунгуса на высокий камень возле дороги, на колени положили расписку. Там все было перечислено: белки – 5 штук, соболя – 3, пантов – 2 пары, горностаев – 16, лисиц – 6, выдры – 2, шкур медвежьих – 2, куля – 4, сумок кожаных – 1, лошадь – 1. Подписано: «Поручик Воробьев».

Старик не мог прочитать расписки, расписка его не интересовала. Сидел он на камне высокий, прямой и невозмутимый. Нескончаемый обоз с каппелевцами двигался мимо него. Ехали офицеры. Христофор на них не смотрел. Обоз кончился. И солдат, ехавший в дровнях и немного отставший, сказал:

– А ты ведь замерзнешь, старик, – и жалостливо улыбнулся.

И старик улыбнулся ему в ответ удивленно и ласково и покачал головой.

Христофор не замерз. Поморозился он – это верно. Спасибо крестьянам – ехали мимо, спасли.

Христофор в город не поехал. Что ему было делать в городе без пушнины? Ушел обратно в тайгу.

На следующий год привез все-таки он пушнину в город – свой долг. Этот год был удачный, не хуже прошлого года. Дай бог каждый год. Пришел Христофор к купцу. Но купца дома не оказалось. И в городе тоже его не было. Дом стоял на своем месте – это верно. И двери были те лее. Но купца не было, и лавки не было, и дочь тоже куда-то уехала или ушла. В городе не было ни одного купца.

– Как же так? – сказал Христофор.

Он не знал, как быть. Знакомый один посоветовал ему обратиться в совет к комиссару Соловьеву.

– Он у меня столуется, – сказал он. – Хороший человек.

Комиссар долго о чем-то говорил Христофору, о каких-то купцах. Но старик его не слушал, думал о своем, о прошлой своей жизни, о сыновьях и о том, что привез он наконец долг, но купца нет. Он вспомнил каппелевцев, посмотрел на комиссара и подумал, что ему нарочно все мешают разделаться с купцом, и что он найдет купца хоть на краю света, и, если купца нет, он отдаст долг его родственнику или тому, кто живет в его доме. Не может быть, чтоб там никто не жил.

В доме купца Соколова жили красноармейцы. Тунгус переночевал с ними под одной крышей и разговорился. Он вспомнил про своих сыновей. Ему понравились эти парни. И он хотел отдать им пушнину, но они не взяли, а позвали своего комиссара Соловьева, и Соловьев рассмеялся, усадил старика и долго с ним говорил. И хотя Христофору было многое непонятно, он слушал Соловьева и курил трубку. А уезжая, он попросил еще раз, чтоб красноармейцы взяли у него пушнину.

– Не везти же ее назад, – сказал он.

1935

У большой реки

В лесу текла река. Две горы стояли. Одна гора была голая и круглая. Другая гора заросла сосной и кедром. Она была низенькая – гора-сестренка, маленькая сестра большой горы.

Внизу стояли палатки с завитками дыма: стойбище.

Лялеко сбежала с горы в лес к реке.

В реку сели гуси. Из далекого края летели, наверно, устали. Река понесла гусей.

Из пади дул ветер – там еще лежал снег, покрытый заячьими следами.

Где-то птица по-летнему крикнула птице. Из травы выскочил заяц и остановился. К большой реке пришел медведь и сел на берегу – ловить рыбу.

Собака Гольтоулева залаяла на Лялеко, вспугнула зайца, подняла гусей.

На другой стороне большой реки встал медведь на задние лапы, услыша собаку. Медведь стоял, как человек, держась лапой за ветку, и Лялеко хотелось крикнуть ему.

Ушел медведь. Замолчала собака. Улетели гуси. Лялеко осталась одна под горой.

На горе был виден дом Гольтоулева, олени Гольтоулева и сам Гольтоулев возле дома.

Речка Гольтоулева, прыгая через камни, бежала к матери – большой реке.

В доме Гольтоулева было пять комнат.

В горнице спал Гольтоулев с молодухой. В этой комнате он жил. В других комнатах лежали вещи, там было душно, как в амбаре. Гольтоулев любил, чтобы все было под рукой.

Маленькая комнатка была комнатка Гольтоулева-сына. В углу стояла железная кровать сына, на стене висело ружье сына и торбаза сына, а сына не было. Сын Гольтоулева утонул в позапрошлом году. Река унесла его и выбросила возле солонцев у оленьего брода, куда изюбрь по ночам ходил купаться и пить.

Гольтоулев привез сына на олене. Выбежала молодуха и закричала. Она не узнала мужа. Река изуродовала его.

– Ладно, – сказал Гольтоулев невестке. – Жены у меня нету, а сына мне надо. Ты мне родишь вроде этого.

Молодуха заплакала.

– Не реви. Зачем ревешь? – сказал Гольтоулев и ушел в дом.

В доме Гольтоулева было много окон, но окна были заколочены, все, кроме одного.

Большой дом смотрел своим одиноким глазом на палатки соседей. Большой дом не любил маленькие дома.

Соседям было слышно, как тосковал в своем доме Гольтоулев. Выходил он из дому редко – не хотел спускаться с горы.

– Эй! – кричал он с горы соседям.

– Чего айкает?

– Как чего? Хочет, чтоб мы пошли бить для него белку. Рыбы для него наловили бы.

– Эй! – кричал с горы Гольтоулев.

– Поэйкает да перестанет.

– Какой – перестанет. Ишь, спускается. Сейчас ругаться придет.

Летом стоял дом Гольтоулева – осенний, темный. Возле дома Гольтоулева было ветрено даже летом. Дверь была узкая, длинная, как сам Гольтоулев. Лялеко хотелось подбежать к этой двери, постучать, – выглянет Гольтоулев. Гольтоулеву не догнать будет Лялеко. Ноги у него длинные, а бегать он, наверно, не умеет.

– Ты чья такая будешь? – спросил Гольтоулев Лялеко.

– Никанора я буду дочка. Лялеко.

– Стало быть, Никанора вшивого будешь дочка. Отец дома?

– Нету.

– Скажи отцу, Гольтоулев спустится, плохо ему станет. Оленя я одного не досчитал. Наверно, твой отец украл.

Лялеко заглянула в окно большого дома. В доме было тихо. Стояли вещи из города. Лялеко не знала их назначения. На стене висела русская легкая вещь. Гольтоулев снял ее осторожно и, притрагиваясь к ней пальцами, стал играть. Лялеко хотелось петь, подпевать этой вещи, захотелось плакать. Вещь эта плакала.

– Ты что ко мне в окно заглядываешь? – спросил Гольтоулев. – Украсть хочешь? Что хочешь украсть?

– Эту вещь я хочу украсть, которая плачет. Спрячь ее.

– На, съешь за эти слова, – сказал Гольтоулев, протягивая Лялеко пряник.

Пряник был красивый, вроде лисы. С хвостом был пряник.

– Чего не берешь?

– Взяла бы, да знаю: ты скажешь, что я его у тебя украла.

– Эко! Какая у Никанора вшивого острая девка. Отец твой дурак, а ты умная. Может, ты не в него, а в меня.

Гольтоулев приближался.

– Может, ты моя дочка.

Лялеко смотрела на него с испугом.

– Я с твоей матерью спал, с Никаноркиной бабой. Пойди-ка сюда.

Из дома Гольтоулева было видно, как в горах прыгали козули. Козульи тропы вели к речке Гольтоулева.

– Это мои козули, – говорил Гольтоулев.

Давно это было. Гольтоулев приехал из города и сказал ороченам:

– Гору знаете? Это теперь моя горка. Так себе гора. Лес видите? Это теперь мой лесишко. Реку слышите? Это теперь моя речушка. Я купил в городе, белкой заплатил. Вы, стало быть, на моей земельке живете.

Русские охотники посмеивались.

– Врет ваш Гольтоулев, – говорили, – белки у него не хватит, чтобы тайгу купить.

Однако купцы – городские люди – из всех орочей признавали только Гольтоулева.

Горы они называли – Гольтоулевы горы.

Лялеко думала:

«Голая гора – это Гольтоулева гора, она походит на Гольтоулева. Сестренка-гора – это моя горка. Я Гольтоулеву ее не отдам».

Купцы приезжали из города, шли мимо палаток прямо к Гольтоулеву дому.

– Высоко живешь, – кричали они Гольтоулеву.

– Низко жить буду, плевать на меня будут. Высоко живу – я сам на других плюю.

Шаг Гольтоулева был мягкий, тихий. Гольтоулев подходил неслышно. Рука у Гольтоулева была вкрадчивая, цепкая. Трогать любил Гольтоулев, мять, брать.

– Рука у меня, чтобы брать, – шутил он, – ваши руки, чтобы давать. Мне давать.

В том месте, где река ревела и пенилась, встретив гору Гольтоулева, стояли два камня вроде важенки – самки оленя – с теленком. Река разлилась, камень-теленок утонул, и из воды торчала только голова, оленья голова большого камня.

Лялеко ждала лета, когда река вернется на свое место и камень-сосунок будет виден снова.

Осенью Лялеко впервые выстрелила из большого отцовского ружья. Она выстрелила и попала дробинкой в маленькую белку на ветке высокой лиственницы.

– Это Гольтоулево дерево, – пошутил Никанор. – Возле его дома убила белку. Отдай ее Гольтоулеву.

– Ладно, – ответила Лялеко. – Убью другую – отдам. Эту белочку я сама съем.

В окно видел Гольтоулев, как Лялеко жарила на костре белку, как она ела белочку, беличьи лапки, беличий желудок, полный кедровых орешков.

– Острая у тебя девка, – крикнул Гольтоулев из окна Никанору. – Не в тебя девка.

– Ладная девка, – согласился Никанор.

– Ладная, – сказал Гольтоулев и усмехнулся. – Сын будет. За моего сына отдашь.

– Жены нет, а сына ждешь, – сказал Никанор и рассмеялся.

– Эй! – крикнул Гольтоулев. – Что ты сказал?

– Жены, сказал, нету, а сына ждешь. Важенка, что ли, принесет тебе сына?

– Жалко, что у тебя баба померла. Твоя баба, вшивый, принесла бы мне сына. Ваши бабы принесут мне сыновей.

Ночью оспа постучалась в двери Гольтоулева дома. Умерла молодуха.

В палатках под горой стало дымно. Дымом хотели выгнать орочены, выкурить болезнь.

Тихо стало в палатке Васьки Оседлова. Не слышно стало крика маленького Гольчея. Оседлихи не слышно стало, ее тяжелых шагов не слышно стало, ее голоса не слышно стало – как она ругалась, самого Васьки не слышно было. Тихо стало в других палатках, страшно стало.

В горах кричал ветер. Олени тыкались мордами в двери палаток, искали хозяев.

Где-то выли собаки, должно быть, оплакивали человека.

В палатке Никанора стало холодно. Пошел Никанор за дровами, дошел до дверей и упал лицом в снег.

Лялеко взяла отца за ноги и потащила. Ноги Никанора высохли, отощали, Никанор стал легким, чуть тяжелее зайца. Лялеко положила его на нары возле печки. Затопила печку. Печка вздрагивала, в печке прыгал огонь и гудел.

Никанор лежал тихий. Лялеко потрогала его. Он был горячий.

– Пить, – сказал Никанор.

Лялеко выбежала на мороз и принесла горсть снега. Никанор пососал снег, как олень, и уснул.

Утром постучался Гольтоулев. Он нагнулся и мягкими, легкими шагами вошел в палатку, подошел к печке и стал греть руки.

– Где отец? – спросил он Лялеко.

– В углу отец. Спит.

– Разбуди отца.

Никанор проснулся.

– Здравствуй, – сказал Гольтоулев. – Помираешь?

– Здорово, – приподнялся Никанор.

– Помираешь, спрашиваю? Помрешь, наверно.

– Помирать неохота.

– Кому охота помирать?

Гольтоулев сел на нары.

– Оседлов помер, – сказал он, – вместе с Оседлихой. Беспалый помер с Беспалихой вместе. Лаврентий помер вместе с бабой и сыновьями на одной постели. Степан помер. Микула помер. Миколай помер тоже. Ты до завтра продержишься ли? Не продержаться, пожалуй, тебе. Помрешь.

– Помру, пожалуй.

– Пока не помер, рассчитываться нам надо. В позапрошлом году ты у меня сухарей брал полтора мешка, пороху брал пять фунтов, дрели семь аршин брал. Я у тебя двух соболей брал. За одного соболя я тебе заплатил. За другого соболя получи с вычетом за должок. Помрешь, и соседи не скажут, что Гольтоулев воспользовался. Помирать будешь, девчонку за мной пошли, проститься я с тобой хочу.

Гольтоулев нагнулся и вышел на мороз. В холодной палатке сказал он соседу Кириллке:

– Помираешь?

– Нет пока.

– Все равно помрешь.

– Кто знает, может, жить останусь.

– Пока не помер, рассчитаться бы нам следовало. Такой молодой и помираешь. Баба, если останется, пожалуй, ей долго без мужика не прожить. Другой будет мять твою бабу. На твоей постели будет мять.

– Не будет.

– Будет. Я буду. Я приду твою бабу мять. – Гольтоулев рассмеялся. – Шучу. Зачем мне твоя баба? Носа у ней не хватает. Пахнет от нее плохо. От тебя тоже плохо пахнет. Я твоего отца знал. И от него тоже плохо пахло. Больные вы.

– Уйди! – крикнул Кириллка.

– Носа у ней не хватает, – продолжал Гольтоулев, – на левой руке трех пальцев нет. Куда мне безносая, беспалая баба?

– Уйди.

– И у тебя тоже носа нет. Безносый ты.

– Уйди. Не то стрелять в тебя стану. Все равно помирать.

– Стрелять погоди. Рассчитаться надо.

– Застрелю тебя. Это и будет мой расчет.

– Не застрелишь.

– Застрелю.

– Ружья тебе не поднять будет.

– Баба, дай ружье.

– Эвон, какой! Сердишься. Сердиться не надо. Сердитому помирать хуже будет. Помирать начнешь, бабу за мной пришли, проститься надо.

Плохо стало в палатках. На нарах лежали мертвые. Мертвым ничего еще было. Живым было хуже. Они истощали, не могли встать, поднять мертвых и вынести их, не могли дойти до леса и застрелить птиц.

Никанор выполз из палатки и увидел солнце. Давно солнце не видал. Солнце было на краю неба. Лес близко – темный, хороший. Никанор хотел отправиться в лес, но не смог. Сел Никанор на обгорелый пень. Солнце подошло к горе Гольтоулева. Спрячется солнце за гору Гольтоулева – будет ночь. Никанор встал, прошел десять шагов и снова сел.

– Что сидишь? Идти не можешь? – услышал Никанор голос Гольтоулева.

– Как не могу идти? Идти могу. Да зачем идти? Сидеть лучше. Вот посижу и пойду дальше. Куда мне торопиться?

В озере крякали утки, должно быть, селезня приглашали.

«Хоть бы ушел Гольтоулев. Хоть бы утки не улетели бы», – подумал Никанор.

Но Гольтоулев не уходил. Он сидел на горе, смотрел на Никанора и смеялся.

– Куда тебе торопиться, Никанор? Ты сиди, а я пойду, уток убью. Утятины мне захотелось.

В это время в лесу собака Гольтоулева залаяла радостным лаем. В лесу плакал заяц. Собака его поймала.

Гольтоулев пошел в лес – взглянуть, а Никанор подождал, пока он скроется, и пополз к озеру по берегу ручья. Ручей бежал к озеру, торопился. «Был бы ручьем, – подумал Никанор, – к озеру бы побежал. Лялеко в палатке есть просит».

Никанор полз к озеру с горы. Солнце подошло к Гольтоулевой горе, вот-вот спрячется.

Утки поднялись над озером, хлопая крыльями. Вот-вот улетят.

Никанор выстрелил. Две утки упали на другом берегу озера. Никанор понял, что ему не доползти до того берега, если он даже будет ползти туда всю ночь. И он заплакал.

Солнце спряталось за гору Гольтоулева, когда Никанор услышал мягкие шаги Гольтоулева и его собаки.

– Помираешь? – сказал Гольтоулев. Сплюнул. – Я тебе говорил, все равно умрешь.

– Дочка Лялеко помирает.

– Помрет, – сказал Гольтоулев.

Помолчал.

– Уток ты убил? Я видал. На той стороне упали твои утки. Не доползти тебе будет. Разве собаку послать за твоими утками? Купец! Сюда.

Собака бросилась в озеро, переплыла его и принесла утку. Поплыла за второй уткой.

– Хорошая у тебя собака, – сказал Никанор. – Добрая собака. У ней я возьму уток. Для дочки утки. У тебя бы не взял.

– Взял бы, – сказал Гольтоулев. – Все равно бы взял.

Гольтоулев пошел. Пройдя шагов сто, оглянулся.

– Теперь, пожалуй, не помрете. Жить будете, уток поедите.

– Не будем есть твоих уток, – крикнул Никанор и бросил слабой рукой уток вслед Гольтоулеву, – лучше умрем.

– Дело ваше, – сказал Гольтоулев.

Из всех орочен только один Гольтоулев не боялся оспы. В городе доктор велел ему засучить рукав, смазал руку чем-то крепким, вроде водки, и тоненьким ножичком сделал царапину.

– Теперь клейменый я, – сказал Гольтоулев.

– Зато бояться тебе нечего, – сказал доктор. – От оспы не помрешь.

– Эко! А если обманываешь, белку хочешь да-ром получить? Пиши расписку. Если от оспы помирать буду, сына к тебе пошлю. Ты ему белку отдашь назад.

Когда пришла оспа в стойбище Гольтоулева, он думал:

«Сына теперь у тебя нету, Гольтоулев. Помирать от оспы будешь, кого за белкой пошлешь?»

На другой день после встречи с Никанором у озера спустился Гольтоулев с горы. Шел он посмотреть, жив ли Никанор с дочкой, или уже их нет.

Нагнулся Гольтоулев и, не постучав, – зачем к мертвым стучать, – легким шагом вошел в палатку Никанора. Никанор и Лялеко сидели за столом и пили чай.

– Живы? – удивился Гольтоулев. – Эко! Наверно, моих уток поели, потому живы.

– Не ели мы твоих уток.

– Как не ели? Ели.

– Не ели мы твоих уток. Поди к озеру, посмотри, может они там еще лежат.

– Ели, зачем отпираетесь? Жить теперь будете. Соседей теперь у меня мало осталось, живых соседей. Мертвых соседей в тайгу надо отнести.

– Садись чай пить с нами, коли так.

– Эко! Чай пить зовет. Это кого – меня чай пить зовешь? Иду, иду. Наливай чай-то. Чай у тебя худой. Травой пахнет чай твой.

Весной отправился Гольтоулев в город на легкой лодке, повез пушнину.

– Смотри, не утопи пушнину-то, – крикнул ему Никанор с берега.

– Моя пушнина. Твою пушнину вез бы – утопил.

Из города Гольтоулев пришел пешком – скучный. Пришел без всего.

– Ограбили, – сказал, – меня. Пушнину отобрали. Морду маленько не набили.

– Кто отобрал?

– Гольтоулев помолчал.

– Война в городе, – сказал он. – Бедные с богатыми воюют.

– Хорошая война, – сказал Никанор.

В том месте, где река ревела и пенилась, встретив гору Гольтоулева, Лялеко увидала лодки.

– Эй! – крикнула Лялеко.

Из палаток вышли орочены.

– Чего кричишь?

– Гости едут.

Орочены посмотрели в ту сторону, куда показала Лялеко.

– С этой стороны не доедут до нас гости, – сказал Гольтоулев, – утонут.

– Зачем они едут, ты не знаешь ли? – спросили орочены.

– Как не знать. – Гольтоулев сплюнул. – В гости едут. Нас грабить будут.

– Эко! Пусть лучше утонут, если так.

Орочены пошли вверх по течению реки. Побежала и Лялеко.

Внизу река, сдавленная скалами, клокотала. Дальше начинались пороги.

– Эй! – крикнул Гольтоулев со скалы в реку людям в лодках. – Утонете.

– Не утонем, – ответили люди из лодок.

– Утонете. В позапрошлом году мой сын утонул.

Гольтоулев сел на пень, достал из-за пазухи кисет, закурил трубку.

– Я вам говорю, утонете, – сказал Гольтоулев и сплюнул вниз в реку.

– Не утонем, – ответили люди с лодок.

– Не утонут, – сказал Никанор. – Видать, опытные люди. Эй! Правее держите. К тому берегу ближе держите.

Лодки, миновав скалы, приближались. Уже были видны лица сидевших в лодках, бороды, носы. В лодках сидели усталые люди в зимней одежде.

«Должно быть, из зимнего края», – подумала Лялеко.

Людей в лодках было много, им было тесно.

– Грабить едете? – спросил их Гольтоулев.

Лодки подошли к берегу.

– Пушнину куда положите, если едете грабить? Места у вас мало.

– Да нет, – лениво ответили люди из лодок, – не грабить, – бить едем.

– Кого бить?

– Тех, кто орочей грабит.

– Эко! – удивился Гольтоулев. – Бить?

Приезжие привязали лодки и, оставив одного человека с ружьем – сторожить, пошли.

– Значит, боитесь, чтоб мы вас не ограбили, человека с ружьем оставляете, – усмехнулся Гольтоулев. – А идете куда?

– К тебе.

– Эко! До меня высоко. Тут есть другие. Они живут ниже.

– Кто близко живет?

– Пожалуй, я, – ответил старик Никанор.

В юрасе Никанора стало тесно. Тесно стало на поляне, где стояла юраса. В лесу под горой стало тесно от людей.

Лялеко хотела зайти в юрасу, да застыдилась – там чужие люди сидят, сердитые, бородатые.

Подкралась она к юрасе и заглянула в щель на чужих людей. Чужие люди сидели возле камелька и ели оленину. Лялеко стало смешно: большие люди, а есть не умеют, накрошили мяса, как старухи, и кладут в рот по кусочку.

– Зубы у вас, что ли, старые, – крикнула Лялеко, вбежав в юрасу, – или ножа острого вы боитесь?

И, взяв в зубы кусок оленины, отрезала его ножом перед самыми зубами.

– Губы не отрежь, – рассмеялись чужие люди, – без носа себя оставишь.

Чужой человек поднял Лялеко сильными руками и передал ее другому чужому человеку, тот передал ее третьему. Лялеко схватила его за бороду. Бородатое лицо рассмеялось.

– Твоя? – спросил у Никанора чужой человек.

– Пожалуй, моя.

– У меня тоже есть такая.

Один из чужих людей вздохнул:

– Наши далеко. Эх, далеко.

Никанор помешал в камельке дрова.

– Эх, далеко же, – повторил чужой человек.

– Как далеко? – спросил Никанор. – Верст сто будет?

– Дальше, – сказал чужой человек.

– Верст двести?

– Еще дальше, – ответил чужой человек и рассмеялся.

Все рассмеялись. И Никанор с Лялеко тоже из вежливости рассмеялись, хотя не знали, чему смеются чужие люди.

– Вы кто такие будете? – спросил гостей Никанор.

– Про партизан слыхал?

– Как же. Купец мне про них рассказывал.

Никанор, схватив уголек из камелька, разжег трубку.

– Купец тут один приезжал с племянником. «Раньше царь был, – сказал он нам, – теперь, слава богу, царя нету. Я теперь власть вместо царя, уважайте меня, орочены». Пушнину забрал. Обещал лодку с товаром послать. Лодку послал, да без товара. Товар партизаны, сказывал, отобрали. Еще пушнины просил. Обещал другую лодку с товаром послать. Вы уж ее не отбирайте.

Партизаны рассмеялись.

– Чего смеетесь?

– Да так, ничего.

Утром на озере плавали утки. Гольтоулев выстрелил в них. Утки поднялись над озером.

– Эко! – сказал Гольтоулев и пошел, подкрадываясь.

В юрасе Никанора проснулась Лялеко, разбуженная выстрелом.

– Чужие люди, – спросила она, – еще не уехали?

– Спят, – сказал Никанор, – видишь, сколько на нарах ног.

Лялеко увидала на нарах большие ноги чужих людей. Она стала считать ноги, хотелось ей узнать, сколько спит гостей, да ног было больше, чем знала она чисел.

Чужие люди проснулись, встали, пошли к реке мыться. Потом сели пить чай из большого котла.

– Как тебя зовут? – спросила Лялеко чужого человека с рыжими волосами.

– Петрован.

– Добавь: Рыжий. Его зовут Петрован Рыжий. Петруха, Петька, Петр Ильич.

Лялеко подумала: «Как много у него имен. И волосы у него какие. Вот бы мне такие рыжие волосы».

Лицо у Петрована Рыжего было нежное, как у теленка, а руки были грубые, большие, как деревья. Лялеко подбежал к Петровану и понюхала его. Другие чужие люди стали смеяться над Петрованом.

– Петруха, это она целует тебя. У нас целуются, а у них нюхаются.

– Всяк по-своему любит.

– Петруха, гляди, девка-то нюхает тебя.

– Какая она девка, она девчонка еще.

– Ему везет. Старухи и те его нюхают.

Петрован махнул рукой, ушел.

Как-то сказал Петрован Рыжий старику Никанору:

– Руки у меня скучают. Мне охота из дерева что-нибудь сделать. Мастер я.

– Деревьев здесь много, – сказал Никанор.

Петрован свалил сосну и стал отесывать ее.

Подошли партизаны, должно быть, у них тоже руки скучали по делу.

– Мастера мы по дереву, – обратились они к Никанору, – хочешь – шкаф тебе сделаем.

– Делайте, – сказал Никанор.

С горы спустился Гольтоулев посмотреть, что делают гости.

– Эко! – сказал он. – Никак городские вещи делаете?

– Городские.

– Шкаф. На что Никанорке шкаф? Штаны свои, что ли, вшивые в шкаф повесит?

– С тебя снимем штаны, Никанору отдадим. Будет что в шкаф вешать.

– Снимайте. Я другие надену. У меня штанов много.

– Сам снимай.

Гольтоулев помолчал.

– Вы, что ж, дом хотите Никанорке поставить?

– Будет время, поставим и дом. Такому человеку, как Никанор, ничего не пожалеем.

– А такому, как я, человеку?

– Такому человеку гроб выстроим, когда помрет. Ты не сердись, Гольтоулев, мы это шутя. Живи, только народ не обманывай.

– Эко! Худые слова говорите. Я вам худых слов не говорил.

– Не сердись на слова. Мы люди такие – говорим, что думаем.

– Ладно, – сказал Гольтоулев. – Худые слова ветер унес. Скажите что-нибудь хорошее.

– Попроси Никанора. Он тебе скажет.

Петрован Рыжий сделал для Лялеко забавные городские игрушки.

– Играй, – сказал. – Играть-то умеешь ли?

Лялеко, когда ложилась спать, игрушки положила возле себя.

Утром встала, смотрит – чужих людей нет.

– Ушли. Куда ушли?

– Воевать. В худых людей стрелять.

– Совсем ушли?

– Нет, наверно, придут.

Старик Никанор сказал соседям:

– Чужие люди своими стали. Они вроде сыновья у меня. Теперь у меня сто сыновей.

– Что это Никанор там говорит? Слышу, про нас что-то говорит. А что – не понимаю, – сказал Ожигов, командир отряда.

– Ругает вас Никанор, – ответил Кириллка.

– Ругаю я вас, – сказал Никанор.

– За что ругаешь?

– Зверей вы распугали. Стреляете много. В людей стреляете. В зверей надо стрелять. В зверей нечем стрелять – порох весь извели.

В юрасе Никанора собирались орочены. Места в юрасе не хватило, опоздавшие сели под открытым небом возле юрасы.

Командир отряда Ожигов встал.

– Собрание считаю открытым, – сказал он. – Слово имеет товарищ Никанор.

Никанор не двинулся с места.

– Что же ты молчишь? Слово я тебе дал, – толкнул Ожигов Никанора в бок.

– После, – сказал Никанор. – Завтра. В другой раз.

– Ты же сам слово просил, говорить хотел.

– Ладно. В будущем году скажу.

Ожигов рассмеялся.

– В будущем году будет Никанор говорить. Сейчас не хочет.

– Ладно, – сказал Никанор. – Скажу.

Он вышел на середину юрасы, подумал.

– Раньше у нас царь был, – сказал Никанор. – Далеко сидел. Теперь у нас власть рядом. Мишка у нас власть, мой гость.

– Врешь, Никанор, – рассмеялся Ожигов, командир отряда. – Власть вы себе сами выберете. Я не власть.

На собрании охотников и женщин большинством поднятых рук был выбран в совет бедняк Никанор, старый охотник.

– Раньше у нас царь был, – сказал Никанор. – Далеко сидел. Теперь у нас власть близко. Я – власть.

Лялеко выбежала из юрасы и чуть не попала под дерево. Дерево упало с горы. В ветвях его запуталась белка с детенышем.

– Дура, – сказали партизаны белке. – Дурочка.

Лялеко взглянула на гору и не узнала ее – гора-сестренка стала голой. Деревья – мертвые – лежали возле горы. Лялеко стало жалко сестренку-гору.

С большой горы спустился Гольтоулев.

– Эко! – сказал он, показывая на партизан. – Зачем это они деревья рубят?

– Нам дома хотят ставить, – ответили орочены.

– Эко, дома. Зачем вам дома? Столько лет без домов жили. Что вы: русские, что ли?

На том месте, где стояли палатки, выросли дома.

Лялеко казалось, что отец ей рассказывает про город, про большие дома, что нет этих домов, а дома только кажутся, что во сне эти дома.

Поставили партизаны ороченам дома и сказали:

– Живите. По-новому живите, нас поминайте.

– Вспоминать будем. Ладно. Только в домах жить пока обождем. Мы еще к домам непривычные.

– Привыкнете.

В лесу домам удивились звери. Олени обнюхали постройки, заглянули в окна. Прилетели птицы и свили себе гнезда под крышей.

Женщины вошли в дома и полюбили высокие стены, большие столы, широкие окна, но с непривычки вошли они в свои новые дома, пригибаясь, словно были в палатке, и уселись на пол рядом со стульями, не решаясь на них сесть.

С горы спустился Гольтоулев.

– Эко! – сказал он партизанам. – Дома поставили. А дома пустые стоят. Вы, чего доброго, еще город в тайге поставите?

– Будет время – поставим и город.

– Эко, город. Вы, чего доброго, железный путь проведете, чтобы дом с трубой бегал, зверей пугал?

– Проведем.

– Эко! Какие вы!

Подошел Гольтоулев к дому, где жил Никанор, к Никанорову новому дому.

– Власть дома? – спросил.

– Дома.

– Эко, власть. На стуле сидишь, что делаешь, вшей, что ли, ловишь?

– О тебе думаю, сосед.

– Что обо мне думаешь?

– Думаю, придется тебе самому пасти своих оленей. Мы так решили. Пастухов нет для тебя.

– Эко, говоришь. Не говори лучше. Ты не моя власть. Я свою руку за тебя не поднимал.

– Твои пастухи за меня руку подняли.

– Пастухи, эко. Глупыми руками выбран, бабьими руками, а смеешься. Обожди, партизаны уйдут, я к тебе смеяться приду.

Позаботившись о человеке, подумали партизаны и о природе. Отвели они красивые места с речками и лесом, где водились изюбри, и сказали охотникам, чтобы не трогали они зверя в этих местах.

– Для будущего это. Для внуков.

– Ну а у кого внуков нет?

– Еще обзаведетесь.

Назвали эти места партизаны заповедниками. И по всем стойбищам, по всей большой тайге разослали они бумагу с грамотным человеком, который мог бы прочесть бумагу и перевести ее на простой язык, а в бумаге было написано, чтобы не трогал никто зверя в заповедных местах, не рубил деревьев, не ловил рыб, что эти места государство дарит потомству.

Лялеко подумала, что ей подарили эти места, изюбрей вместе с лесом и рыб вместе с озером, потому что она и есть потомство, то самое потомство, о котором говорилось в бумаге. И когда она увидела соседа Гольтоулева, ловившего рыбу в ее реке и рубившего ее деревья, она закричала:

– Вор.

– Эко! – сказал Гольтоулев. – На моей оленине выросла, а меня величаешь вором. Моего пастуха дочка, может, мне родственница, а вором зовешь.

– Не родственница я тебе.

– Я с твоей матерью спал, чертовка. Все ваши матери со мной ночевали. Эко!

Гольтоулев рассердился, и пришел он, обиженный, к Ожигову, командиру отряда, протянул ему ружье и сказал:

– Убей меня, Ожигов, пожалуйста. Из моего ружья убей. На тебе патрон. Ошибся я в тебе. Думал, хорошие вы люди, а вы тайгу у старого человека отобрали, диких оленей отняли для потомства.

– Для вашего потомства, Гольтоулев.

– Нету у меня потомства.

– У твоего соседа есть.

– Нету у меня соседа. Никого теперь у меня нет. Обидели вы меня.

Сказал это Гольтоулев и ушел.

«Ладно, – подумали орочены. – Пусть идет. Попасли мы для него оленей. Пусть идет. Далеко не уйдет, вернется». Но не вернулся Гольтоулев, должно быть нашел дорогу к белым в город, нашел себе соседей и друзей.

Ложилась спать Лялеко с боязнью. Боялась, что проспит она партизан, уйдут и не вернутся уже.

Песню она вместе с ними пела.

– Не нравится, – сказала она, – мне ваша песня. Громкая очень. Петь тихо надо, про себя. Я, что вижу, о том и пою. Вижу речку – речку пою. На олене сижу – пою оленя. А вы даже дома и то о войне поете.

Старый Осипов, партизан, сказал:

– Правду, дочка, говоришь. Про дом петь хочется, да тоскливо, далеко дом-то наш.

– Как далеко? Верст сто будет?

– Ближе.

– Совсем близко, значит?

– Врет он тебе, – вмешался Петрован Рыжий. – Совсем у него дома нету. Сожгли белые у него дом.

– А твой дом где?

– У меня дома и раньше не было. Я бездомный. В чужих домах всю жизнь жил.

– Эко, какие вы люди. Нам дома строите, а себе дома построить некогда.

– Некогда, дочка. Вот белых разобьем, построим.

– А скоро вы их разобьете?

– Разобьем. Это уж как пить дать. А когда – в точности сказать не могу. Много знать будешь, рано состаришься.

– Я состариться скорей хочу. Знать мне хочется.

– Старухой хочешь быть?

– Хочу стать старухой. Только ноги чтобы остались молодыми, бегали бы.

– Ишь, хитрая, – сказал Петрован. – Бога хочешь перехитрить.

Речка к речке бежала, торопилась. Птица к птице летела в гости. Лиственница трогала другую лиственницу ветвями: тут ли она, на месте ли, не срубили ли ее, не унесли ли с собой люди.

Медведь с медведем встретились и толкнули друг друга, как люди, никто из них не хотел уступить другому дорогу.

Олень оленю в лесу кричал, может, жаловался, может, спрашивал. Заяц испугался зайца, выскочил прямо на человека, а человек его взял да убил, без надобности убил, да не подобрал, – белый был тот человек Гольтоулеву друг, друзьям Лялеко враг.

Лялеко стояла возле речки.

«Речкой была бы, – пела Лялеко, – того худого человека утопила бы, унесла бы подальше. Камнем была бы, упала с горы бы на того человека. Громом была бы, убила бы белого худого человека, медведем была бы, задушила бы того человека, сломала бы его, как ветку».

Пела Лялеко тихо. Грустно было ей, скучно. Слышала она от людей, что партизаны скоро уйдут, что худые люди придут сюда, что худых белых людей в этом краю больше, чем хороших.

Скучно было Лялеко, плакать ей хотелось возле речки.

Командир отряда Ожигов попросил орочен, чтобы собрали они своих детей в светлом и просторном доме, в доме Гольтоулева.

– На что тебе дети? – спросил Ожигова осторожный Кириллка.

– У меня своих нету. Хочу ваших партизанам отдать, себе двух-трех выбрать. Ты мне своего отдашь?

– Как не отдать, – сказал Кириллка. – Такому человеку штаны с себя снимешь – отдашь, последние штаны не пожалеешь.

Лялеко испугалась. Неужто ее отберут от отца и отдадут какому-нибудь партизану. Отдавать будут, хорошо бы к Петровану Рыжему попасть – мужик хороший.

Собрали орочены детей, некоторые спрятали своих, другие принесли даже грудных. Плачут дети.

– Крикунов унесите. Не надо мне их, – сказал Ожигов.

– Ты бы лучше этих взял, – уговаривал Кириллка. – Сам вырастишь. А большие – худые, по матке с батькой будут плакать, скучать. Бери лучше маленьких.

Рассмеялся Ожигов, захохотали и партизаны.

– Чудак. Да зачем мне ваши дети? Учить я их собрал.

Кириллка не поверил.

– Воевать пришел, – сказал он. – А учить детей хочешь?

– Свое дело боюсь забыть. Я раньше учителем был. Тебя, чудака, если из тайги в город послать, тоже свое дело забудешь.

Сели партизаны вместе с ороченскими детьми и с ороченами учиться. Кому не хватало места на скамейке, тот сел прямо на полу.

Начал Ожигов писать на доске большое слово. Букву «р» написал, букву «е» написал. Должно быть, слово «революция» хотел написать на доске. В это время в тайге раздался выстрел. Сначала один выстрел, потом другой. С реки прибежал парень.

– Ожигов. Беляки.

Партизаны схватили винтовки и выбежали. Побежали и орочены. В доме Гольтоулева остались одни дети.

Прошло много времени. Выстрелы смолкли на реке. В большом доме стало тихо, очень тихо.

На доске белели две буквы, часть большого недописанного слова.

Не слышно было людей в поселке. Словно все ушли навсегда.

Кто-то из детей заплакал. Это плакал сын Кириллки Афанасий.

Потом стало тихо.

Лялеко подошла к доске.

– Это слово знаете, которое Ожигов хотел написать?

– Не знаем. А ты знаешь?

– И я не знаю.

– Пожалуй, так и останется недописанным слово, – сказал сын Кириллки, Афанасий.

– Партизаны вернутся, – ответила Лялеко, – допишут.

– Я за них допишу, – услышали дети.

Кто-то вошел в дом мягким, чуть слышным шагом.

– Эко! Думаете, писать не умею?

В дом вошел Гольтоулев. Подошел к доске.

– Это я слово сотру. Напишу вам другое слово.

– Партизан не видал? – спросила Лялеко.

– Эко, не видал. Видал, да больше не увижу.

– А отец мой где? – спросила Лялеко.

– Беги к отцу. Отец твой на песке лежит. Вниз носом. Землю нюхает.

– А мой тятька где?

– А мой?

– Где наши отцы?

– Ваши отцы недалеко. Эвон, на берегу лежат. Встать не могут.

– А мой отец где? – спросил сын Кириллки, маленький Афанасий.

– Твой отец под сосной лежит. Птица у него на лице сидит. Беги, сгони у него с лица птицу.

Тихо стало в большом доме Гольтоулева.

Внизу в большом лесу громко стало. В том месте, где был заповедник, солдаты стреляли в уток из пулемета. Офицеры охотились на оленей. На ручных оленей они охотились, на диких охотиться трудно. Когда они вернулись с охоты, они детей увидели.

– Чьи это, не твои ли? – спросили они Гольтоулева.

– Может быть, и мои. Мне как знать, я с их матерями жил.

– А матери где?

– Ревут, – сказал Гольтоулев. – Вы бы хоть одного пощадили. Ни одного мужика не осталось.

– А ты чем не мужик?

– Это верно – я мужик, – сказал Гольтоулев, – да стар я.

На другой день белые уехали. Остался один красивый офицер. Ему хотелось поохотиться на изюбря.

– Пойди-ка сюда, – позвал Гольтоулев офицера.

– Что тебе, старик?

– Правду говорить умеешь?

– Могу сказать и правду.

– Красные вернутся ли, хочу знать, или совсем из наших мест ушли?

– Ушли. Больше не придут.

– Эко! Правду ли говоришь? По всему вижу, врешь…

– Чудак ты, орочен, если я тебе правду скажу, ты ночью спать не будешь.

– А придут красные, что ты станешь делать, офицер? Убьют они тебя.

– А ты что станешь делать, Гольтоулев?

– Эко! Я скажу, что я старый человек, глупый. А офицеры, скажу, орочен убили. Я только дорогу показал. Не тронут старика красные. Я их знаю.

– Сволочь ты, Гольтоулев.

– И ты тоже сволочь, офицер.

Офицер пошел к Гольтоулеву спать, а дети собрались в лесу. Лялеко запела песню, ту, что ей оставили партизаны; другие дети тоже начали петь. Они пели тихо, по-своему, но настойчиво.

– Это кто там поет? – спросил офицер у Гольтоулева.

– Ребята поют.

– Пойди, Гольтоулев, скажи им, чтобы замолчали.

Пошел Гольтоулев и вернулся.

– Не слушают.

– Скажи, плохо им будет. Пусть заткнутся.

Пошел снова Гольтоулев и вернулся.

– Поют. Пусть себе поют. Поноют да перестанут.

В лесу дети пели уже громко. Они шли к дому Гольтоулева и несли с собой песню, ту песню, что им оставили партизаны.

– Пойди скажи им, Гольтоулев, чтоб перестали, – сказал офицер.

– Не пойду, – сказал Гольтоулев. – У меня ноги старые, чтобы бегать.

– У, сволочь, орочен. Застрелю.

– Эко, своего хозяина застрелить хочешь, друга. Стреляй, один в тайге умрешь, дорогу в город не найти будет.

Дети подошли к окну и запели. И пели они уже другую песню, песню Лялеко.

«Речкой были бы, – пели они, – тебя уходили бы, офицер, унесли бы тебя подальше. Камнем были бы, упали с горы на тебя, офицер. Громом были бы, убили бы тебя, офицер. Медведем были бы, задушили бы тебя, офицер, сломали бы тебя, как ветку. Вырастем мы, найдем тебя, офицер. Если в доме найдем, в доме убьем, офицер; если в лесу увидим, в лесу пристрелим; если на горе встретим, с горы тебя столкнем, офицер; если друга твоего встретим, офицер, друга мы твоего бросим в речку; если брата мы твоего встретим, офицер, убьем мы и брата».

1936

Пила

Из окна я смотрел, как бьют моего отца. Его били на улице перед домом, и люди сбежались со всей деревни посмотреть, как его будут бить.

Увидев соседей, отец заплакал и стал просить их, чтоб они заступились, но никто не хотел за него заступиться. Отец начал кричать еще раньше, чем его ударили. Он кричал «караул», как будто его грабили. Лицо у него было смешное, плачущее, все в мелких морщинках, и все смеялись, когда он кричал, потому что это было смешно.

Иван Сычугов держал его за бороду, а старший брат Сычугова, Тиша, бил моего отца рукавицами по щекам.

Матери не было дома, когда били моего отца. Она была в лесу и не видела, как его, мокрого, привели из бани. Баня была низенькая, темная, дымная, и там неловко его было бить.

Отец стоял, поджав ногу. Правая нога его была в сапоге, а левая нога была босая. Он, должно быть, надевал сапоги, когда они пришли за ним. Босой ноге отца было холодно на снегу, и он поджал ее, и оттого она стала жалкой, маленькой, как нога хромого. Смотря на босую ногу отца, мне хотелось плакать – почему мой отец был не хромой, если бы он был хромой, может быть, Сычуговы не тронули его, а соседи заступились.

Отец плакал и просил Сычуговых сказать, за что они его бьют. Сычуговы не отвечали. Они были молчаливые люди. Отец ругал их и плевался, но слюна его не долетала до них. Тиша надел рукавицы, которыми он бил отца, а отец подумал, что сейчас его перестанут бить.

Кровь текла из отцовского носа. Отец мой хотел упасть в снег на сено, но они не давали ему упасть и, когда он падал, подымали его. Должно быть, им не хотелось нагибаться.

Людям надоело стоять, и они сели на наш забор и с забора смотрели на улицу, на моего отца. Но вот отец мой стал смеяться. Он стал смеяться громко, как никогда не смеялся, и мне стало страшно в доме, и я подумал, что отец мой сошел с ума.

Взяв отца под руки, Сычуговы повели его, и он смеялся, когда его вели, и показывал соседям язык. Мой отец, должно быть, сошел с ума и хотел, чтоб его убили, а может быть, он представлялся. Отец мой часто представлялся пьяным и тогда говорил соседям, что они кислые и что он подожжет им амбары, ему хочется посмотреть, как будут гореть их амбары, очень смешно будет смотреть, как они будут гореть.

Сычуговы привели моего отца в наш дом и посадили его на скамейку. Иван подозвал меня и сказал:

– Твой отец вор. Он украл у нас новую пилу. Мы бы убили его, да неохота отвечать. В другой раз мы его убьем.

Сычуговы ушли, наследив на чистом полу, и в оставленную открытой дверь дуло и слышен был смех и голоса соседей. Соседи сидели на заборе и не хотели расходиться. Они, должно быть, ждали, когда возвратится из лесу мать.

– Отец, – спросил я, – зачем ты украл у них пилу?

Отец молчал.

– Не может быть, чтоб ты украл у них пилу. Они врут.

Вдруг стало тихо во дворе. Я подошел к окну и увидел свою мать. Мать, согнувшись, тащила санки, и к санкам было привязано бревно – длинная лесина, которую мать срубила в лесу. У нас не было лошади, и мать моя возила бревна на себе. Во дворе мы с отцом пилили их старой пилой и рубили. Мать моя была выше и здоровее отца, она не давала ему возить бревна и ходила в лес за бревнами сама.

Во дворе было тихо – соседи сидели на заборе и смотрели на мою мать.

Мать, не взглянув на них, оставила посреди двора санки и пошла в дом.

– Миша, – сказала она отцу. – Ты весь в крови. Подойди-ка сюда, я полью тебе. Надо помыть лицо.

Отец подошел к матери, она полила ему на руки, и он помыл себе лицо.

– Молокановы сидят на нашем заборе, – сказала мать.

– Пусть сидят, – сказал отец.

– Они уже не сидят, – сказал я, подойдя к окну. – Они стоят у окна.

Молокановы слезли с забора, подошли к нашему окну и, задрав головы, смотрели к нам в дом.

– Миша, – сказала мать, – что надо Молокановым? Они смотрят к нам в дом.

– Не знаю, – сказал отец, – что им надо. Пусть смотрят.

Я стоял у окна и смотрел на Молокановых, глядевших к нам в дом. Здесь была вся их семейка, даже старуха Молоканиха слезла с печки и пришла к нам под окно посмотреть на нас. Она звала меня пальцем. Я вышел к ней.

– Позови мать, – сказали Молокановы.

Я покачал головой.

– А зачем вам ее?

– Надо, – сказал Молоканов.

Мать моя вышла к Молокановым.

– Елизавета, – сказал Молоканов. – Побей мужа.

– Побей мужа, – сказала Молоканиха, – муж у тебя дурак.

– Проучи мужа, – сказал Молоканов. – Не то мы его проучим, твоего мужа.

– Муж у тебя вор, – сказала Молоканиха. – Он украл у Сычуговых пилу.

Мать вернулась в дом.

– Миша, – сказала она, – они ждут, когда я тебя побью.

– Пусть ждут, – сказал отец.

Мать моя поставила самовар, но угли не разгорались, и она стала дуть в трубу, чтоб они разгорелись. Уж не для Молокановых ли она поставила самовар?

– Миша, – сказала мать, – где пила, которую ты украл у Сычуговых?

– Не знаю, – сказал отец.

– Где пила? Покажи мне ее. Надо вернуть им пилу.

– Какую пилу?

– Новую пилу, что Сычуговы привезли вчера из города. Молокановы говорят, что ты украл пилу.

– Пусть говорят, – сказал отец.

Мать принесла ведро и отвернула кран у самовара. Кипяток побежал в ведро.

– Где пила, Миша? Мне надо знать.

– Спроси у Молокановых. Может, они знают.

– Миша, я хочу знать правду. Где пила?

– Спроси у Молокановых, они знают правду. Я не видал пилы. Спроси у Молокановых, где пила.

Мать подняла ведро и вышла под окно, где стояли Молокановы.

Молокановы подошли к ней, и она ошпарила их, облила их кипятком из ведра, как клопов.

Утром мы с отцом пилили старой нашей беззубой пилой бревно, которое мать привезла на себе из лесу. Отец ругался, что у нас плохие соседи и что никто не дает нам пилы напилить охапку дров, чтоб затопить печь в холодной избе.

Матери опять не было дома, и опять пришли Сычуговы, поздоровались и сказали отцу, чтоб он шел в дом, что они с ним поговорят.

– Я с вами не хочу говорить ни во дворе, ни дома, – сказал отец. – Не о чем мне с вами говорить.

Но Сычуговы сказали отцу, что на дворе холодно и чтоб он шел в избу, в избе теплее, и, если он не пойдет, они поведут его силой, потому что им надо с ним поговорить.

– О чем мы будем говорить? – спросил отец, идя в дом.

Он шел нехотя, рядом шли Сычуговы. Они следили, чтоб он, чего доброго, не сбежал.

Я бежал за отцом.

– Что ж, – сказал отец, – я один, а вас двое. Я знаю, вы ведете меня бить.

– Нет, – сказал Иван Сычугов. – Мы тебя не тронем. Зачем нам тебя трогать? Мы хотим с тобой поговорить.

– Не о чем мне с вами говорить, – сказал отец. – Вы хапуги. Ну и хапайте. Амбары у вас большие. Я у вас ничего не брал. Вчера вы меня били.

– Били, – сказал Иван Сычугов, входя в наш дом. – А сегодня мы тебя бить не будем. Говори, где пила.

– Не знаю, – сказал отец, – где ваша пила. Не видел я вашей пилы.

– Покажи, где пила, – сказал Тиша Сычугов шепотом. – Не то мы тебя спрячем.

– Куда вы меня спрячете?

– Мы тебя спрячем и твое чадо, любимого сынка твоего, – сказал Иван Сычугов. – Тиша, закрой дверь.

– Мы тебя спрячем, – сказал Тиша шепотом, закрывая дверь. – Мы знаем, куда тебя спрятать. Иван, дай мешок.

– На, – сказал Иван, передавая Тише мешок. – А далеко ли у них отхожее место?

– Отхожее место ихнее я знаю, – сказал Тиша шепотом. – Бывал я в ихнем отхожем месте.

– Ну, – сказал Иван отцу, – отдавай нашу пилу.

– Нет у меня вашей пилы.

– Отдавай пилу, а то мы тебя спрячем.

– Куда спрячете? Некуда вам меня спрятать.

– Мы тебя спустим в отхожее место. Мы знаем, куда тебя спустить. Мешков нам не жалко. Только влезет ли он в один мешок с сыном?

– Пожалуй, не влезет, – сказал Тиша.

– Ничего, – сказал Иван. – Мы их как-нибудь пропихнем. Где пила, говори.

– Не знаю, – сказал отец.

– А ты? – спросил меня Тиша. – Не видал ли, куда отец запрятал пилу, которую украл у нас?

– Не воровал он у вас пилы.

– Иван, – сказал Тиша шепотом, – держи мешок. Нитки у тебя далеко? Мешок-то надо будет зашить.

– Кричать будут, – сказал Иван.

– Не будут, – сказал Тиша. – Мы им рот зашьем. Сначала рот, а потом мешок. Только влезут ли они в отхожее место. Боюсь, что не влезут.

– Влезут, – сказал Иван. – Не влезут – так пропихнем. Влезут как-нибудь. Пусть лучше скажут, где пила.

– Не видал я вашей пилы. Если уж вам пила дороже человека, бейте. Убивайте за пилу. Не видал я пилы.

– Покажи, куда спрятал пилу. Не покажешь, зашьем тебе рот суровыми нитками. Тебя бить бесполезно. Бить мы тебя не будем. Спрячем в мешок да спустим в отхожее место. Отдавай нашу пилу.

– Отец, – сказал я, – ударь их. Что ты не бьешь их?

Отец замахнулся, но Сычуговы схватили его, надели ему на голову мешок.

– Покажи, где пила, – сказали они мне. – Не то мы зашьем тебе рот.

Во дворе послышались шаги. Сычуговы подошли к окну и увидели мою мать.

Мать моя вошла в дом и, увидя отца с мешком на голове, подошла к нему.

– Покажи, где наша пила, – сказали Сычуговы матери, – мы не уйдем, пока не отдашь нашу пилу.

– Уйдите, – сказала мать, снимая у отца с головы мешок.

Она взяла мешок и, не глядя на Сычуговых, стала подметать пол, будто их не было.

– Что ж, – сказал Тиша, – пойдем.

– Пойдем, – сказал Иван.

– Подождите, – сказала мать, – возьмите ваш мешок.

И бросила мешок в раскрытую дверь.

Сычуговы взяли мешок и ушли.

– Где пила? – спросила мать у отца, когда они ушли. – Брал ли ты у них пилу?

– Не брал я у них пилы. Они хотели зашить мне рот. На иголку, на! На! Зашей мне ихней иголкой рот, если ты мне не веришь. Ты мне не веришь, веришь им. Зашей мне рот, раз ты заодно с ними.

– Не знаю, – сказала мать, – не глядела бы я на тебя. На весь белый свет не глядела бы. Устала я с вами.

В доме было тихо, мать спала, когда принесли отца. Левый глаз его вытек, и правая рука его была сломана в двух местах. Его нашли в лесу, и люди, которые избили его, не захотели спрятаться, следы больших ног вели к дому, где жили Сычуговы.

Когда Сычуговых спросили, они ли избили моего отца, Сычуговы сказали, что они, и пожалели, что не убили его, дав слово, что будут бить его до тех пор, пока он не отдаст им пилу.

Мать моя пошла жаловаться на Сычуговых. Деревня наша стояла в лесу, далеко от города, и мать пошла жаловаться не в город, а к волостному судье. Но он выгнал ее и сказал, что, если она придет еще раз, он посадит ее в тюрьму. Судья тоже был Сычугов, дальний родственник наших Сычуговых, а урядник был женат на их сестре.

<1936>

Маня

Петров посмотрел на жену и удивился.

Она сидела за столом, в левой руке держала блюдце, а в правой полотенце. Он хорошо помнит, что в другой руке у нее было полотенце. Полотенцем она вытирала блюдце. Петров посмотрел еще раз. Левая рука жены была на столе и держала блюдце, а правая исчезла. На том месте, где только что лежала рука, не было ничего.

Петров встал из-за стола и застонал. Он подумал, что у него что-то стряслось с глазами и, возможно, он потеряет зрение.

– Маня, – сказал он, – Ты не волнуйся. Это сейчас пройдет. У меня что-то случилось с глазами.

Он встал, подошел к жене и хотел взять ее за руку. Но руки не оказалось. На том месте, где только что была рука, не было ничего. И даже рукав исчез. Плечо было на месте, и левая рука лежала на столе, а правой не было.

– Маня, – сказал Петров. – Что это со мной? Сначала мне показалось, что я стал не так видеть, а сейчас я и не чувствую! Я подошел к тебе, чтоб потрогать твою руку. Но руки нет. Маня, со мной что-то случилось!

– Я не знаю, – сказала жена. – Рука в самом деле исчезла. Я ее уже не чувствую. Вот уже пять минут, как я сижу и смотрю и боюсь пошевелиться. Я хотела поднести полотенце к блюдцу и почувствовала, что полотенце падает. Я хотела поднять полотенце, нагнулась и опустила руку. И знаешь – я вдруг чувствую, что не могу достать полотенце, словно рука стала короче. Я нагнулась еще ниже. И вот почувствовала это, знаешь. Вдруг я почувствовала, что ее нет.

– Маня, успокойся, – сказал Петров. – Это нам кажется. Не может исчезнуть рука.

Но тут Петров посмотрел на жену и увидел, что у ней на лице уже нет подбородка. Подбородок исчез. Нос был на месте и два синих глаза, а еще ниже рот с золотым зубом, а ниже рта не было того, что должно быть там, то есть – подбородка. Лицо оканчивалось нижней губой, как у щуки.

Тогда Петров подумал:

«Ясно. Случилось что-то с моими глазами. Я начинаю терять зрение».

Он вышел в переднюю, где за столом перед зеркалом стоял телефон, снял трубку и вызвал неотложную помощь.

– Вы слышите? – сказал он. – Со мной что-то случилось. Я начал терять зрение.

Потом он посмотрел в зеркало и увидел себя: свои глаза, свой нос, свой рот. И все было обыкновенным, будничным: и передняя, где висела шуба жены и ее муфта и стояли ее боты, все было таким, как всегда. И он подумал, что муфта, пожалуй, ей не нужна. Зачем же ей теперь муфта, когда у нее нет правой руки?

Он еще раз посмотрел в зеркало на свое заспанное лицо. Очевидно, он спал в кресле в то время, как жена перетирала посуду, и вдруг сердце его забилось от испуга. Ну ясно, он спал. И все это видел во сне. И неотложную помощь вызвал зря. Сейчас придет врач и выругает его за ложный вызов и, разумеется, оштрафует. И он подумал, что сейчас действительно умирает где-нибудь больной, который нуждается в немедленной помощи, а врач едет не туда, к умирающему, а к ним. Вот сейчас раздастся звонок, войдет неотложная помощь и увидит его, здорового, заспанного, и жену, которая сидит за столом и перетирает посуду. И вся эта картина, разумеется, вызовет справедливое возмущение врача.

Петров потушил свет в передней и пошел в столовую к жене:

– Маня! Что я сделал! Я зря вызвал…

Но он не договорил.

Жена сидела за столом и плакала. Он посмотрел на нее и увидел, что руки у нее нет, а подбородок или, точнее, то место, где у нее был полчаса тому назад подбородок, она прячет от него левой рукой.

– Маня. Что с тобой?

Но жена плакала молча. И она была такая жалкая без руки и без подбородка, что ему самому захотелось заплакать.

В это время в передней раздался сильный нетерпеливый звонок.

– Это неотложная помощь, – сказал Петров и побежал открывать.

Он растерянно открыл дверь и увидел молодую девушку. Он ожидал почему-то увидеть старика, нахмуренного и торопливого.

Девушка сказала:

– Я неотложная.

И то, что это была девушка, совсем молоденькая и милая, заставило Петрова растеряться еще больше.

Он не знал, что делать. Показать ей свои глаза? Но с какой целью? Теперь ему было ясно, что дело не в глазах и глаза его были здоровые и невредимые (чтоб проверить себя, он посмотрел на девушку и увидел ее всю, хорошенькую, светлоглазую, и ее ножки, маленькие, тоненькие, как у школьницы десятого класса). Да, глаза его были здоровые и невредимые. И то, что произошло с женой… На одну секунду у него мелькнула мысль: не показать ли ей жену? Но он отверг эту мысль. То, что случилось с женой – внезапное исчезновение руки и подбородка, – едва ли имело отношение к медицине. И если это имело хоть отдаленное отношение к медицине, то это был настолько исключительный случай, что тут бы затруднился профессор, а не только девушка, вероятно скороспелый врач, недавно окончивший вуз вследствие своевременной сдачи зачетов.

Девушка стояла в дверях и с удивлением смотрела на Петрова.

– Где же больной?

– Вы знаете, – ответил Петров скороговоркой, – мне показалось, что жена опасно порезала подбородок. Произошло недоразумение. Не знаю, как загладить свой проступок. Этот вызов…

Девушка повернулась и побежала. Она не сказала ни слова и, очевидно, забыла, что может потребовать штраф. Она спешила, и ноги ее мелькали. И Петров поймал себя на некрасивой мысли: вот она, хорошенькая и молодая, а жена моя сидит в столовой и плачет. И нет у нее руки, что еще пустяки, у нее нет подбородка, и на лицо ее будет неприятно смотреть.

Он постоял в передней. Ему не хотелось идти туда, к плачущей жене. Он стоял в передней и смотрел на муфту, купленную зимой, и думал: да, муфту придется продать или сшить из нее воротник для зимнего пальто. Да, пожалуй, лучше ее переделать и сшить из нее воротник, чем продавать. Никогда не следует продавать хорошие вещи.

С тоской он возвратился в столовую. Жена по- прежнему сидела возле неубранной посуды. Она сказала тихо:

– Перетри чашки. А я их уберу в шкаф. Убрать можно и одной рукой. А вытирать одной рукой неудобно. Можно уронить и сломать.

Он еще раз посмотрел на ее лицо. Без подбородка оно было чужое, незнакомое, и только золотой зуб во рту да еще брови, прекрасные, тонкие, длинные брови, подтверждали, что это была Маня, его Маня, Маня, которую он так любил.

Ночь прошла бессонная, трагичная. И он только два или три раза вздремнул на диване, и, когда он просыпался, у него была надежда, что все, что случилось с женой, был сон, и сон этот кончился и он увидит жену прежней, с подбородком, таким круглым, мягким, с подбородком, который он так любил целовать и гладить. Но жена дремала, положив голову на подушку, и подбородка не хватало. Без подбородка она походила на рыбу. Он отвернулся и закрыл глаза, чтоб не видеть и забыть всё, опять с тайной и робкой надеждой, что утром все выяснится и придет в норму.

Утром она разбудила его уцелевшей рукой. Он посмотрел на нее. Она была вчерашней, однорукой и без подбородка.

– Витя, – сказала она. – Нужно сходить за хлебом и купить молока. Я хотела пойти сама, но на улице могут встретиться знакомые или соседи. Они спросят: «Где рука?» Ведь вчера вечером рука была на месте. Подбородок еще можно спрятать, закрыться шалью или поднять воротник и сказать, что болят зубы. Но отсутствие руки трудно скрыть.

– Да, – согласился он. – Если б ты была мужчиной, ты бы могла надеть мой плащ. Но женщины плащи не носят. И потом, какой плащ, когда на дворе еще зима, хотя и март месяц.

Он взял корзинку и вышел из дому. На улице было холодно, и прохожие шли съежившись, вприпрыжку, пряча руки в карманы, а подбородки в воротники. Он почти не чувствовал холода. Улица была прежней, и все дома такими же, какими он их видел вчера и месяц тому назад. Ничего не изменилось в мире. И прохожие тоже были такими же, как всегда, обыкновенными людьми, и руки у них были на месте, и подбородки тоже. А вот у жены исчезла рука и пропал подбородок, и все это произошло так быстро, внезапно, и он не мог понять, почему это произошло. Он никогда не слышал ни о чем подобном. И ему было грустно, что это случилось именно с его женой, с его любимой Маней. И хоть бы остался на лице или на плече какой-нибудь след и он мог сказать, что руку отрезало трамваем, а подбородок убрали, когда делали операцию, вырезая рак, но следа не было, и было такое впечатление, что руки и подбородка никогда не существовало и жена так и родилась без них уродом.

Когда он подходил к молочной, что была на углу Невского проспекта и канала Грибоедова, он подумал, глядя на прохожих: а что бы, если у них у всех исчезло за эту ночь по руке и по подбородку, во всем городе сразу, тогда бы другое дело, совсем другое дело, и внезапное отсутствие подбородка и руки без следа не показалось бы таким странным. Он даже готов был сам пожертвовать своей правой рукой и подбородком, чтобы это было как у всех. Но у всех руки и подбородки были на месте. Он смотрел на прохожих, и особенно на дам, на их руки и подбородки. Да, у всех было все на своем месте.

В молочной он взял две бутылки сливок и невольно задержался возле кассы, смотря на кассиршу, на ее ловкие, красивые руки, быстро отсчитывающие сдачу. Потом он вздохнул и вышел из молочной, стараясь думать о чем-либо далеком и приятном; об Алтае, о котором много читал и куда собирался съездить, присоединившись к туристической группе, – посмотреть Телецкое озеро.

Мысли его немножко отвлекли его от неприятной действительности, и, понемножку увлекаясь предстоящей в июне поездкой на Алтай, которую он собирался совершить вместе с женой, он забыл о том, что произошло вчера вечером. Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, он думал о том, что от Бийска до Аската они проедут на туристской машине, но там дальше им придется ехать верхом на низеньких алтайских лошадках, и его смущало только одно – что Маня никогда не ездила верхом и она может струсить и отказаться. Французским ключом он открыл дверь, поставил корзинку с продуктами на пол и, стараясь не шуметь, вошел в квартиру.

Маня, по всей вероятности, спит.

Он вошел в спальню. Жена действительно спала, закрывшись одеялом. И маленькая надежда, что рука и подбородок на своем месте, заставила забиться его сердце. Он приподнял одеяло и посмотрел. Руки не было, а плечо, он потрогал его, то плечо, где не хватало руки, было ровное и гладкое, словно там никогда руки и не было. Подбородка не было, и рот от этого стал больше. Его всего передернуло от этого зрелища. Он не любил уродства, и он помнит, как однажды, когда он пришел с Маней в этнографический музей Академии наук, он отказался подняться наверх в кунсткамеру взглянуть на заспиртованных уродцев и Мане пришлось пойти туда одной.

Чтобы не видеть ее, он закрыл ее одеялом и на цыпочках вышел из спальни.

Часы в столовой пробили десять часов, и он подумал, что в распоряжении у него два часа. В двенадцать ровно он должен быть на службе.

Он подошел к телефону и хотел уже позвонить на работу, что у него опасно заболела жена и потому он не может прийти, но потом раздумал, так как это вызвало бы законное любопытство и расспросы, и кто поручится, может, кто-нибудь из сослуживцев или их жен пришел бы навестить больную.

И вдруг сердце его защемило от сознания невозможности утерянного, рука и подбородок уже не возвратятся на свое место. Это было ясно. Но было страшно и другое, тоже неразрешимое: как он покажет жену без руки и без подбородка. Другое дело, если б она попала под трамвай или под троллейбус и у нее отрезало руку колесом. Но тут было необъяснимое, непредвиденное, страшное – рука ушла, исчезла сама и то же самое подбородок, который вдруг исчез, пропал без всякой причины и повода.

Мысли эти были неприятны, и Петров, как и многие люди на его месте, попытался думать о чем-нибудь другом. Для этого он пошел в кабинет и стал пересчитывать книги. Никогда он раньше этого не делал. Он не знал, сколько у него книг, даже приблизительно. Просто у него не было времени и желания их пересчитать. Да и зачем это было нужно? Ведь он не собирался их продавать. Но тут он подошел к полкам и стал смотреть на корешки. Они были разноцветные. Петров очень внимательно следил за красотой своих книг и переплетал их в шелковые и сатиновые переплеты. Они выглядели красиво, разноцветные: синие, желтые, коричневые, голубые, – и он стал считать их.

Это было как в детстве. В детстве часто, закрыв глаза, он считал про себя, ожидая, когда кончатся томительные минуты – урок в школе или обедня в церкви, но теперь, считая, он не чувствовал облегчения, увеличивающееся число не приближало его к цели, как это было в детстве – к концу урока или обедни. Он знал, что, сколько бы он ни считал, положение не изменится, подбородок и рука не возвратятся на свое место.

– Тридцать, тридцать одна, тридцать две, – считал он.

В столовой снова зашумели часы. Пробило одиннадцать.

– Пора, – сказал он. – Я могу опоздать.

И он подумал, что в его помощи жена едва ли нуждается, она, слава богу, не беспомощная и сумеет включить штепсель, чтоб вскипятить для себя молоко.

Он написал записку: «Маня, я не хотел тебя будить. Ухожу на службу. Постараюсь не задерживаться».

Потом надел пальто и с облегчением вышел из квартиры на воздух.

На службе у себя за столом у окна он поминутно зевал. Его сонливость делала все окружающее скучным, вялым, смутным, и два или три раза он поймал себя на том, что закрыл глаза и, уронив голову, на секунду вздремнул. Вообще, этот день походил на ночь в дачном поезде, когда хочется положить голову на плечо соседу или на чемодан и закрыть глаза. Очевидно, бессонная ночь и волнения утомили его. И он даже не смог ответить на несколько игривых шуток кассирши, которая всегда так мило улыбалась ему, кокетливая и толстая.

Домой он возвращался вялый, дремотно покачиваясь в трамвае. У трамвайной остановки его окликнули. Он поднял сонные глаза и увидел Соню, Манину подругу.

– Виктор! Ворона! А где же «здравствуй»? Не стыдно? Маня дома? Мне хотелось показать ей, какое я купила прекрасное шелк-полотно.

Эти слова словно разбудили его. «Полотно, – подумал он, – ну да! Может, она достанет и для нее?»

Он остановился и вдруг вспомнил. «К черту», – чуть не сказал он вслух. И мысль, что Соня не должна увидеть Маню, что любой ценой он должен задержать Соню здесь, не пустить к себе, заставила его задрожать.

– Нет дома. Нет дома, – сказал он скороговоркой.

– Вот как. Но ведь она скоро вернется. Я не спешу.

– Нет, не скоро. Не скоро. Не вернется, – сказал он.

– Ну, тогда я завтра или послезавтра забегу к ней, – сказала Соня и, махнув перчаткой, побежала.

Петров быстро поднялся по лестнице и перевел дух перед дверью. Он немножко постоял здесь на площадке, тревожно думая: а что там с Маней? Было тихо. Он открыл дверь, зажег свет в прихожей и посмотрел на вешалку. Шуба, муфта и боты – все было на месте. Да и могла ли она уйти куда-нибудь? Он пошел в столовую. Но там ее не было. Он пошел в спальню. Она сидела на кровати и читала книгу.

– Маня!

И в первое мгновение ему показалось, что все было по-прежнему, и рука, и подбородок. Ну конечно, в одной руке она держала книгу, а другую положила на подушку, облокотясь. Это была любимая ее поза, когда она читала.

– Маня. Дорогая, – сказал он. – Милая. Значит, все это было сном. Я так и был уверен, что это снилось.

Она молчала.

– Я даже не пустил Соню. Я сказал, что тебя нет дома. Она несла показать тебе шелк-полотно.

– Полотно? – спросила жена. – Отрез или два? Почему же ты ее не пустил?

Она приподнялась, и тут он увидел, что произошло с ее лицом. В первое мгновение он не мог догадаться. Подбородок был закрыт шалью, но над глазами чего-то не хватало. Ну да, не было ее бровей.

– Маня, что ты наделала? Зачем ты их сбрила?

Но не успел он закончить вопрос, шаль упала, и он увидел ее губу и то место, где у всех людей подбородок, и ее плечо как у статуи, плечо без руки.

И она словно спохватилась, словно он застал ее голой, быстро набросила шаль и закрыла то место, где у нее вчера еще был подбородок, но все же лицо ее было чужим, странным. Над глазами не хватало бровей, и потому выражение стало навсегда удивленным, спрашивающим. И он подумал: брови – это мелочь, и их можно сделать искусственными, и даже руку можно приладить, пригласив втайне от всех крупного профессора, но подбородок нельзя сделать искусственным, он не будет держаться. И нельзя же ходить все время с закрытым лицом.

Он отошел и снова посмотрел на жену, и почему-то ему вспомнилась Средняя Азия, Таджикистан, где женщины до недавнего времени носили чадру и могли ходить без подбородка, не говоря уже о бровях. Но теперь и они сбросили чадру, да и не мог он уехать с ней туда и записаться в таджики.

«Все это глупости», – подумал он так четко, что ему показалось, что он это даже сказал вслух. «Все это глупости, глупости».

Он стоял посреди комнаты и не знал, уйти ли к себе или остаться с ней. Он не знал, что делать. Раньше в такое время он обедал, а после обеда уходил с ней в гости, или в кино, или просто пройтись по бульвару. В дни, когда она лежала в постели больная гриппом или ангиной (она никогда серьезно не болела), он сидел возле нее, ухаживая за ней, рассказывал ей разные истории из своей жизни или читал ей вслух. Сейчас он отдал бы всё, лишь бы уйти от нее, уйти скорей, чтоб только не упала снова шаль и он не увидал опять это ужасное, удивленное навсегда лицо, лицо без подбородка.

– Маня, ты уже обедала? – спросил он.

– Да, – сказала она тихо. – Я весь день ем и ем. Не знаю, отчего у меня такой аппетит.

И он подумал: вероятно, это очень неприятная картина, когда она ест этим ртом, ртом без подбородка. Но почему-то он стал гнать от себя эту мысль. Может быть, чтоб не испортить себе аппетит.

Он пошел на кухню, на электрической плитке разогрел суп и котлеты и стал есть, стоя возле стола, не снимая миску с плитки, прямо из миски черпая ложкой суп и беря котлеты со сковородки. Он никогда не ел раньше на кухне. Еда была для него священнодействием. Но сегодня он ел машинально, не думая о том, что ест, почти не жуя. И вдруг он подумал опять о том, как она ест. В мыслях он уже не называл ее Маней, а называл «она», словно она ничего общего не имела с Маней.

Он думал об этом с тоской, стараясь отогнать эту мысль и думать о чем-нибудь другом. Но не мог. И его немножко утешало лишь одно – что у него-то было все на месте.

Он спросил себя: а что, если бы он остался без подбородка и без бровей, ведь ему надо ходить на службу зарабатывать. Потом он опять очень четко подумал: «Безобразие», и ему показалось, что он даже это сказал вслух: «Безобразие, безобразие, что за безобразие, почему это безобразие?»

В это время раздался телефонный звонок в передней.

– Я слушаю вас, – сказал Петров.

– Позовите Маню.

Он уже хотел сказать, что Мани нет дома, но спохватился, ведь голос-то ее остался прежним, а разговаривать по телефону можно без подбородка и бровей.

– Маня, тебя! – крикнул он в полураскрытую дверь спальни.

Он вышел в коридор осмотреть почтовый ящик – нет ли газет. Он вынул газету и пошел в кабинет. Из кабинета он услышал ее голос, громкий, обычный, чуть насмешливый, каким она всегда разговаривала по телефону. По телефону она любила говорить долго. И он долго слышал ее голос. Она смеялась, рассказывая что-то. И обычно он нервничал, когда она подолгу стояла у телефона и болтала о пустяках, особенно когда он читал. Но сейчас, к удивлению, он заметил, что он с удовольствием слышит ее голос, мягкий, женский, Манин голос, и голос ее волновал, словно он слышал его вернувшись из командировки, и он подошел к дверям кабинета и стал прислушиваться, о чем она там говорит.

– Ну вот еще, – сказала она и рассмеялась. – Ему? Ну да. – И опять рассмеялась. – Я? Ни в каком случае. И вообще он мне не понравился. Можешь даже передать. Обидится? – И она опять рассмеялась обычным своим телефонным смехом. – А где ты достала материал? Дорого? Он тебе подарил? Ну да!

И, слыша эти ее слова и веселый смешок, Петров опять подумал: «А вдруг она прежняя, обыкновенная, моя Маня?»

Он подошел к ней и увидел ее с плечом как у статуи, и ему уже не хотелось взглянуть на ее лицо.

«Что за безобразие, отчего это безобразие, к чему это безобразие», – подумал он.

Она опять смеялась.

– Приедешь? Завтра вечером? Почему не сегодня? Приведешь и его? Отлично. Я познакомлю его с Витей. Ну да. Застенчивый? Боишься, что отобью? – и она опять засмеялась.

И тут злоба, страшная злоба на нее за все эти глупые и неуместные слова, сказанные, будто с ней ничего не произошло, и за то, что она кого-то зовет к себе в гости, она, с таким лицом, страшная злоба заставила его заскрежетать зубами.

– И ты, и ты, с таким лицом, с такой, с такой физиономией, безобразная, безрукая, ты, ты приглашаешь в гости и находишь уместным шутить.

Она посмотрела на него, гордо подняв голову, как делала всегда, когда чувствовала себя правой.

– Ну и что ж! Ты хочешь, чтоб я стала затворницей? Ты хочешь, чтоб я всю жизнь просидела в комнате возле тебя, как вещь. Я знаю. Я знаю. Ты давно мечтал запереть меня. Достаточно было мне немножко заболеть.

– Постой, – сказал он. – Кричать не надо. Стенка тонкая, и услышат Никифоровы. Пойдем в столовую. Мне нужно с тобой поговорить.

– Ну и пусть слышат. Ты думаешь, Никифоровы не знают тебя? Ты, ты хочешь, чтоб я превратилась в вещь, которую можно спрятать в шкаф. Я нарочно буду кричать. Пусть все слышат. Пусть знает об этом весь дом.

– Не волнуйся. Прошу тебя – подойди к зеркалу и посмотри на свое лицо. Ну как можно принимать с таким лицом гостей! Они убегут, увидев тебя. Или спросят, где твой подбородок, где твоя рука, где, наконец, брови? Как ты можешь думать о гостях?

Она отвернулась и, закрывшись шалью, сказала:

– Ты всегда мне говорил это. Вспомни, ты всегда попрекал меня, что я некрасивая, что тебе не нравятся мои волосы, что у меня толстые ноги. Ты всегда ко мне придирался. Всю жизнь. Как я только жила с тобой и терпела это!

И она заплакала. Он и раньше не мог слышать ее плач и всегда уступал и извинялся перед ней, увидя ее слезы. Но тут, услыша ее плач, он вздрогнул от внезапной мысли: а вдруг не с ней случилось это, а со мной. Со мной случилось что-то странное, какое-то изменение зрения. Может, я, наконец, просто начал сходить с ума.

Он подошел к книжным полкам. Книги в сиреневых, желтых, розовых и зеленых переплетах обычно действовали на него успокаивающе. И всегда, когда он волновался, поссорившись с женой, глядя на книги, он думал: ничего, это пустяки. Нужно взять книгу и почитать. Забыться? Что бы взять?

Но сейчас его рука, протянувшаяся было к полке, опустилась. Он уныло опустил голову: «И зачем я их собирал? Маня продаст их за бесценок, когда меня увезут туда».

Ему представилось, как приедет «скорая помощь» и его, буйного, увезут в желтый дом, где понемногу он станет животным и будет ползать, как Мопассан.

– Что это за безобразие, почему это безобразие, для чего это безобразие, – сказал он себе.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. В доме напротив осветились окна. Началась вечерняя жизнь. На улицах торопились домой мужчины и женщины, и сверху из теплой квартиры хорошо было смотреть, как они смешно бежали, каждый занятый своими мыслями, и какие у них маленькие фигурки; улица и особенно канал, покрытый снегом, немножко успокоили его, и он подумал: «Завтра, к счастью, выходной и с утра я могу пойти к невропатологу».

Ночь он спал нервно, ворочаясь. Он ночевал в кабинете, чтоб не видеть ее. Утром, наспех позавтракав, он выбежал из дому, вскочил на «четверку» и поехал на Васильевский остров к профессору.

– Разденьтесь, – сказал профессор.

Петров стал неуклюже и растерянно раздеваться, как раздеваются у врача, стыдясь своего нижнего белья и не зная, куда положить одежду. И вдруг странная мысль заставила посмотреть на себя в зеркало. Не исчезло ли у него что-нибудь за ночь? В конце концов и он не был гарантирован от этого.

– На что жалуетесь? – спросил профессор.

– Я? – переспросил Петров.

– Разумеется – вы. А кто же? На что жалуетесь?

Петров подумал: «Сейчас скажу, что у жены исчез подбородок и брови. Что будет? Он вообразит, что я сумасшедший. Но может быть, в самом деле это с ней случилось?»

– Нервы, – сказал Петров. – Галлюцинации. Странные сновидения.

– Сядьте в кресло, – сказал профессор.

Он проделал все необходимые манипуляции, зачем-то заставил Петрова пробежаться по комнате и сказал:

– Да. Есть небольшое переутомление. Вы, вероятно, работаете по вечерам?

Когда Петров выходил из квартиры профессора, он чувствовал, что он был отменно здоров и всё: и профессор, и передняя с пейзажами на стене, и прохожие на улице, – всё, казалось, говорило ему, что он здоров, здоров, здоров.

Дома он застал большие перемены. Когда он открыл дверь и зажег свет в передней, он увидел, что на вешалке нет Маниной шубы, а на столе нет муфты, и в том месте, где стояли боты, их нет.

«Не были ли воры», – подумал он.

Но все другие вещи – его пальто, его летняя шляпа, плащ – все висело, как всегда, там, где висело всегда.

– Маня! – крикнул он, открыв дверь в спальню.

Но никто не ответил.

– Маня! – позвал он.

Но никто не отозвался.

Мани не оказалось, и он не нашел ее ни в кабинете, ни в ванной, ни на кухне. Она ушла, надев шубу, боты и взяв муфту. Может, брови, подбородок и рука снова на своем месте. Не могла она в том ужасном виде выйти на улицу.

Он пошел в кабинет и стал ждать ее с нетерпением, ходя из угла в угол. Ну куда она пошла? В булочную? Или, может быть, не дождалась вечера и сама поехала к Соне?

В квартире было тихо, лишь в кухне монотонно капала из крана вода. Буль-буль-буль!

Он пошел на кухню и завернул кран. Он стал быстро ходить по комнате, иногда останавливаясь и прислушиваясь, не слышен ли шум ее шагов.

Часы уже показывали четыре часа. Он возвратился домой в два. Было тихо. Он подходил к окну, и выглядывал, и смотрел на прохожих: не идет ли она? Но ее не было.

Ему представилось, что с ней могло случиться какое-нибудь несчастье, например посреди улицы могли исчезнуть ноги. Она могла упасть. Ведь рука и подбородок исчезли так внезапно. Но он прогнал эту мысль.

– Это невозможно, это невозможно, это невозможно, наконец, – пробормотал он.

В передней раздался телефонный звонок. Он подошел и снял трубку.

– Это ты, Витя? – услышал он ее голос, голос Мани.

– Да, я. Где ты? Откуда ты звонишь? Как ты могла выйти из дому в таком виде?

– В каком виде? Неодетая? Нет, я оделась. Да, да. Звоню из магазина. Купила мыло и фрукты. Нужно сварить компот. Ах, Витя, какой сегодня чудный день. И все дамы смотрят. Я понимаю, не на меня, а на мое манто. И одна дама в магазине спросила, где я покупала муфту.

– Да как же им не смотреть. А она не спросила, эта дама, зачем тебе муфта, когда у тебя…

– Ах, оставь. Мне надоели твои глупые придирки. Да, да. Иду домой…

Он повесил трубку, и опять надежда, что всё в порядке и на своем месте, словно разбудила его от далекого и кошмарного сна.

Он подставил чайник под струю, повернул кран, в это время вошла Маня. Она открыла дверь ключом и вошла тихо. Он поставил чайник на плиту и, забыв завернуть кран, побежал к ней в переднюю. В передней было не очень светло. Она снимала боты нагнувшись и стоя к нему спиной, так что он не видел ее лица.

– Маня. Я так волновался за тебя.

– Волновался? Я же не маленькая. Ты вечно волнуешься по пустякам. Не могу же я валяться в постели, когда у меня всего-навсего маленькое недомогание и температура тридцать семь и два.

Она посмотрела на него, и он увидел, боже мой, он увидел ее лицо, или то, что недавно было лицом.

– Маня. Да на тебе нет лица.

Он почувствовал, что сказал не то. Это обычное в сущности выражение не соответствовало тому ужасу, который он увидел.

Лица не было, не было носа, не говоря уже о подбородке и бровях, и не было волос на голове. То, что еще недавно было Маниным лицом, – это глаза, по-прежнему синие, и золотой зуб во рту.

– Боже мой! Боже мой! Как же это? Как же ты могла идти по улице с такой, с тако… Где же твой нос? Где волосы? Где…

Сказав это, он почувствовал угрызение совести. Это было слишком жестоко – упрекать ее в том, в чем она меньше всего была виновата. Но что он мог сделать – скрыть от нее, что у нее исчезли нос и волосы, но достаточно ей было провести рукой по лицу или по голове или подойти к зеркалу, чтобы убедиться в этом.

Она подошла к зеркалу и, достав пудреницу из сумки, стала пудриться.

«Боже мой. Она не видит себя, что ли? Может быть, она ослепла?» – подумал он.

– Ты, – сказала она твердо, – мне надоел. Мне надоели вечные твои придирки. То велики ноги. То некрасивые руки. Сейчас ты находишь, что у меня короткий нос и редкие волосы. Мне это надоело. И я предупреждаю тебя, что я уйду.

– Куда?

– А это уж мое дело.

– Но куда же ты пойдешь такая? Кому ты нужна?

– Вот как! Ты находишь! Ты находишь, что я некрасивая, недостаточно красивая для тебя? Ты находишь? Зачем же ты женился на мне? Зачем приставал, дежурил под окнами? Вспомни, что ты говорил о моих бровях и подбородке. Достаточно мне немножко прихворнуть, похудеть и чуть-чуть измениться, как я ему уже не нужна.

Она быстро прошла в спальню и хлопнула дверью. Он тихо подошел к дверям. И услышал ее плач, монотонный, врезывающийся в душу.

И он подумал, что от нее остался голос и ноги, стройные, красивые. Вот и всё.

С тоской он стал ждать вечера. Вечером придет Соня и наконец все выяснится, в самом ли деле с ней случилось это ужасное, внезапное, необъяснимое, или его преследуют галлюцинации и он сходит с ума. Только свежий человек, человек посторонний и в то же время близкий, – подруга Соня могла внести некоторую ясность в эти запутанные обстоятельства. Он посмотрел бы на Маню свежими Сониными глазами и мог бы проверить себя – обманывают ли его собственные чувства – зрение и осязание, – или с ней (мысленно он теперь уже не называл ее Маней) происходило что-то непонятное, необъяснимое, невиданное и неслыханное.

Он пошел к себе в кабинет, сел в кресло и, взяв лист бумаги, стал рассеянно, не глядя на лист, чертить что-то карандашом, может быть, для того, чтобы убить время.

Он думал: одно из двух – или я сошел с ума, или произошло что-то противоречащее законам природы. Если рука бы отвалилась или подбородок отпал вследствие какой-нибудь неизвестной болезни или внешнего воздействия. Но они исчезли сразу, без всякой видимой причины. Как в сказке, не оставив никакого следа.

Он взглянул на бумагу, на свой рисунок, который рисовал машинально, и, боже, увидел безносое, безбровое, ужасное лицо своей жены.

Да, нужен был кто-то посторонний и в то же время свой, с кого можно было взять слово, чтоб он не разболтал, нужен был кто-то, чтоб взглянуть на Маню: так ли это или это галлюцинация, и поэтому он ждал Соню с таким нетерпением, с каким ждут врача.

Звонок раздался в ту минуту, когда он собирался вздремнуть на диване. Разумеется, звонила Соня. Кто же другой так громко и настойчиво мог бы звонить? Он подошел к дверям и положил руку на запор, чтоб открыть дверь, как вдруг одно очень веское соображение заставило его убрать руку: а что, если это в самом деле, в самом деле произошел распад Мани, вопреки законам природы. Разве Соня поймет это и поверит. Ведь она подумает, что он изуродовал Маню в припадке ревности, хотя это абсурд, во-первых, нет никаких следов, а были бы раны. И как могли зарасти раны в два дня. Позавчера Соня видела ее живой, здоровой и веселой. Но что другое могло прийти в голову Соне, кроме этого соображения, что он изуродовал ее нарочно. И потом, можно ли было показать ей Маню? Ведь завтра весь город бы узнал о происшедшем. Ведь в коридорах будут толпиться любопытные и не будет отбоя от телефонных звонков.

«Нет, нет, – сказал он про себя, – ни за что».

Звонок продолжал настойчиво звонить. Маня могла услышать и сама выйти открыть. Он прикрыл дверь в столовую и, встав на стул, оборвал провод, испортив звонок.

Утро следующего дня, туманное, ленинградское, наступило после бессонной ночи.

Они сидели за столом и пили кофе. Время от времени он взглядывал на нее и сразу отвертывался, вздрогнув. Она пила кофе как ни в чем не бывало, поднося чашку единственной рукой к ужасному рту, и нечто кокетливое было в ее позе, в ее оттопыренном пальчике, в ее чистой, белой, холеной руке. Украдкой он поглядывал на ее лицо. То место, где у людей подбородок, она обвязала. Лицо ее было плоским, невероятным, как сновидение, и только глаза, оставшиеся прежними синие ее глаза с негодованием смотрели мимо него на буфет. И думалось ему, что и глаза ее тоже скоро исчезнут, уйдут от него, как ушли подбородок, рука, нос и брови.

Они пили кофе молча. О чем он мог говорить с ней? Ни о чем другом он не мог думать, видя ее, ни о ком другом, как о ней.

Он встал из-за стола, вымыл посуду, убрал ее в буфет и стал собираться на службу.

Раздался стук в дверь.

– Должно быть, испортился звонок, – сказала она. – Надо написать, чтоб стучали. Иди открой.

Он пошел открывать, совсем забыв, что это ему нельзя делать. К счастью, он забыл отцепить дверную цепочку. За дверью стоял водопроводчик.

– Нет никого дома, – сказал Петров, только через мгновение сообразив нелепость им сказанного.

– То есть как нет? А вы? Откройте, мне необходимо осмотреть водопровод.

– Не могу, – сказал Петров и захлопнул дверь перед носом водопроводчика.

В столовой она окликнула его:

– Кто приходил?

– Нищий, – ответил.

И, сказав это слово «нищий», он представил почему-то себя нищим, который ходит от дверей к дверям. «Нищим, вором, кем угодно, – подумал он, – только не этот кошмар».

Прошло несколько дней. На работе сослуживцы стали обращать внимание на Петрова. Первой, кажется, обратила внимание кассирша.

– Вы ужасно осунулись. Смотрите: виски стали совсем седыми. Что с вами, Виктор Владимирович?

Со всех сторон посыпались сочувственные вопросы и возгласы, на которые он отвечал невнятно, скороговоркой:

– Не знаю. Нездоровится как-то. Больная печень.

И только однажды чуть-чуть было не проговорился:

– Нелады с женой, – и прикусил язык.

Накануне выходного дня Якобсон, председатель месткома, пригласил его к себе и сказал:

– Садитесь, товарищ Петров.

Он посмотрел на Петрова большими внимательными глазами несколько даже таинственно и вдруг спросил вполголоса:

– Что с вами, товарищ Петров?

И Петров вздрогнул. Что-то в вопросе Якобсона было многозначительное, таинственное. «Не узнал ли он каким-нибудь путем о том, что случилось. Может быть, он позвонил, когда меня не было дома, и жена сама рассказала все».

– Что с вами, Виктор Владимирович? – спросил Якобсон мягким, сочувственным тоном. И это сразу успокоило Петрова. – Что с вами, дорогой? Вам нездоровится? Может быть, вы переутомились? Хотите, мы предоставим вам отпуск на две недельки. Можно устроить и путевку в дом отдыха, скажем в Сиверскую или в Сестрорецк.

Он подумал о том, что отпуск – это самое ужасное, что может быть в его положении. Ведь уехать в дом отдыха он не может, не может он оставить ее одну. А провести отпуск дома? Нет, нет, благодарю.

Он помолчал.

– Видите, – сказал он Якобсону. – У меня были небольшие семейные неприятности. Немножко повздорил с женой. А так как я принимаю все близко к сердцу…

Якобсон улыбнулся.

– В этом отношении, Виктор Владимирович, вы не составляете исключения. Я тоже, как вы. Я понимаю вас. Таким людям, как мы, трудно жить. – Он подумал. – Да, мы не умеем жить. Какое это трудное искусство – жить, не правда ли, дорогой Виктор Владимирович?

И вдруг желание поделиться своим горем с этим добрым и неглупым человеком, рассказать ему все-все и облегчить себя заставило его, уже вставшего с места, чтоб уйти к себе, снова сесть.

– Я… – начал Петров. Он посмотрел на Якобсона. Тот сидел внимательный, серьезный и, облокотившись, приготовился слушать.

«Но как начать? – подумал с тревогой Петров. – И потом, поймет ли он это? Поверит ли? И как это можно понять? Ведь то, что произошло, противоречит всем законам природы. Ведь он скажет – мистика, суеверие. Ну ясно, что он скажет».

Тягостное молчание продолжалось.

– Я вас слушаю, дорогой, – сказал Якобсон.

– Нет. Ничего. Я хотел поблагодарить вас за внимание.

Якобсон остался у себя в кабинете, а Петров пошел домой.

Чувство все усиливающегося одиночества, которое отделило его от знакомых и родных, одиночество, которое заставляло его отворачиваться, увидя на улице или в трамвае знакомое лицо, одиночество, которое заставило его оборвать провод звонка и испортить телефон, одиночество, которое не позволяло ему открывать дверь, когда кто-нибудь стучал, может быть даже почтальон или дворник, одиночество сделало жизнь его страшной. Он чувствовал, что, если будет так продолжаться и дальше, он перестанет быть человеком, он расчеловечится, разучится говорить с людьми, как он разучился здороваться.

Круг общения его сузился: булочная, мясная, молочная и керосиновая лавка, вот и всё.

«Свешайте кило хлеба. Дайте две бутылки молока» – вот и все слова, которые он произносил, когда встречался с людьми.

На службе он молчал, отвечал только на необходимые, неотложные, деловые, то есть служебные, вопросы.

Дома он думал: от нее ушел нос, и волосы, и подбородок, и брови. То есть не от нее, а от меня. А я внешне физически прежний. Но с каждым днем я что-то теряю невидимое, что-то теряю в чувствах неуловимое, и ничто уже не радует меня, и вся жизнь становится безразличной.

К ней в спальню он заходил только по делу. Правда, он, пожалуй, даже немножко привык к ее лицу. В конце концов он совсем бы привык и, может, даже смирился бы, но однажды произошло следующее. Он вошел в комнату к ней с книгой в руке. Это было его давней обязанностью – выбирать для нее книги. Она читала много, и это скрашивало его жизнь. Она могла читать и понимать написанное, она была еще человеком. Итак, он вошел в спальню и остановился.

– Маня! – окликнул он ее.

– Это ты, Виктор? – услышал он ее прежний милый голос, голос, который каждый раз заставлял его вздрагивать и надеяться.

– Где же ты, Маня? – спросил он удивленно.

– Да здесь, боже мой, на кушетке, ты ослеп?

Он подошел к кушетке и посмотрел: никого.

– Где же ты? Куда ты спряталась?

Он зажег свет и увидел комок, что-то вроде мяча, да, действительно на кушетке.

Он подошел ближе и отпрянул.

– Боже, боже мой!

То, что еще было недавно Маней, то, что еще недавно было женой, то, что вчера еще было чем-то, сейчас было ничего. На кушетке лежала голова. Ни рук, ни ног, ни туловища – ничего. Все исчезло сразу за одно утро, пока он ходил за хлебом.

Все ушло от него, и только два глаза, и ее уши, и голос ее, да еще золотой зуб – вот и всё.

– Почитай мне, Витя, – сказала она. – Ты принес Чехова. Почитай мне «Даму с собачкой». Я сегодня не могу поднять ни рук, ни ног. Такое чувство, что их нет. Ты знаешь, Витя, какое-то необыкновенное легкое чувство, как будто я стала маленькой-маленькой. Ну подойди, милый, ну обними меня.

Обнять? Ну что он мог обнять? Он мог обнять шар, ее голову, то, что было недавно ее лицом…

– Что же это? За что? За что?

Он закрыл лицо и выбежал из комнаты. Он упал на диван, чтобы заплакать, но он не умел плакать. Какое-то чувство мешало плакать, какое-то странное холодное чувство, словно посторонний наблюдал за ним. Но, боже мой, куда же все ушло, куда исчезло? Не превратилось же оно в воздух. Ведь существует же закон сохранения энергии. Кажется, так? Ведь не может же все исчезнуть бесследно.

– Абсурд, – подумал он вслух, – что за абсурд. К чему этот абсурд? Для чего этот абсурд?

Он подошел к столу, вырвал из блокнота чистый лист и начал писать:

«Многоуважаемый профессор, – писал он. – Ваше имя известно всему человечеству. Вы сделали открытие за открытием для науки. Но то, что случилось с моей женой, так противоречит законам природы, законам науки и здравому смыслу, что мне пришлось в течение двух недель скрывать это от знакомых и родных, от всех людей. Но я больше не могу. Я не могу смотреть, как близкий мне человек постепенно уходит от меня. Сначала ушла рука, потом подбородок, потом брови, нос, сегодня я уже нашел одну голову, даже без шеи. Ушло от меня туловище и ноги, ее чудесные круглые ноги, на которые я так любил смотреть, когда она, надев шелковые чулки, в легких туфлях шла по Невскому.

Я не могу больше смотреть, как постепенно уходит от меня любимый и самый дорогой человек Мария, моя Маня.

Заклинаю вас, профессор, именем Вашей жены, спасите, если наука может вернуть, – верните ее мне.

В. В. Петров (экономист). Улица Плеханова, 2, кв. 12».

Он свернул лист и положил его в конверт. Он принял твердое решение – сейчас же, немедленно к профессору и привести, притащить его сюда. Письмо он взял с собой на тот случай, если профессора не застанет дома.

Решение это немножко успокоило его. Надежда вспыхнула в нем на мгновение и погасла, как спичка в подземелье, где сырой воздух, как последняя спичка, и он остался в темноте.

Трамвай уже тронулся с места, когда он подходил к остановке, он вскочил на ходу. Он шел очень медленно, этот трамвай, черт подери. Они всегда ходят медленно, эти трамваи, слишком медленно, черт подери.

Когда он вбежал к профессору, он сказал одно только слово:

– Ради… – и остановился. Ему показалось, что он падает, голова кружится, и он протянул профессору письмо, которое могло рассказать лучше, чем сумел бы он. Профессор прочел письмо, корректный, посмотрел на ручные часы и сказал:

– Ну что ж. Идемте. Я готов.

Они всю дорогу молчали, и только уже на лестнице перед дверью профессор сказал как бы сам себе:

– Паралич. Да. Медицина тут едва ли чем сможет помочь.

Петров открыл дверь французским ключом, зажег свет в прихожей. Ее шуба, муфта и боты – все было на месте. Сердце его заныло: к чему? Теперь-то ей не нужны ни шуба, ни муфта, тем более боты.

С профессором они пошли прямо к ней в спальню.

– Маня, ты не спишь? – окликнул он ее еще из столовой.

Она не ответила. «Наверно, спит», – подумал он.

Чтоб подготовить профессора к неожиданному, невероятному, ужасному, он напомнил ему у входа в спальню:

– Одна голова, без туловища.

– То есть как голова? Атрофировались ноги и руки?

– Нет, все исчезло вдруг.

В спальне Мани не оказалось ни на кушетке, ни на кровати, ни в кресле у окна, где она любила сидеть.

«Может быть, она пошла в ванную или в уборную», – подумал уже было он, но вдруг мысль, холодная, страшная, остановила его: постой, ведь она не могла выйти из комнаты без ног и туловища, она исчезла вся, пока я ходил.

– Где же больная? – осведомился профессор.

– Она исчезла. Впрочем, может, она упала с кровати и где-нибудь здесь на полу. Я поищу.

– Вы шутите? Что это за дурацкая мистификация! Если вас бросила, ушла от вас жена, то при чем здесь медицина. Впрочем, не будем рассуждать. Рассуждения едва ли вам помогут. Я понимаю ваше состояние.

Профессор поклонился и, даже не потребовав гонорара, вышел.

«Боже мой, она исчезла, пока я ходил, ее нет, она ушла. Но может быть, хоть что-нибудь осталось от нее, или, возможно, она упала под кровать, закатилась за шкаф».

Он начал искать ее под кроватью и под кушеткой, ползая и ощупывая каждый сантиметр пола. Но ее не было.

Он приподнялся, отдышался и снова возобновил свои поиски. Он решил осмотреть все углы – и под шкафом, и под комодом, и возле зеркала. Он приподнял ковер и встряхнул его: ведь не могла же она исчезнуть вся, хоть что-нибудь да осталось от нее, какая-нибудь мелочь.

Он подошел к гардеробу, встал на колени, просунул руку, и вдруг что-то маленькое, теплое, живое нащупал он, что-то нежное, и вытащил ухо. Ее, Манино, ухо, розовое, чистое, ну да. Он поцеловал ухо и спрятал его в боковой карман и возобновил поиски. Он искал час, два, всю ночь и все утро следующего дня, во всех комнатах, но ему ничего не удалось найти, даже золотого зуба. Все, что оставила ему Маня, – это ухо, маленькое, розовое, нежное. Он вытащил его из бокового кармана и поцеловал.

Потом он подумал: а можно ли «ее» носить в боковом кармане, ведь он мог обронить «ее» раздеваясь, наконец какой-нибудь хулиган мог по ошибке выхватить у него «ее» в трамвае, незаметно засунув руку в боковой карман, как это делают воры в трамвае.

Он сшил для «нее» (ухо для него было больше чем простым ухом, и он мысленно не называл его ухом) особый потайной карман и положил «ее» туда.

Началась трудная жизнь.

Да, «она» была у него в кармане, вернее, остаток ее, ухо, но надо было придумать что-то, чтоб ответить любопытным, где она, куда она ушла. И он решил отвечать так:

– Она уехала в Тамбов к бабушке.

Никто из знакомых не знал, что бабушка, которая действительно жила когда-то в Тамбове, скончалась уже, кажется, пять лет тому назад.

Да, решил он, она уехала в Тамбов к бабушке. И ему самому казалось: а не уехала ли она в самом деле в Тамбов и, может, скоро вернется. Должна же она в конце концов вернуться?

Однажды, возвращаясь со службы, он встретил Соню, подругу Мани, и уже хотел отвернуться, но уже было поздно. Она узнала его.

– Виктор, – сказала она игривым тоном. – Ты куда?

– Домой.

Он уже приготовился сообщить ей о бабушке из Тамбова, куда уехала Маня, как вдруг Соня сделала сочувственное лицо и сказала:

– Ничего, Витя. Привыкнешь. Это бывает со многими.

«Боже мой, – подумал он, – неужели еще с кем-нибудь произошло нечто подобное. Но откуда же она знает о том, что исчезла Маня?»

– Ничего, Витя. Ты себе найдешь другую. А она поступила решительно и внезапно. Но что делать? Таков у нее характер. Решила уйти и ушла.

– Но зачем же таким образом, так ужасно?

– Всякий поступает по-своему, – сказала Соня. – Большинство уходит сразу. А она уходила от тебя понемножку. Такой уж у нее характер.

– Но куда, куда она ушла? Ведь ее нет. Она исчезла совсем. Вопреки законам природы.

– Ну, как сказать. Для кого – совсем, а для кого не совсем. А насчет природы – успокойся. Природе нет до этого дела. И вообще, смешно рассуждать о природе, когда уходит жена.

– Но где же она? Где?

– Не скажу, – ответила Соня. – Да и зачем тебе, Витя. Ты еще не стар и найдешь другую.

Она махнула сумочкой и побежала на тонких своих дамских ножках, на быстрых ножках, похожих на козьи.

Придя домой, он вытащил ухо из кармана и нежно поцеловал его. Да, это все, что она оставила ему, немного, но лучше мало, чем ничего.

Он вспомнил слова Сони и усомнился. Может ли быть так, что она ушла от меня к другому? Нет, она исчезла вопреки законам природы. Можно ли верить Соне, этой сплетнице и черствой душе? Да если бы она и ушла, зачем бы она оставила ухо. Маня так любила свои уши. Да, он был уверен, что Соня все выдумала. Разве можно ей верить. Ей даже не верила Маня, когда была здорова и невредима. С этой мыслью он лег спать.

Но утром – может ли это быть? – он встретился лицом к лицу с ней, ну, разумеется, с Маней, возле сосисочной на Михайловской. Она шла под ручку с каким-то и смеялась. И рот ее был прежним, и подбородок. Боже мой. И тот, что был с ней, в сером коверкотовом пальто, держал крепко ее под ручку и тоже смеялся. Боже мой, и ноги, и туловище, и руки ее, Манины руки. Петров растерялся. Он чуть не позвал ее: Маня! Она взглянула на него синими прекрасными глазами и удивленно подняла брови, словно не она исчезла, а он исчез вопреки законам природы.

Тогда он, Виктор Владимирович Петров, подошел к ней, приподнял ее шляпу и увидел, что у нее не хватает одного уха.

– Позвольте, – сказал ее спутник. – Я позову милиционера. Вот нахал!

– Нет, – сказал Петров. – Я не отдам тебе ухо. Я не дам тебе ухо. Я не отдам.

И, повернувшись, пошел домой.

<1938>

Горячий ручей

Я играл в лесу. Ручей кипел у моих ног. Вода была желтая, а камни зеленые. Траве было тепло возле ручья. Сосны отодвинулись от ручья. Они, наверно, боялись ручья, их корням было жарко.

Тогда я еще не знал, что горячие ручьи редкость.

Я играл у ручья с изюбром, вырезанным из сосновой коры Микулой. Микула был слепой орочон. Правый глаз его был мертвый, а левый видел все, как вечером, смутным.

Я играл один. В поселке, кроме меня, не было детей.

Между двух гор стояли три дома в лесу и маленькая баня. В баню бежала горячая вода из ручья по желобку. Возле бани ходил олень, щипал мох. Это был олень орочона Микулы. В бане мылась моя мать. Она сидела в сосновой бочке, вделанной в пол, и горячий ручей, пахнувший горой и лесом, бежал к ней на колени.

Отец стоял у окна в большом доме и чистил ружье. Он собирался на охоту.

В двух других домах жили три китайца и орочон Микула.

Я любил китайцев. В доме у них пахло пампушками. Китайцы были легкие люди и говорили на своем прекрасном и непонятном мне языке.

– Коля, – просили меня китайцы, когда я приходил к ним, – сыграй, Коля.

Я играл им на маленькой гармошке, подаренной мне проезжим кооператором. Китайцы трогали меня быстрыми пальцами. На пальцах у них были длинные ногти, и пальцы у них были тонкие, живые, непохожие на пухлые пальцы моего отца.

Отец мой был толстый человек и, когда подымался на гору, пыхтел. Я знал, что у него было больное сердце. Отца я боялся. Он был строгий. И мать иногда плакала. Она просилась в город. Город был очень далеко. Она жаловалась, что вышла замуж за нелюдима, за лесного бродягу, который не любит никого, кроме китайцев и орочон, и что гора дороже ему жены и ребенка. Мать плакала, а отец хмурился.

– Нина, – говорил он, – я тебя не задерживаю. Поезжай.

Но мать не уезжала.

Отец мой любил гору и горячий ручей. Он искал что-то, – не золото, которое искали китайцы, а что-то другое, что было дороже золота.

Теперь мне известно, что отец мой был чудак и что в тайге он искал необыкновенных людей. Он хотел написать книгу. Отец мой не был писателем, он был мечтателем и в тайге собирал сказки, записывал рассказы досужих людей, орочон и приискателей.

В это утро, как я уже сказал, моя мать мылась. Ручей журчал по деревянному желобу, и мать моя, как и я, любила, наверное, его шум. Она распахнула дверь мокрой рукой и позвала отца, чтоб он сходил за водой. Отец принес из реки ведро студеной горной воды и подал его матери. Я это видел. Олень смотрел на мою мать в открытую дверь. Отец что-то сказал матери, она рассмеялась и закрыла дверь. Я видел, как показались ее плечо, белая рука и спина, закрытая длинными распущенными волосами. Отец, насвистывая, пошел в дом. Он шел покачиваясь, утренний, счастливый, и подмигнул мне. Я смотрел на китайцев. Они сидели на высоком берегу бурной нашей реки и промывали золото.

Ручей, журча, бежал в лес. Он звал меня в лес с собой. Над синими деревьями висело облако, наполовину розовое, наполовину белое, утреннее облако, похожее на изюбра.

Я шел по берегу горячего ручья. Возле ручья росли кусты с розовой нежной корой. Мне хотелось срезать ветку и сделать из нее свистульку. Я шел по берегу ручья и слышал его шум. Показалась дорога. Дорога была узкая, протоптанная оленями. Я знал, что она терялась в тайге. К людям в город у нас была одна дорога – река. Моя мать любила смотреть на реку. Река текла к другой большой реке, на берегу которой стоял город.

Я наклонился над низким кустом, чтобы срезать ветку, и услышал топот. Словно табун диких оленей бежал по тропе. Из лесу выехали всадники. Они куда-то торопились, – должно быть, ехали к нам в гости. Один из них остановился и спросил меня:

– Папа дома?

– Дома!

– А мама?

– И мама дома.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Как же тебя звать? – спросил он меня.

– Коля.

– Молодец, Коля, – сказал он и ласково мне улыбнулся большим ртом.

Я задержался, срезая ветку, и отстал от всадников. Я любил гостей. Гости привозили с собой незнакомое, веселое, что-то другое, чего не было у нас. Мать моя смеялась, когда приезжали гости. Лицо у нее оживало. Отец рассказывал гостям о своей жизни у горячего ручья. Я садился на колени к гостям и смотрел им в рот. Мне хотелось, чтоб гости остались у нас навсегда. Но в этот раз гостей ехало очень уж много.

Я сел в траву, чтобы сделать свистульку из срезанной ветки. Мне хотелось показать свистульку гостям. Рука моя торопилась, и я испортил ветку. Мне пришлось вернуться и срезать другую ветку. Я сделал из нее свистульку. Свистулька получилась хорошая и свистела, как птичка, словно птичка сидела у меня во рту.

Я шел посвистывая. Олень по-прежнему ходил возле бани и щипал мох. Матери моей, наверное, в бане уже не было. Она, наверное, была с гостями. Я подошел к оленю и погладил его. В ладони я почувствовал влажный олений рот.

У крыльца я увидел гостей. Они сидели на лошадях. И только тот, с большим ласковым ртом, что спрашивал меня в лесу, стоял на крыльце и смотрел на солнце над рекой, на дальние горы, нежные и небесные, на горы, которые сливались с лесом и с небом. Отца моего не было с гостями. Дверь в наш дом была открыта, и там было тихо, словно никого не было.

– Коля, – сказал мне человек с большим ласковым ртом, – иди-ка сюда.

Я подошел к нему.

– Мальчик, – сказал мне тот высокий человек. – Иди посмотри на папу. Мы убили твоего папу. Он там лежит, твой папа, на полу.

Я вошел в тихий наш дом. Мне стало душно, как во сне, и хотелось крикнуть. Но, как во сне, я не мог крикнуть: на полу лежал мой отец.

– Папа, – сказал я, – они говорят, что они тебя убили. Папа, они тебя не убили? Папа!

Я положил руку на грудь отцу, и пальцы мои попали во что-то живое, липкое.

– Папа, – сказал я, – за что они тебя убили? Папа, да папа же! Папа! За что они тебя убили? Папа!

В комнате жужжала муха. Ей было душно. Она билась о стекло, просилась в лес. Я распахнул окно. Но ветра не было. И в комнате по-прежнему было душно, как во сне. Отец мой лежал на полу, и голова его смотрела на меня.

Вещи стояли прежние. На стене тикали часы. Гости ничего не тронули. Даже ружье, которое отец чистил, висело вместе с патронташем и тунгусским ножом на большом гвозде в углу.

Я вышел на крыльцо. У крыльца никого не было. И только трава, растоптанная копытами лошадей, трава под нашим окном, напоминала, что они только что были здесь.

– Мама! – позвал я. – Мама!

Мать не откликнулась.

Я подошел к бане и распахнул дверь. Мать моя сидела в сосновой бочке.

– Мама! Да мама же! – крикнул я.

Она не ответила.

Она смотрела на меня неподвижными глазами. Рот ее был открыт. И вода из желоба журча падала на нее.

– Мама!

Но мама была холодная в горячей воде, чужая, словно то была не мать, а другая, незнакомая женщина.

Я выбежал из бани. В поселке было тихо. И только олень ходил и щипал мох, побрякивая колокольчиком.

Я шел в домик к китайцам. Китайцев не оказалось дома. Я нашел их возле реки, где они промывали золото. Они лежали рядом тихие, как моя мать там, в сосновой бочке, как отец в доме на полу. Я искал Микулу, Микулы не было.

Я был один в поселке. Кроме меня и оленя, не было никого. Я подошел к оленю. Он был теплый, и от него пахло соснами, пахло мхом, пахло рекой.

– Где Микула? – спросил я оленя.

И олень посмотрел на меня, словно понял меня и хотел ответить мне на своем оленьем языке.

На тропинке, которая вилась от бани к дому, я увидел свою свистульку. Ту самую свистульку, которую я нес, чтобы показать. Я не поднял свистульки. Теперь она была мне не нужна.

Я стоял на тропинке, протоптанной моей матерью. Моя мать ходила по этой тропинке за дровами и за водой. Моя мать была недалеко от меня. Дверь в баню была открыта.

Солнце исчезло за горой. Возле нашего дома стало темно. Черно стало в лесу. Окна нашего дома стали темными. В открытой двери бани что-то белело. Может быть, это была моя мать.

Ручей журчал в темноте. Он журчал ласково. Я сел возле него на теплую траву, боясь дома и бани. Мне было холодно и, чтобы согреться, я опускал концы пальцев в горячий ручей, чувствуя его тепло. Ручей был возле меня, и где-то в темноте позванивал колокольчиком олень. Олень ходил невидимый, я слышал его шаги, и мне хотелось крикнуть ему, позвать, но я боялся своего голоса.

Утром из лесу вышел Микула. Слепой шел с вытянутой рукой, трогая деревья. Я боялся испугать его криком и ждал, когда он подойдет ближе.

– Микула, – прошептал я.

Он услышал мой шепот и остановился у ручья.

– Это ты? – сказал Микула. – Живой, значит. Я искал тебя в лесу. Эти, которые были вчера, проезжали мимо меня. Я думал, они меня убьют, но они меня не тронули. Один мне сказал: «Ты и так как в могиле, старик. Темно тебе. Живи, бог с тобой». При мне они подъехали к дому. Отец твой вышел к ним. Они ему говорят: «Сказки любишь, мы тебе сейчас расскажем. А пока золотишко тащи. Мы едем в Японию. Нам оно там понадобится, а тебе оно теперь не нужно. Теперь тебе, брат, ничего не нужно, ни жены, ни сына». Отец твой спрашивает их: «Кто вы?» А они смеются: «Тебе не все ли равно? На том свете тебя не спросят, кто тебя туда отправил – семеновцы или каппелевцы». Я надеялся, что они меня убьют. А они мне говорят: «Не хотим марать руки об старика. Все равно подохнешь. Безглазый ты». Вот так-то, сынок.

Мы сидели верхом на олене – Микула и я. Олень шел, покачиваясь, возле черной горы. Гора была крутая, обгорелая. Пожар здесь пробежал недавно и изменил местность. Слепой Микула трогал деревья и камни и не узнавал. Он смотрел на мир моими глазами и спрашивал меня, что я вижу. Но я не видел ничего, кроме черных обгоревших деревьев и пепла на том месте, где недавно еще росла веселая трава.

Микула вез меня в страну озер, в большие пихтовые леса. Страна эта была за горой. Там было много ручьев, в больших пихтовых лесах возле горы. Там было много озер. В больших пихтовых лесах возле озер жили его друзья. Микула вез меня к своим друзьям. Там было другое небо, в больших пихтовых лесах. Небо, светлое, как озеро, небо, полное птиц.

Микула вез меня на своем олене и тихо рассказывал мне про пихтовые леса. Но я не верил ему и думал о человеке с большим ласковым ртом.

1938

Большие пихтовые леса

Мы сидели верхом на олене – я и Микула.

Олень, покачиваясь, вез нас в пихтовые леса, в страну горных озер, к друзьям орочона Микулы.

Река неслась по круглым камням. Она торопилась туда же, текла в ту сторону, куда ехали мы, – в большие пихтовые леса.

Микула обнимал деревья. Он видел пальцами. Пальцы у него были зрячие. Он прикасался к холмам, к следам в траве, трогал норки бурундуков и берег реки. Он все хотел видеть. Но пробежавший недавно пожар изменил тайгу, и руки Микулы не узнавали края.

Микула не доверял моим глазам, и потому мы держались реки, слушая, как она шумит. Река могла привести нас к людям.

Река кричала, падая с горы, и я был рад, что она шумела. В мертвом крае она одна была живая и мешала нам говорить, и я был рад, что не мог говорить, – мне не хотелось вспоминать. Там, у горячего ручья, остались моя мать, отец и китайцы. Люди, которые убили их, не тронули меня.

«Коля, – сказал мне один из них, – иди посмотри на папу. Мы убили твоего папу. Твой папа лежит в доме на полу».

Они не тронули и Микулы, думая, что он слепой и живет как в ночи. Они не знали, что Микула видит пальцами, что нос помогает ему находить дорогу и узнавать людей. Все, что видел Микула, когда глаза его были живы и молоды, все было как живое в его памяти. Достаточно было ему вспомнить, чтоб увидеть так ярко, как никогда не увидят зрячие люди. Но после того, что случилось, Микула не верил своим пальцам, и мы держались реки, прислушиваясь к ней. Река вела нас и кормила.

Став на камень, слепой ловил хариусов. Рука у него была чуткая, ей не нужно было поплавка, леска была привязана к пальцу, и палец чувствовал, когда хариус хватал наживку.

Река была синяя и быстрая. Между камнями она кипела. Если бы не было так много камней, Микула сделал бы плот, и мы поплыли бы вниз по реке на маленьком плоту, только нам пришлось бы тогда бросить оленя.

Камней в реке было так много, что можно было перейти на ту сторону, не замочив унты, с камня на камень.

Мне хотелось перебежать по камням на другую сторону реки. На той стороне была гора, поросшая зеленым лесом. На той стороне реки была трава, деревья были живые, там не было пожара. Но Микула держал мою руку в своей руке. Слепой Микула не мог перейти по камням реку, и он боялся, что я потеряюсь без него в зеленом живом лесу.

Звери и птицы – все было на той стороне реки. Они убежали туда от пожара. Мне показалось, что небо на той стороне реки было другое, светлое, свежее, утреннее. На той стороне было утро.

Глядя на ту сторону, я думал, что, может быть, там кипит наш горячий ручей и стоит наш дом, и в доме сидят мать моя и отец и ждут, когда я вернусь к ним из лесу. Я думал, что дом наш стоит прежний, такой, каким он был до прихода убийц, и в доме нашем топится печь, и мать моя стоит возле печки с красным от печного огня лицом, и белые руки ее месят тесто. Я любил, когда мать месила тесто. Тесто было живое, и белые руки матери кидали его, бросали тесто на стол, шлепали его как ребенка, как шлепали когда-то меня быстрые, ловкие руки матери.

Мне казалось, что мать моя смеялась на той стороне реки, мать моя пела у горячего ручья, пела и плакала.

Я засыпал и просыпался. Олень вез меня, спящего, укачивая, и голова моя лежала на руке Микулы. Мне казалось, что я падаю с горы в реку, сердце мое замирало, и я кричал со сна, но голоса у меня не было, и мне было душно, словно я был не в лесу на спине оленя, а под зимним одеялом из медвежьей шкуры, и одеяло душило меня.

Вечером мы сидели с Микулой у костра. У костра было тепло. Микула грел свои руки. Вокруг костра было темно, деревья стояли большие и неясные. Недалеко шумела река. Шум ее подбадривал нас. Река и ночью бежала, торопилась к людям в большие пихтовые леса.

Тропа, по которой мы ехали весь следующий день, была узкая. Она вилась по берегу реки и словно была протоптана недавно. Тропа эта походила на ту тропу, которая вела от нашего дома у горячего ручья к бане, на тропу, которую протоптала моя мать.

Мы ехали по тропе, тайга была безлюдна, и если бы к нам вышел из лесу человек, мы испугались бы его больше, чем зверя.

Микула услышал шаги раньше, чем я увидел встречного. Похожий на человека, из-за горы вышел медведь и остановился на тропинке. Он стоял, держа в лапе кедровую ветку, ветка была зеленая, с того берега. Видно, медведь пришел оттуда.

Олень дрожал под нами. Он, должно быть, боялся медведя. Но медведь был не страшный, совсем не такой, про какого мне рассказывала моя мать. Медведь был зимний, толстенький, похожий на одного нашего знакомого, который приехал к нам летом в зимней шубе. Медведь, ворча, подошел к нам.

Микула соскочил с оленя, снял шапку и сказал:

– О медведь-хозяин! Мы знаем, что ты единственный владелец этих мест. Но мы зашли в твои владения не потому, что хотели нанести тебе оскорбление, а потому, что наш путь лежит через них. Уважь же нас, о хозяин-медведь! Ты ведь знаешь, что мы не промышленники, которые ищут тебя, но почему же ты нас ищешь?

Но медведь не хотел уважить нас. Он стоял на тропе и смотрел на нас.

Олень дрожал, ноги его подгибались. Я чувствовал, как тряслась его спина.

– О хозяин-медведь! – сказал Микула. – Перед тобой жалкий слепой и мальчишка, родители его погибли от руки худых людей. Неужто ты не пропустишь нас? Неужто ты тронешь меня, глупого слепого, и этого сопливого мальчишку или оленя? Нет, мы, конечно, недостойны твоего благородного рта. Еще раз прошу тебя, пропусти нас.

Медведь заворчал и повернулся к нам спиной. Он стал спускаться к реке, искоса поглядывая на нас, и мне казалось, что он хочет кинуть в нас веткой.

Микула разговаривал с медведем по-орочонски, и даже теперь я верю, что медведь понял Микулу: не слова слепого, а голос его убедил медведя, и медведь пожалел нас. Тогда же я был уверен, что медведь понимает по-орочонски, и мне хотелось научиться этому языку, чтоб разговаривать со зверьми.

Мы ехали с Микулой, обрадованные, что звери понимают нас и уступают нам дорогу.

Микула дремал, а я думал о тех людях, которые встретят нас в больших пихтовых лесах, и как я буду рассказывать им о нашем разговоре с медведем.

Вдруг стало тихо, так тихо, как было в нашем доме, когда мой зарезанный отец лежал на полу.

Реки не было слышно. Я разбудил Микулу. Он прислушался, но реки не было. Мы потеряли ее. Реки не было, и не слышно было ее шума, и некому было теперь вести нас к людям в большие пихтовые леса. Теперь мы были одни в горелом лесу.

Микула потрогал деревья, но рука его не узнала их: где росли сосны – стояли мертвые черные стволы с углями вместо ветвей.

Было тихо и черно в темном обгорелом лесу, мне стало страшно, и я заплакал.

В это время стая гусей пролетела над нами. Они летели к озеру или к реке. Мы пошли в ту сторону, куда они летели. Я вел оленя.

И опять было тихо, все вокруг нас умерло, и только небо было живое, светлое, как река.

– Микула, – спросил я слепого, – мы заблудились?

– Да, – сказал слепой.

– Если мы не найдем реки, мы умрем, Микула?

– Умрем, – сказал орочон.

– Послушай, Микула, я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы ты умер, Микула.

– Я тоже не хочу умирать, – сказал орочон.

– Мы не умрем, Микула. Я знаю. Не может быть, что мы умрем. Я не хочу умирать.

Микула молчал.

Олень шел еле-еле. Он стал тонким и походил на тех оленей, которых я вырезал из доски. Олень плакал. Он умел плакать тихо. Большие слезы висели у него в глазах. Он, должно быть, как и я, не хотел умирать.

– Послушай, Микула, кто из нас первый умрет?

– Не знаю. Наверно, я, – сказал слепой.

– А как же я буду без тебя, Микула? Мне плохо будет без тебя. Я не хочу без тебя.

– Не знаю, – сказал орочон.

Стало совсем темно в черном лесу. В небе показалась луна. Она была милая, маленькая, такая, какую я видел из окна нашего дома.

– Нет, – сказал я Микуле, – мы не умрем, ни я, ни ты.

– Не знаю, – сказал орочон. – Сейчас я ничего не знаю. Руки мои не видят, не знают. А твои глаза глупые. Маленький ты еще. Помолчи.

Утром олень едва встал. Корму и воды не было на нашем пути, рот его высох. И у меня тоже во рту было сухо, не хватало слюны.

– Микула, – сказал я орочону, – сегодня, наверно, мы умрем. Как умирают, Микула? Я не видел, как умирают.

– И не надо, – сказал орочон. – Не говори. Не надо так много говорить.

Олень умер. Он умер просто. Сначала мы думали, что он встанет, но он не встал, он не мог встать, он был мертв.

Олень умер днем. И у меня не было сил идти. Микула понес меня. Он нес меня, и хотя было светло в черном лесу, но лес был по-прежнему тих, а мне казалось, что я по-прежнему сижу на оленьей спине.

Когда я открыл глаза, я увидел себя на земле. Микула лежал возле меня. Он, должно быть, спал, и мне не хотелось его будить.

Я долго ждал, когда он проснется. И вдруг мне стало страшно, я подошел к нему и стал его толкать.

– Микула, ты не умер? Микула! Да Микула же…

Микула проснулся. Его голос был слаб, как эхо.

Оказалось, что Микула не мог идти. И я тоже. Мы поползли.

– Микула, а все-таки мы не умрем, – шепнул я ему. – Вот увидишь, что мы не умрем. Я не хочу умирать.

– Не знаю, – сказал он тихо.

Мы ползли недолго. Снова лежали. И я заснул. Когда я проснулся, Микулы не было. Я крикнул, но никто не ответил мне. Тогда я побежал, я бежал недолго. Мне казалось, что я сплю и ползу во сне. Я чувствовал себя как в жару во время болезни. Я полз. И было темно вокруг меня. И я думал: вот сейчас я умру.

Но руки мои ожили, они были в чем-то живом. Ручей кипел, холодный, возле моего лица. Я почувствовал запах травы. Воздух был густ и сладок. Пахло пихтами. Я был в большом пихтовом лесу, про который мне говорил Микула.

Лежа в траве, я пил, как пьют олени. Глаза мои были в воде, нос, рот были в воде, и руки тоже. Я был в живом лесу. И тут недалеко, наверно, были люди. Но Микулы не было со мной. Он, наверно, ушел от меня, чтоб умереть. Он не хотел, чтоб я увидел, как он будет умирать. А может быть, был жив и ждал меня в пихтовом лесу?

Я крикнул. Эхо ответило мне. И голос у меня был громкий, радостный. Я встал и пошел по мокрой, по живой траве, и руки мои трогали деревья, как руки слепого.

Богач Тютька

– Послушай, Нот, – сказал Тютька. – Дай я тебе отрежу ухо.

– Ухо, значит, мне отрежешь, – сказал Нот. – Которое ухо? Правое? Левое?

– Пожалуй, правое, – сказал Тютька.

– Ну, уходи! Зачем пришел? – сказал Нот.

– Еще спрашиваешь «зачем?» – Жену мою украл. Зачем украл мою жену?

– Уходи, Тютька. Ну, уходи, – сказал Нот.

– Нет, я сейчас не пойду, подожду, когда ты заснешь. Как только заснешь, подойду и отрежу твое правое ухо.

– Что ж, – сплюнул Нот. – Я без правого уха проживу. А ты без жены не проживешь. Не любит она тебя, Тютька.

– Молчи, Нот! – сказал Тютька. – Ухо я тебе отрежу и брошу своим собакам. Только вот беда, не станут есть собаки твое грязное ухо. Брезгливые у меня собаки.

Тютька был пьян, и в правой руке у него торчал большой нож, которым он свежевал собак. В правой руке у него был нож, а в левой – ремень. Он, должно быть, хотел связать Нота этим ремнем, прежде чем отрезать у него ухо.

– Уходи. Что не уходишь? – сказал Нот. – Раз говорю уходи – значит, уходи.

– А вот я не пойду, – сказал Тютька. – Моя жена с тобой спит. Я хочу посмотреть, как она с тобой спит. Может быть, она с тобой и не спит.

– Сиди, – сказал Ног, – раз не хочешь уходить. Хоть всю ночь сиди. Мы спать будем, а ты сиди. Смотри на нас, как мы спим.

В зимник вошла Ы, прежняя жена Тютьки, нынешняя жена Нота. Она вошла и даже не взглянула на Тютьку, будто его и не было здесь, Тютьки.

– Где у тебя корыто? – спросил Тютька у прежней своей жены.

– Здесь корыто, – сказала она. – Зачем тебе корыто?

– Тебе корыто понадобится ночью. Ухо Ноту отрежу, корыто подставишь, чтоб кровь зря не пропадала. Собаки съедят кровь.

– Уйди, – сказала Ы. – Надоел ты нам.

– Пусть сидит, – сказал Нот. – Он хочет посмотреть, как мы спим. Пусть посмотрит.

– Пусть смотрит, – сказала Ы и стала снимать с себя торбаза.

– Торбоза-то мои, – сказал Тютька. – С другим живешь, а мои торбоза носишь.

– Твои, так возьми, – сказала Ы и бросила ему торбоза. Тютька сложил торбоза, положил их себе за пазуху и стал смотреть, как Ы снимает с себя рубаху. Тютька смотрел на ее рубаху. Рубаху она сшила из бумазеи, которую Тютька купил для нее у китайца. За эту бумазею он отдал четыре лахтачьи[11] шкуры. Он тогда переплатил. Если б он немножко поторговался, китаец бы отдал, пожалуй, бумазею за три лахтачьи шкуры. Теперь Ы живет с другим, а носит рубаху из его бумазеи.

– Эй, ты! – сказал Тютька. – С другим спишь, а мою рубаху носишь.

Ы свернула рубаху и бросила Тютьке.

Тютька положил рубаху за пазуху, где уже лежали торбоза.

– Теперь уходи, – сказала Ы. – Свое получил и уходи.

– Нет, – сказал Тютька, – Я еще не все получил.

Он подошел к Ы и, схватив ее за уши, сказал:

– Серьги-то из моего серебра. Русскому купцу я две выдры за них отдал. С другим ночуешь, а мои серьги носишь.

Ы закусила губу. Ей не хотелось отдавать серьги. Но она все же сняла серьги и бросила их на пол к ногам Тютьки. Тютька нагнулся, поднял серьги и сунул их за пазуху, где уже лежали торбоза и рубаха.

– Все получил? – спросила Ы. – Если все получил, уходи.

– Нет, – сказал Тютька. – Я получил не всё. Серьги я получил, теперь уши мне надо.

– Зачем тебе мои уши?

– Соседям хочу показать. Скажу, Ноту она досталась безухая. Соседи будут смеяться.

– Не ври, – сказал Нот.

– Вот увидишь! – сказал Тютька. – Всем буду показывать. «Вот, скажу, какие маленькие у ней уши». «Уши, скажу, любил, а ее не любил. Ее отдал, а уши себе оставил».

– Уходи! – сказала Ы. – Не хочу я тебя слушать.

– Нет, – сказал Тютька. – Я хочу посидеть посмотреть, как вы будете спать.

– Пусть смотрит, – сказал Нот и стал раздеваться.

– Ну-ка, обними меня, Нот, – сказала Ы. – Крепче обнимай. Ну, еще крепче. Вот так.

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Отрежу я вам уши.

Утром Нот вышел из зимника, а Тютька уже стоит возле дверей с ножом. С ножа кровь капает.

– Здорово, Тютька, – сказал Нот. – Что за ушами не пришел? Я тебя всю ночь ждал. Думаю: что это Тютъка не идет резать мне уши?

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух!

– Дай дорогу, – сказал Нот. – Что дорогу загораживаешь? Надо будет собак покормить. Однако проголодались.

– Теперь не проголодаются, – сказал Тютька, вытаскивая из-за пазухи что-то. – Зачем их кормить? На, считай.

И Тютька бросил в снег собачьи хвосты. Нот узнал хвосты своих собак.

– Да, – сказал Нот. – Значит, ты убил ночью моих собак?

– Нет, – сказал Тютька. – Не ночью, а утром. Ночью было темно. А утром было светло. Унес я твоих собак и бросил в прорубь. Хвосты тебе оставил. На, возьми хвосты. Хорошие были у тебя собаки.

– Значит, разорил ты меня? – сказал Нот.

– Не знаю, – сказал Тютька. – Одну сучку я тебе оставил. Белую сучку.

– В прорубь, что ли, мне теперь прыгнуть вслед за моими собаками! – сказал Нот.

– Вот, вот, – сказал Тютька. – Надо прыгнуть в прорубь. Вот, вот!

– Ы, иди сюда! – крикнул Нот.

Ы, услыша крик Нота, вышла из зимника.

– Не плачь, Ы, – сказал Нот. – Не надо плакать.

Ы, увидя кровь, капавшую с ножа Тютьки, спросила:

– Чья это кровь, Нот? Это не твоя ли кровь?

– Это кровь наших собак, – сказал Нот. – Тютька зарезал ночью наших собак. Не плачь, Ы, не надо плакать.

– Надо, – сказал Тютька, – пусть плачет. Я для того и убил собак, чтобы она плакала.

Ы нагнулась и, подняв собачьи хвосты, стала их гладить, ласкать стала их, как будто они были живые хвосты живых собак, будто и собаки тоже были здесь вместе с хвостами.

– Что теперь мы будем делать? – сказала Ы, смотря на собачьи хвосты. – Как без собак будем жить? Ты не знаешь, Нот?

– Не знаю, – сказал Нот.

– А я знаю, – сказал Тютька.

Ы посмотрела на Тютьку.

– Да, я знаю, – сказал Тютька. – Я знаю, как вы будете жить. День будете жить, два будете жить. А потом Нот пойдет к реке, станет возле проруби и скажет: «Ы, толкни меня в прорубь. Кормить мне тебя нечем. Ничего у меня нету». Ы скажет: «Раз ничего у тебя нету, ни рыбы нету, ни мяса нету, ни собак нету, зачем же ты меня украл?» Нот и Ы станут ругаться. Потом Нот толкнет Ы в прорубь и прыгнет сам в прорубь. Да, я знаю, как вы будете жить. В проруби холодно вам будет жить, как собакам. Наверное, они примерзли. И вы тоже примерзнете к реке. Людям придется вас отколачивать топором, чтобы очистить прорубь.

– Не слушай его, Ы: он врет, – сказал Нот.

– Да, я знаю. Я знаю, как вам помочь, – сказал Тютька. – У меня собак много, даже больше, чем у Вайта. Я могу вам дать немного собак. Только, Нот, я отрежу тебе ухо и за это дам тебе пять собак. Пять собак я тебе дам за твое грязное ухо.

– Толкни его, Нот, – сказала Ы. – Толкни его, чтоб он упал в снег.

– Ухо жалеешь, дай я тебе отрежу нос, – сказал Тютька. – За твой нос я тебе дам восемь собак.

– Толкни его, Нот! Ну, толкни! – сказала Ы, – ударь его!

– Нос не хочешь дать, дай я тебе отрежу губы. Десять собак я тебе дам за твои губы. Губы отрежу и покажу соседям.

– Ударь его, Нот, – сказала Ы. – Ударь его по губам. Ну, ударь скорей!

– Да, – сказал Нот, – надо его ударить… Я тебя ударю, Тютька, лучше уходи.

– Дурак, – сказал Тютька. – За две губы даю десять собак, а он не берет. Зачем теперь тебе губы?

– Вот тебе мои губы, – сказал Нот и толкнул Тютьку. – На, возьми мои губы. Почему не берешь?

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Я еще приду за твоими губами, Нот. Ух! ух!

Придя домой, Тютька сказал Пилензите, своей старшей жене:

– Когда-то и ты была бабой. А теперь ты старуха. Нос у тебя сморщенный. Рот как у рыбы. Ну-ка, иди сюда!

Пилензита поставила перед Тютькой чашку с нерпичьим жиром и отвернулась.

Тютька схватил Пилензиту за руку, потрогал руку и оттолкнул ее от себя.

– Раньше и у тебя была рука как у девушки. А теперь рука у тебя холодная, сухая, шершавая, как лапка у старой сучки. Отойди от меня!

Пилензита ушла в угол, села на нары и стала шить торбоза. Она будто не слышала, что ей говорил Тютька, будто не видела его. Она стала петь тоненьким голосом, тихо петь про себя грустную песню.

– Да, – сказал Тютька. – Я знаю. Один я знаю, почему ушла от меня Ы. У Нота лицо красивое. У меня некрасивое. Лицо у меня страшное. Я знаю. Губы у меня черные. Вот она и ушла от меня к Ноту. Я предлагал Ноту десять собак, чтобы он отдал мне свои губы. Я бы отрезал ему губы, и лицо его стало бы некрасивое, безгубое, безротое. Я хитрый, один я знаю, Ы не захотела бы жить с безгубым. Она прибежала бы ко мне. Десять собак я давал ему за его губы, но он отказался.

Пилензита встала, убрала чашку с недоеденным нерпичьим жиром и подала Тютьке другую чашку, полную желтого чая. Тютька отпил из чашки и сплюнул.

– Ты что молчишь? – сказал он. – Все молчишь и молчишь. Надо говорить.

– Трус, – сказала Пилензита. – Дома – храбрый, а в гостях – трус. Другой бы, смелый бы не стал бы просить у Нота губы. Он бы убил Нота. Нот не просил у тебя Ы, а сам взял, когда тебя не было дома. Ты думаешь, можно купить губы? Нот не продаст тебе губы. Ему самому нужны губы, чтобы целовать Ы.

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Замолчи!

Пилензита отошла и снова села в угол на нары, чтобы шить торбоза.

Тютька лег спать. Ему не хотелось спать, но он лег. Он ждал того дня, когда Нот уступит ему нос или губы, а так как сон помогает ждать, он лег спать.

Пилензита подбросила дров в печку, чтоб Тютьке было теплее спать.

Ы и Нот лежали на нарах под теплым собачьим одеялом, когда к ним пришел Тютька.

– Ну вот, – сказал Тютька, – вашу юколу[12] кто-то украл.

– Что он говорит? – спросила Ы.

– Он говорит, что у нас больше нет юколы, – сказал Нот.

– Да, – сказал Тютька, – наверно, ее унес медведь. Медведь пришел, наверно, и съел вашу юколу.

– Знаю я этого медведя, – сказал Нот. – Ты, наверное, спрятал нашу юколу.

Тютька сел на пол на лахтачью шкуру, а ноги подложил под себя. Он протянул руки, словно грея их над огнем, хотя в зимнике не было никакого огня.

– Да, – сказал Тютька. – У вас не осталось ни одной рыбины. Даже рыбьего хвоста – и того нет в вашем юкольнике. Жерди висят пустые. Видно, медведь, что не успел съесть, унес с собой в лес. На всю зиму ему, пожалуй, хватит вашей юколы.

– Знаем мы этого медведя, – сказал Нот. – Вот он сидит, этот медведь. Пожалуй, надо его убить. Сначала он сбросил в прорубь моих собак, а потом украл у меня всю юколу, оставив меня на зиму без рыбы. Как ты думаешь, Ы? Надо его убить, этого зверя? Вот он сидит.

– Надо его убить, этого зверя, – сказала Ы. – Сейчас же надо его убить. Ты возьми, Нот, ружье и выстрели в него.

– Нет, – сказал Нот, – я лучше стукну его палкой по голове, как нерпу. А потом возьму за ноги и выброшу на снег.

– Попробуй, – сказал Тютька. – Скоро приедет господин Сита, японский начальник. Он тебе покажет, Нот. Смотри! Он тебе даст. Я его попрошу, чтоб он тебе дал.

Тютька встал, кряхтя, и вышел из зимника. Он пошел посмотреть на юкольник Нота. Юкольник стоял пустой, как в голодный год. Ветер кричал на берегу, выл, как собаки Нота, когда их Тютька резал.

Ветер выл, плакал. Наверно, Нот скоро будет выть и плакать, как этот ветер. Тютька пошел домой – посмеяться, он любил посмеяться дома в тепле. На ветру у реки нельзя было смеяться. Ветер залезал в рот. Плакать еще можно на таком ветру, а смеяться нельзя.

Два дня выл ветер, на третий день перестал выть.

Тютька, взяв с собой ружье на всякий случай, пошел к Ноту.

– Здравствуйте, – сказал он. – Что вы вчера ели?

– Ничего не ели, – сказала Ы. – Нечего нам есть.

– Вот, вот, – сказал Тютька. – Я знаю. Нечего вам есть. Юколу вашу медведь ест в берлоге. А вам всю зиму есть нечего будет. Только до зимы вам будет не дожить. Сдохнете. Человек долго не может жить без еды.

– Скажи ему, Нот, чтоб он ушел, – сказала Ы.

– Уходи, Тютька, – сказал Нот.

– Гонишь? – сказал Тютька. – Я хочу тебе дать юколу, а ты меня гонишь. Три сухих рыбины я тебе дам за твое ухо, три горбуши. За губы больше дам, дам пять рыб. А если отдашь мне нос, дам я тебе полпуда рыбы. Прямой расчет тебе отдать мне нос.

– Мало, – сказал Нот.

– Если вам мало, я дам больше. Сколько вы хотите?

– Два пуда рыбы и десять собак, – сказал Нот.

– Ну ладно. По рукам! – сказал Тютька.

– Значит, по рукам, – сказал Нот.

Тютька привел собак, самых худых собак выбрал он: две сучки и три кобеля. Один кобель хромал, а у серой сучки был выбит глаз, так что она была одноглазая. На пять собак было всего девять глаз и девятнадцать ног: одной ноги и одного глаза не хватало.

Тютька привел собак и принес рыбу. Рыбу он принес хорошую, одну горбушу, кету оставил себе. Когда вел собак и нес юколу, все мечтал. «Вот, – думал, – сейчас подведу Нота к свету, схвачу за нос и отрежу. Нот скажет: „Ой! ой! без носа я теперь!“ А я ему скажу: „Да, ты теперь без носа… Посмотри на него, – скажу, – Ы. Муж-то у тебя без носа. Нос отрежу и заодно отхвачу и губы“. – „Ой! Ой! – скажет Нот, – без губ я теперь остался, обманул ты меня, Тютька“. – „Да, – скажу я, – взял я у тебя в придачу губы. За губы я тебе заплачу… Эй! – крикну я Ы. – Посмотри на твоего мужа. Муж у тебя безгубый, безносый. Всю красоту я у него отобрал. Живи с уродом. Ха! Ха!“ – скажу я».

Нот взял у Тютьки рыбу и собак.

– Плохих собак ты нам дал, Тютька, – сказал он, – ну да ладно, спасибо и за этих.

– Иди-ка сюда к свету, – сказал Тютька, – я тебе нос отрежу. Ты, Нот, не кричи под руку, когда резать буду, не то рука вздрогнет. А ты, Ы, не плачь. Плакать не надо. Я весь нос не отрежу, а только кончик.

Нот подошел к Тютьке и схватил его за нос.

– Дай лучше я тебе, Тютька, отрежу нос. – Зачем тебе нос? У меня жена молодая. А у тебя старая жена. Пилензита тебя и без носа не разлюбит.

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Ты что? хочешь меня обмануть?

– А ты что думаешь? – сказал Нот. – Я нос тебе отдал, а ты у меня юколу украл. Иди домой, не то у тебя нос отрежу.

Ы и Нот весело жили. Белкам на верхушке лиственницы – и то, пожалуй, весело так не живется. Рыбам – и тем, пожалуй, скучнее живется в речке. Зайцам – и то, пожалуй, живется хуже.

– Ы! – кричал Нот, когда за ней гнался. Он гонялся за ней, будто был маленький, а она убегала от него, словно тоже небольшая была.

– Нот! – кричала Ы, – эй, Нот! Догони меня, Нот. Не догонишь ты меня, Нот.

– А вот я тебя догоню, – кричал Нот и смеялся.

Смеясь, они жили. Играя, жили.

Догонит Нот Ы, схватит, а Ы вырвется и дальше бежит, бежит и смеется.

А Нот тоже смеется. Смеется и бежит.

– Ну и ты у меня, – говорит Нот, – не такая ты, как другие. Все убегаешь и убегаешь. Всю жизнь, должно быть, я буду жить с тобой, за тобой бегая.

– Это хорошо, – сказала Ы. – Хороший ты у меня. Все догоняешь меня и догоняешь. Не то что Тютька. Все трогал меня, осматривал. Надоест на меня смотреть, скажет: «Отвернись, Ы. Надоела ты мне». Собак и тех больше любил, чем меня.

Весело жили Ы и Нот: смеясь, жили.

Нот в море нерпу бил. Убьет нерпу, несет домой.

– Ы, послушай, – говорит он. – Муж у тебя урод. Руки у него неловкие. Смотри, какую захудалую нерпу убил. Зверя и то убить не может, хорошего зверя.

А Ы смеется. Когда Ы смеется, зубы у ней так и блестят, будто она во рту рыбу держит, как нерпа.

Однажды приехал в стойбище господин Сита, японец, большой начальник.

– Ох! ох! – сказал Тютька. – Кто ко мне приехал? Сам Ызь ко мне приехал, по вашему бог. Ох! ох! Радости-то сколько!

Господин Сита остался ночевать у Тютьки. Тютька стал рассказывать ему про свое горе, про то, как Нот его обманул. Тютька рассказывает, а господин Сита смеется.

Утром господин Сита и Тютька пошли к Ноту. Нот лежал на нарах и курил трубку.

– Надо встать, – сказал господин Сита. – Это невежливо лежать, когда к вам входит гость.

– Не вставай, Нот, – сказала Ы. – Не надо вставать.

Господин Сита посмотрел на нее и отвернулся.

– Я слышал, – сказал господин Сита, – что вы не хотите отдать долг господину Тютьке. Прошу вас отдать долг.

– Я ему не должен, – сказал Нот.

– Как не должен? – сказал Тютька. – Нос обещал. За свой нос получил пять собак и два пуда рыбы.

– Это варварский обычай продавать нос. Нос – это есть часть вашего лица, – сказал господин Сита. – Но я не намерен ломать ваши обычаи. Вы обещали господину Тютьке свой нос и получили за нос пять собак и два пуда рыбы. Вам придется отдать нос, раз вы его продали.

– Нет у нас такого обычая, чтоб резать нос, – сказала Ы. – Это не наш обычай. Это обычай Тютьки.

Господин Сита посмотрел на Ы, подняв брови. Потом он опустил брови и, показав на Ы пальцем, спросил Тютьку:

– Это кто?

– Это сучка, – сказал Тютька. – Раньше она жила у меня. А теперь она от меня убежала и живет с Нотом. Не слушайте сучку, господин Сита. Пусть она лает.

– Ха, ха, ха, – сказал господин Сита. – Значит, это сучка? А я думал, это женщина.

– Гони их, Нот, – сказала Ы. – Толкни их, чтоб они упали.

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Отдай долг!

– Да, – сказал господин Сита. – Кажется вас зовут Нот? Подойдите к свету, господин Тютька отрежет вам нос. А вы, супруга господина Нота, госпожа сучка, отвернитесь или выйдите. Вам будет тяжело смотреть, как господин Тютька будет отрезать нос вашему мужу.

– Ух! – сказал Тютька и вытащил нож из ножен, – ух! ух! Вот я наконец отрежу нос. Ух! ух! И брошу нос собакам.

Нот пнул Тютьку ногой в живот.

– Ой! ой! – сказал Тютька, – ох! ох!

Потом Нот подошел к господину Сита, взял господина Сита и выбросил его в снег.

– Что ты сделал, Нот? – крикнула Ы.

– Я что сделал? – сказал Нот. – Я взял господина Сита и бросил его в снег. Пусть он поест снег, на котором лежали мои собаки. Пусть он поест снег.

– Нас теперь, пожалуй, зарежут, – сказала Ы.

– Не знаю, – сказал Нот. – Надо запрягать собак. Может, мы и убежим за море. Море замерзло. Мы переедем море на собаках. Море здесь неширокое. Тот берег недалеко, советский берег. Может быть, мы успеем уехать на тот берег.

1940

Спящие реки

1

Каракулов был легкий, как ветка.

Его дом стоял в весенней траве у горы, где на верхушке вздрагивало озеро. Под окном неслась река среди кедров. По ветвям бегали белки.

В доме была мать. Мать была крикливая, несправедливая, скупая. Не может быть, чтоб она родила его. Наверно, его принесла к ней река или она нашла его в лесу, когда ходила за грибами, или украла в гнезде, разорив птиц.

С крыльца мать звала его. Она кричала ему: «Цып! цып!», словно он был птицей.

– Почему ты меня родила не птицей? – говорил он матери. – Был бы я птицей, я бы от тебя улетел.

Он любил все светлое: окна, распахнутые двери, полные ветра, небо между ветвями, озёра, солнечные дожди и спящие реки, лесные реки, полные хариусов и синих камней в горной воде.

– Особый он у меня, – жаловалась мать, – характер у него птичий!

На воде он сидел как утка. Как белка, прыгал с ветки на ветку. По земле бегал, быстроногий, как косуля. Ночевал вместе с птицами на деревьях, в лесу гонялся за зайцем, нырял в студеном озере, в озере, ставшем черным от опавших листьев, почти окаменевшем. И не было для него ни окон, ни дверей, ни замков в чужих домах.

Во многих домах у соседей, когда подрос Каракулов, стали случаться непредвиденные события.

Мужчины, вытаскивавшие из кармана пустые кисеты, вдруг убеждались, что они полны табака.

2

В этом краю жил почти святой человек. Жил он во втором этаже и ждал смерти. Мечтал сходить в Иерусалим, но не успел.

– Нет, не дойти мне до Иерусалима! – говорил он себе. – Ноги уже не те. Вот если бы текла река у меня под окном, до самого Иерусалима, сел бы я на пароход и поплыл.

Как-то вечером, сидя у окна, он услышал голос с неба, детский голос.

– Мефодий Абрамыч, – сказал детский голос с неба, – выскажи желание, я его исполню!

– А ты кто такой? – спросил Мефодий Абрамыч. – По голосу слышу, ты ребенок. Что ж, я за свои молитвы взрослого разговора не заслужил?

– А ты был ли когда ребенком? – спросил детский голос с неба.

– Когда на руках у матери лежал.

– Рыбу доводилось ли тебе ловить в речке?

– У моего отца была рыбная лавка.

– Из птичьих гнезд воровал ли яйца?

– Зачем спрашиваешь? Если ты с не6а, так сам должен знать.

– Какое твое желание? – спросил детский голос.

– Мое желание только дети не знают, – ответил Мефодий Абрамыч. – Хочу я в Иерусалим.

– Тебя в Иерусалим снести или сюда тебе его подать?

– Реку бы мне сюда под окно! Пароход, если можно!

– Пароходов в нашем краю нет. Лучше я принесу Иерусалим сюда.

– Ладно! – согласился Мефодий Абрамыч. – Неси!

Во дворе Мефодия Абрамыча было лето. В доме же его была зима. Перед окном стоял высокий забор и заслонял от Мефодия Абрамыча природу.

В доме Мефодия Абрамыча было душно, а сам Мефодий Абрамыч был зимний человек: летом ходил в валенках и в ушканьей шапке, уши затыкал ватой, чтобы не слышать соседей; природу он не любил и жил мечтой о далеком и прекрасном крае, ждал тот день, когда голос с неба исполнит свое обещание и покажет ему Иерусалим.

Подходя к окну, Мефодий Абрамыч замирал: ему казалось, что Иерусалим уже тут, но, видя забор, он отходил от окна.

Забор стоял на вязком месте. По ту сторону забора хрюкали свиньи и останавливались прохожие по своей нужде.

Было легкое утро под окном. Где-то пели птицы. Речка шумела, падая с горы, а в речке, подоткнув юбки, стояли бабы, полоскали белье.

– Мефодий Абрамыч, – раздался детский голос с неба, – принимай Иерусалим!

– Господи! – сказал Мефодий Абрамыч, и сердце его затрепетало.

– Тут он, у меня в руке, – продолжал голос, – да негде поставить. Не задавить бы свиней!

– Задавишь – так и заплатишь. Надо поаккуратнее!

– У меня рука устала его держать, – сказал детский голос. – Он ведь тяжелый!

В это время что-то зазвенело, словно стеклянный кувшин упал на камни и разбился.

– Я его уронил, – сказал детский голос.

Эх ты! Не можешь в руках удержать, а еще ангел!

– Ладно, – сказал детский голос, – я тебе покажу его во сне. А сейчас распахни окно!

Мефодий Абрамыч распахнул окно дряхлой рукой. В комнату ворвались ветер, лето, солнце, бабьи голоса вместе с ревом реки. Мефодий Абрамыч почувствовал запах ветвей и травы; сердце его помолодело, и к нему вернулись чувства, которые он давно утерял. Все ожило. И цветок, давно завянувший в духоте, пошевелился и потянулся к окну. Кошка вскочила на подоконник.

Мефодию Абрамычу стало так радостно, словно бабы, которые стояли в реке и полоскали белье, пели для него. В нем ожили и другие давно забытые желания, и вдруг ему захотелось вниз на теплую траву, к реке, к бабам, к их круглым ногам и к их смеху.

– Чувствуешь ли ты что? – спросил детский голос.

– Ощущаю, – сказал Мефодий Абрамыч. Его клонило ко сну.

Мефодий Абрамыч уснул. Приснилась ему река, бегущая через лес.

– Прыгай! – сказала ему река девичьим голосом. – Не бойся! Садись ко мне на спину! Я принесу тебя в Иерусалим.

Мефодий Абрамыч прыгнул. Река понесла его.

Он увидел город среди утренних деревьев. Речные дома висели и покачивались в ветре. Они словно были выплеснуты из волн, сделаны из неба. Девушки пели возле кедров. Птицы покачивались на волнах. Белые кобылы бегали среди розовых камней. Зайцы радовались зайчихам.

Мефодию Абрамычу захотелось в эти висячие домики, к девушкам, к зайчихам, но девушки исчезли, домики растаяли, не стало ни птиц, ни зайчих, ни белых кобыл, ржущих среди розовых камней.

Мефодий Абрамыч услышал детский смех и проснулся.

На окне стоял маленький Каракулов.

– Ну что, Мефодий Абрамыч, видел?

– Эх ты! – сказал Мефодий Абрамыч. – Сна – и то как следует показать не мог!

Каракулов махнул зеленой веткой и исчез.

3

В маленьком городе у горы с озером на верхушке стало одним печальным домом меньше.

Мария, которая много лет ждала чего-то, живя у речки, и надеялась, получила письмо.

Это было первое письмо, которое получила за всю жизнь.

Всю ее жизнь почтальоны проходили мимо ее дома. Соседи проходили мимо ее окон, когда шли в гости. Они шли не к ней.

Когда она была молодой, парни смотрели мимо нее на девушек, которые стояли с ней рядом. Мимо ее окон на быстрых лошадях пролетали свадьбы. Годы прошли, а у ней осталось имя Мария, только одно имя, да пустой дом с заколоченными окнами, да еще деревья в саду с осенними птицами на ветвях.

Мария ходила босая, легкая, и люди не замечали ее. Она пела у реки. Забиралась на гору и пела у озера. Там она плакала. И, услыша ее плач, в лесу останавливался охотник. Лес стоял печальный, и листья словно вяли от ее плача.

Будто птица, жаловалась она. В лесу становилось душно от ее горя. Охотник ронял ружье и смотрел невидящими глазами, словно где-то умер близкий ему человек или случилось другое непоправимое несчастье.

Мария получила письмо. Может быть, оно было послано из другой части света: там деревья похожи на большие цветы, там в домах нет стен, а только крыша, там озёра ласковы, а у летних людей легкий шаг и неожиданное прикосновение, там все звери напоминают оленей и с каждым может случиться что-нибудь внезапное и прекрасное; там в дверь может постучаться незнакомый и на реке показаться лодка, а в ней тот, кого сердце узнает, прежде чем увидят глаза.

И вот тот неизвестный, которого она ждала всю жизнь, ей писал.

«Ждите меня, – писал он ей, – я к Вам приду».

4

Когда Каракулову исполнилось семнадцать лет, его мать позаботилась о нем. Каракулов поступил приказчиком в лавку Игнатьева «Бакалея и другие товары».

Среди здешних продуктов, пахнувших селедкой и керосином, стоял он, легкий и лесной, пропахший ветвями и рекой. И словно он отпускал веселье, а не товары, словно свой смех развешивал людям, будто он давал сдачи своим здоровьем – люди уходили от него помолодевшими, смеющимися, будто выкупались в весенней реке.

Быстрой рукой он бросал на весы селедок, сахар и сушки. В его легкой руке товары теряли свою тяжесть. И кое-кто из недоверчивых покупателей, проверявших дома правильность игнатьевских весов, находили у себя лишнюю селедку, кусок сахара или другой довесок. Ясно, что Каракулов был вор, обвешивал хозяина. Он мог обвесить и их, а может, он был невеждой и не умел считать.

Эти люди пришли к Игнатьеву и сказали:

– Мы честные. А так как мы честные, то мы просим, чтоб ты прогнал вора.

– Где вор? – спросил Игнатьев. Он пил чай.

– Вон стоит! – показали они на Каракулова. – На тебя смотрит, нам подвешивает и смеется.

Игнатьев исполнил их просьбу.

Уходя, Каракулов подмигнул хозяину и рассмеялся.

– Вор вора видит издалека, – сказал он.

Он поманил к себе пальцем покупателей и сказал таинственно:

– Сволочи! – сказал он. – Нет, не так. Сволочи – и то по сравнению с вами люди.

– А мы кто ж? – спросили покупатели.

– Кто вас знает? С виду вы двуногие, а ничему не удивляетесь.

– А ты кто нам? Чего тебе надо?

– Мать моя вырастила меня возле вас. Вина не моя. Я вам сосед.

– А что ты хотел сделать, подбрасывая нам лишнюю селедку? Хозяина обмануть?

– Вас удивить хотел да обрадовать.

– Дурак! – сказали покупатели.

– Слова у вас не соленые. Скучно мне с вами! – сказал Каракулов и пошел в лес.

И вот случилось так, что в городе не стало плохих известий. И те, кто никогда не получали писем, стали получать, и даже Мария – и та получила письмо.

Не было такого дома, проходя мимо которого почтальон не остановился бы, не рассмеялся и не рассказал чего-нибудь, отчего стало людям смешно и они почувствовали себя умнее и вспомнили, что где-то есть другие города и страны и даже на далеких звездах – и то, может быть, есть люди, и везде, где есть люди, должны быть и деревья, травы, небо, детство и дома, отраженные в реке.

– А у вас, дорогие соседи, было ли когда детство? – говорил почтальон. – Вы хотя и живете возле пихтового леса, у горы Прекрасной с прохладным озером на верхушке, но всего этого вы не замечаете, с утра до вечера занятые заботой, нуждой и семейными делами. И ни в словах ваших, ни в делах ваших, ни в желаниях нету соли. По ночам вам снится счастье. Неженатым снятся жены, женатым сундуки снятся. Глупым снится каша, богатым снятся страхи. И те из вас довольны, которым не снится ничего.

Проходя мимо старых людей, у которых потускневшие глаза, глаза, не видящие красок, он останавливался, чтоб рассказать им то, что он видел, когда шел по лесной тропе.

Утром он видел, как проснулась река в тумане. В реке было солнце, прохладное, лесное. И окуни возле камней вильнули хвостом по воде.

Он видел двух уток, севших на озеро. Утки плыли покачиваясь. И он подумал: если бы он был уткой, каким бы он видел мир? Мир был бы прозрачным, синим, утренним, как это озеро в камышах.

Он видел сохатого, остановившегося возле реки. На минуту он как бы сам стал сохатым и увидел тонкие ветви елей, дым над горой, над домами проснувшихся людей, дома людей, похожие на своих хозяев, почти живые, и человека, бежавшего по траве. Человек этот был он сам.

Проходя мимо кедров, он останавливался.

– Кедры, – говорил он, – я хочу вам признаться. Вы видели меня маленьким. Кедры, я остался таким же, как в детстве. Мне хочется сделать что-нибудь необыкновенное. Кедры, когда я был маленьким, мне хотелось проходить сквозь стены, влетать в окна, как птица, быть сразу везде; мне хотелось знать, что думают люди, мне хотелось знать, как чувствуют звери. Кедры, мне хотелось быть и деревом, и выдрой, быть хариусом в горной речке, быть лебедем, облака трогать крылом, быть травой, что растет у ручья, ручьем быть, чтоб бежать и бежать, быть камнем, белкой быть, чтоб прыгать по ветвям, быть ветром, звездой быть, быть дорогой, по которой ходят люди, быть горой, быть косулей, прыгать, комаром быть, садиться людям на нос и потом опять стать человеком, как в песне. Кедры, скоро вас срубят. Из вас сделают комод. Купчиха будет вешать на вас свои юбки. Кедры, вас завтра срубят. Из вас сделают двуспальную кровать. Хотите, я вас подожгу, кедры? Лучше трещать в ветре, свалиться в реку, гнить стоя, стать пылью. Вы слышите меня, кедры? Я тоже хотел бы умереть как кедр.

5

После того как Каракулова уволили с почты, он поступил в зверинец.

Кроме двух медведей и волчат, в зверинце не было хищных зверей.

Там был олень с глазами Марии.

Маленькая белка сидела, как птица в клетке.

В дупле старого дерева жил соболь за решеткой.

Две легкие косули пощипывали листья.

И среди здешних зверей затерялась грустная обезьяна, любимица хозяина зверинца. Он прозвал ее «Артисткой».

Хозяин зверинца был тощий человек. Он ничего не делал. Его кормили звери. По утрам он приходил в зверинец посмотреть на своих зверей.

– Милый, – обращался он к Каракулову, – сделай так, чтоб мои звери не скучали!

– Ладно, – говорил Каракулов.

С тех пор как он перестал разносить письма, люди перестали их ждать. В зверинце не было отбоя от посетителей. И даже Мария, легкая, босоногая Мария, переступала порог зверинца, отдав свой последний полтинник, чтоб спросить у Каракулова, когда ждать ей письма.

Хозяин зверинца был доволен. Но чтобы не избаловать Каракулова, а то он, пожалуй, еще потребует прибавки, хозяин всякий раз говорил:

– Милый, – говорил он Каракулову, – сделай так, чтоб мои звери не скучали!

– Звери – не люди, – отвечал Каракулов. – Они не могут жить в домах. Им нужна природа.

– Милый, – говорил Каракулову хозяин, – дай им природу! Я тебе сделаю прибавку. Ты знаешь, как я обожаю своих зверей.

А звери действительно скучали. Их родные места были по соседству. Птицы слышали голоса своих родственниц, летавших на свободе. И любимица хозяина, Артистка, старая обезьяна, тосковала, глядя на людей. У каждого посетителя была пара. Жена стояла, прижимаясь к мужу, а у Артистки не было мужа, и ее волновали сильные желания, и в своих снах она видела волосатых мужчин своего племени на огромных деревьях жаркого детства.

С ненавистью глядела она на женщин, счастливых и смеющихся. Ей казалось, что они смеялись над ней.

Хозяин, видя горе своей обезьяны, горевал сам.

– Милый, – говорил он Каракулову, – я тобой недоволен. Мои звери скучают.

– Звери – не люди, – отвечал Каракулов. – Они не могут жить без природы.

– Так дай им природу! Я тебе сделаю прибавку. Ты знаешь, как я обожаю свою Артистку.

– У Артистки природа за морями. Она жила в жарких странах.

– Ну и что ж? – ответил хозяин. – Скажи адрес ее природы! Мне вышлют ее наложенным платежом.

Однажды ночью Артистка умерла. Хозяин плакал возле ее трупа. Ему казалось, что он теперь осиротел и в его зверинец уже не пойдут посетители: кому охота смотреть на волчат, когда волки бегают зимой по улицам города, а взглянуть на Артистку приезжали даже богатые тунгусы из далеких мест, платя за вход пушниной.

Хозяин устроил Артистке торжественные похороны. За ее гробом шло много народу и играл оркестр.

Вернувшись с похорон, хозяин позвал Каракулова и сказал:

– Сделай моих зверей счастливыми – и тебе будет хорошо!

– А что?

– Я сделаю тебе прибавку, лишь бы мои звери не скучали.

– Без природы их веселыми не сделаешь.

– А ты дай им природу! У меня денег хватит. Последний раз тебе говорю.

– Ладно, – сказал Каракулов, – сделаю. Только пеняйте на себя.

Каракулов жил вместе со зверями. Однажды ночью он проснулся. Ему было душно. Звери бились в своих клетках. Медведь плакал, как мужчина. Пищала белка. Олень просил о чем-то на своем полном ветра языке. Косули жаловались. Каракулов понял, о чем просили его звери. Он раскрыл двери клеток. И ему стало легко-легко, словно он стоял в ночном лесу.

Утром люди увидели возле окон оленя.

Медведь, как нищий, сидел у забора. Косули бегали по городу, ища выход. На деревьях сидели птицы теплых стран.

По улицам бегал хозяин зверинца, прося соседей, чтоб они помогли ему загнать его зверей.

А Каракулова разыскивали полицейские. Они искали его два месяца. Кто-то распустил слух, что он уехал в жаркие страны и там помер. И только Мария пела у озера, плакала; она надеялась и ждала.

6

Через три года в городе у горы с озером на верхушке появился фокусник. Никто не видел, откуда он явился. На заборах города было расклеено объявление:

«В пятницу вечером, под открытым небом я попрошу жителей города сказать мне свои желания. Три желания из числа всех высказанных будут мною исполнены».

И вот в городском саду под деревьями собрались купцы и купчихи, лавочники и лавочницы, чиновники и чиновницы с сыновьями и дочерями. На заборах и деревьях сидели ребятишки, а небогатые их родители стояли по ту сторону забора и смотрели в щель на то место, где должен был появиться фокусник.

Фокусник, с виду иностранец, вышел таинственной походкой. Лицо его скрывала тень от длинных полей шляпы. Он поклонился на все стороны и сказал:

– Застенчивые люди могут посылать мне свои желания в письменном виде.

Он стоял, ожидая желаний. Но желания не поступали. Посетители молчаливо рассматривали приезжего. И только лысый фармацевт здешней аптеки, сидевший в первом ряду со своей курчавой женой, сказал небрежно:

– Моя жена хочет пить. Пусть бутылка лимонада упадет с неба! Вот мое желание.

Фокусник рассмеялся, сделал легкий жест – и все увидели, как на толстые колени жены фармацевта упала бутылка, может быть, даже с неба.

– Осталось два желания, – сказал фокусник. – Одно из трех я исполнил.

Все зашумели. Барышни стали бросать фокуснику записки. Купцы что-то выкрикивали, купчихи вскочили с места. И пристав, важный, встал, желая водворить тишину.

– У вас есть какое-нибудь желание, господин пристав? – спросил фокусник.

– Тишину! – прохрипел пристав, подняв руку.

– Господин пристав просит вас, господа, чтобы вы не шумели, – сказал фокусник звонким голосом.

Стало тихо. Даже ветер – и тот, казалось, замер в ветвях; не стало слышно реку, падавшую с горы, словно она уснула, ни комаров, ни шума листвы.

– Осталось одно желание, – сказал фокусник. – Два из трех я исполнил. Я вижу, что вы недовольны. Бутылку лимонада можно купить в буфете. Что касается тишины, вы к ней привыкли в школе и дома в сонные часы. Не торопитесь с третьим желанием! Может, кто-нибудь из вас пожелает необыкновенного, что нельзя купить? Желания господина пристава и фармацевта оказались слишком простыми. Может быть, у кого-нибудь из здесь сидящих есть воображение? Вспомните детство. В детстве вам, наверно, хотелось… Впрочем, не будем говорить о детстве! Я могу выполнить любое из ваших желаний. Если вы захотите, то вот эта гора с озером на верхушке станет птицей или господина пристава я превращу в чайник. Смотрите, он и так похож на чайник! Он уже почти чайник. Господин пристав, что вы ощущаете? Видите, он молчит. Он уже ничего не чувствует, потому что он уже почти чайник. Дома жена его поставит на горячую плиту. Отчего вы молчите? Вы думаете, что я вас всех превращу в деревья? Господа, пусть кто-нибудь из вас выскажет свое желание!

Но никто из присутствовавших не высказал желания. Быть может, их желания были слишком выполнимы, и они могли их исполнить и без фокусника; быть может, они не верили фокуснику, а может быть, у них совсем не было желаний, кроме одного желания прийти домой, поужинать и лечь спать рядом с женой.

Зрители, сонные, разошлись по домам. Они обсуждали происшедшее. По мнению одних, фокусник был ловкий шарлатан: бутылку с лимонадом он вытащил незаметно из кармана, а пристава подкупил. По мнению других, фокусник был гимназист, бежавший от родителей из соседнего города, и его надо задержать и отправить к родителям, которые его ждут.

В саду к фокуснику подошел пристав:

– У меня есть желание, – сказал он. – Но это желание я исполню сам. Идемте со мной, вы задержаны! Я знаю вас. Вы Каракулов.

И два полицейских отвели Каракулова в тюрьму.

7

Каракулова судили. Его обвиняли в том, что он был шарлатаном, выдал себя за фокусника, что он был обманщикам – будучи почтальоном, сам писал и относил письма, что он был вор – служа в лавке, обвешивал хозяина и, наконец, поступив сторожем в зверинец, – выпустил на волю всех зверей.

Весь город обвинял его. Среди пострадавших сидели хозяин зверинца, обманутые девушки, показывающие письма, лавочник Игнатьев и даже Мефодий Абрамыч, старичок, пришел пожаловаться и подтвердить, что, еще будучи ребенком, Каракулов обманул его и насмеялся, выдав себя за ангела.

Среди любопытствующей публики сидела мать Каракулова, толстая женщина с мертвыми, рыбьими глазами. И когда судья спросил ее, признаёт ли она Каракулова своим сыном, она встала и сказала:

– От подсудимого я видела только несчастье. Еще в детстве он таскал у меня из сундука деньги и на деньги покупал разные разности, как он называл их – «сюрпризы», залезал в окна к соседям и оставлял сюрпризы там. Соседи находили у себя в шкафу новую посуду, дети – игрушки, и на этой почве происходили разные недоразумения. Муж кричал на жену: «Обманщица!» А жена называла мужа расточителем, пьяницей и вором, обворовывающем своих детей. А я, обворованная сыном мать, плакала. У других дети как дети и несут к себе в дом, а этот – из дома чужим людям. Но это, господин судья, не всё.

– Продолжайте! – сказал мировой судья.

– Мне это трудно рассказывать. Я боюсь, что мне не поверят.

– Мы сможем проверить факты. Продолжайте!

– Подсудимый, – сказала мать, – угрожал мне.

– Покушался на вашу жизнь? Шантажировал? – спросил судья, надев пенсне.

– Да. Он меня шантажировал. Он угрожал мне, что превратится в озеро или в гору. Что ему очень хочется стать озером.

– И вы боялись этой угрозы? – спросил мировой судья с легким смехом, пожав плечами.

– Да. Я верила. Я верила. Он так не любил меня! Чтоб мне досадить, он мог сделать всё.

– Даже стать озером?

– Да. Он мне угрожал, что превратится в озеро. И однажды утром я подошла к его кровати, чтоб разбудить его. Но кровать была пуста. Я посмотрела в окно. У самого дома я увидела озеро. Я подумала, что он исполнил угрозу, что назло мне он стал озером. Я подбежала к озеру и стала ругаться: «Каракулов! – крикнула я. – Ах ты, дрянной мальчишка!» Я поверила, что он стал озером. Он был не такой, как все. И он так меня ненавидел! «Каракулов!» – крикнула я. И я услышала смех. Его смех. Он сидел верхом на ветке, свесив вымазанные грязью голые ноги, и смеялся. Честное слово! Его ноги были так облеплены грязью, словно были в сапогах. «Слезай, мерзавец!» – крикнула я ему. Но он не слез. «Мама, – сказал он мне, – смотри, какой ночью был большой дождь! У нас во дворе теперь свое озеро». Он был трудный ребенок. Он угрожал мне, что превратится в гору. И однажды я действительно увидела гору. Гора вдруг появилась возле наших окон. Я проснулась. Но я не верила, что гора мне снилась. Она была такая живая, шершавая, каменистая, крутая! И я заплакала в тот раз. Мне показалось, что гора задавит меня.

И мать заплакала. На ее рыбьих глазах появились слезы. И всем стало жалко ее.

И тогда встали девушки:

– Мы обманутые, – сказали они. – Всю жизнь мы ждали, чтоб в нас кто-нибудь влюбился. И вот в нас кто-то влюбился, какой-то неизвестный. Мы все получили по письму. Мы стали ждать и надеяться, что тот неизвестный, который писал нам, придет к нам, как в сказке, и попросит у нас руку, возьмет нас и увезет в неведомую страну. Но с тех пор как уволили Каракулова с почты, нам нет писем. И новый почтальон сказал нам, что он не намерен писать нам, что он не Каракулов, чтобы тратить на это время. И что если мы заплатим ему, то, может, он и напишет нам. Если мы, конечно, не поскупимся.

– Всё? – спросил судья.

– Мы хотим, чтоб в нас кто-нибудь влюбился. Мы требуем. Чем мы хуже других?

Но судья лишил их слова.

– Любви нет, – сказал он, – а есть взаимное уважение. Я уважаю жену, а она уважает меня. Любви требовать нельзя. А уважение надо заслужить.

Он предоставил слово для свидетельских показаний хозяину зверинца. Но тот не пожелал говорить. Все знали, что он был разорен: птицы жарких стран замерзли на зимних ветвях, а олень, медведь и косули убежали в тайгу; из всех зверей осталась одна мышь.

– А вы что, подсудимый, скажете в свое оправдание? – спросил мировой судья.

– Квас, – сказал Каракулов.

– Хотите, чтоб вам дали квасу?

– Нет.

– Продолжайте!

– Лампа.

– Сейчас светло. Нет необходимости в лампе. Прошу вас говорить по существу.

– Арбуз.

– Ишь, чего захотели!

– Ведро.

– Продолжайте!

– Штаны.

– Надеюсь, вы кончили? Довольно издеваться! Или, может быть, вы немножко того?

– Нет, я в своем уме.

– Что вы хотели сказать, назвав эти не имеющие отношения к делу предметы?

– Я хотел сказать, что от первого слова, которое я услышу от публики, будет зависеть моя участь. Мне не хочется стать ни арбузом, ни ведром, ни тем более штанами. Вы, все здесь сидящие, подумайте, прежде чем сказать первое слово. Это слово будет приговором мне.

Наступила тишина. И вдруг в зале, как эхо в лесу, как «ау!», послышался голос Марии:

– Каракулов!

Она позвала его. Она хотела, чтоб он остался тем, кем он был, – Каракуловым.

– Ветка моя! Зеленая моя!

Все оглянулись на нее. И когда они посмотрели на скамью, где сидел подсудимый, там уже никого не было.

Окно распахнулось, и весенняя ветвь, полная молодых листьев, просунулась как рука.

И никто не мог вспомнить, было ли дерево раньше под окном или оно выросло там в тот день.

1940

Стихи 1942–1944 гг

«Красная капля в снегу…»

Красная капля в снегу. И мальчик

С зеленым лицом, как кошка.

Прохожие идут ему по ногам, по глазам.

Им некогда. Вывески лезут:

«Масло», «Булки», «Пиво»,

Как будто на свете есть булка.

Дом, милый, раскрыл всё —

Двери и окна, себя самого.

Но снится мне детство.

Бабушка с маленькими руками.

Гуси. Горы. Река по камням —

Витимкан.

Входит давно зарытая мама.

Времени нет.

На стуле сидит лама в желтом халате.

Он трогает четки рукой.

А мама смеется, ласкает его за лицо,

Садится к нему на колени.

Время все длится, все длится, все тянется.

За водой на Неву я боюсь опоздать.

Июнь 1942

Кулак

Кукла с улыбкой полезной. Сметана.

Самовар в серебре. Амбар прилетевший.

Я избам хозяин, кулак, сатана.

Я бог январю, архангел вспотевший.

Пожитки мои – быки где, стаканы?

Я лес закую. Море спрячу в сундук.

И горы мне горки, реки мне речки,

Поля не поля и волки – овечки.

Стану я рано с арканом

В руке, чтоб на шею кому-то накинуть.

Но чу! Обернулся уже комаром

Опившимся крови. Паук

Прижатый к тоске. Топором

Утонувший на дне, угоревший,

бессонный всеми покинут,

Безгневный, беспалый, как жук.

Июнь 1942

«Здесь лошадь смеялась и время скакало…»

Здесь лошадь смеялась и время скакало.

Река входила в дома.

Здесь папа был мамой,

А мама мычала.

Вдруг дворник выходит,

Налево идет.

Дрова он несет.

Он время толкает ногой,

Он годы пинает

И спящих бросает в окно.

Мужчины сидят

И мыло едят,

И невскую воду пьют,

Заедая травою.

И девушка мочится стоя

Там, где недавно гуляла.

Там, где ходит пустая весна,

Там, где бродит весна.

Июнь 1942

«Речка с тоской в берегах…»

Речка с тоской в берегах.

Пушкин в солдатской шинели.

Няня на птичьих руках.

Сказка на цыпочках возле постели.

Вологда. Иволга. Остров.

Мама – осока. Свист на губах непросохший.

И сосны торопятся остро,

Как Пушкин спешат к маме-осоке

С водой на плечах. Лес и лиса

Вся природа, корова, осина, оса

Заплакало все поперек.

Речка узкая выбеги, выкинься на берег,

Утопись от стыда, Пушкин уж ждет.

Утро молчит и дождь не дождется.

Июнь 1942

«Сердце не бьется в домах…»

Сердце не бьется в домах,

В корзине ребенок застывший.

И конь храпит на стене,

И дятел ненужный стучится,

Стучит, и стучит, и долбит,

Долбит, и стучит, и трясется.

Иголка вопьется и мышь свои зубы вонзит,

Но крови не будет. И примус, и книги, и лампа,

И папа с улыбкой печальной,

И мама на мокром полу,

И тетка с рукою прощальной

Застыло уныло, примерзло как палка

К дровам. И дрова не нужны.

Но лето в закрытые окна придет

И солнце затеплит в квартире.

И конь улыбнется недужный

И дятел ненужный,

На папе улыбка сгниет.

Мышь убежит под диван

И мама растает, и тетка проснется

В могиле с рукою прощальной

В квартире, в могиле у нас.

Июнь 1942

«Я немца увидел в глаза…»

Я немца увидел в глаза,

Фашиста с усами и с носом.

Он сидел на реке

С котлетой в руке,

С папиросой в губах,

С зубочисткой в зубах

И левой ногой обнимая полено.

Вдруг всё мне открылось

И осветилось немецкое тело,

И стала просвечивать

Сначала нога,

А после рука.

И сердце открылось кошачье,

Печенка щенячья

И птичий желудок,

И кровь поросячья.

И тут захотелось зарезать его,

Вонзить в него нож,

Сказать ему – что ж!

Но рука испугалась брезгливо,

Нога задрожала

И взгляд мой потух.

То птица сидела с человечьим лицом,

Птица ночная в военной шинели

И со свастикой на рукавах.

Взмах и она улетает.

Июнь 1942

Любино Поле

Люба любила, потела

И чай пила с медом в овсе.

Когда-то помещик случайный

Ушкуйник и поп. Но время ушло

И их унесло.

И вот мы в окопах сидим,

На небо глядим

И видим летят

То ближе то дальше

И бомбы кидают.

Любино Поле расколото вдрызг

И Луга-речонка поднята к самому небу.

Ах, небо! Ах, Ад! Ах, подушка-жена!

Ах, детство. Ах, Пушкин! Ах, Ляля!

Та Ляля, с которой гулял,

Которой ты всё поверял.

Ах, сказки! Ах, море и всё!

Всё поднято, разодрано к черту

И нет уже ничего.

Деревья трещат. Дома догорели.

Коровы бредут и бабы хохочут от горя.

Лишь старик один озабочен

Зовут его Иванов.

Он выменял пару ботинок

За десять штанов,

А штаны отдал за теленка.

Теленок убит.

И дом лежит на траве с отрубленным боком.

А по полю прыгает Иванов, улыбаясь

И ищет, и ищет, и свищет,

И спрашивает и каждого, где они —

Те что заплатят ему за убыток.

Июнь 1942

«Сани, кадушка, кровать…»

Сани, кадушка, кровать

Речка, избушка, корова.

Теплое выморозь, жеребцов и мужчин оскопи

И землю сделай плешивой немецкой луною.

Сады умирают там, где ступит нога.

Дома убегают, где рука прикоснется.

Озера кричат. Рожают деревья урода.

Сани, кадушка, кровать

Речка, избушка, корова.

Где дети? Уже не играют, уже не рисуют

И детские кости белеют, тоскуют,

И детская плоть в обломки, в кирпич

Впилась на радость кому-то.

Было иль не было —

Чтоб в речке плясала вода,

Чтоб мама смеялась

И яблоня кидала весною цветы?

Но будет.

И будет корова – коровой, избушка – кукушкой,

И станет снова землею луна,

Соловьи захохочут в лесах

И Гитлер увянет безротый

Бесплотный с птичьей улыбкой.

И Геббельс станет повозкой.

И дым завитками над крышей уже

Как на детском рисунке. Утро встает.

Июнь 1942

«Солнце простое скачет украдкой…»

Солнце простое скачет украдкой

И дети рисуют обман.

И в детской душе есть загадка,

Хариуса плеск и роман

Воробья с лешачихой. Как желуди

Детские пальцы. Рисунок опасный —

Обрывок реки. Крик. И люди

Не поймут, не заметят напрасно

Привет с того света, где у реки

В рукаве не хватает руки,

Где заячьи руки скачут отдельно

От зайца, где берег – не сказка,

А бред на птичьих ногах. И замазка

В глазах у меня, у тебя, у него как короста

И нет у природы прироста.

А к дереву приросли три девичьих руки, три ноги.

Смеется прохожий, упав на колени.

Телеги трясутся. Косулю обнявши олень,

Вонзается в день как в ухо веревка. Миноги,

Артисты, козлы, петухи по-рыбьи кричат.

И ночь улетает уже на качелях в Пекин.

Мышата, крысята, цыплята, щенята, волчата

Ворчат. И я остаюся один

Как колодец.

Июнь 1942

«Мне отрубили ногу…»

Мне отрубили ногу,

Руку и нос.

Мне отрезали брови и хвост.

Хвост я взял у коровы.

Руку я взял у соседа.

Ногу я занял на время.

Но где я возьму подругу?

Подруга лежит под забором.

Где друга сыщу?

Друг сохнет в земле.

Где найду я врага?

Враг мокнет в реке.

Где зиму увижу?

Зима превратилася в лето,

А лето в весну.

И время идет.

Лишь один я стою под забором,

Где подруга закрыта землей.

Июнь 1942

«Хохот в лесу…»

Хохот в лесу. Мзда на мосту.

Свист вонзившийся в похоть.

Ночной птицы плач.

Девушка – кукиш, унылый калач.

Колесо по руке, поцелуй палача.

Топором по плечу. Полечу к палачу.

Смешалося всё, румынка с ребенком

И кровь, и рябина, и выстрел, и филин,

И ведьма двуперстая вместе с теленком,

И мама, и ястреб безумьем намылен,

И брюхо, и ухо, и барышня – срам

С тоскою, с доскою, с тобой пополам.

Я море прошу, но море – молчальник.

Я ухо держу, но ухо – начальник.

Я маму хватаю, но мама кипит.

Я папу за лапу, но папа сопит.

Подушкой у черта, убитый клюкою

Я с Вием, я с Ноем, я вместе с тобою.

Я с дедушкой в яме, с женой на краю,

Я в щелке, я в дырке, в лохматом раю.

Я – сап, я кукушка, чахотка и сон.

Я – веник, я – баня, я – тыква, я – сом.

Я пень королю. Я помощник тюрьме.

Я поп без ноги, я помещик в суме

С доскою, с тоскою с лягушкой в уме.

<Июнь> 1942

«Лист не играет на дудке…»

Лист не играет на дудке. И речка

Струится. Папа в гости идет.

В испуганном доме нету ответа.

И девичьи ноги растут,

И девичьи груди трясутся.

Но Гойя уж тут.

Людоеды корову едят не умея.

И ведьмы насилуют папу.

Природа повернулась трамваем,

Где кости стучат и кричат,

Где ноги тоскуют по Оле.

Но Гойя уходит и реки навстречу ему.

И мир оглянулся корзиной

И воды к водам на спину,

Ивы на ивы, сосны на сосны.

Деревья как люди, как десны

Без стыда.

И дождик о речку, как небо о небо,

Как мы друг об друга, как муж о жену,

Змея о змею, жеребец о кобылу, козел об козу.

И трутся, и пляшут, и бьются,

И прыгают как под ножом,

Пронзенные страстью на вылет.

<Июнь> 1942

«Кошачье жаркое…»

Кошачье жаркое. И гости сидят

За тем же столом.

На хлеб я гляжу, кости считаю

И жду, когда гости уйдут.

Но вот входит тесть (смерть, сон).

Гостей на салазках везут.

Меня на салазки кладут и везут.

Навстречу идет почтальон.

Телеграмма от жены: «жду».

Стекла сияют. Солнце кричит.

Деревья стоят, утонув навсегда.

Дома утонули. И люди в подштанниках

В пустоте, где воздух съедят.

И сердце стучит и зовет к жене,

А санки скрипят, всё скрипят и скрипят.

И вот уж… но теща устала и сбросила в снег

На дороге я синий лежу.

<Июнь> 1942

«Белые ноги в траве…»

Белые ноги в траве.

Дерево в юбке большое

Обнимет. Ветвями подымет.

То девушка Маня береза,

То девушка манит меня

И с собой уведет.

Но девичьи ласки мне не по нраву

И девушка-дерево мне не по праву.

Чтоб руки упали, чтоб ноги поплыли

Зарежу жену. И сердце утонет.

Заплачет река и застонет —

Тоня-река.

Июль 1942

«А девушка тут где смеялась, любила…»

А девушка тут где смеялась, любила

Но смех уж застыл и остыла любовь.

И нож уж ползет по руке, где скользила,

Где радость текла и гремела веселая кровь.

И нож уже в теле как скрежет

Идет не спеша и всё глубже и режет

И нож по груди где ласка – тоска.

Где милое, страшное, Люда, Людмила?

Ты девочкой прыгала, папу любила,

Ты девушкой стала и вот ты доска.

А нож всё ползет, и всё режет

И режет и нежит и режет,

А нож всё ласкает жестокий

Как дети, острый и нежный.

И двое стоят и смеются бесстыдно

И смотрят в тебя как будто им видно

Душу твою, светлую ветку.

То ветку живую срубили бездушно.

Зарезали девушку. Плачет воздушно

Небо тоскует по той что Людмилой

Звалась. Что была певуньей, девчонкой

Застыло, обвисло стало синей печенкой,

Что было девчонкой, что прыгало, пело

Что речкой гремело о камни так смело

Что девочкой Людой девчонкой звалось.

Июль 1942

«И девушка вошла в меня…»

И девушка вошла в меня,

И девушка в меня врубилась,

И девушка схватив меня,

И на бегу в меня влюбилась.

Ее размашистый напор

В меня ударил как топор.

Ее взволнованный удар

Меня уносит как угар.

Ту девушку зовут река.

В ее руке ворчат века.

И бьет ногами по плоту

И та не та и ту не ту,

Себя уносит на лету.

Ее рука на берегу,

А берега не берегут.

Она меня бегом схватив

С собой уносит как мотив.

И я как стон давно во рту

Вода в крови и на лету.

Июль 1942

«Плыл кораблик на боку…»

Плыл кораблик на боку

Из Китая, из Баку.

Видит, поп лежит на брюхе

С самоваром на полу.

Видит, поп с ногами в ухе

И с женою пополам.

Плыл кораблик на боку

Из Тамбова, из Баку.

Видит он, лежит карась

И девица словно князь.

У девицы в моче Вали

Три кобылы ночевали.

У девицы между ног

Треугольник и пирог.

У девицы между рук

Сдох зажаренный петух.

У девицы между плеч

Ждет с запиской меня меч.

У девицы между перьев

Спят Ловушкин и Савельев.

У девицы между ляжек

Я сижу с руками тож

И точу ногами нож.

Плыл кораблик на боку

Из Парижа, из Баку.

Видит он, сидит корова

И руками вертит блюдо.

– Здравствуй, Вера. Как здорова?

– Я здорова как верблюд. —

Отвечает Вера. Бьют.

Бьют ее. Плюют. И режут.

А она с ногами в тесте,

А ее ногою тесть:

– Негде, милая, мне сесть.

Плыл кораблик на боку

Из Европы, из Баку.

Видит он, спешит красотка

А у ней в руке чесотка.

А у ней в ноге кинжал.

Черт ее меж ног зажал.

Плыл кораблик на боку

Из Китая, из Баку.

Июль 1942

«С воздушной волною в ушах…»

С воздушной волною в ушах,

С холодной луною в душе

Я выстрел к безумью. Я – шах

И мат себе. Я – немой. Я уже

Ничего и бегу к ничему.

Я уже никого и спешу к никому

С воздушной волною во рту,

С холодной луной в темноте,

С ногою в углу, с рукою во рву

С глазами, что выпали из глазниц

И пальцем забытым в одной из больниц,

С ненужной луной в темноте.

Июль 1942

«Лежу с женой вдвоем в квартире…»

Лежу с женой вдвоем в квартире,

Да стол, да стул, да лампа,

Да книги на полу.

И нет уж никого. Лицо жены. Открытый рот.

Глаза закрытые глядят.

Но где же то живое, робкое? Где милое?

Людмила где? Людмила!

Я кричу во сне и так. Но нет жены.

Рука, нога, да рот.

Еще беременный живот,

Да крик зловещий в животе,

Да сын иль дочь, что не родятся.

И не поднять мне рук и ног,

Не унести. Она лежит и я лежу.

Она не спит и я не сплю.

И друг на друга мы глядим

И ждем.

Я жду, когда пойдет трамвай,

Придет весна, придет трава,

Нас унесут и похоронят.

И буду лживый и живой

В могиле с мертвою женой

Вдвоем, втроем и на полу не будет книг.

Не будет лампы. Но буду думать я —

Где ты? И что такое тут лежит?

Чья рука? Чья нога? Моя? Твоя?

И буду лживый и живой

В могиле с милою женой.

Вдвоем мы будем как сейчас.

В квартире тускло. Я сижу.

Гляжу на мертвую жену.

Нога в могиле. А рукою

Она не трогает меня. Рука в раю

И взгляд угас. И рот уже отъели крысы.

Но вот нешумною рекою

Потекли. И снится лето. Я с женою

Вдвоем, втроем течем

Бежим, струимся. Но входит дворник.

Нас несут в подвал. И я кричу:

– Живой! Живой!

Но мне не верят. А жены уж нет.

Давно растаял рот. Скелет

И я вдвоем, втроем течем, несемся.

И нет квартиры.

Лишь лампа гаснет, то горит,

Да дворник спит не умолкая.

<Июль> 1942

«Завяли глаза у девчонок и руки намокли…»

Завяли глаза у девчонок и руки намокли,

И ноги завязли, завяли глаза.

И груди не тронет рука. Руки умолкли.

И солью стала вода, крапивой слеза.

И рот уже не поет молодой и открытый.

И реки умрут, но не так, а уснут в берегах.

Ребенок заплачет в мертвых руках

И друг рассмеется забытый, зарытый,

Успев стать отцом, но мужем не став.

И друг рассмеется зарытый, не зная

Где ноги твои, что ласкал, не устав,

Где руки твои, свои руки ломая.

Завяли глаза и руки засохли давно.

<Июль> 1942

«И Гоголь уже не течет, не стремится рекою…»

И Гоголь уже не течет, не стремится рекою,

Где Плюшкина племя посеяно птичьей рукой.

Вот Ганс Кюхельгартен с веревкой

Повесит меня и тебя и жену.

Вот Ганс Кюхельгартен, обнявшись с воровкой

Ножом в животе, пилой по ноге, ногами на мне.

Вот Ганс Кюхельгартен и ведьмы.

И Гиммлер дремучий с трескучей губою,

И сон уже тут петухом в глубине,

Где Гоголь уже не течет,

Где Гоголь уже не течет.

И плач Достоевского, где Старая Русса таится,

Где Ловать по-русски стремится,

Где Гоголь уже не течет.

Гоголь! Чудовище милое, сказка

С глазами уставшими, полночь!

Не надо! Теки. Уже можно.

Теки и беги, и стремись и разлейся

И Ганс Кюхельгартен рассмейся

С червями во рту и с железом в глазницах,

С землею в груди и с травой в бороде.

<Июль 1942>

Гоголь и Пушкин

Вот Гоголь сидит.

Вот Пушкин идет.

Олень выбегает из леса.

И детское солнце вприпрыжку.

А няня завязла в снегу.

Вот Пушкин сидит.

Вот Гоголь идет.

А няня стала водою

И с гор потекла.

Плавают утки, ныряя.

Гуси, вытянув шею, летят.

Вот Гоголь сидит.

Вот Пушкин идет.

И няня стала оленем.

То выбежит из лесу,

То снова растает, как звук.

И слушает Гоголь

Как утро и Пушкин играют на дудке.

Август 1942

«Лес мне руку подает…»

Лес мне руку подает,

Лес мне открывает двери.

Вот и сени. Сени – сон.

В окна смотрят гости-звери.

А хозяин кислый сом

Рыба с головою дамы

То вильнет бедром, намаслен

То укусит без обмана,

То ударит, то пихнет

То поджарит с луком в масле.

А хозяин сонный сом,

Вот уж душу прячет в жмурки,

А хозяин скользкий сон

В уши, в нос храпит в затылке.

Август 1942

Речка

Девочка светлая, речка, окно.

Девочку вижу я, небо и ветер.

Девочка-липа, свечка в лесу,

Девочка, глаз мой, прыжок на весу.

Девочка, прорубь, ветер на ветке,

Девочка-дождик, об воду вода

Девчонкой об камни, струится, течет,

Рукою то машет, то ножкою пляшет,

То бьется об камни, о берег сечет.

То окна текут по камням, то ветер,

То ветви струятся.

Девочка-липа, нас срубят

И окна доскою забьют,

Колодец засыплют и речку убьют

Девочка светлая, речка шалунья,

Липа ночная с ветвями в грозе

Руками об камни, толкая по мне

Спешит и не может, бежит, не бежит

Об берег поплачет, об лес позвенит

То вовсе умолкнет, то в сердце гремит.

1942

Мельник Федя

Филин ухнул и погас.

Мельник Федя дочку спас.

Заяц прыгнул мне в стихи.

Конь заржал в последней строчке.

Закричали петухи.

День простил мои грехи.

И поставил в речке точку.

1942

Ласточка

Ласточка залетела в глаза мне.

Качается липа тяжелые ветви развеся.

Речка неглупая смотрит прозрачно.

Белка летит и хочет упасть.

Ласточка залетела в глаза мне

И бьется, не может, не вылететь ей.

А в речке неглупой охотится щука

За окунем. И небо широко высоко,

Но ласточки нет. Она бьется в сердце у нас.

1942

«Гиляк, обнявшись с морем…»

Гиляк, обнявшись с морем

Смотрит в лодке,

Как кит прозрачный плачет

И мчится к тетке,

А тетка – смерть, и горе

Уж море принесло.

Касатка ест кита.

А Гиляку Китай

Приснится у весла.

И бьет волна волной

Толкая сон зеленою рукой.

1942

Избушка

Избушка не спорит с хозяйкой-старушкой.

Подружки, две сказки, два добрых лица.

Козлик трясется и плачет. Кукушка

Погаснет, то снова. То снова погаснет опять.

А утро-петух вдруг скок на крыльцо.

Избушка к старушке идет —

Посидеть и чаю попить из стаканов.

И бревна несет, мохом ребра заткнув

И стены и окна и всех тараканов.

Но вот старушка избушку ведет —

– Умирать. Кукушка то плачет, то нет.

Считает старушка, сколько осталось ей лет.

И в крике кукушкином ищет ответ

Для будущей жизни отмеренной скупо кукушкой.

Как будто старушке стоит жить без подружки

Без дряхлой, черной, но теплой избушки

Как будто нельзя умереть.

1942

«Дерево раскрыло двери…»

Дерево раскрыло двери,

Дерево раскрыло окна,

Дерево раскрыло ноги,

Дерево раскрыло щели,

Дерево раскрыло губы.

В дерево я вхож как нож.

В дерево я влез как бес.

В дерево я впился, въелся.

В дерево я втерся, вполз.

Дерево меня обняв,

Мною жажду утолив,

Бросило меня в залив.

1942

Панков

Панкову помогает рисовать зима.

Лиса хвостом в снегу ему рисует танец.

И лес отдал часть чувств своих и часть ума.

Река ведет его великая, как тот испанец

Кого Веласкесом зовут.

Но имя трудное не высказать Панкову.

Панков счастливец что нашел подкову.

И нет художника умнее чем зима.

А на картине застыли воды

И горы уж не пишут оду.

Олень бежит, продев себя сквозь день,

Но то не день и не олень, Елена.

Олений рот покрылся пеной.

То человек иль пень,

Панков иль пан

Или в снегу тюльпан.

1942

«Глаза себе выткну чтоб не видеть такое…»

Глаза себе выткну чтоб не видеть такое:

Кондуктора в зоб целует жена.

Иль разум мой врет, увидя жену мою Настю

С кондуктором вместе, объятую страстью.

Вот бешенством пьяным заражена

Кондуктору сына рожает жена.

1942

«Туча песню застучала…»

Туча песню застучала.

Лес к избушке сделал шаг.

Утро людям замычало.

Бабка сказки заворчала.

Лес к избушке сделал два.

Утка в воду сесть успела.

Шишка с кедра смотрит спело.

Утро туче нос утри!

Лес к избушке сделал три.

Смотрит бабка и не верит,

Лес стоит и мерит дверь.

1942

«Невеста моя, поляна…»

Невеста моя, поляна,

И яма как рана моя.

Положат меня туда рано

Невеста, поляна моя.

1942

«Эдгара По нелепая улыбка…»

Эдгара По нелепая улыбка,

Сервантеса неловкая походка,

Ненужная, но золотая рыбка

Тревожная, опасная находка.

Меня убьют, я знаю, в понедельник

И бросят тут же, где и умывальник.

И будет мой убийца умываться,

И удивляться там, где целоваться,

И умываясь, будет улыбаться.

1942

«В такую минуту как эта…»

В такую минуту как эта,

Когда кровь Людмилы разлита,

Когда стынет ум у поэта

Природа зарыта, убита,

Доскою забита, забыта,

Ногами тяжелыми смята.

Тоска у окна и примета

И душу в снегу у омета

Метель замела незаметно.

1942

«И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово…»

И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово

И Рембрандт огорчил меня печалью.

А слово стало девушкою снова,

А время стало бурей и качелью.

И Тассо рот открыл чтобы сказать мне снова,

И снова словом стала девушка и сразу

С руками круглыми как ваза,

С ногами тонкими как роза.

И Тассо рот открыл, но нету слова,

И Рембрандт закричал, но нету крика.

И что мне девушка, что слово, что мне слава,

Я снова у разбитого корыта.

1942

«Я отгадать хотел улыбку Джиоконды…»

Я отгадать хотел улыбку Джиоконды,

Но даже девушек простых не мог понять.

Я им любовь и жизнь и ум всё отдал,

Они не захотели взять.

Я отгадать хотел улыбку Моны Лизы,

Я вырвал бы язык чтоб не сказать любовь.

Но выстрел прост и это вызов.

И в жилы мертвые уж не вернется кровь.

1942

«В стихи забежала волчиха…»

В стихи забежала волчиха,

В стихи залетела сорока,

В стихи, ковыляя старуха

Вошла не дождавшися срока.

Волчиха сказала сороке,

Сорока смолчала со страха.

Увидя – медведь на дороге

Старуха осталась в берлоге

Мыть свои синие ноги.

Но ветер приходит летая.

И звонко как льдина Алтая

Запели слова молодея.

1942

«Поцеловал меня палач…»

Поцеловал меня палач

И дал мне чаю и калач.

И я целуя палача,

Его не тронул калача.

1942

«В саду играет музыка…»

В саду играет музыка,

Судьба желает ножика,

Язык примерз к губам.

Слова на смысл сердятся.

И нету в слове сердца.

1942

«А Гамлета испуганного тень…»

А Гамлета испуганного тень

Прошла сквозь день как ночь.

И не заплачет зарезанная дочь

И не разбудит догоревших деревень.

1942

«Мне липы машут девичьей рукой…»

Мне липы машут девичьей рукой.

Мне реки говорят что я другой.

1942

«Ему в Перми приснилась Луизиана…»

Ему в Перми приснилась Луизиана.

Его поцеловала обезьяна.

И голос обезьяний милый

Сказал что звать ее Людмилой.

Она его безумно полюбила

За то что он бесстыдный и отважный,

А то что обезьяна то неважно.

1942

«В душе моей уксус и тленье…»

В душе моей уксус и тленье

Тоска у виска и мороз,

И нет ни любви, ни терпенья,

И ветку мне ворон принес.

В душе моей дуб и осина.

И осень давно утекла.

И филин не плачет. И Нина

В могилу с сестренкой легла.

И филин не плачет. И эхо

Как сон и как крик, как прореха,

Как рана, как яма, как я.

1942

«Анна, Анна я тебе не ванна…»

Анна, Анна я тебе не ванна

Чтоб в меня ложиться, чтоб во мне купаться.

Анна, Анна ты найди болвана

Чтоб над ним глумиться, чтобы издеваться.

1942

«И падая, по льду…»

И падая, по льду

Тристан бежит за Изольдой.

И сердце оленье Тристаново

Любовью простужено наново.

1942

«Догоняет Гайавата на олене…»

Догоняет Гайавата на олене

И зовет меня в леса к Алене.

Дует ветер с солонцов соленый

Голосом Алениным оленьим

Просит к ней дорогу позабыть

И другую полюбить.

1942

«Люди которые снятся…»

Люди которые снятся,

Деревья которым не спится,

Реки которые злятся,

Руки в которых влюбиться.

Мне бы с горы бы сгорая

Или в прорубь с сарая.

Мне бы как поезд об поезд,

Птицей об птицу разбиться.

1942

«Друг мой, Дон Кихот…»

Друг мой, Дон Кихот,

Приди ко мне сквозь годы.

И побегут наивные воды

Светлые как твоя речь,

И затопится радости печь.

Друг мой, Дон Кихот,

Пронеси весну сквозь осень

И скорбную радость сквозь грусть

Пусть это трудно, пусть!

Пусть это трудно очень

Вычеркни осень.

И пусть по-птичьи

Запоют деревья и дети,

И веселый гром

Озарит наш дом.

Принеси нам свое величье

И губы пившие правду,

И мы простим тебе смешное обличье,

И то что ты принял мельницу за великана.

Приди Дон Кихот,

Мы выпьем из одного стакана.

Ручей твоих речей

Живой водою мертвого оживит.

Мне сказала сосна:

Дон Кихот это весна.

1942

«Как яблоко крутое воздух летний…»

Как яблоко крутое воздух летний

И вздох как день, и шаг – тысячелетье.

Я в мире медленном живу и любопытном

И конь как Тициан рисует мне копытом

То небо, то огромную Венеру, то горы

То деревья большие и прохладные

И я смотрю и взоры мои в море,

А море мое мир немирный и доклад.

1942

«Здесь одинокий Тассо ставил таз…»

Здесь одинокий Тассо ставил таз

Чтоб золото промыть в ключе и песню.

Здесь Ариосто пел в последний раз

И песню превращал он в Ципикан

В проток весенний что гремит бессонно,

И это было никогда во время оно

И время жизни ставило капкан,

И плакала тайга и камень – век,

И каменный всё видел человек

Но выразить не мог он безъязычный,

И пас оленей безразличный

Тунгус, и трубку он курил

И молча он с тайгою говорил.

1942

«Ворона взмахом крыла пишет в небе картину…»

Ворона взмахом крыла пишет в небе картину.

Гинсбург в длинный бинокль смотрит в кустах на Арину.

Вот уж раздела белое тело Арина похожее на перину,

Вот уж сорочку сбросила пухлой рукою в корзину,

Вот уж рукою другою чешет жирные бедра,

Вот уж в воду идет, неся с собой ведра,

Вот уже колыхаясь и фыркая бодро,

Из речки на берег выходят и ведра и бедра.

Ворона летая всё пишет и пишет на небе картину.

Гинсбург в длинный бинокль смотрит в кустах на Арину.

1942

«Мне Гоголь сказал по секрету…»

Мне Гоголь сказал по секрету

Что осень забыта, убита,

Что будет за брата расплата,

Что птицей бьется забота,

На сердце пришита заплата.

Мне Гоголь сказал по секрету,

Я крикнул. Но нету ответа.

1942

«Я девушку съел хохотунью Ревекку…»

Я девушку съел хохотунью Ревекку

И ворон глядел на обед мой ужасный.

И ворон глядел на меня как на скуку

Как медленно ел человек человека

И ворон глядел но напрасно,

Не бросил ему я Ревеккину руку.

1942

«Его оленье величество…»

Его оленье величество,

Его осеннее высочество

Из леса вмиг

И смотрит гордо лик

В воде нога и губы,

Но выстрел вдруг и груб.

Олень ногою пенит воздух.

Мутнеет глаз.

И реже взмах.

Нож режет пах.

1942

«Не корми меня хрустящими грибами…»

Не корми меня хрустящими грибами,

Не целуй меня солеными губами.

Я Алена променял тебя на лен

Я Алена утонуть хотел да лень.

1942

«Сестра твоя залаяла напрасно…»

Сестра твоя залаяла напрасно,

Бесстыдные деревья улыбнулись,

Гора сошла с ума опасно

И реки к рекам не вернулись.

Жених сидит и ест невесту,

Старик сосет козу безлюдный.

И теща высунула тела тесто,

И теща показала свои груди.

А теща предложила свои груди

И юбку подняла безумно.

А в окна к нам глядели люди.

1942

«Я Овидия увидел…»

Я Овидия увидел,

Пел Овидий под сосною,

Под сосною пел со сна.

Я Овидия обидел

Песню я сравнил с овсом.

1942

«Снопы как девки в поле с песней…»

Снопы как девки в поле с песней

Идут и нет, стоят и снятся.

И осень с лесом в гости вместе

Не знают плакать иль смеяться.

И неба чистого как речка

Подняв гора, вот-вот уронит.

А вот раскрыв свой рот овечий

Глядит овца как будто ей понять.

1942

«Он сердце продал на орех…»

Он сердце продал на орех

Как будто сердце прореха.

Неряху постигла проруха

И он не увидел порога.

Его укусила старуха

Приняв в темноте за пророка.

1942

«И в нас текла река, внутри нас…»

И в нас текла река, внутри нас

Но голос утренний угас.

И детство высохло как куст

И стало пусто как в соломе.

Мы жизнь свою сухую сломим

Чтобы прозрачнее стекла

Внутри нас мысль рекой текла.

1942

«Глаз олений замер…»

Глаз олений замер.

Ум тюлений умер.

Гром трясется в небе.

Кровь несется в бабе.

1942

«Парень озеро обняв…»

Парень озеро обняв,

Сел в траву с усами.

То не сон, то явь,

То не парень, то мы сами,

То не озеро, а снег.

У оленя длинный бег.

1942

«Овидий, завидующий белке…»

Овидий, завидующий белке

Овидий, мечтавший о булке,

О горе поет и зиме.

Вдруг ветер подул и речное наречье

Покрылося льдом,

К песне примерзли слова.

Накинув шкуру овечью

Озябший Овидий идет по дрова.

1942

«Ее пролили на поляне…»

Ее пролили на поляне

Чтоб кровью быстрой напоить деревья.

И небу поклялись древляне

Беречь деревья на здоровье.

1942

«Приятеля след…»

Приятеля след.

Озеро плещет о берег прекрасно.

Приятеля нет.

И я по следам. Лес сумрачный открываю

И в лес я открытый вхожу за собою закрыв.

Евгений! Кричу я.

Борис! Отвечает мне эхо.

Почуя

Меня в темноте, приятель хохочет.

Но раз! И на мне и вынул уж нож.

И хохот безумный, как будто олень недобитый

И озеро плещет о берег весь день.

1942

«И он отведал человечины…»

И он отведал человечины

Адольф с овечьим взглядом.

Жена стояла рядом

В воде и стуже,

Глядя как ели мужа.

1942

«Двое меня на поляну к осине попросят…»

Двое меня на поляну к осине попросят,

А третий наденет на шею веревку.

И девушки будут смеяться воровки

Глядя на ноги мои что так странно висят.

1942

«Крик зайца и всё…»

Крик зайца и всё

То не заяц, то режут ребенка в лесу.

И сердце раскрытое криком

От жалости сжалось.

1942

«Лось забежавший с испуга во двор…»

Лось забежавший с испуга во двор,

Иль девушка пришедшая к речке топиться,

Иль девичье сердце, а в сердце вонзился топор.

Заплакать по-девичьи, горя напиться

Или как лось, увидя людей задрожать.

1942

«Сон соболю приснился не соболий…»

Сон соболю приснился не соболий

И тополю не топал тополь.

И плакала волна в Тоболе

О Ермаке, что не увидит поле.

И плакала волна в Тоболе

О соболе что не услышит боли

О Ермаке что не увидит воли.

И соболю не снился сон соболий.

1942

«Дедушка с ногой вороны…»

Дедушка с ногой вороны,

Бабушка с лицом Адама,

Девушка кричит Арона,

Дом молчит. Стекло без рамы.

Девушка зовет Арона.

Едет к ней Арон без раны.

Ворон ворону в ответ:

Бабушка, тебе привет.

<1942>

«У девушки птичья губа…»

У девушки птичья губа.

Сервантес идет в сельсовет.

В двенадцать завыла труба.

Заике не дали обед.

В двенадцать завыла труба.

И парень по девушке грубо.

На крыше желтеет трава,

Да девушка – птичья губа

На поезд враскачку без груза.

А в озере гром и осока

Да гуси на небе высоко,

Сервантес, обед и труба,

Да девушки птичья губа.

<1942>

«Сквозь сон я прошел и вышел направо…»

Сквозь сон я прошел и вышел направо,

И сон сквозь меня и детство сквозь крик.

А мама сквозь пальцы и сердце. Орава.

И я на краю сквозь девицу проник.

И я здесь проник сквозь девицыну ногу,

Плоть и сквозь ум и сквозь рот

И сквозь плечи, сквозь стены и бога

Сквозь дыры и море как крот

И я здесь как крик, как иголка, как мама

Сквозь пот. И я здесь безумец бездумный

Я – ум чтоб иголкой сквозь сон и сквозь дуб

Сквозь годы и утро, как светлая рама

И ум мой неглупый сквозь девичий пуп.

<1942>

«Срубили сестру, как осину…»

Срубили сестру, как осину

И брата срубили, свезли,

И бросили руки в корзину

И ноги с собой унесли.

И сердце по-птичьи смеется,

Воркует, тоскует в доске.

А ум под тобою трясется

В кровати, в палате, в Москве.

Сестрою едят и воруют,

А братом гребут как веслом.

И доски давно уж тоскуют

По яме, по маме-весне.

Дерево стало квартирой,

Задвижкой, кроватью, окном,

Амбаром, дверью, сортиром

Но думает всё об одном,

Качаясь в далеком сосною

И видя брата во сне.

<1942>

«Открытое лето к нам в окна идет…»

Открытое лето к нам в окна идет,

Безбровые реки и горы без смеха.

По воздуху умный журавль плывет.

И белка на кедре желает ореха.

Попросят напиться и Моцарт, и Бах,

Да Пушкин веселый на ветке сердитой,

Зеленая мысль на мокрых губах

И песня о матери сыном убитой.

В безумные окна к нам лето,

Да дятел стучит, улетев без ответа.

Июнь 1944

«На улицах не было неба…»

На улицах не было неба.

Природа легла – отдохнуть.

А папа качался без хлеба,

Не смея соседку толкнуть.

А папа качался без хлеба,

Стучался в ворота судья,

Да в капле сидела амеба

В амебе сидела судьба.

1944

«Гоголь шел по Фонтанке…»

Гоголь шел по Фонтанке,

Гоголь с кувшином.

Пушкин ехал на трамвае.

– Глядите артист!

А возле Пассажа дежурили бабы,

Дежурили бабы за шелком.

И Гоголь с кувшином,

И Пушкин с аршином,

Пушкин влюбленный в милиционершу

И не умевший ей объяснить на беду.

1944

«Вдруг не горе изба…»

Вдруг не горе изба,

В избе – избач.

Газету ласточки клюют.

И речка не спеша – Меланья

Уж возвращается с гулянья.

А в коридоре – Пошляков

И три Дыры.

И три Дыры.

Одна Дыра – Стеклова.

Одна Дыра – Стеклова.

Газеты ласточки клюют,

В воде две рыбы воду пьют.

И говорит Дыра Стеклова:

– Почем теперь судьба?

1944

«Мне ветер приснился сугубый…»

Мне ветер приснился сугубый

Германия, зоб и чума,

К сороке примерзшие губы

В природе сошедшей с ума.

Мне реки почудились, снова

К любимой приросший поляк.

И к слову приделано слово,

Вдруг ласково входит пошляк.

Вдруг ласково входит, приносит

Цветы, стекло и компот,

У птиц извиненья попросит

И вдруг улыбнется, —

В улыбке поля и пирог.

В природе безумной до гроба

Нам птичье сердце – судьба

Поляк и любимая – оба,

Примерзшие губы к губам.

1944

«Слепая, целуя урода…»

Слепая, целуя урода,

Сверкала белками от страсти.

В окошко плясала природа

То горы, то зимы, то Буг.

В окошко плясала природа,

А поезд то влево, то вдруг.

Слепая, целуя урода

Зубами об зубы без губ,

А поезд то вправо, то вдруг.

Слепая, целуя урода,

Шептала губами в вагоне

В окошко вприпрыжку природа

Стремглав от какой-то погони.

А Левин начальник дороги.

Рукою закрыл пироги.

А Левин начальник дороги.

Не знала: стоять иль идти.

Слепой вдруг отрезало ноги

Стрелой на запасном пути.

1944

«Лидин рот. И мамин волос…»

Лидин рот. И мамин волос.

Речка милая о камни.

Лес от нас, как птичий голос.

Лида, умная, запомни.

А на горке, улетая

Дом присел и вновь погас.

И за дерево, болтая

То о камни, то от нас.

1944

«С веревкой на шее человек в огороде…»

С веревкой на шее человек в огороде

Он ноги согнул и висит.

И вошь ползет по его бороде.

И жалость в раскрытых настежь глазах

В закрытых ладонях зажата,

Жалость к весне что убита,

К жене что распята

И к дочке что с собой увели.

А дочка смеется от страха

И плачет от смеха в постели.

И сердце остывшее от стыда

От боли, от воли, с тоски

Безумное сердце бесстыдно.

И дочка смеется лаская

Того кто убил ее мать.

И дочка хохочет с руками на шее

У того, кто на шею отцу примерил петлю.

С веревкой на шее уже не качаясь

Висит он ноги поджав.

И некому плакать и горькие ноги обнять.

А вошь всё ползет и растет на мертвой его бороде.

И время не тает как ворон у глаз, как вор на окне

И время не тает навеки закрыто.

«Не ешьте мне ногу…»

Не ешьте мне ногу,

Оставьте язык.

Молиться я богу,

Ей-богу, привык.

Не ешьте мне руку,

Оставьте бедро

И вместе с наукой

Не бросьте в ведро.

Не ешьте мне глаз,

С презреньем бес зренья

Он смотрит на вас.

Не ешьте мне ухо

Не трогайте нос.

Мне ухо, что брюхо,

Вам нос, что навоз.

Не трогайте Веру,

Мне Вера жена.

И знайте вы меру

Вам мера не Вера

И Вера не мера,

Мне мера жена.

Вы немцы, не люди

Ваш Гитлер – творог.

Пред вами на блюде

Протухший пирог.

И в том пироге

Я с женою лежу

На немцев с тревогой

С пироги гляжу.

«И скалы не пляшут, деревья схватив…»

И скалы не пляшут, деревья схватив

И речка летит, устремляясь в залив,

И речка стреляет собой сквозь года,

И речка гремит, и машет вода.

И берег трясется, разлуку отведав

И берег несется с водою туда,

Где вода и беда и с бедою вода,

А в воде невода, в неводах лебеда,

В лебеде человек тишиной пообедав,

В лебеде человек, человек этот я.

Как попал я сюда? Как попался с водою?

Как возник в тростнике? Как познался с бедою?

Человек этот я. А вода та беда,

А с бедой лебеда, в лебеде невода.

А скалы уж пляшут, деревья схватив.

И речка летит, стреляя в залив,

И речка стреляет сквозь годы собою,

И речка гремит, и машет водою.

И берег тоскует, бедой пообедав,

И берег трясется разлуку отведав.

И вместе с бедою стремится туда,

Где вместе с бедою несется вода,

Где вместе с разлукой трясется беда.

«Камень камню сказал…»

Камень камню сказал,

Ветер ударил об ветер,

Наклонился вокзал

Ничего не заметив.

Камень камню – нахал

Ветер ветру – покойник,

Гусь Петрову махал,

Мать мычала в подойник.

«Пермяцкой Альдонсы лицо…»

Пермяцкой Альдонсы лицо,

Воровка с рукою в квартире,

Но вышел уж вор на крыльцо,

Шаги Дон Жуана в сортире.

Корова плетется под поезд,

На рынке творог и трава,

Идет Дон Кихот по дрова

Корова плетется под поезд.

«О мальчик, огурчик, Залупа!…»

– О мальчик, огурчик, Залупа!

Сказала какая-то дама

И засмеялася глупо.

У дамы не все были дома.

В трамвае безумном урод

Спешит воровать в огород,

Да супчик с рукой по карманам.

По улицам ночь без обмана

И спит Рабинович с женой

К стене повернувшись спиной.

Вдруг на углу у киоска

Прижав к себе недоноска

Красавица рыжая блядь

Кого-то ведет на кровать.

Как сука завыла труба.

Озябли в тревоге дома.

В трамвае безумный урод

То уши закроет, то рот

Рукой на меня показал

И что-то неслышно сказал.

«Хам, ну-ка, подь…»

– Хам, ну-ка, подь, —

Баба бабьим ртом.

– Что тебе, господь,

Лучше я потом.

На лбу таракан.

Баба подняв подол

Напустила целый стакан.

Баба подняв подол

– Ну-ка, ты, нахал

Иди-ка сюда, подь.

– Что тебе, господь

Лучше я потом.

«У реки заболела рука…»

У реки заболела рука

И сердце заныло.

И запела нагая река

О том что немило.

И запела нагая Ока.

А воды по водам текут

И камни на камни бегут.

В неводе девичье сердце

Как блюдце.

Речное скользкое сердце

В руке у меня

И не бьется.

А воды о воды стучат,

А камни с камнями молчат.

Два берега сжались

Оку прищемив.

«У рыбы есть ум…»

У рыбы есть ум,

У птицы лицо,

У мамы Наум,

У папы яйцо.

А над папой провода.

Вдруг кобыла в поворот.

Нина – черная вода.

Гоголь белый у ворот.

Гоголь белый у ворот.

Губы синие в компоте.

На кобылу криво рот.

Нос во мгле, ноздря в заботе.

«Девушка рыжая как собака…»

Девушка рыжая как собака

Облизала меня недалеко:

– Я люблю тебя, человека,

Ты мой милый, ты мой Алеко.

«Ручей уставши от речей…»

Ручей уставши от речей

Сказал воде что он ничей.

Вода уставшая молчать

Вдруг снова начала кричать.

«Сезанн с природы не слезая…»

Сезанн с природы не слезая,

Дома и ветви свежевал.

Вот в озере с волны снял кожу.

И дуб тут умирая ожил.

Трава зеленая в слезах.

И в тополе большая рана

Кричала голосом барана.

С домов на камни боль текла

И в окнах не было стекла.

А в рамах вечно ночь застряла

И всё как гром и как стрела.

Душа и человечье тело

И небо вдруг окаменело.

«Какая тревога на сердце простом…»

Какая тревога на сердце простом.

Умерли гуси в ветре густом.

Остались без веток пустые кусты.

Висели без рек бесстыдно мосты.

Вдруг море погасло.

И я

Остался без мира,

Как масло.

Дом на Моховой

Глава первая

Опять заплакала, застонала, засмеялась в лесу среди дня ночная подлая птица.

И все переменилось сразу: березы погрустнели, река Ловать, с детства милая, стала незнакомой и немилым сделалось всё: и поле нестерпимо зеленое, льняное, и дорога, и небо, – всё, всё – лучше бы не глядеть.

Утром тоже плакала, смеялась на весь лес подлая птица, на этом же месте и летала, пересекая дорогу то туда, то назад, словно предсказывая беду, когда Лида шла под руку с мужем. И воротилась бы Лида, сразу бы повернула домой вместе с Челдоновым, но не было другой дороги туда, куда они шли. А не идти было никак нельзя, Челдонов шел в Старую Руссу, чтобы сесть в поезд и скорее возвратиться в Ленинград, потому что вчера началась война, а Лида его провожала.

Ему надо было идти пешком сорок верст, все лошади и машины были заняты, и она была рада хоть тому, что они пробудут вместе еще один день, одни на дороге. Она думала, что они поговорят, но он молчал. И она тоже ничего не говорила, а только смотрела на него, все смотрела и смотрела, будто боялась, что забудет его, когда расстанется, будто хотела запомнить его навсегда вот таким грустным, вихрастым, чуть постаревшим за ночь.

Они переехали Ловать на плоту рано, когда было еще темно и с полей, где пересекались дороги, и из деревень, мимо которых они проходили, доносились эхо и бабий плач. Но вот они поравнялись со сборным пунктом, там было весело, напевал патефон, стоявший в траве, и мужчины, прежде чем идти на докторский осмотр, подходили к огромной бочке, стоявшей на дороге, выпить пива. Остановились и Челдонов с Лидой, чтобы попить. Но к ним подошел молодой парень в форме работника НКВД и, взяв Челдонова под руку, отвел его в сторону и попросил предъявить документы. Челдонов показал паспорт, военный билет и бумажку, в которой удостоверялось, что он член Союза советских художников, но военный не поверил документам и стал его экзаменовать, и тогда только отпустил его и извинился, когда Челдонов назвал деревню, из которой он шел, и имя своей тещи. Тещу его знали не только в ее деревне. Лида думала, Челдонов обидится, что его чуть не приняли за шпиона, но Челдонову понравилась такая недоверчивость, а также порядок, который они видели, когда шли.

А когда они дошли до Рамушева, он сказал, что ей пора возвращаться, а то ее захватит по дороге ночь. Они только что говорили о прожитых вместе годах, о себе, о своем чувстве друг к другу, о всем том, о чем не говорили уже в последние годы, привыкнув и охладев друг к другу, и вот теперь стало вдруг очевидным ему и ей, что столько недосказанного осталось между ними, что не так они прожили последние годы, как надо было жить, видно забывая о том, что не вечно им жить вместе, что может наступить и разлука. И вот наступила война.

А он, всегда такой мрачный, вдруг стал веселым, стал шутить, посмеиваться над собой.

Она остановилась, поглядела на его так редко смеющееся лицо и рассмеялась плачущими губами, не зная как быть: плакать, смеяться или молчать.

И когда они уже простились, и она пошла, он крикнул ей вслед ненужное, даже обидное:

– Этюды мои сохрани!

Не о том следовало ему кричать вслед. Но, отойдя немного, она догадалась, почему он кричал об этюдах, – дорогой, ненаглядный, он хотел, чтобы она не думала о том главном, о разлуке, о том, что она увидит его не скоро, а может, и не увидит никогда.

Дорога, пыльная, серая, знойная, тянулась полями и перелесками от деревни до деревни. Сначала на дороге не было никого, кроме пастуха, перегонявшего лошадей, а потом догнала Лида незнакомую женщину с маленькой девочкой, едва за ней поспевавшей, видно, и они провожали мужа и отца. Лицо у женщины было невеселое, длинное, некрасивое, как у многих деревенских пожилых женщин. Что-то сиротливое было в ее походке, в вылинявшей юбке ее, в ее белых, больших, потрескавшихся ногах. И стало жалко Лиде эту женщину и девочку тоненькую, невыразимо жалко, и жалость перешла в злость на того, из-за кого все горе, – на немца с бледным хитрым лицом и черными усиками, про которого столько писали, пишут и будут писать в газетах.

И странное чувство жалости к другим, а не к себе уже не покидало ее. А к себе, удивительно, не было жалости, словно ее, Лиду, не коснулось все это: и война, и Гитлер, и то, что Челдонов ушел. Какое-то спокойствие появилось на душе, ясность, как бывает после слез, когда горе где-то позади и забылось. Но это чувство спокойствия и ясности утвердилось в Лиде позже, уже назавтра, когда она надела старое платье и дырявые чулки и пошла косить вместе с другими женщинами, похудевшими и изменившимися за последние два дня, словно она всю жизнь прожила в деревне и никогда не уезжала в город.

Женщина с девочкой свернула влево и скрылась во ржи, Лида пошла прямо, все прямо по направлению к Ловати, к белеющей в саду церкви. Когда она поравнялась с перелеском, где утром плакала ночная птица, сердце у Лиды вдруг забилось рывками от опасения, что птица заплачет, заголосит надрывно на весь лес. Так и случилось: опять заголосила подлая и вылетела из-за кустов, плача, будто оплакивала не то Лиду, не то детей, не то Челдонова.

– Ах, воровка такая!

И Лида не узнала своего голоса, до того она закричала по-деревенски, по-бабьи. Она подняла с земли камень и бросила в медленно летевшую возле дороги птицу, и та, взмахнув крыльями, закричала еще жалобней и тоскливей.

– Ах, воровка тоскливая! Я вот тебя!

И долго еще в ушах Лиды раздавался этот тоскливый плач. И все казалось грустным-грустным, и особенно река Ловать и ивы на берегу, на всё смотрела она словно сквозь слезы, но вскоре это прошло. Как только она поравнялась с пунями и огородом, через который надо было идти, в душе опять восстановилась ясность, и Лида подумала совсем хозяйственно, как колхозница: «Хлеба-то какие! Давно не было такого лета».

В деревне было тихо. Еще тише было в их избе, тикали ходики, и со стены, с холста смотрел на нее Челдонов, вихрастый, такой, каким она его проводила.

Старуха-мать днем работала в огороде и брала с собой детей. Она старалась не спрашивать Лиду ни о чем – ни о Челдонове, ни о войне, а только смотрела из-под низких бровей:

– А жар-то в поле какой нонче. Листья на деревьях до времени завяли.

Днем было ясно на душе у Лиды, ночью она спала крепко усталым сном, без сновидений. Но однажды она проснулась от какой-то беспричинной тревоги. В избе было душно. И вдруг где-то высоко – не показалось ли ей – она услышала рокот летящего самолета. Рокот был тревожный, с перебоями, чужой.

– Летят, – прошептала Лида.

Тикали ходики. Было темно и одиноко в избе, в окно было видно ночное летнее небо, суровое, тревожное, а где-то рокотал мотор с перебоями, странно, незнакомо, все ближе, все ближе.

Лида в одной рубашке подбежала к окну, распахнула его и долго всматривалась в темное небо, долго вслушивалась, а сердце колотилось и было стыдно своего страха.

И оказалось, не она одна слышала в эту ночь рокот чужих самолетов.

Глава вторая

В четыре часа утра Челдонов сошел с поезда на Витебском вокзале. В небе над городом висели аэростаты воздушного заграждения, у ворот дежурили домашние хозяйки, и в радиорупоры отсчитывал свой тревожный счет метроном.

Дверь ему открыла Садыкина. Она, должно быть, только что пришла с ночного дежурства и не успела снять с себя кожаную куртку мужа и противогаз. Он даже не сразу узнал ее.

Лег Челдонов не раздеваясь. Острое и одновременно тупое чувство, что произошло что-то огромное, трагическое, такое, что ум не может еще представить и понять, и что, следовательно, сам он и все должны себя вести не так, как раньше (а как, он сам еще не знал). Это чувство не покидало его, хотя многое противоречило этому чувству, и особенно там, в поезде, когда он сел в Старой Руссе и увидел пассажиров, таких, как всегда, – бегавших за кипятком, евших, пивших, смеявшихся с женщинами (это были все ленинградцы, возвращающиеся из отпусков на заводы), говоривших те же слова, что и до войны, контролеров, аккуратно проверявших билеты, тонкоголосых продавщиц, навязывавших всем эскимо. И когда он лег на среднюю полку в душном, несмотря на открытые окна, вагоне, такой далекой ему показалась ночь, когда они вышли с Лидой, плач птицы и Ловать, оплакивавшая вместе с птицей свои берега, возвращавшиеся бабы, проводившие мужей, Лида, которая стала такой маленькой, одинокой, когда пошла, мокрое ее лицо с волосами, упавшими на глаза, плачущие губы, – таким далеким это показалось за одну ночь в поезде.

Утром он встал поздно, умылся и пошел в булочную. Как всегда, весело звенели трамваи. Женщины в булочной выбирали булки, опасаясь, чтобы им не подсунули вечерние. На небе, таком высоком, висели аэростаты, легкие, почти прозрачные, отстукивал метроном, и Челдонов подумал, что он никогда не привыкнет к его стуку, настойчивому и душному.

Он ждал повестки из военкомата, но повестки не было. Сам пошел в райвоенкомат, но ему сказали, чтобы он занимался своим делом, это сейчас самое главное, а повестку, если надо будет, ему пошлют. Он согласился, что каждый должен делать свое дело, но когда пришел домой и увидел начатые еще до отъезда в деревню и незаконченные работы: Садыкину с шваброй, остановившуюся возле дверей, тещу Шенберга, возвращавшуюся в жаркий день с рынка и подносившую к носу только что купленную рыбу, чтобы понюхать, ребятишек, толпившихся перед окном зоомагазина, что на Владимирском проспекте, – он понял, что слова работника военкомата о том, что каждый должен продолжать свое дело, пока его не позовут, относились не к нему.

Повестка пришла, но не из военкомата, а из союза художников. Послали Челдонова на фронт, но не воевать, а рыть окопы с девушками. Их было несколько тысяч. Посадили в поезд и повезли в знакомые места – уж не в Старую ли Руссу, – откуда он недавно вернулся.

Ему снились странные сны, сны, в которых он видел Лиду мертвой, голой, а то ему снилось, как он вскакивал в поезд, бросив старуху-тещу с детьми на какой-то унылой станции. И до того было странно, что это только сны, как будто в самом деле он не завез их в глушь и не бросил там.

Девушки, с которыми он ехал, были милые, заботились о нем, но он чувствовал, что один, в наполненной женщинами теплушке, он стесняет их, хотя и подбадривает, – все же мужчина.

Привезли их на станцию Батецкая, а дальше они пошли пешком. Шли небольшими группами по обочинам дороги, чтобы сразу спрятаться в канаве или в лесу, если появится немецкий самолет.

Девушкам очень хотелось петь. Но им сказали, что нельзя. И потому они пели тихо, как в комнате поздно вечером, когда рядом сердитые соседи ложатся спать. Совсем не петь они не умели. В сущности, они так же радовались жизни, как и до войны. В деревнях, через которые они шли, про них говорили: «окопницы». И Челдонову, а также и другим мужчинам (в других группах их было больше) стало очень неловко, что их как бы не замечали и за компанию называли окопницами. Девушки почему-то считали Челдонова старым (может, из-за бороды, он перестал бриться) и думали, что ему будет трудно копать, земля глинистая (сколько же они думали ему лет, уж не шестьдесят ли?). Его назначили поваром. После того как у него три раза подряд подгорел суп и он два раза не доварил кашу (не нарочно, конечно), его сняли, он был очень этому рад. Копал он легко, быстро, хотя, в сущности, с детства ему не приходилось держать в руках лопату. Ночевали они на соломе в пунях на берегу Луги. После работы девушки стирали в реке белье и купались, хотя купаться не рекомендовалось, но не купаться было трудно, – такая стояла жара. В августе на деревьях пожелтели листья, как в сентябре. Однажды, когда окопницы купались, из-за леса вылетел мессер и, снизившись, стал кружиться и стрелять: «тр! тр! тр!» Постреляв, мессер улетел. Окопницы очень перепугались, а потом долго смеялись своему испугу.

По дороге мчались машины с красноармейцами в касках. Красноармейцы смеялись, кричали что-то и махали девушкам рукой, словно они ехали не на фронт. Фронт был близко, километрах в пятнадцати, и слышно было, как стреляли тяжелые орудия. Иногда, сотрясая воздух, пролетал немецкий снаряд, но удивительно, может быть, потому, что Челдонов был вместе с девушками, поющими, жизнерадостными, или оттого, что много работал, у него уже не было того трагического ощущения, как в первые дни, когда деревья, небо, любой пейзаж казался не таким, как есть, а более грустным, волнующим глаза и душу. И он думал о том, что опасность издали, особенно человеку, не включившемуся в дело, кажется страшнее, чем она есть.

Местность, где они копали окопы, была очень удобной для обороны – холмы, река, а внизу на запад и на юг поле, неприятель будет виден издали. И, копая, он думал о том, что если даже немцам удастся подойти к лесу, холмы им взять будет чертовски трудно. Приезжающие с фронта красноармейцы с энтузиазмом рассказывали о том, что славная семидесятая разбила несколько немецких дивизий возле Сольцов и гонит их на запад, они же рассказывали, как здорово действуют наши танки КВ, и как от этих танков отскакивают немецкие снаряды. У красноармейцев, даже у раненых, был такой жизнерадостный, задорный вид, что невольно на душе становилось свободнее и веселее.

Однажды Челдонову и окопницам довелось наблюдать воздушный бой. На девять бомбардировщиков, висевших высоко, откуда-то из облака выскочил маленький истребитель и еще шесть, и один из них, должно быть первый, делал зигзаги, падал стремительно, как камень, и сразу же поджег бомбардировщика, который летел в хвосте. Все смотрели, затаив дыхание, и радостно вздохнули. Все думали, что это наш ястребок. Но выяснилось вскоре, что истребитель был немецкий «Мессершмит 110», а бомбардировщик наш.

На душе стало тревожно. Опять трагическим, как во сне, показался Челдонову пейзаж.

А вечером на дороге он увидел бредущее стадо. Овцы бежали на тоненьких ножках и блеяли. Шли босоногие старики, подгоняя измученных жаром коров, двигались подводы с жалким деревенским, на скорую руку собранным скарбом. На подводах сидели старухи и тосковали, старались не плакать дети. Все это тряслось в пыли. Одна старуха, – Челдонов даже вздрогнул, – была до того похожа на его тещу, ему показалось, что она даже сказала «ох-ти», но эта была не она. Шли русские женщины, устало передвигая босые узловатые ноги. Шли женщины и не плакали, потому что уже не хватало слез.

– Откуда? – спросил Челдонов.

– Из-под Старой Руссы, родной, – ответила с воза старуха.

Господи, и они могли быть здесь, его дети, Лида, теща. Он стоял и вглядывался в каждое лицо. Становилось темно. А он стоял и смотрел, вглядываясь до боли. Спрашивал без устали. Ему выкликали незнакомые названия деревень. Видно, они догадывались, что он ищет своих. Старухи с возов смотрели на него сочувственно. А возы, женщины, дети шли всю ночь.

Утром девушки побежали за молоком, схватив котелки, кружки. Эвакуированные колхозники подоили коров и не знали, куда девать молоко.

– Пей, родный. Бери. Пей, – уговаривала Челдонова старуха, похожая на его тещу, наливая ему в кружку молоко. – Чего ты не пьешь? Не любишь? Тогда кашу свари на костре. Есть ли хоть в чем сварить-то?

Глава третья

Надо было уходить, все бросить, уходить сегодня утром. Завтра, может, уже будет поздно. Все оставить здесь – чемоданы, пальто, платья, взять только один его этюд, узелок с бельем да за руку детей.

И было так дико, что Гаврилкин сидел с топором на срубе и строил. Он начал строить еще весной, приволок из леса бревна, весь июнь и июль стучал топором и не понимал, что уже близко война, немец, что низко летящие самолеты не свои, чужие, и могут сбросить бомбу, он сидел на бревне и блаженно улыбался, будто ничего не было на свете, кроме избы, которую он строил. Какими знаками объяснить глухонемому, что эта война не похожа ни на какие другие войны, как объяснить ему, что немец сожжет его избу, а его убьет.

Что было в его глухонемой, детской душе вот сейчас, сию минуту?

Лида посмотрела в окно. Пахло щепками, смолой. Не хотелось ни о чем думать.

Вышло все очень просто. Лида собрала в узелок белье, нарезала хлеб, намазала его маслом, взяла за руку детей. А мать-старуха возилась возле корыта, стирала. Обняла мыльными мокрыми руками, да спохватилась и стала вытирать о передник руки. Такой и запомнилась навсегда. Ее Лида решила оставить здесь с невесткой Анной. У Анны дети, Петр на войне, и нельзя Анну оставлять одну с маленькими детьми.

Мать выбежала на крыльцо и сморщилась, заплакала. Но запомнилась не плачущей, а вот такой оторопело стоящей, поникшей.

И вдруг все стало прошлым, всё: и плачущая со сморщенным лицом старуха-мать, и голенастая невестка Анна с узловатыми, синими, венозными ногами, и Гаврилкин на срубе. Вдруг все стало до того прошлым, далеким, словно с той минуты, как Лида вышла с ребятами и узелком, прошло столько же лет, как с того времени, когда Лида бегала по этим полям, длинная, лохматая деревенская девчонка, до того все стало прошлым, словно не два часа прошло, а двадцать лет.

Дорога вилась лесом. До Старой Руссы было верст сорок, а дети скоро устанут. И что им соврать еще? Соврать, что скоро они сядут в поезд и увидят папу. А может, они не увидят папу и не сядут в поезд, потому что до Руссы день пути, а мало ли что может случиться за день.

Лес стоял такой, как всегда, темный, близкий. И под черными елями в прохладной темноте и влаге стояли круглые грибы, висели влажные синие ягоды гоноболи. И было непонятно: что ели будут так же стоять и синеть ягоды гоноболи, когда придут немцы, и небо тоже будет такое же, как сейчас, с легкими курчавыми облаками?

Лида шла быстро, но времени не было, словно остановилось время, детей она несла попеременно – один бежал рядом, а другого она несла, потом другой бежал рядом, а тот сидел у нее на плечах.

Показалось Рамушево. В вечерней пыли брели коровы. Но они брели не к Руссе, куда шла Лида, а в другую сторону. Незнакомая женщина вынесла детям попить, а Лида не могла пить, только помочила губы. Надо было еще идти и идти, нести ребят, говорить им о чем-то, не думая о чем и говоря про себя, где-то в глубине думать. И думалось – может, это лучше – о постороннем, о глухонемом Гаврилкине, строившем избу и подыскивающем невесту. Невеста должна быть дородная, дебелая, Гаврилкин обычно показывал руками, широко их расставляя, какая широкобокая, толстоногая должна быть его будущая жена, и, ликуя, смеялся при этом, как будто все счастье на свете было в ее толстых боках. Что будет с Гаврилкиным, когда они придут? И опять думалось о Гаврилкине и о его недостроенной избе, как будто не было у Лиды ни матери, ни мужа, ни детей, никого ближе этого немого и нелепого Гаврилкина.

Русса была уже близко. И вдруг Лида услышала визг и рокот множества самолетов. Дети не плакали, а тянули ее за руку в сторону, тянули настойчиво в лес.

Глава четвертая

Деревня была темная, пустая. Кричал раненый конь, кричал так протяжно, дико, долго, что, пока он кричал, они прошли всю деревню и обогнули лесок, а в ушах все еще звенел конский крик.

Девушки шли по двое, по трое. Они прижимались к земле. А мессершмиты налетали беспрерывно, с визгом пикировали, обстреливали: «тр! тр! тр!» – а иногда сбрасывали оcколочные бомбы, и все это было ничего, если бы не конский крик.

– Товарищ Челдонов, – спросили девушки. – А в какую сторону нам идти?

В это мгновение что-то блеснуло, ударило воздухом. Все упали и прижались к земле. Бомба разорвалась почти рядом. И когда она разорвалась, Челдонов подумал: вот сейчас его убьет. Все встали и снова пошли. Он вспомнил «Гибель Герники», картину Пикассо (репродукцию он видел в каком-то журнале): распадение материи и лошадиные смеющиеся, оскаленные черепа и распадение всего – природы, ума – и над всем голова пляшущего быка, полубычья, получеловечья, голова генерала Франко.

Уже было тихо, самолеты улетели, и ветер донес слабый, еле слышный крик безумного коня из пустой деревни. И Челдонов почувствовал, что крик коня ни на минуту не переставал звучать где-то у него внутри. Только теперь он ответил на вопрос девушек, в какую сторону идти.

– Не знаю, – ответил он. Он не хотел врать. Но может, было бы лучше совсем промолчать.

Две лошади с раздувшимися животами лежали на дороге, поджав ноги, от них пахло сладко. Видно, их убило бомбой еще вчера. Вчера, должно быть, здесь проходили, отступая, воинские части, а сейчас было пусто на дороге и в деревнях, и оттого, что было пусто, было страшно. Вместо того чтобы идти по дороге вместе с войсками, они проблуждали всю ночь в лесу, и всё по его вине, по вине Челдонова: ему показалось, что через лес им будет ближе, а потом не надо мешать движению войск. Он ведь что-то даже читал об этом в газетах в прошлом году, когда беженцы заполнили дороги Франции.

Ночь, когда они едва выбрались из болота, была, наверное, самая страшная не только в их, но и в его жизни, и страшная она была не только тем, что они заблудились в лесу, да еще в такой момент, когда от каждой минуты зависело всё, не только тем, что они зашли в болото, да еще в темноте, чуть ли не в трясину, а всем предшествующим, когда они видели отступающих бойцов, падающих лошадей, когда какой-то старичок, неожиданно вышедший, предупредил их – туда не ходите. Там уже немец. Туда тоже не ходите, там тоже немец. И показал рукой на все четыре стороны по очереди.

Ночью в лесу, идя то влево, то вправо, наугад, они вдруг увидели огромное зарево и лучи прожекторов над ним и поняли, что это горит Новгород. Ветерок принес издалека какой-то слабый шум, быть может, даже детский крик.

Горел Новгород, душа горела, горели дети в новгородских домах, раненые в госпиталях, горели церкви архитектуры такой, какой нет и не было равной, горели иконы старинного письма. И Челдонов в темноте, в лесу, у болота стал рассказывать окопницам о Новгороде, о церквах, о том искусстве, о той вере, какую вкладывали старинные мастера, когда писали иконы. Окопницы заплакали. Плакали они не о себе, не себя жалели, и оттого, что они заплакали, стало легче им и еще тяжелее ему.

Девушки шли молча. Как они изменились за эти два дня. Челдонов смотрел на них, и ему хотелось сказать им что-нибудь хорошее, бодрое, и чтобы это была правда. Он бы, пожалуй, сейчас отдал всё, только бы им это сказать.

Глава пятая

Так радостно было увидеть трехтонку и шофера возле нее, что даже не верилось глазам. Когда подошли, увидели и мост, но он был разрушен. Шофер стоял возле машины, видимо не желая ее бросить. Челдонов сказал девушкам, что надо исправить мост. Мост, конечно, они не исправили, а накидали бревен, досок, всякого хлама. Не вдруг, не сразу, а провозились с полдня. Как только появлялись немецкие самолеты, бросали всё и бежали прятаться, чтобы с самолета не заметили их работу. Досок и всякого хлама накидали столько, что трехтонка с помощью девичьих рук и плеч все же перебралась кое-как на другой берег. И тут только Челдонов посмотрел на шофера (все это время он его почти не замечал), шофер посмотрел на Челдонова, и они узнали друг друга. И стало Челдонову неловко и шоферу тоже, как тогда на лестнице, когда Челдонов шел с нею под руку (он мысленно никогда не называл ее по имени) и они остановились, потому что на площадке стоял ее брат, шофер Жоржка. Чего особенного: ну брат и увидел, идет под ручку с каким-то уже не молодым человеком. Но при всякой встрече была та же неловкость, как и сейчас.

– А! Вы? – сказал шофер довольно уныло.

– Здравствуйте. Давно из города?

– А ну вас! – сказал неожиданно шофер. – Садитесь, кому неохота идти пешком.

Девушки полезли в кузов. Как им еще хватило всем места. Челдонов сел в кабинку рядом с Жоржкой.

Машина понеслась.

Так быстро все начало убегать, замелькали деревья, стога с сеном, избы, так хорошо было ехать, нестись навстречу ветру, а не идти по дороге пешком разбитыми в кровь ногами, так хорошо было ехать и хоть минуту-другую ни о чем не думать, кроме быстрой езды.

Но нельзя, оказывается невозможно было не думать о том, о чем думали и плакали вчера ночью в лесу. Деревни, подожженные с воздуха еще вчера, сегодня догорали. Мычали коровы. И все, все было наполнено такой тоской, что и не сказать.

Показался немецкий самолет. Потом сразу пятнадцать.

Жоржка завернул в лес.

Пришлось выжидать, пока стемнеет. А скоро ли в августе начинает темнеть!

Ночью ехали медленно (фары зажигать нельзя было даже на секунду). Нелегкое дело ехать в такой темноте, да по чертовской дороге, где полно подвод – по дороге на Любань. Дороги на Оредеж и Лугу были забиты отступающими войсками.

Сидели в кабинке всю ночь рядом. Сидели и молчали. Только утром Жоржка сказал, и то два слова:

– Плешь, а не езда!

Возможно, что Челдонову хотелось спросить Жоржку о его сестре. Но разве он бы спросил?

Спросил он не Жоржку, а себя и о другом: куда ты едешь, Челдонов? Зачем? Что ты радуешься быстрой езде? Куда спешишь? Куда же ты едешь, Челдонов? Домой? Или, может быть, ты в самом деле старик? И твои годы позволяют тебе сидеть с женщинами в машине, когда дети по дорогам идут пешком. Или, может, ты в самом деле окопница? Едешь с женщинами, спасаешься, когда тебе следовало бы быть с мужчинами и мужчиной. Куда же ты спешишь, Челдонов?

Он повернул голову к Жоржке и сказал:

– Останови. Я сойду.

Жоржка остановил трехтонку.

– Куда вы? – крикнули девушки.

Но вместо ответа он махнул им рукой и быстро пошел.

Глава шестая

Случилось все так. Стоял поезд. Лида оставила ребят на платформе на минутку. Сейчас она сбегает купить билеты.

Какая дура! Какие могут быть билеты! За пустым окошком, за деревянной грязной стеной никого не оказалось. И люди, разумеется, садились без билета на этот последний поезд, который, кто знает, пойдет или не пойдет. Скорее всего, что нет. Говорят, что уже разбомбили путь. Только что был воздушный налет.

Но когда она прибежала на платформу, детей там уже не было.

– Ваня! Галя! – крикнула она каким-то не своим, каким-то птичьим стонущим голосом.

Она оглядела платформу быстрым взглядом: детей не было. Она побежала вдоль платформы, вернулась, выскочила в сквер: их не было. Она обогнула вокзал, бежала, заглядывая в окна, спрашивала людей, людям было не до того, но никто их не видел. Она вернулась на платформу. Вот здесь они только что стояли. Ведь она им наказала: «Стойте, я сейчас вернусь». И когда она, огибая здание вокзала, бежала сюда, она надеялась, что она ошиблась и увидит их в том месте, где их оставила. Но их там не было.

А поезд тронулся, лязгнули буфера, и люди, которые не успели сесть, стали прыгать на ходу.

Она подумала, что дети в поезде, что кто-нибудь их посадил и вот сейчас они уедут от нее навсегда. Она уцепилась за поручни, на мгновение повисла на руках, почувствовала под ногой ступеньку и вошла в вагон.

Когда она входила в вагон, она подумала: а что, если они остались, но теперь уже ничего нельзя было сделать, поезд шел слишком быстро. Вагон был битком набит женщинами, детьми, мужчинами.

– Ваня! Галя! – крикнула она.

– Ва-ня! Де-ти-и!

Но никто не откликнулся. И, проталкиваясь, наступая стоящим в проходе на ноги, не видя ничего, не слыша, она пошла в следующий вагон.

В этом вагоне пассажиры уже ели, и то, что они закусывали, говорило о чем-то очень обыденном, – просто сидели и ели, стояли и ели, ели и разговаривали.

– Ваня! Га-ля! – Де-ти!

Но никто не откликнулся.

Когда она прошла весь вагон и вышла на площадку, дверь в следующий вагон оказалась запертой.

Она представила себе, как они плачут в вагоне. О, только бы они были здесь.

Но вскоре пришла толстая проводница и открыла дверь.

В следующем вагоне, куда она не вошла, а вбежала, все с недоумением смотрели на нее, и она не крикнула детей, а только шла и смотрела, шла и смотрела, и все смотрели на нее.

Она прошла еще несколько вагонов. И впереди осталось всего два вагона.

Еще входя, она крикнула, обмирая от страха, от боли:

– Ваня! Галя! Дети!

Но никто не откликнулся.

Перед дверью в последний вагон она остановилась и думала, что ей нельзя туда входить, она чувствует, что нельзя, но и нельзя стоять здесь и спрыгнуть с поезда на ходу, на бежавшие рельсы, тоже нельзя. Так что же делать?

Глава седьмая

Странное зрелище: дома, дома, дома, милые, уютные, среди деревьев, на тротуарах упавшие с клена листья, речка возле мельницы как нарисованная блестит на солнце, мост, за мостом улица, но ни на улице, ни у моста, ни возле деревьев никого! Неслышно ни крика, ни звука, ничего, что напоминало бы о живом, говорящем, смеющемся и плачущем человеке.

Удивительное зрелище: вывески, такие гостеприимные, парикмахерская, продажа цветов, кинотеатр «Ударник», начало в восемь и одиннадцать: «Новые времена», открытые двери, окна, в окна видна внутренняя жизнь каждого дома, цветы, одежда, неубранная посуда на столах. Но где же человек, хозяин этих деревьев, домов, улиц, где он?

Странное зрелище: детские ясли, кроватки, кукла на окне и тишина, ни детского смеха, ни окрика няни. Детский магазин с веселыми детскими вещами. Но где же их хозяева, где дети, где матери, где няньки?

Все застыло, остановилось, окаменело. Тишина. И сердце одинокого человека, внезапно попавшего сюда, будет биться, как в страшном сне, потому что нет ничего ужаснее, как заблудиться в мертвом, покинутом людьми городе.

Челдонов остановился возле часового магазина, ему хотелось посмотреть, который час. Часы, висевшие в окне, разумеется, остановились, и неизвестно когда: вчера или немножко раньше. Нет, они тикали, шли. Так удивительно видеть часы, которые шли в этом мертвом, остановившемся городе. Без четверти три. Четверть часа стоял Челдонов перед витриной, где шли часы. Он сам не знал – почему. Когда стрелка показала три, он пошел. Улицы, дома и деревья были похожи друг на друга, – так бывает всегда в незнакомом городе. Только теперь Челдонов понял, что город, в котором нет людей, страшнее самого бесконечного леса. У улиц были знакомые названия: Пролетарская, Победы, Пионерская. Вот почта. Почтовый ящик был набит до отказа письмами. Их не успели вынуть и отправить. А если они попадут немцам? Челдонов зажег спичку и бросил в почтовый ящик. Письма вспыхнули и загорелись. Он чувствовал страшную усталость. Ноги ныли. Только в городе могут так устать ноги, в городе, где столько улиц и где трудно определить – много или немного ты прошел. Челдонов сел на скамейку в саду возле зеленого дома. В песок была воткнута детская лопатка и тут же валялась консервная банка с песком. Под скамейкой лежала кем-то брошенная и, видимо, недочитанная книжка Джека Лондона «Алая смерть». Челдонов поднял книжку и вспомнил, что он не читал ее, и почему-то пожалел об этом и подумал: теперь это ни к чему. Это была первая чужая вещь, которую он взял. А сколько он видел разных брошенных, забытых, ненужных вещей за эти пять дней. Ему хотелось есть. Он вытащил из кармана кусочек хлеба вместе с крошками и стал есть, запивая дождевой водой, которую черпал консервной банкой из крашенного зеленой краской ведра, стоявшего под водосточной трубой. Вода пахла ржавчиной и краской. Надо было идти. С минуты на минуту в город могли войти немцы. Может быть, они уже обошли этот город, он им не нужен, сюда приезжали ленинградцы на дачу провести лето, а сейчас все ушли, даже кошки, собаки и те не захотели остаться. Он не заметил даже воробьев. Даже голуби и воробьи улетели. Никто не захотел остаться.

С минуты на минуту могли придти. Сердце прыгало. И не оттого, что придут немцы, увидят его, схватят и поведут, не только оттого. Он уже видел немцев. Вчера он прошел мимо немецких патрулей вместе с толпой цыган, и они тоже приняли его за цыгана. Сейчас даже жена приняла бы его за цыгана, так он изменился, оборвался, почернел, оброс.

Сердце прыгало, колотилось. Только очень давно, в раннем детстве, так искренне, так по-детски прыгало в груди сердце, так что даже стучало в висках. И он понял, что сердце прыгает в груди от одиночества, оттого, что вокруг так много домов, но в домах нет людей.

И все же он зашел в один дом. Из любопытства? Какое там любопытство. Не унесли же с собой жители все, лежит же где-нибудь на полке хотя бы засохший кусок хлеба, стоит же где-нибудь на окне в миске или горшке хотя бы пусть прокисшее, недоеденное кошкой молоко. Так ему хотелось есть.

Он зашел в этот небольшой дом. Как было в нем мило. Должно быть, здесь жила девушка. Только в девичьей комнате может быть так светло, так легко, только там на столике так по-девичьи красиво и нежно могут стоять даже обычные, грубые предметы. Зеркало, в которое она смотрелась. Цветы, которые она собирала в лесу, уже засохшие, но словно еще живые. Книги, которые она читала. Тетрадки, в которые она записывала еще в Ленинграде лекции. Наверно, она была студентка. На стене репродукции. Девушка любила пейзажи Коро! Где она достала эти прелестные репродукции? Коро! Она любила то же, что и он. Какое удивительное совпадение! Огромные, легкие, темные ветви деревьев Коро! В этой комнате, в мертвом покинутом городе, живые, весенние ветви деревьев Коро!

Он рассмеялся от изумления и радости.

Кровать, на которой она спала. Стул, на котором сидела.

Он оглянулся и посмотрел на дверь. Он даже убежден был в эту минуту, что она сейчас войдет. Казалось, что она только что была здесь и вышла на минутку в соседнюю комнату. Он осторожно дотронулся до ее книг. Может, этого не следовало делать. Но ему захотелось узнать, что она читала. Диккенс – «Посмертные записки Пиквикского клуба», Сервантес – «Дон Кихот», Достоевский – «Идиот», Гоголь – «Мертвые души»! Его любимые книги. Она любила то же, что и он. Он раскрыл «Дон Кихота». Должно быть, она читала совсем недавно и не успела дочитать. На этой странице лежала закладка. И от книги повеяло на него такими знакомыми, такими забытыми духами, что он захлопнул книгу. Какое совпадение! Он протянул руку к тетрадкам. «Хворостовой, студентки V курса», – прочел он. Здесь жила Ляля. Еще недавно, может еще вчера. Это был ее столик, ее книги, ее зеркало. На этой кровати она спала. Ему стало так душно, так нехорошо, что он даже сел. Он сел на стул, на котором, может, вчера еще сидела она. Так вот почему на стене пейзаж Коро, а на столе Диккенс. Она ведь ему не раз говорила, что любит Коро. В Ленинграде он уже давно у нее не бывал, не знал, что она ездит сюда на дачу. Может, Жоржка уже видел ее после того и рассказал ей о встрече и о том, что он слез с машины. Едва ли.

Так вот как выглядят ее комната, ее вещи.

Во дворе в саду зашумел ветер, качая деревья, и дверь распахнулась. Все словно вдруг ожило в комнате. И нечаянно он посмотрел в зеркало и увидел вдруг свое страшное, черное, заросшее бородой лицо.

Из Лялиного зеркала глядело на него это чужое, лохматое, постороннее лицо. И, на мгновение увидя себя в зеркале, он понял, что нет у него времени и не нужно ему засиживаться в этой комнате, что нужно, пока не стемнело, скорее идти.

Глава восьмая

– Осподи, – прошептала старуха. Деревня ей словно снилась. Избы, дворы, пуни – все стояло на месте, но в доме не было ни человека, птица не гуляла у крыльца, не слышно было ни крика скотины, ни девичьего смеха, ни вздоха.

На заборе висело забытое одеяло, почерневшее от пыли. Старуха дотронулась до него сморщенной рукой. Она отворила калитку и поднялась на крыльцо. В сенях будто кто-то притаился, вор или еще кто, кто-то чужой и непонятный, как бывает только во сне.

Старуха вошла в дом, хотя боялась чего-то и хотя боялась, но шла и не могла остановиться.

Все было на месте, на столе – самовар, деревянная ложка в горшке из-под топленого молока, у окна – неполитый цветок, согнувшийся и пожелтевший.

Старуха посмотрела в окно. Дома стояли тихие, мутные, похожие на отражение в темной воде, какие-то зыбкие, и все качалось в глазах, словно она на них смотрела с качелей. И снова старухе стало казаться, что она cпит, что наяву этого не может быть и что это ей снилось уже давно, не то перед смертью мужа, не то перед пожаром.

Согнувшийся, умирающий цветок и земля, треснувшая в кадке, напомнили то, зачем она сюда пришла.

Анна, невестка, не хотела ее пускать домой в деревню.

– Сиди. Убьют, – сказала она сердито.

А соседка Родионовна, словно объясняя невесткины слова, всё кричала на ухо старухе, будто она была глухая.

– Убьют, Абрамовна. Поверь моему слову, убьют. Бомбой растрясут или снаряд в тебя бросят. Намеднись Павлова разорвало, бригадира. На огород за картошкой ходил вместе с мальчонком. Мальчонку-то бросило воздухом, а в него как ударит! Куда руку, куда ногу!

– Сидела бы, убьют, – повторила невестка.

Они уже вторую неделю жили в лесу в шалашах, и самолеты часто показывались над лесом с прерывистым рокотом и гулом, и Васька, внучек, всякий раз кричал:

– Прячься, бабка! Не наши! У наших шум мягкий.

Но бабка не пряталась. Заслонясь ладонью от солнца, она спокойно смотрела на небо, и ей не верилось, что смерть придет оттуда, со светлого, безоблачного июльского неба, она смотрела на небо, на рокочущие самолеты и думала. Кто знает, о чем может думать старуха. Войн много она пережила: японскую – воевал ее муж, германскую – воевал старший сын, гражданскую – сражался младший, Петька. Но все те войны были где-то далеко, и когда она слышала это слово, ей представлялось, с одной стороны, что-то яркое, красивое – пушки, казаки, скачущие на бодрых лошадях и размахивающие шашками (эту войну она видела на картинках), с другой стороны, война ей представлялась чем-то страшным, далеким, неизвестным, откуда может не вернуться младший сын Петька, племянник или сосед.

А теперь война была рядом с их деревней, – Лида-то с ребятами ушла вовремя, а кто знает, поспела ли она на поезд, захватила ли места или едет стоя до самого Ленинграда и дети тоже стоят. Теперь война была тут, и старуха не раз слышала свист летящих и грохот разрывающихся снарядов. Всем пришлось вместе со скотом уйти в лес, над лесом летали «ропланы» и сбрасывали какие-то бумажки – не то удостоверения, не то объявления, не то прошения какие-то, кто знает – и это тоже была война.

Может, потому, что война была близко и низко летали самолеты, обстреливая даже скот в поле и купающихся в речке ребятишек, никто не боялся смерти, бабы убирали рожь, хотя поблизости рвались снаряды, ребятишки продолжали купаться, и по-прежнему смеялись девки, правда, уже не тем веселым и беззаботным смехом, как раньше.

Старухе надоело прятаться в лесу, в темном низком шалаше, в лесу было много комаров. Ей надоели деревья – пыльные, пожелтевшие уже в июле, с завянувшими от жары листьями, и было тяжело оттого, что нельзя было работать в огороде. Ее тянуло взглянуть на свой дом, подмести пол. Пыли, поди, за это время накопилось много, огурцы стоят неполитые, – кто же их польет, кроме дождичка да кроме нее.

– Сидела бы, убьют, – не пускала ее невестка.

– Ишь как! – рассмеялась старуха. – Убьют!

И хотя она была стара, ей не верилось, что ее может убить снаряд или пуля, она не солдат, за что ее убьют.

– Ишь как! Убили, – сказала она, сгребая ладошкой хлебные крошки с доски, поставленной на пень и заменявшей стол. – За что же убьют-то? Я же не армеец красный, а старуха. Старухи от пули не падают. У старух своя смерть, обыкновенная, старушечья.

– Снаряд не разбирает, а бомбы и того меньше – старуха или молодуха, – вмешался деверь, дед Евдоким.

– Ишь как! – сказала старуха. – Не разбират. Ничего, когда надо разберется. Мимо упадет, зачем я ему?

– Иди, – стала поддакивать невестка. – Что села-то? Надумала, так иди, только если убьют, не обижайся.

И старуха пошла.

Теперь, смотря на засохший цветок, на немытые чашки, на сор возле печки, на солому, высыпанную из тюфяка на пол, на опрокинутую скамейку посреди избы, она была все же довольна, что пришла сюда, и забыла уже про тишину и про то, что в сенях будто кто-то притаился, и про зыбкие потемневшие дома.

Принеся из колодца воду, она стала поливать цветок; земля, впитывая влагу, почернела, трещина затянулась, и цветок выпрямился, ожил.

И вместе с цветком и в старухе словно что-то ожило и повеселело, она пошла в огород и стала поливать огурцы.

Покачивались бледно-розовые и красные головки мака. С расставленными руками стояло чучело в невесткиной рваной кофте. И от солнца зелень казалась нестерпимо яркой, веселой. Старуха поливала огурцы, полола грядки, осторожными и быстрыми движениями маленьких рук притрагиваясь к земле. Время проходило незаметно, не то что там, в лесу, в шалашах, где день тянется долгий в беспокойствии и причитаниях. Кончив полоть гряду, старуха выпрямилась. Спина сладко ныла, как и всегда после работы в огороде, старуха улыбнулась и подумала про себя: «Огурец будет крупный в нонешний-то год».

Она пошла от грядки не спеша и вдруг остановилась, удивленная: в траве лежала ее зимняя варежка, маленькая, белая, с черной каймой, как девичья, – у старухи была маленькая девичья рука. И оттого, что лежала рукавица в траве возле забора, а не в сундуке в чулане, старухино сердце защемило от тревоги, и она вспомнила – когда она подходила к дому, ей показалось, что кто-то там притаился, вор или еще кто. «Так и есть», – подумала она.

Она надела варежку и пошла к дому, и тут снова увидела темные зыбкие пустые дома и черные страшные деревья колхозного сада с выгоревшей сердцевиной, возле них, должно быть, бросили бомбу, и старухе стало досадно: к чему рядом с огородом, таким ярким, живым, веселым, стоят эти тоскливые мертвые дома и обугленные березы, недавно еще такие белые, большие, всегда свежие, какими летом бывают только березы.

В доме было тихо, старуха бросила разорванный тюфяк на скамью и легла под образами. Она закрыла глаза и, странно, словно она их бы и не закрывала, – закрытыми глазами видела то же, что и открытыми: темные зыбкие дома и обгоревшие березы сада. И старухе подумалось: «Березы тоже, видно, перед ним виноваты, бомбит и деревья. Ишь как!»

Незаметно она уснула. Проснулась под вечер и на руке увидела варежку, давеча она забыла ее снять.

Дверь в сенях скрипела, словно там гулял ветер. Но ветра не было. Старуха посмотрела и ахнула: на пороге стояли трое с винтовками и глядели на нее. Они были в коротеньких сапогах, в кургузых, неопределенного, не то серого, не то зеленого, цвета мундирчиках, и в лицах у них было что-то мелкое – мышиное, безобидное, старухе даже стало смешно.

«Он, – подумала она. – Он и есть».

Трое прошли и, словно бы не замечая старуху, сели возле стола и стали что-то быстро говорить на совсем непонятном языке, лопотали они что-то долго, потом один из них сказал по-русски, обращаясь к старухе:

– Чай, бабушка, скипяти!

И то, что он сказал эти русские слова, рассердило старуху, может быть, потому, что она их не ожидала услышать.

– Чай? Ишь как! – сказала она. – Чаю я уже неделю как не пивала. Чаю нет и сахару нету. Говорят, в кооператив попала бомба, ну стеклом мелким сахар-то засыпало.

– Чай, бабушка, ставь самоварчик. С сахаром со своим будем пить, да принеси огурчиков. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – сказала старуха. – Откуда огурцы-то, когда поливать некому.

– Некому? Скоро будет кому поливать. Да двигайся, бабушка, пошевеливайся, или ноги болят?

Он говорил как русский и совсем не сердито, и это удивило старуху.

– Кто же вы такие, а? – спросила она.

– Кто мы? – рассмеялся тот же. – Разве не видишь, бабушка?

Пили они чай со своим сахаром, и хлеб ели со своим маслом и сыром, и сыр, видно, был не здешний, свой, германский, и резали они его толстыми ломтями как хлеб.

– А ты что, бабушка, не пьешь? Сыр пробуй. Сыр эстонский. В вашем кооперативе такого сыру нет.

Но старуха не притронулась ни к их сахару, ни к их сыру. Едала она, слава богу, за свои годы масла и видла (она говорила не «видела», а «видла») она в городе, что такое сыр. Нет, не надо ей чужого ни сыру, ни сахару, только пусть бы говорили на своем непонятном языке, зачем он говорит на нашем, пусть бы уж лопотал на своем.

Это были первые. Потом пришли и другие. Много, много их пришло, наверно с тыщу или поменьше. Расположились они в домах, у заборов поставили машины, укрыв их ветками, и все они были такие же, в коротеньких, словно в детских, сапожках, в штанишках и курточках в обтяжку, с серебряными и железными кольцами на пальцах, и в лицах их молодых было что-то мышиное, мелкое, неприятное. – Старуха чувствовала к ним легкую брезгливость и пугалась, когда они подходили к ней близко и трогали своими руками ее вещи. Она чувствовала непонятную брезгливость и страх. Страх и брезгливость к мышам были у них в роду по женской линии.

«Он, – думала старуха. – Он и есть».

Она, как и все, называла немцев «он». Колхозницы, говоря «он», имели в виду не только Гитлера, но и все его войско. Называя их «он», они хотели этим как бы подчеркнуть всю чуждость его, всю неестественность и враждебность всему, что любили, – своей земле и огородам, деревьям и небу.

Там, в лесу, в шалашах, когда она судачила про него с соседками, она не думала, что он такой. Он и эти безусые мальчишки в мышиного цвета мундирах, что-то лопочущие на своем языке и таскающие с огорода то лук, то огурцы, то репу, без стеснения оправляющиеся прямо посреди улицы, под окнами, когда для этого есть загуменки и овины, он и эти парни с женскими кольцами на пальцах, может быть украденными где-нибудь или насильно снятыми с девичьего пальца, – старуха представляла его другим, более представительным, что ли, или солидным.

Она смотрела на них, молчаливая, и презрительно молчала, когда они обращались к ней с вопросом, или притворялась глухой, когда они очень уж приставали.

Они расположились, как у себя дома, в ее избе, в избе у Носковых, у Родиных, во всех избах, подостлав под себя чужие тюфяки и беря всё, не спрашивая у старухи, как будто она была уж не хозяйка в своем доме. Ей стало скучно в своей деревне, огурцы поливать не хотелось – для чего поливать? Не хотелось подметать сор в избе – для кого подметать?

Наклонившись над сундучком в чулане и желая проверить, все ли на месте, она увидела, что все перерыто и куда-то делись Васьки, внучка, новые валенки, что в прошлом году привез Петька из Руссы, а Лидиного чемодана нет на том месте, где он стоял.

– Осподи, – прошептала старуха. И ей стало жалко Лиду и особенно Ваську – внучка, придет зима, а он будет босый и не в чем будет ему бегать в школу, да и купит кто! – Петька на войне, да и вернется ли, а невестка такая халатная, не сумеет позаботиться ни о ком, кроме себя.

Вернувшись в избу, она застала того, кто хорошо разговаривал по-русски. Он стоял возле печки и чистил сапог ее варежкой.

Старуха узнала сразу свою варежку.

А он был в хорошем духе, веселый, и сказал:

– Ну как, бабушка? Поясница не болит? Хочешь, я капель спрошу у доктора. Доктор у нас хороший, у вас, наверное, таких докторов нет.

Старуха хотела спросить свою варежку, но раздумала.

– Домой к своим собираешься. Часовой не тронет, мы старух не убиваем.

Ей все хотелось спросить его, не видал ли он внучковы валеночки, может, взял кто из его приятелей, может, отдаст, к чему им валеночки, таким молодым, поди и детей-то нет. Но она раздумала, не спросила, а решила сама проверить. Когда они ушли из избы, она развязала мешки и стала осматривать их, но валенок не было. Она заглянула в ранцы – так и есть, валенки нашла.

– Вот бессовестные, – сказала старуха. – Молодые, а бессовестные.

Она спрятала валенки, завязала их в платок и решила уйти. По крайней мере, до шалашей еще до ночи дойдет, да и валенки принесет.

До загуменок она прошла просто, никто ее не остановил, никто не окликнул, но только перелезла через изгородь и свернула тропкой, что идет к лесу, как часовой что-то сказал на своем языке и рассмеялся.

– Ишь смеется над старой, – сказала старуха.

И тут она вспомнила слова немца, что чистил ее варежкой сапоги, – что часовой не тронет – кому нужна старуха, а если нельзя, то этот толстый остановил бы, а то стоит и смеется, – кому нужна старуха.

Часовой вскинул ружье и прицелился в старуху. Сделал он это не спеша, как-то весело, видно желая пошутить.

– Ишь пугать хочет, – рассмеялась старуха. И погрозила пальцем.

Сейчас у нее не было особой злобы к этому толстому, решившему попугать ее, может быть, потому, что он шутил и хотел посмеяться над старухой, может, оттого, что валеночки были при ней и она несла их внуку и не видать им чужих валенок.

Толстый выстрелил, и пуля просвистела возле старухиного плеча, где-то совсем близко, потом старуха почувствовала, как что-то ее ударило. Она упала и выронила валенки, потом долго еще видела эти валеночки и никак не могла до них дотянуться. Ей было жалко внучка и было странно, что валенки рядом в траве, а она не может их достать рукой, как во сне.

Потом она подумала, что это смерть, но какая-то другая, не старушечья, а мужская, и когда толстомордый нагнулся над ней, чтобы посмотреть, куда он попал – убил или нет, она хотела что-то сказать, но не успела.

Глава девятая

И действительно, за окном были горы. Потом горы подвинулись еще ближе к поезду, к самым окнам. Наверх карабкались, взбирались острые ели, стояли круто дома, и над трубами висели завитки дыма, потом в окна ворвался ветер, что-то блеснуло, и под колесами застучало, загремело.

– Мама, река!

Поезд шел по мосту. Под поездом дрожала, неслась широко река, и потом на поезд побежали дома, трубы.

Мужчины, садившиеся на станциях, говорили протяжными бабьими голосами. У станций и деревень были ласковые названия: Оверята, Стряпунята, Пирожки.

Никогда не забудется день их приезда!

Пили чай в избе. И незнакомым женщинам Лида рассказывала, как она потеряла детей и как нашла их в багажном вагоне. Бабы вздыхали, лица у них были широкие, плоские, некрасивые, даже у девушек, но слова они произносили тягуче, прекрасно, мелодично, с незнакомыми какими-то интонациями, может так говорили русские женщины в Древней Руси.

Ребятишки уже побежали к речке, а у окон стояли горы, такие круглые, так близко, что, казалось, протяни в окно руку – и дотянешься, дотронешься до них, до этих гор.

А потом Лида мылась в низкой черной жаркой бане, пахнувшей веником и накалившимися камнями, мыла ребят, и приятно было трогать их круглые, скользкие от мыла руки, ножки, детские спины и животы, щекотать пальцем в их ушах, шлепать их ласково. Когда не хватило воды, пришлось накинуть на голое мокрое тело верхнее платье и выбежать из бани к тут же гремевшей по камням речке, и вода оказалась до того студеная, зимняя в еще осенней по времени речке, до того ледяная, что сразу пришло в голову: скоро начнется зима.

И зима действительно пришла сразу. Через неделю, через полторы выпал снег, все побелело, но в полях еще не успели убрать и заскирдовать хлеб, и вот для Лиды нашлось дело.

Возле лошадей, весь день возвращающихся назад и снова бредущих по кругу, возле молотилки и соломы с ней познакомился старик с чужим, словно приклеенным носом. И он спросил ее строго:

– А мужик-то твой где?

– Воюет, – ответила Лида.

– Ну а в письмах что прописывает? Командир он у тебя или кто?

И Лида подумала, стоит ли говорить, что она не знает, где муж, жив или нет, и что если он жив, то не знает, где она, и что нет и долго, наверно, не будет ей от него писем.

В это время протяжно, густо закричала высокая кирпичная труба в Краснокамске, казалось, она была рядом, но на самом деле до нее было девять верст.

Здесь все было так. Все казалось близко, рядом, особенно горы, на горы хорошо было смотреть, и когда Лида смотрела на них, думалось свежо и по-детски о том, что за этими горами должно быть что-то очень интересное, может, еще горы или озера, и там бегают лосихи, а возле деревьев стоят медведи на неуклюжих человечьих ногах.

На холме стояла школа с красной железной крышей. Из школы вышла пожилая худощавая женщина со светлыми мальчишескими глазами. Она подошла к Лиде, странно улыбаясь, как улыбаются еще издали люди, когда они хотят подойти к незнакомому человеку и что-то ему сказать.

– Я завшколой, – сказала она. – А про вас слышала, что вы с высшим образованием.

– Я ушла с третьего курса Академии художеств, – сказала Лида и тоже улыбнулась, но виновато, как она улыбалась всегда, когда говорила об этом. С третьего курса она ушла потому, что вышла замуж за Челдонова, и потому, что ей тогда стало ясно, что художник выйдет из Челдонова, а из нее все равно не выйдет ничего.

– Ну что ж, – сказала заведующая. – Учить ребят у нас будете.

Сказала это просто, видимо не ожидая возражений, и степенно пошла.

Дома хозяйка Сергеевна возилась возле печки, стряпала шаньги. В избе пахло сметаной, а на скамейке стоял кот и глядел на шаньги стеклянными глазами. Лида подумала, как трудно смотреть коту и сдерживать себя, и как человек умеет даже животным привить свою человеческую сдержанность, и что ему удалось очеловечить зверей, птиц, деревья и злаки. Подумав так, Лида обрадовалась этой мысли, потому что сейчас она уже думала не для себя, а для детей-школьников, думала о том, как она придет в школу и постарается деревенских ребятишек научить думать, мыслить, обобщать.

Пришла она в школу утром следующего дня. Ей показали ее класс. Она вошла и на низеньких партах увидела сидящих школьников и школьниц; все встали и сразу сели. Не успела она сесть, как они уже знали ее имя и отчество. Вдруг один из школьников выпустил из широкого рукава воробья, воробей подлетел к окнам и стал биться в стекла и летать по классу. Все смеялись, в окнах уже были вставлены двойные рамы, и надо было, чтобы птица вылетела в дверь, но она ни за что не хотела туда лететь, видимо боясь темноты.

Лида не знала, что делать, наказать ли сразу озорника, накричать, пригрозить всем, но вдруг рассмеялась, и это было так неожиданно для школьников, что они сразу перестали шуметь, а озорник поймал воробья и, держа его в сжатых пальцах, вынес за дверь и на крыльце отпустил.

Лида подумала, что ей будет очень трудно, она никогда не преподавала, и негромким голосом она начала свой урок.

Дома, накормив ребят, Лида села за стол и стала смотреть школьные тетради.

Ах, сколько детской радости было в этих рисунках. И особенно на одном – уж не озорник ли, что выпустил воробья, рисовал это. Были изображены деревья, и на каждой даже маленькой ветке сидело по птице, и птицы, видимо, пели, весь лес, нарисованный на клочке бумаги, детский, неровный лес, забегающий за лист, весь лес был наполнен птичьим ликованием, и солнце тоже, как заяц, прыгало, бежало вприпрыжку по небу. Ах, сколько детской энергии было здесь на каждом листе, вырванном из тетрадки, сколько любви к речке и к домам, и даже к огородному чучелу в красной юбке, и даже к унылому железнодорожному зданию, где на одну минуту останавливались, да и то только пригородные, поезда.

Глава десятая

Проходит неделя. Проходит месяц, и потом дни уже идут быстро, незаметно. Пройдет полгода, год, и покажется ей, что она жила здесь всегда и никогда отсюда не выезжала, как Сергеевна или племянница ее Настя, чей колоратурный голос за стеной произносит сейчас самые обыденные на свете слова.

И только этюд его: ива да Бушкинская баня, что писал он в начале лета и не закончил, только его этюд да дети с его глазами оба – Ваня и Галя – вот и все, что осталось от того, что стало прошлым, далеким, недостоверным.

Бородатый важный почтальон Петр Тихонович каждый день приезжает на колхозной лошади и стучит в стекло толстым пальцем. А ей нет и не будет письма от него.

Но есть нечто неизмеримо огромное, важное, заслоняющее прошлое и личное, это текущий день и все, что рядом: колхоз и поезда с танками, бегущие мимо ее дома, на запад, соседние деревни со смешными названиями: Грехи, Малые Шабунята, Стряпунята, Оверята, где она бывала уже не раз по общественным делам, старики-колхозники, которые здоровались с ней громко, хозяйственно, восьмидесятилетние, но еще крепкие, рыжебородые, с ртами, полными белых зубов, которым она читала по вечерам в избе-читальне рассказы Чехова, словно для того, чтобы услышать их густой, неторопливый, жизнерадостный смех. Есть нечто эпическое, несмотря на мелочи и мелкие хлопоты в текущих днях, с которыми сливаются душа и забота.

Утро начиналось рано. Уже Настя хлопала дверьми, а Сергеевна сидела в углу темного двора и доила корову.

По глубокому снегу, по круглым белым спокойным холмам шла Лида в школу. Горы отодвинулись, стали дальше оттого, что была зима. Они были облиты чем-то синим и ярко-розовым, словно краской, и вдруг ожили, заиграли, задвигались, – из-за леса, как на детском рисунке, выскочило солнце. Колечки дыма над трубами домов светились и блестели, как иней. Потом на железнодорожном полотне показался поезд и закрыл паром небо и лес на той стороне полотна. А там дальше, в середине леса, была видна кирпичная труба ЗакамТЭЦ, и вдруг она закричала густо, протяжно, и Лида успела дойти до крыльца школы, прежде чем замолчала труба.

Есть далекие страны и города, о которых взрослые, даже интеллигентные люди, знают из книг, читанных в детстве, есть милая детская наука география и красивые слова – Ориноко, Гималаи, Замбези, и так далеки и во времени и в пространстве эти реки, города и страны, отодвинутые от быта и ежедневной заботы куда-то в память, что кажется иногда взрослым людям, что эти страны выдумал Жюль Верн, Майн Рид или Стивенсон, что их никогда не было и нет. Но Лидино детство прошло в деревне без детских книг, и эти красивые и трудные для нее названия она узнала уже девушкой в рабфаке, заучивая их вместе с геометрией и алгеброй. И все же было странно в середине зимы рассказывать детям о жарких странах, о деревьях, совершенно непохожих на наши деревья, и как жаль, что в Молотове не было Ботанического сада, а то можно было бы детям эти деревья показать.

Неуверенно прозвенел звонок. Дети шумно выбежали из класса на перемену, дверь то и дело открывалась, и входившие с улицы приносили в школу снег на валенках, стужу, и стало сразу неуютно, холодно. Ходила по коридору и заглядывала в классы заведующая Елизавета Маврикиевна, останавливала школьников и делала им внушение. И Лиде было неловко и неприятно, словно Елизавета Маврикиевна делала выговор не школьнику или школьнице, а ей самой и ей самой глядела в глаза своими светлыми мальчишескими глазами.

Дети на уроке произносили географические названия далеких городов и рек по-своему, с местными интонациями, девочки мелодично, мальчики грубоватыми, простуженными голосами, и оттого эти реки и города, острова и озера становились близкими, даже знакомыми, словно они были здесь, где-то возле Оверят, Стряпунят или Курьи, и до них легко доехать на пригородном поезде.

И вот в эти минуты в середине урока иногда останавливалось сердце у Лиды от страшной тревоги, и она смотрела на школьников и школьниц, на их белобрысые головы и быстрые глаза, ведь в эти минуты и часы где-то под Москвой решалась их и ее судьба.

Уже по начавшим синеть холмам возвращалась Лида из школы домой к Сергеевне, к Ване с Галей, ждавшим ее.

А по дороге скрипели сани, колхозницы везли сено или сидели в пустых, быстро несущихся навстречу Лиде дровнях, возвращались с рынка из Краснокамска. Дорога была узкая, свернуть было некуда, и Лида то и дело проваливалась в глубокий не по-декабрьски тяжелый снег, и незнакомые колхозницы, видно из далеких деревень, смотрели на Лиду с каким-то пристальным интересом. От мороза у Лиды слипались ресницы, как в детстве сразу после сна утром, и снежное поле, и дорога были то близко возле самых ресниц, то далеко, уходили куда-то, отодвигались вместе с горами и лесом, округло, как волчьи глаза, горели вечерние окна в далеких от темноты избах. И детское, зябкое чувство охватывало на миг Лиду, что дорога, уже почти не видная, уведет ее куда-то в сторону от деревни, в незнакомые места, в лес.

В избе мелодично смеялась Настя; рассказывала про свиноматку и что кастрировать поросят к ним на свиноферму приходил какой-то в очках, «еврей он или кто, и все смотрел сквозь очки на нее, на Настю, и на девок, а гляделки те, глаза те у него как тараканы, какие-то сухие, колючие, в здешних местах не видела даже таких глаз».

На понедельник всю ночь мела метель, гудело в трубе, изба за ночь выстыла, и в кадке на кухне закрылась льдом вода. Лида надела большие мужские, купленные в Краснокамске на рынке сапоги, закуталась в Сергеевнину черную старушечью шаль и, стараясь не стучать дверьми, вышла сначала в закрытый двор, потом на улицу. Метель затихала, было еще совсем темно, дорога под ногами была то голая, твердая, скользкая, как лед, то исчезала под сугробами. В редких избах светились окна. Лиде надо было дойти до Малых Шабунят и в шесть часов сесть на пригородный поезд, идущий в Краснокамск. До Краснокамска напрямик через лес по зимней дороге было пустяки – километров девять, но дорогу за ночь, наверно, замело, в поезде зато будет тепло, хотя и тесно.

Она даже не успела это подумать, как ушла по пояс в снег, очевидно, она сошла с дороги. Вся вспотев от усилия, она выбралась и снова провалилась в снег. Дороги в темноте не было видно. И не видно было изб позади – их закрыл лес, темнота. Лида выбралась и сразу же глубоко провалилась в снег, и снег набился в сапоги, ноги были как в ледяной реке, сразу вспомнилась кадка и вода в ней, закрывшаяся льдом. Страшным усилием – и от этого набухли даже вены на лбу – Лида выбралась и сразу же провалилась глубоко всем туловищем. И почему-то стало спокойно на душе, не страшно, как будто дорога была в двух шагах, и стоит только сделать еще одно усилие, и она, Лида, будет на дороге.

Глава одиннадцатая

Стекло в любом окне отделяет зиму от домашнего тепла.

Но есть на Петроградской стороне за зимними голыми деревьями такое учреждение, где за стеклом не только другой климат, но и другая природа. Идущему по снегу ленинградцу достаточно отворить дверь, чтобы попасть в тропический лес.

Сколько русских путешественников объездило все моря и страны, чтобы собрать сюда растения всего мира, сколько поколений садоводов состарилось здесь, чтобы древовидный папоротник (ему исполнилось восемьсот лет) мог расти, молодея сквозь века, чтобы увирандра и ее лист-сеточка (растет в быстротекущих ручьях), чтобы увирандра, легкая и воздушная, как зеленая сетка, брошенная в воду, могла дышать в искусственном ручье, живя рядом с другими растениями, переселившимися на Петроградскую сторону с Амазонки, с Ориноко, с Нила и с других рек.

Стекло отделяло природу, климат Африки и Южной Америки от суровой ленинградской зимы. Сквозь стеклянное небо светило малокровное солнце. Но в помощь солнцу было создано нечто более надежное, не зависящее от изменения погоды: тепловая система Ботанического сада.

В одной из оранжерей росли папоротники – древнейшие растения мира. Такие папоротники росли еще тогда, когда земной шар был другим и огромные животные с холмообразными телами ходили по траве, непохожей на нашу траву. Но однажды как результат геологической катастрофы мороз ледникового периода ворвался в вечные тропики, леденя реки и воздух. Природа окаменела. Каменный уголь – ведь это то, что было когда-то веселым и живым.

Вероятно, что-нибудь подобное почувствовали папоротниковые древнейшие растения мира, когда в ночь на 15 ноября 1941 года не геологическая катастрофа, а воздушная волна немецкой бомбы сорвала стекло с оранжерей. Вместе с взрывной волной в тропическую влажную атмосферу оранжереи ворвалась зима.

Если бы можно было отдать свое тепло, кровь свою, уже обедненную недоеданием, если бы можно было сделать чудо, сотрудники сада сделали бы его. Они расстеклили бы окна в своих квартирах, чтобы застеклить оранжереи. Закутав растения, обогревая их своим дыханием, они несли их к себе в квартиры, чтобы спасти. Так каждая квартира стала отделением сада. Так отделением сада стала комната Хворостовой, студентки пятого курса.

Отец Ляли Хворостовой Иван Иванович перетащил себе в квартиру из оранжереи кактусы, и теперь горшки с кактусами стояли на обеденном столе, на подоконниках, на шкафу, на полу, в уборной, в ванной комнате, на книжных полках, под письменным столом, на кухне рядом с примусом и керосинкой, а он все таскал их и таскал, словно надеялся, что стены квартиры раздвинутся и найдется еще много места. Так и случилось, что в небольшой квартире садовода Хворостова нашлось место для всех кактусов мира, но зато для самого Хворостова и для его дочери-студентки уже не было места. Негде было лечь, негде сесть, и ходить по квартире приходилось, высоко поднимая ноги, чтобы не наступить на кактус, не раздавить горшок. И вот обнаружилось, что у Хворостовых всего полкубометра дров, да к тому же осины, а зима только что началась и топить надо было почти беспрерывно, поддерживая в комнатах сухую температуру песчаных пустынь Мексики, южного Колорадо, Тексаса и Аризоны.

Старик был не лишен юмора. Свою квартиру он прозвал ноевым ковчегом, но ему предстояло спасти растения не от потопа, а от немецких бомб и блокадной зимы, что было неизмеримо труднее, и дочку свою Лялю он называл, в зависимости от настроения, то Сим, то Хам, то Яфет.

Ляля была коротконосая, некрасивая, большеротая, с широкими отцовскими руками. Природа вписала энергию, быстроту, жизнь в каждое ее движение и черту, в походку, в живые, быстрые глаза. Но говорила она не громко, скороговоркой, а медленно, каким-то сиплым, простуженным голосом, как милиционерша. Выросла она в Ленинграде, но в сущности в тропиках, возле волосатых пальм Ботанического сада, и может потому она не любила эти пальмы и чувствовала их искусственность, особенно когда сравнивала их со скромной милой березой. Она не любила орхидеи и жирные тропические цветы, сладкий африканский оранжерейный воздух и почему-то даже стыдилась отцовской профессии и в школе однажды даже соврала – сказала, что отец ее банщик, принимает одежду в той бане, что на Пушкарской, и за два рубля моет людям спину и ноги. И когда она соврала, ей почему-то стало жалко отца, словно он в самом деле выдает людям номерки, принимая грязное белье, и за два рубля моет всем желающим спину и ноги.

И вот теперь нужно было спасать эти растения, отдать им все свое время, и когда выйдут дрова, рубить полки, стулья, бросать в печку любимые книги, тетрадки с записанными лекциями, и когда все это кончится, идти выпрашивать у кого-то, вымаливать и воровать дрова. А на душе было такое категорическое, не допускавшее никаких возражений чувство, что спасти эти растения надо во что бы то ни стало, если даже придется для них воровать дрова. Казалось, что нет уже ни Африки, ни Южной Америки, ни Борнео, ни Суматры, ни Новой Гвинеи, ни всего того, что связано с Лаперузом и Васко да Гамой, с Миклухо-Маклаем, с Ливингстоном, со Стенли, со всеми этими знакомыми с детства именами, и что вся тропическая природа, все редкие растения только здесь, в их квартире и в квартирах соседей – сослуживцев отца, и если она, Хворостова, и ее отец, Иван Иванович, смалодушничают, не спасут эту природу от фашистских бомб, от холода, от зимы, то ученым уже нечего будет изучать и ботаника станет археологией.

Пошли в печку стулья, разрубленные на мелкие куски, и огромный купеческий буфет с резными деревянными завитушками и вензелями, купленный еще покойной матерью (буфет с трудом поддавался топору); пошли в печку сначала книжные полки, потом книги. Всё – даже самое любимое: «Робинзон Крузо», подаренный папой в детстве, девичьи тетрадки и пыльные письма школьниц-подруг, перевязанные голубой лентой, как будто и в них есть тепло, – и подрамники от картин, но когда Ляля стала снимать одну картину, довольно обычный пейзаж (березки уже осенние и стог сена), задержалась на минуту и повесила картину обратно на то место, где она висела. Так и осталась висеть одинокая картина в пустынной разоренной комнате.

Глава двенадцатая

Сколько прошло минут, часов, а может только секунд, как Ляля Хворостова увидела этот дом на Моховой, увидела и остановилась.

В этом доме на четвертом этаже жил он и его семья. Семья, наверное, эвакуировалась. Его куда-то послали, не то на фронт, не то рыть окопы. А теперь дом его стоял темный с пустыми черными окнами, квартира его повисла, и все в ней обветшало сразу, словно прошло не два месяца, а тысяча лет, как здесь упала фугаска, и только одна стена, свежая, уютная, зеленела, отражаясь как в воде, и было невозможно смотреть на эту уцелевшую стену. Все превратилось в заваль, мебель и его работы, висевшие на стенах, и Ляля знала, что все было тут, почти все, что он сделал, и теперь ничего не осталось, кроме одной этот голой зеленой стены.

И Ляля пошла. Кругом было много снегу. На улицах везде лежали сугробы. Какими забытыми казались стоявшие в сугробах автобусы или трамваи. Снег под ногами скрипел уныло, бесприютно.

Прохожие идут, озябнув, всей мыслью уйдя в себя, в прошлое, в будущее, чтобы немножко согреться. Идут машинально. Белые, обмороженные лица с черными, словно уже нарисованными смертью глазами и губами. Какая угловатая механическая походка. А ведь у каждого прохожего есть имя, есть отчество. Может, есть жена, которая называет уменьшительно: Витя, Вася, Петя.

Ляля посмотрела с участием на идущего мимо робкой больничной походкой мужчину, завязанного по-детски в теплую шаль. Это, наверно, жена завязала его.

А в квартире у Хворостовых были сухие субтропики, климат Мексики и Аризоны, и никто на свете, кроме Ляли и ее отца, не знал, сколько силы, сколько смекалки и хитрости, сколько мужества было затрачено, чтобы доставать каждый день доски, щепки, бревна, чтобы дотащить все это до дому, поднять по лестнице, распилить, расколоть, затопить.

Днем в доме, в коридорах и на лестнице было так же тихо и темно, как ночью. Подымаясь по лестнице, приходилось ногами отсчитывать ступени. Ляля знала, сколько ступеней до ее этажа. Идя по коридору, приходилось отсчитывать в темноте двери, чтобы не пройти свою дверь.

На лестнице она столкнулась с каким-то человеком. Он чиркнул спичкой, и в темноте осветилось длинное синее лицо. Лицо было неулыбающееся, бесстрастное, и исчезло вместе с погасшей спичкой. Может, потому и сбилась Ляля в счете, но поленилась спуститься и начать счет снова. Она была уверена, что и так найдет свой коридор. Вот и коридор, шершавые стены, двери, первая, вторая, третья. Ляля вынула из бокового кармана ключ. Но ключ оказался ненужным, дверь была не закрыта. Неужели отец забыл ее захлопнуть, когда пошел добывать доски.

Как это произошло, Ляля не смогла бы объяснить, но она попала по ошибке в незнакомую, чужую квартиру и там заблудилась. Так глупо, так глупо, – и уже не знала, много ли, мало ли прошло времени, как она сюда зашла. Она долго бродила вдоль стены, трогая ее руками, возвращалась снова, шла вперед, стараясь нащупать дверь в кухню, где на плите, вероятно, есть светильник – коптилка и спички. Дверей не было. Все это было похоже на детство, в детстве в гостях случалось ей так блуждать. Вот дверь. Наконец-то! Она нащупала стену. Стена была гладкая, видимо крашеная. На стене – картины, холодные, скользкие. Не кухня, вероятно кабинет. Она села на невидимый диван. Долго ли она сидела, она не знала. Вдруг она почувствовала, что кто-то трогает ее в темноте холодными пальцами, и самое удивительное, что ей было совсем не страшно от прикосновения чужих невидимых рук.

Потом чиркнула о коробок, и вспыхнула неровным светом спичка, и осветила унылое лицо человека, которого она встретила на лестнице.

Он узнал ее раньше, чем она его. Это был их сосед, научный сотрудник сада. Но лучше бы он не зажигал лампу, а в темноте проводил ее до дверей. Комната была полна замерзших погибших растений, принесенных сюда из разбитых воздушной волной оранжерей.

Какое он имел право! Как он мог допустить до того, чтобы растения замерзли, погибли, когда в кабинете у него стоял огромный письменный стол, когда были стулья, книжные полки, книги, когда на стенах висели ненужные глупые картины, бездарные копии со сладких произведений Беклина и Штука в таких толстых рамах, с такими широкими подрамниками.

Она вышла и хлопнула дверью с такой силой, что удивилась себе.

Погибло шоколадное дерево, погиб банан, погиб кувшинчик – самое странное растение Ботанического сада, кувшинчик, у которого была миловидная внешность растения, а повадки животного, и оно питалось насекомыми, заманивая их в себя, где и переваривало еще живую пищу. Погибли орхидеи, а бездарные копии с мещанских произведений Беклина висели на стене и стояло столько стульев, что на них можно было усадить всех спекулянтов с Ситного рынка. Обыватель, малодушный обыватель, ему бы открытками торговать на барахолке, а не изучать растения, не ботаникой заниматься, – жалко, что она не сказала, не крикнула ему все это в лицо.

Квартира Хворостовых выстыла. В ней был уже не климат Мексики и Оризоны, а климат коридора, климат лестницы. Уже второй день не было ни полена дров. Ждали Жоржку с машиной. Он работал на Ладожской трассе и обещал подбросить немножко дров. Отец ушел с утра и до сих пор не вернулся.

Он, наверное, ходит по улицам возле разрушенных домов и смотрит, не валяется ли где старая, отброшенная воздушной волной доска, и если нашел, то уже несет ее своими старыми руками через весь город, часто останавливается, нагибается, кладет доску на снег и хлопает руками в заячьих детских рукавицах, сшитых ему Лялей. Даже заячьи рукавицы не могут уже согреть обедненную недоеданием его семидесятилетнюю кровь.

Кактусам холодно. Если Жоржка не привезет дров, они погибнут. Они не могут погибнуть, не должны погибнуть. Хворостовы не допустят, чтобы они погибли. Даже и теперь у Ляли не было к ним любви. Жалость – да, но любви не было. С детства у нее было какое-то недоверие к растениям. Живые, растут, питаются, дышат, даже любят, а не двигаются. Всю жизнь стоят на одном месте, привязанные корнями к тому клочку земли, где стоят. Насколько выше их животные, которым дано не только дышать, но и двигаться. Насколько выше животных птицы, которым дано не только ходить, но и летать. Летающие люди! Летчики! Вот кто чувствует время всем напряжением, всеми мускулами души. У них мускулистые души, у наших ястребков, все бесстрашие, вся ловкость, – как птица, они бросаются на врага.

Ляля тоже пошла бы в летную школу, в парашютисты. Она пошла бы, если бы не эти растения. Может, за то она их так ненавидит. Но и любит тоже за то. Она проведет их через зиму и летом уйдет на фронт. Не ботаник же она и не давала себе слова всю жизнь провести возле них, как отец. Она даже и факультет-то выбрала, где не было ни ботаники, ни зоологии, ни биологии, – самый лучший на свете – строительный факультет.

Но сейчас не строить следовало бы ей, а защищать построенное. Но, видно, суждено ей было не летать, а ходить не своей, а медлительной от слабости походкой да собирать, как старухе, щепки, нет, она сделает всё и не даст погибнуть этим кактусам, но уж потом ни за что она не зайдет в оранжерею, даже ради отца.

Кактусам было холодно. Человек, когда ему холодно, может побегать, потопать ногами, похлопать руками, наконец надеть еще один свитер или на пальто еще одно пальто. Но на растение не наденешь шубу и валенки, в движении ему отказано природой. И единственно, чем может помочь Ляля кактусам, – это затопить хотя бы меньшую из трех буржуек, но в доме нет ни полена, ни стула, ни стола, ни полки, ни даже деревянной ложки, ничего деревянного, кроме подрамника одинокой картины, на которой грустят березы и стоит стог сена, ничего деревянного, кроме подрамника и написанных Челдоновым берез.

В дверь стучали. «Отец», – обрадовалась Ляля и пошла открывать. Показалась доска, большая, широкая, тяжелая. У Ляли от ветра погас светильник.

– Папа! Где ты достал такую доску?

Но ответ был не папин, а детский, простуженный, незнакомый.

– Тетенька, купите доску.

В комнате стоял не отец, а какой-то подросток, озябший, длинный, худой.

– Тетенька, у меня карточки вырезали вчера в булочной.

– Купите доску, тетенька.

– Нечем заплатить, мальчик. Нету хлеба.

У нее действительно не было хлеба, хлеб забран на сегодня и на завтра еще утром и съеден весь.

– Тетенька, у меня карточки вырезали вчера в булочной.

Может, и не вырезали, но все равно она бы отдала ему весь хлеб, но не было ни хлеба, ни сахара.

Ей сейчас хотелось одного, чтобы он поверил, что у нее нет ничего, но разве поверит?

– Тетенька, возьмите доску. Вам надо.

– Нечем, мальчик.

– Так возьмите.

Значит, поверил.

И тут Ляля сделала нечто непоправимое, прекрасное, она отдала ему свою хлебную карточку. И когда только он ушел, она представила себе все последствия того, что она сделала, и в это время пришел отец и тоже с доской.

Глава тринадцатая

Настя, Сергеевнина племянница, привела жениха и смеялась за стеной. Жених молчал и, видимо, пил чай.

Потом Настя повела жениха в Лидину половину знакомить с эвакуированной, он тоже был эвакуированный и в очках. Лида подумала, что это, наверно, тот, что приходил на свиноферму кастрировать поросят и смотрел сквозь стекла на Настю. Он и теперь смотрел на Настю, и глаза у него были коричневые, сухие, мелкие, в самом деле как тараканы, и неужели Настя не могла себе подыскать лучшего жениха.

Жених молчал. А Настя рассказывала про Лиду как про постороннюю, словно Лиды тут не было, о том, что она чуть не застыла, сбилась с дороги, да вышла, все-таки нашла дорогу, при этом Настя смеялась мелодично, прекрасно, и Лида не обижалась на ее смех, понимая, что она смеется не над ней, а оттого, что ей весело, смешно, и потому, что рядом жених, поросячий фельдшер.

Сергеевна сокрушалась, жених ей не нравился, видимо гордый, только посматривает всё, гляделками-то, будто высчитывает, сколько у Насти добра, тоже «бухгальтерь». Она узнала про него, что никакой он не эвакуированный, а местный из Верещагинского района, сын бывшего купца, и что у него в Верещагине жена и трое маленьких ребят – «один маля меньше», а за эвакуированного себя выдал, чтоб ему посочувствовали и не спрашивали, есть ли жена, может, она в плену или погибла не от своей смерти.

В другой раз, когда жених подъехал на колхозном рысаке, Сергеевна выбежала на крыльцо его стыдить, а Настя заплакала и говорила так прекрасно, так одушевляя обидой и девичьей тоской самые простые слова, что Лиде тоже хотелось заплакать.

Но вечером Настя опять смеялась, принесла стенную газету и просила, чтобы Лида нарисовала там, что председатель колхоза Елохов халатно относится к свиноферме и жалеет мелкую картошку для свиней.

Лида сказала, что халатность Елохова никак нельзя нарисовать и что очень трудно нарисовать, что он жалеет картошку.

Но Настя не поверила. «В академии на художника училась, а не может нарисовать», – видимо, хотела она сказать, да пожалела Лиду.

Лида стала прикидывать в уме, как бы посмешнее нарисовать обиженных Елоховым свиней, но потом подумала, что Настя не права, ей все кажется, что недодают картошки свиньям и не замечают достижений на свиноферме, не права она была потому, что очень любила своих свиней и свою работу на свиноферме.

Потом за Лидой приковыляла Сундукова, дебелая рябая сторожиха: Лиду в избе-читальне ожидают старики.

Идя рядом с Сундуковой, которая, приближая к Лидиным глазам свое большое круглое рябое лицо, доверительным голосом рассказывала о каких-то ведрах, которые она купила в Краснокамске на рынке, ведра новые, но оба текут, что она завтра же поедет в город на рынок и плюнет в шары этой спекулянтке, чтоб в другой раз не «омманывала», Лида думала: что бы сегодня почитать старикам? Когда она читала, она каждый раз боялась, что старикам не понравится выбранный ею рассказ или отрывок и старики осудят писателя и скажут о нем с усмешкой соленое мужицкое слово.

Старики ее ждали в избе-читальне, они сидели за столом, курили самодельные трубки, и один из них, самый старый и полуглухой, отец Елохова, пришел даже с Федькой-внуком, видимо, для того, чтобы тот ему прокричал в заросшее седыми волосами ухо, что сам старик не разберет.

Книжная полка сельской библиотеки стояла небогатая, три-четыре классика, очень много брошюр и замасленный, ветхий «Дон Кихот» с множеством недостающих страниц. «Что бы сегодня почитать?» – подумала Лида и взяла «Дон Кихота».

Старики с сочувствующими лицами слушали о том, как Дон Кихот заступился за мальчика, которого избивал хозяин, и Лида чувствовала особую радость и непонятное удовлетворение и в этот раз, как всегда, за то сочувствие к герою, которое старики высказывали прямо, и за то осуждение злодею, которое высказывали они резко, и оттого живой герой в умной книге становился еще живее и ближе.

И только старик Елохов никак не мог разобрать имя героя.

– Тонкий тот? – спрашивал он.

– Да нет, дедушка, Дон Кихот, – кричал ему в ухо Федька.

– Тонкий этот?

– До-он Ки-хо-от! – кричал Федька.

А старик смеялся не то своей глухоте, не то странному имени героя.

И Лида думала, возвращаясь домой и смотря на близкие яркие звезды, о том, что прочитанное уже срослось с хозяйственной, неторопливой, рассудительной душой стариков и стало их достоянием в той же мере, как их детство, юность, прожитые годы, как их душа, окрестные поля и привычки, и что это теперь навсегда, до самой смерти.

Идти надо было по морозу, по уютно скрипевшему под ногами снегу, а звезды были близко, и было так странно, что они сейчас были ближе, чем невидимый, закрытый ночью и лесом дом Сергеевны, и думалось об одноруком Сервантесе, инвалиде давно ушедших в века войн, о Сервантесе, который, как эти звезды, был далеко и в то же время рядом. От однорукого Сервантеса мысль бежала к тому, о чем думалось часто и о чем было страшно думать: жив ли, а может, в плену, в рабстве у немца. И опять мысль летела через века назад, к Сервантесу, ведь однорукий, забытый, он все-таки бежал из рабства, из плена, и хоть бы вернулся и мой, хоть без руки или без ноги, и о нем почему-то думалось без имени, по-бабьи – «мой». Где он? Жив ли?

А звезды были близко, яркие, большие, живые, и уже показался лес и дом Сергеевны. Все уже, наверно, спали. Залаяла собака. Стало холодно, одиноко, бесприютно, как в ту ночь в метель, когда она сбилась с дороги. Собака лаяла, как лают собаки зимой, заунывно, по-волчьи.

Лида открыла дверь. В избе пахло овчинами. В обледенелое окно смотрела луна. И луна тоже была близко, но оттого, что она была близко, было Лиде неприятно. Луна была холодная, пристальная, и Лида посмотрела на луну и отвернулась, но в Лидиной половине в темном окне тоже была луна. Собака на дворе лаяла уже глухо. Лида разделась, легла рядом с детьми и почувствовала детские теплые руки и спины возле себя, протянула руку и обняла их спящих, того и другого, и руке стало тепло.

На другой день в воскресенье светило очень ярко солнце. Горы опять стали ближе. И с гор на лыжах летели вниз, неслись, счастливо ухая, школьники.

По дороге ходили девушки, пели. С ними вместе ходила и пела Настя. Один голос, ясный, колоратурный, выделялся, одушевляя радостью и грустью обыкновенные слова.

Шла Сундукова с новыми ведрами и улыбалась всем приветливо. И лицо у нее было отчего-то счастливое, словно она выдавала дочь замуж или ей сделалось все доступно и она могла бы, если б только захотела, вот так же, как эти школьники, нестись вниз на лыжах с крутой огромной горы.

Потом мимо Лиды пронеслись кошевни, лошадь бежала резво, под дугой звенели бубенцы, а в кошевнях сидел старик Тиунов, один из тех, что слушал вчера «Дон Кихота», и не оттого было весело и хорошо, что он сидел в кошевнях и лихо куда-то ехал, а оттого, что в руках у него была гармонь и старик играл на ней что-то веселое, деревенское, что играют только одни молодые парни. Играя, он смеялся, показывая белые свои зубы, и, поравнявшись с Лидой, вдруг остановил коня:

– Давай подвезу.

Вез он Лиду так быстро, что замирало сердце, и Лиде казалось, что она летит вместе со школьниками на лыжах прямо на деревья и дома.

– У-ух! – крикнул Тиунов и остановил коня возле Сергеевниных ворот.

Воскресный день прошел. И опять начались дни, наполненные детскими голосами в классе, стиркой, заботой о детях: у Вани не было верхних рубашек, у Гали жал ногу валенок.

Бородатый важный почтальон Петр Тихонович в длинной шубе стучал обыкновенно по утрам толстыми пальцами в стекло, приносил газету или письма Сергеевне от сыновей с фронта.

– А вам нету ничего, – говорил он Лиде, и таким тоном, словно от него зависело, будут или не будут письма.

– А вам сегодня нету, – говорил он, таинственно поглядывая, словно уже знал день и час, когда придет Лиде первое письмо, и письмо будет от него, от Челдонова, ведь через справочное бюро он может узнать ее адрес.

Но писем не было.

Писала Лида знакомым, родственникам, соседям по квартире в доме на Моховой, в том числе и Садыкиной.

Сергеевна безжалостно расспрашивала иногда о муже – с характером был или нет (больше всего оскорбляло, что она спрашивала о нем в прошедшем времени – был), о том, как жили, о квартире, о вещах.

– Вещей-то у тебя, поди, осталось ладно, – говорила она. – Квартира-то на котором этаже?

– На четвертом.

– А я почитала на шестом. У нас, говорят, там и семиэтажек полнехонько.

Должно быть, в представлении Сергеевны высота этажа от земли означала уважение, достаток.

– Не так, поди, жила-то? Комнат-то сколько было?

Но Лиде почему-то не хотелось рассказывать о квартире, о своих брошенных там вещах, словно своим рассказом она могла разрушить тот мир, который остался в Ленинграде, на Моховой, и был здесь у нее внутри, в ее сердце.

В ее душе с того времени, как она приехала сюда, на Урал, жил образ ее дома, ее квартира, окна, улица. Дом был светлый, летний, то утренний, с убегающей музыкой рояля, то по-вечернему живой, с огнями в окнах. Он наполнял всю душу своей тишиной. Он был не в Ленинграде, а здесь с ней.

Но сегодня пришел Петр Тихонович, не стуча в окно пальцем, а прямо прошел в Лидину половину и молча отдал ей письмо.

Оно было от Садыкиной. Садыкина писала о себе, о знакомых, о суровой зиме в осажденном городе знакомыми, немножко газетными словами и только в конце письма кратко уведомляла, что в дом на Моховой еще осенью попала фугасная бомба и разрушила стену. Квартира обвалилась. Ее, Садыкиной, и детей не было в тот час дома. Они остались невредимы.

Лида отложила письмо.

Образ дома помутнел, почернел в ее душе и распался на куски, словно воздушная волна донеслась и сюда.

Глава четырнадцатая

В школе во всех классах собрались бабы и девки со всего колхоза, но не на собрание, не на ликбез, не для того, чтобы выслушать сухой, строгий доклад директора школы Елизаветы Маврикиевны о том, какие у ребят нонче успехи, собрались они сюда, чтобы лепить пельмени.

Сто тысяч штук порешили они вылепить за две ночи, а потом заморозить их на дворе, зашить в мешки, а на каждом мешке разборчивой рукой написать: «Бойцам и командирам Северо-Западного фронта. Если вкусно, то сообщите в письме, товарищи бойцы».

И за пол-литра водки наняли Ваню Сухонького, чтобы, во-первых, он покараулил пельмени, постоял на дворе, покуда они будут там стынуть, во-вторых, пособил бы девкам молоть мясо: бычка и четырех свиней.

Но посреди ночи пришел этот в очках, поросячий фельдшер, да пьяный к тому же, и стал Насте говорить разные нежные слова, стал божиться, что жена его прогнала, потому что спекулянтка, а он не захотел с такой спекулянткой жить, на одной постели спать.

– А ну тебя. Вруша! – сказали ему мирно бабы. – Зачем-от врать?

Потом он стал просить баб (стыда у него нет), чтобы они сварили пельменей и накормили его, он сегодня за весь день только и съел, что один компот в Краснокамске на Бумкомбинате, да и компот-то был не из фруктов, а из сушеной моркови.

– Ах ты, очкач, – сказали ему бабы. – Люди на морозе кровь проливают, жизни своей не жалеют. А ты в тылу прилип.

Ушел. Хорошо и сделал, а то вывести бы его на двор да воткнуть бы его ногами в сугроб ради смеха. Пельменями его корми.

Ваня Сухонький поморозил себе нос, стоя во дворе, – тогда была стужа. Девки принесли со двора снегу и стали тереть Сухонькому нос. И смеху-то было, соленых слов, нос-то у Сухонького всегда был белый – и на морозе и в жару. Чуть не оторвали девки нос Сухонькому. А кто-то ради смеха сказал, что это ничего, что нос можно вылепить из теста. И вылепили нос из теста, и он стал переходить из рук в руки. А нос у Вани Сухонького, тот, что на лице, был тоже вроде пельменя. Ваня улыбнулся шутке, широко посветлев глазами, и стал вдруг красивым, как Иван Царевич.

Принесли с мороза пельмени, насыпали в мешки, зашили. А написать на мешках попросили Лиду. На одном мешке попросили Лиду, чтобы нарисовала девичью руку с пельменем. Лида, прежде чем нарисовать на мешке тушью, долго стояла и смотрела на бабьи и девичьи руки, на быстрые широкие пальцы, лепящие пельмени, на бабьи широкие светлоглазые лица, словно и лица тоже хотела нарисовать на этом мешке.

А Сухонький носил мешки и застенчиво, виновато улыбался. Лида смотрела на него, и ей хотелось сказать ему что-нибудь ласковое, хорошее и отговорить его, чтобы он не брал у баб пол-литра, а помог бесплатно, но потом подумала, что не стоит это говорить, поймет и сам.

Долго потом Лиде вспоминалась эта ночь, и пельмени, и девичьи пальцы, и бабий смех, и мешки, которые Ваня Сухонький увез в Kpaснокамск. Бойцы Северо-Западного фронта, далеко там, возле Старой Руссы, где осталась Лидина старуха-мать, прочли наверно, уже письма, зашитые вместе с пельменями в мешки, а пельмени сварили в котелке над костром и съели. Письма писала Лида за всех, а диктовала их тоже за всех Настя, и даже самые обыкновенные, самые знакомые, самые простые на свете слова она выговаривала так музыкально, незнакомо и прекрасно, что Лиде было обидно, что слова эти на бумаге сразу завяли, выцвели. Но что делать, не зашьешь же Настин голос в мешок и не пошлешь вместе с пельменями на фронт.

Писала Лида эти письма, ужасно волнуясь за судьбу каждого слова, и когда писала, надеялась и боялась надеяться, не верила себе, – а вдруг какое-нибудь из писем попадет к нему и по почерку он сразу узнает ее, Лидину, руку.

После двух бессонных ночей в школе на уроках слипались глаза, в голове мутнело, и, решая простую арифметическую задачу на доске, Лида сбилась и никак не могла решить. Но Пепеляев, тот самый, что выпустил в первый день воробья, поднял руку, встал и подсказал ей ответ. И глаза у него были плутоватые в эту минуту, насмешливые, как в тот раз, когда он держал в руке воробья.

Дорога до Сергеевны, до дому показалась в этот раз Лиде утомительной, длинной. И как только пришла, даже не раздеваясь, сразу уснула.

Приснилось Лиде, что она не уходила из школы, а сидела в классе. И вдруг у каждого школьника и у каждой школьницы из рукава вылетела птица. Птиц было очень много, все голуби, больше, чем детских рук, и все они бились в стекла. Птиц становилось все больше и больше, и Лида решила, что надо открыть окна, но как их открыть, когда вторые рамы. Рамы вытащили, окна распахнули, птицы улетели, и в школу с улицы понесло холодом, снегом. Вошла Елизавета Маврикиевна, но ничего не сказала и ушла.

Лида проснулась. В комнате уже был день.

Ваня и Галя, очевидно, были во дворе. Надо было скорее бежать в школу, чтобы не опоздать на урок.

И странно, у Лиды на уроке русского языка было такое чувство, что вдруг дети поднимут руки и из рукавов у них вылетят голуби, до того рельефный, убедительный был этот сон.

Дома Сергеевна посочувствовала ей.

– Голуби? Ну, значит, новость будет.

И Лида поверила, не Сергеевне, а своему чувству, и ждала письма.

Каждое утро приезжал на резвом колхозном жеребчике Петр Тихонович и, путаясь в полах длинной шубы, степенно шел по сугробам к окну. Прежде чем постучать пальцем, он приближал свое бородатое лицо к самому стеклу и заглядывал в избу. И Лида, если она была в этот час дома, выходила к нему на снег, задыхаясь и бледнея от предчувствия чего-то неизвестного, страшного и вместе с тем радостного, но Петр Тихонович говорил «здравствуйте» и протягивал Сергеевнину газету. Когда он шел к кошевням по сугробам, почему-то не проваливаясь, словно на лыжах, и запахивал полы своей длинной широкой рыжей овчинной шубы, прежде чем сесть и взять вожжи, Лида все стояла и смотрела на него, словно вот-вот он вернется и тихо, как в тот раз, отдаст ей письмо, которое он забыл отдать, и письмо это будет от мужа. Но у Петра Тихоновича была хорошая память. И Лида ждала следующего дня. Действительно, на следующее утро Петр Тихонович принес ей письмо, но письмо не от Челдонова, а официальное, из Облоно, напечатанное на машинке. Ее приглашали в город на совещание педагогического актива.

В вагоне пригородного поезда было тесно, жарко, душно, пахло махоркой. Ехали стоя рабочие, жившие в деревнях, ехали в Краснокамск, в Курью, в Молотов на заводы. Иные сидели и дремали. Ехали колхозницы с молоком на рынок. Вошла слепая девушка с белыми, похожими на камни глазами. Она запела. Пела она до того незнакомо, до того прекрасно, видимо пережив в своей душе все слова своей песни, что Лида не верила себе, смотря на рябое лицо слепой, на ее толстые губы, на ее глаза, грубые, словно вставленные камни, не верила себе, как может быть такой голос, такая душа у некрасивой, давно немывшейся девушки, не верила себе, потому что никогда в жизни не слышала ничего прекраснее ее песни.

Как ветер, песня сдунула со всех лиц дремоту, равнодушие, усталость и, сдунув усталость, скуку, вдунула в каждую душу сильную мысль и уважение к тому, что было вокруг.

И Лида, смотря на небритые, заросшие колючками лица рабочих, думала о том, что каждое утро они так вот и ездят стоя и, проработав весь день, в душном, набитом людьми вагоне возвращаются домой, чтобы завтра опять ехать на завод в город. Смотря на своих соседей по вагону, Лида думала о песне, которую пела слепая. Слепая, видно, сама сложила эту песню. Песня ее была о войне, об Урале, о высокой рябине. Ветви рябины, война и Урал все чудесно сливалось в этой песне, как сливаются вместе весной ручьи. Думая о песне, Лида думала и о том, что вот эти люди, нескладные, небритые, плохо одетые, с осунувшимися от работы лицами, воюют своим трудом и заботой с промышленностью всей Европы, воюют и победят. И в Лидиной душе нетерпеливо и гордо зашевелилось то, что она скажет сегодня горячо на совещании. Почему даже советские ученые, составляющие учебники, ну, скажем, географию, так подробно пишут о самых маленьких, скажем, немецких или австрийских; или даже португальских городках и ни в одной географии ничего не говорится ни о Краснокамске, ни о Нытве, ни о Курье, а ведь в Курье, в простой уральской деревне, стоят такие заводы, каких нет ни в Португалии, ни в Испании, а может, даже во многих больших немецких городах. И сразу же Лиде стало стыдно этих слов, словно она их уже сказала на совещании, как всегда ей бывало стыдно говорить на многолюдных собраниях, словно она может неожиданно сказать какую-нибудь глупость.

– Курья! – сказал кто-то.

И к дверям потянулись рабочие, которым нужно было в Курью. И хотя Лиде нужно было дальше, в Молотов, но она тоже потянулась за всеми и вышла на площадку подышать свежим, морозным утренним воздухом. В вагоне так накурили и надышали. Рабочие вышли. Поезд тронулся. Мелькнуло белое низкое здание, перрон. И на перроне, боже мой, – Лида увидела красноармейца, с его дорогим, Челдонова, лицом.

Нужно было прыгать на ходу, но она не успела. Поезд пошел шибко. И был ли это Челдонов в шинели или кто-то другой, похожий на него, она бы узнала, если бы поезд не пошел так шибко.

Глава пятнадцатая

Над рынком не было солнца. Вместо солнца над рынком днем висела луна. И люди стояли или бродили, говоря что-то. Лица у всех были белые, как помороженные, глаза были обведены синей опухолью, и у некоторых вместо глаз темнели мутные пятна без белков. И Ляля подумала: может, у нее тоже нет глаз, а вместо глаз обведенные толстой опухолью мутнеют темные пятна. Она развязала платок и достала отцовские штиблеты со стоптанными, сбитыми каблуками. Ни за что бы Ляля не вынесла его штиблеты на рынок, но папе теперь они были не нужны, а в квартире не было даже щепки, нечем было обогреть папины кактусы, и еще один такой день – и кактусы погибнут.

Люди с глазами без белков носили в руке дуранду, хлеб, обсосанные конфеты, носили и предлагали молча, но Ляля старалась не глядеть на все это и все равно глядела пристально, жадно, она пришла, чтобы отдать отцовские штиблеты за полено дров, и ей не следовало глядеть на хлеб, дуранду и обсосанные конфеты.

Какая-то старушка сидела на снегу, перед ней лежал черный платок, а на платке стояли хрустальные бокалы и графин. Боже мой, кому же нужен графин, зачем она пришла сюда, чего ждет здесь на снегу. Или она думает, что есть такие сумасшедшие, запасливые люди, которые отломят от последнего куска половину и отдадут старухе, за ее графин и хрустальные стаканы, придут домой, поставят графин и стаканы на стол. Зачем?

Зачем сидит здесь на снегу старушка, мерзнет и ждет несбыточного своего покупателя. И подумала Ляля, если был бы у нее кусок хлеба, отломила бы она половину и отдала ей и унесла домой этот графин и хрустальные стаканы. Но не было у нее хлеба и не будет до завтра.

Какой-то человек стоял в брезентовом пальто, держал под мышкой два березовых полена.

Усмешка поползла по его широкому лицу, показались редкие зубы:

– Да в таких штиблетах при Николае, наверно, первом ходили. Из музея, что ли?

И отвернулся. Из брезентового кармана достал кусок дуранды откусил и стал жевать. Когда жевал, двигалось все: брови, щеки, даже нос.

– Из театра, что ли?

Рассмеялся, откусил дуранду от большого куска, что держал в руке, и опять начали двигаться брови, щеки, губы, даже нос.

Кроме этих двух толстых березовых полек под мышками у жующего гражданина, других дров не было на рынке.

Как ему объяснишь, что дрова нужны не для себя, не для того, чтобы самой согреться и вскипятить чаю, тепло нужно для того, чтобы не погибли кактусы, и что если она сегодня не достанет дров, то они замерзнут.

Протянул правую руку, на левую надел папин штиблет, а пальцами правой стал трогать, мять кожу. Усмешка поползла по лицу медленная, и опять показались редкие зубы.

– Жалко театры самые большие эвакуировались. Вот там взяли бы. Ручаюсь.

Из другого кармана вытащил уже не дуранду, а кусок хлеба, откусил, и опять начали двигаться брови, щеки, губы, подбородок, нос. Протянул руку со штиблетом к Ляле, чтобы отдать штиблет, но словно передумал, не отдал, а поднес штиблет к лицу, плюнул, потер пальцем, потом усмехнулся, и усмешка поползла еще медленнее, сказал:

– Кожа, конечно, шевро. Не теперешняя. Но мне это ни к чему. Суп, что ли, из них варить?

А усмешка все ползла, ползла по лицу: вот-вот покажутся редкие зубы.

Отвернулся. И, должно быть, откусил порядочный кусок хлеба. Видно, как шевелилась сзади шея.

И вот в эту секунду Ляля возненавидела его всеми силами души, не за усмешку, нет, даже не за кусок хлеба, а за то, что шевелилась шея. Паразит! Дрова-то, наверно, воровал где-нибудь в больнице, оставляя замерзать больных, и сюда приносил продавать.

Она вдруг вырвала у него оба полена и побежала. Догонит – убьет, все равно эти дрова ей нужны.

Бежала и чувствовала за спиной тяжелое чье-то дыхание: значит, гнался, значит, был рядом, сейчас схватит.

Глава шестнадцатая

Настя вышла замуж за Ваню Сухонького. Лиде пришлось освободить половину для молодых, переехать в деревню к тете Дуне.

С горы, за день ставшей рыжей, катились черные ручьи, с шумом неслись и пенились на самой дороге. В ледяной воде стояли коричневые деревья. Косо летали галки и кричали простуженно, как проводница в вагоне.

На толстой, похожей на бутыль деревянной ноге бежала по дороге, торопилась тетя Дуня. В лавку привезли керосин и печенье, будут давать семьям фронтовиков.

Вечером тетя Дуня, стуча деревянной ногой, пришла в Лидину половину, принесла показать фотографии семи сыновей. Все семеро ушли на войну, а пишут только трое. Двое погибли, было извещение. А от двоих уже шестой месяц нет ни слуху, ни письма. Лицо у сыновей было тети Дунино, круглое, с детскими смеющимися губами.

– Обожди. Война кончится, – сказала тетя Дуня. – Трое-то дай бог вернутся. А может, и все семеро. Не верю я бумаге, сердцем чувствую – живы. А бумагу-то какой-нибудь казначей писал, перепутал.

– Не казначей, тетя Дуня.

– Ну, писарь. А много писарь знает? Своими-то глазами не видал.

– Правда, – согласилась Лида. – Писарь в канцелярии сидит. От передовой это далеко.

– Какой-нибудь косой. Вроде нашего бухгалтеря. Сидит, от всего отписывается цифрями-те. Этот цифрями, а тот буквами. Как два брата.

Помолчала. Завернула нежно фотографии в старенький лифчик, потом опять развернула, чтоб еще раз поглядеть. Спросила Лиду полушепотом, неожиданно, как-то по-девичьи, как подругу:

– Который тебе больше? А?

– Все семеро, – ответила Лида и рассмеялась.

– Обожди. Война кончится. Придут. Выберешь.

– Зачем же мне выбирать? У меня муж есть.

Есть. Сказала, и обмерло сердце. Есть ли? Видела в прошлом году в феврале на перроне в Курье с площадки вагона. Может, это был он. Рядом. В каких-нибудь двадцати километрах от той деревни, где она жила. Но как она могла разыскать его, не зная номера части. Может, он был в командировке по какому-нибудь делу и сразу уехал. Куда? Кто может знать. Ходила по всем воинским частям, бывала не раз и в Молотове, и в Верещагине, и на станции Юг, спрашивала, отвечали – нет такого и не было. А может, все-таки был, частей в области много. Что, если это был он, лежал где-нибудь в госпитале, может даже, рядом в Краснокамске, а потом поправился, уехал снова на фронт, так и не узнав, что она видела его из вагона. Как он не почувствовал спиной ее взгляд! Ведь она всем сердцем смотрела на него в ту секунду, всем существом. Конечно, это был другой.

– Жалко, что ты замуж прежде времени выскочила, – словно не слышала ее, говорила себе тетя Дуня. – А то бы вышла за старшего-те. Он и годами к тебе ближе. Характером он именинник. Веселый. И ребят твоих, если бы даже не от мужа, а даже так где пригуляла, не прогнал бы.

И за этими наивными, смешными словами угадала Лида душевное движение тети Дуни. «Славная ты, нравишься мне, даже в невестки к себе взяла бы, – хотела этим сказать тетя Дуня, а может, что-то другое, более сложное, – что если твой даже погиб, жизнь идет, ты молода». Нет, не может быть, не это хотела сказать тетя Дуня.

В воскресенье все утро Лида проверяла ученические тетрадки, потом читала Ване и Гале детскую книжку, но они слушали плохо, смотрели в окно.

Гора уже была близко с острой верхушкой, покрытой пихтовым лесом. Небо было как талая вода. Голые ветви черемух чертили небо под окном. Прилетела синица и села на ветку. Капало.

Вихляя туловищем, ходила по двору тетя Дуня. Привела лошадь, запрягла и, сев в телегу, поехала на ферму за молоком.

Вечером при свете лампы Лида читала историю древнего мира и обдумывала слова, которые надо сказать завтра в классе. Как сделать так, чтобы древний мир стал близким и нужным и чтобы он запомнился ребятам надолго, если уж нельзя, чтобы запомнился навсегда. Почему-то вспомнила, как ехала зимой с председателем колхоза Елоховым из Краснокамска ночью в санях. Висела синяя луна. Стояли круглые ели, покрытые снегом. А Елохов всю дорогу читал наизусть стихи, которые выучил, когда был школьником. Всю дорогу читал Сурикова, Плещеева, Никитина, Кольцова и Некрасова. И Лиде казалось, что, если бы они ехали не два часа, а неделю, он все читал бы и читал наизусть стихи.

Только позже и как-то не на месте, за столом, полным гостей, на Настиной свадьбе он сказал ей тихо, как-то странно незнакомо глядя на нее, почему он тогда всю дорогу читал ей стихи. Не оттого, чтобы похвалиться памятью, а чтобы не сказать ей как-нибудь того, чего нельзя было говорить. Она ему нравилась. А он был женат. И у нее тоже был где-то муж, не то на войне, не то в плену.

– А зачем же вы это говорите сейчас? – хотела она сказать и чувствовала, что не надо это говорить, и все-таки сказала.

Он глядел на нее странно, настойчиво, стараясь перехватить и задержать глазами ее взгляд.

И после того ей было стыдно почему-то Сергеевну и Настю, и она старалась к ним не заходить.

Заметив Елохова еще издали, она как-то сразу угадывала, что это именно он, и всякий раз хотелось свернуть в сторону или вернуться назад, здоровалась она с ним, не глядя на него, и торопилась пройти мимо.

Лида читала историю древнего мира, записывала на бумажке даты и имена. А тетя Дуня сидела на скамейке и вязала носки, возле ее деревянной ноги-бутыли играл котенок клубком и трогал дерево ноги лапкой. Дети спали.

Утром кричали петухи. Лида вышла из дому и оглянулась. На горе стоял лось и смотрел на нее.

Ручьи на ночь покрылись тонким льдом, лед под ногами ломался, выступала вода.

Закричала труба ЗакамТЭЦ протяжно и заволокла небо густым дымом. А лось все еще стоял на горе.

Глава семнадцатая

Девичьими голосами пели старухи про широкую реку, про Каму. Песня становилась все моложе и моложе, подошли и запели девки, и Настин голос выделялся, как зеленая весенняя ветка черемухи среди осенних кустов.

Прошла сторожиха сельсовета Сундукова с полными ведрами на коромысле. Ее остановила прохожая, видно приезжая из Кудымкара.

– У нас речка, звать Иньва, – сказала она. – А вода в ней – у! Зубы заледенеют. Брусника на снегу, не вода!

– А ты попробуй нашу, – рассмеялась Сундукова и остановилась. – Потом хвали свою.

На завалинке сидел сосед Парфен Иваныч и точил узкий нож. Собирался резать свинью.

Поглядела тетя Дуня в окно, увидела, идет какой-то в шинели и прихрамывает. Позвала Лиду.

– Это не твой ли муж?

Лиде стало плохо, хочет подбежать к окну, а ноги не идут, как во сне.

И вдруг тетя Дуня заголосила и, стуча деревянной ногой, выбежала во двор. Приехал ее раненый сын Анфим. Шел в избу с ней рядом и разговаривал не спеша, как чужой, посторонний. Уже вся деревня была здесь у окна. Стоял Парфен Иваныч с ножом, Сундукова с полными ведрами на коромысле.

Пошли все в избу. А на столе уже самовар, шаньги, две пол-литровых бутылки с водкой, в кринке из-под молока пенилась брага.

– Не ждала я тебя, Фима. Сердце-то слепое, гляжу в окно, кричу жилице: «Не муж ли твой приехал?» Не ждала я тебя, не гадала. Шаньги-то вчерашние, невкусные. Сердце-то у меня без глаз.

Анфим молчал. Молчали все. И каждый почувствовал, но больше всех Лида, что молчание это было значительнее слов. Каждый думал о войне, о своих близких.

Парфен Иваныч налил в стакан водки, выпил и, нюхая огурец, бойко сказал:

– Приезжаю я в Катеренбург. Ныне Свердловск. Есть такой знаменитый город.

– Тыр, тыр языком. Словошлеп! – крикнули на него бабы. – Твое знаем. Дай Анфима послушать.

Лицо у Парфена Иваныча стало кислым, он отложил огурец и обиженно отодвинулся от стола. Дыша Лиде в лицо водкой и табаком, пожаловался:

– У бабы ум, что выстрел. Известно дело. Слова наперед смысла. Зачем только газеты выписывают. Какое ваше мнение?

Лида промолчала.

Вошел старик Елохов, поцеловал Анфима.

– Немчя хоть единого убил? – спросил он строго.

– Не знаю, дед, не считал, – рассмеялся Анфим. – Стрелять приходилось.

– Ну а Гитлера, как его звать, самого-то не видел?

– Не видел.

– Не подходит, значит, близко, боится осколка.

– То-оч-но, дед, – кивнул Анфим головой.

– Ну а правда это, что он под землей себя спрятал, а сверху подушек накидал, чтобы бомбе падать было мягче. У всех германок собрал по подушке. Правда это или так?

И старик, не ожидая ответа, рассмеялся, помолодев, и сел к столу.

– И это тоже возможно, дед, – сказал Анфим.

– Ну а на чем же германки спят? Под голову-то что себе стелют?

– А пусть их! – сказал Анфим. – Нам-то что за них беспокоиться.

– А жену-то он тоже с собой спрятал? А? Детей-то?

– Он, говорят, неженатый.

– Вот как, – сказал дед. – Что же он, из скопцов, что ли? Или горбатый? Форму-то он какую носит?

Пили чай с шаньгами. Бабы спрашивали Анфима про войну. Девки хохотали смущенно и шептались. Старик Елохов глядел в окно. Анфим что-то рассказывал интересное, это было видно по оживленным лицам. Но тетя Дуня не слушала и счастливо плакала.

– Приезжаю я в Катеренбург. Ноне Свердловск, – подсел к Лиде Парфен Иваныч и дышал водкой и табаком прямо ей в лицо. – Сажусь, конечно, в трамвай.

Лида слушала пьяного Парфена Иваныча с трудом, только чтоб его не обидеть, а самой хотелось подойти ближе к Анфиму, послушать, что он рассказывает. Но подошла не к нему, а к тете Дуне и обняла ее.

Глава восемнадцатая

Посмотрела Лида в тети-Дунино окно: стоят девять девок, ждут, когда проснется Анфим.

А за девками гора большая, летняя, светло-зеленая от полей. Над девками высоко летят птицы.

Прибежали дети, Ваня с Галей, звали в лес.

– Мама, помнишь, ты же обещала?

– А вы сходитя, – взяла сторону детей тетя Дуня. – Ягод сегодня много.

Взяли берестяной туяс, пахнувший брагой. Вышли. А девки, все девять, уже сидели на скамейке и пели, как ночью. Над зеленой горой висело синее облако, словно вымазанное в голубице. Лес чернел.

Свернули влево, к Кузьминке.

Неслась речка. Над водой висели две жерди, заменявшие мост. Вода клокотала. Лида перенесла Ваню. А Галя заплакала, дурочка, подумала, что ее забудут на том берегу.

Дети бежали по траве. Вдруг сразу лес со всех сторон. То круглые черные пихты, то острые ели. Повеяло холодом. Что-то белело. Лида подумала: снег. Подымалась круто гора, карабкались обгорелые деревья.

– Мама, а мы не заблудимся? – спросил Ваня.

– Нет, а ты, оказывается, трус.

Пахло мхом. Лида наклонилась. Висели отпотевшие, синие, как иней, еще твердые ягоды голубицы.

Вытащили тугую крышку туяса. Бросили на дно первые ягоды. Из туяса повеяло, как из колодца, сыростью и глубиной.

Из-за горы вышли школьники с корзинками и поздоровались хором:

– Здорово-те, Лидия Николаевна.

– Не здорово-те, а здравствуйте, – поправила их Лида. И подумала привычно, как в школе: «Учатся хорошо, читают правильно, а говорят как старухи. Это потому, что педагоги не обращают внимания на разговорный язык».

Возвращались. Все стало далеким: красный закат, и деревья, и особенно кирпичная труба ЗакамТЭЦ.

Речка неслась под жердями. Из воды выступали белые камни. Лида крепче прижала Галю и подумала: «Если закружится голова, надо прыгать, лучше прыгнуть с ребенком, чем упасть».

Ваня ждал на том берегу. Ему показалось, что за кустом стоит волк.

– Волки бегают только зимой.

– А летом они где?

Лида промолчала. Она и сама не знала, где летом волки. Наверно, убегают дальше в лес.

Легкий, как кузнечик, стук прыгал в кустах и отдавался в сердце. На траве, подложив под себя ноги, сидел Парфен Иваныч и, поплевывая на молоток, отбивал косу.

– Здравствуйтя, – сказал он.

– Не здравствуйтя, а здравствуйте, – чуть по привычке не поправила его Лида. И рассмеялась от стыда.

Парфен Иваныч поглядел на нее своими увядшими, как смородина на рынке, глазами.

– Много? – Подошла, вихляя туловищем, тетя Дуня и заглянула в туяс. – Мало-то как. И пирога испекчи не с чего будет.

Было еще не темно. Но Лида уже зажгла лампу. Уложила детей спать, а сама хотела почитать. На столе лежал толстый том Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», привезенный Елоховым из краснокамской библиотеки по записке Лиды. Свет лампы упал на стену. Осветился этюд. Гаврилкинский сруб и сам Гаврилкин, уже поднявший бревно, чтоб его положить на другое. И словно в первый раз за все эти два года Лида увидела этюд. Все сразу было тут: и день, когда они шли вместе, последний день, и плач ночной птицы, и как он, вихрастый, ушел, исчез – неужели же навсегда. Только этот день, как будто не было у нее с ним тысячи других совместно пережитых дней.

Лида дунула в стекло, лампа потухла. Но даже в темноте, неплотной по-летнему, был виден, правда смутно, этюд. Лида вышла на улицу, села на скамейку. Земля остыла и слегка холодила пальцы голых Лидиных ног.

Где-то близко уже стучал поезд и, пыхтя, тяжело пробежал. Окна в вагонах были открыты и ярко, по-летнему, освещены. Поезд пробежал на запад, скорее всего, в Москву. И Лида подумала: он так и пойдет почти до самой Москвы с освещенными окнами. Фронт уже от Москвы далеко.

У Парфена Иваныча в избе напевал патефон. Голос был мужской, но мягкий, и оттого, что слова были на другом, незнакомом языке, они казались лиричней, чем были на самом деле.

Неслышно подошел председатель колхоза Елохов, тихо поздоровался и попросил разрешения сесть рядом.

Долго сидели молча. Потом Елохов кашлянул и спросил:

– А книжка интересная, Лидия Николаевна, которую я привез вам из Краснокамска?

– Еще не читала.

– Про что в ней написано? Мне ее сначала не хотели выдавать на том основании, что далеко и задержите. Да я их убедил, что вы прочтете за пять дней.

– Не знаю, прочту ли. Постараюсь прочесть.

Лида замолчала. Она невнимательно слушала, что говорил Елохов. Говорил он о колхозных делах, о войне, о том, как косят бригады, и почти так же, как если б отчитывался на собрании, в тех же выражениях. Но в голосе было что-то другое, недоговоренное, даже грустное. И Лида подумала, что сейчас он говорит так же, как зимой читал стихи, для того, чтобы не сказать ей того, чего он не должен ей говорить. И вдруг совсем неожиданно и как-то слишком отчетливо, как говорят это только в романах, он сказал то, что не имел права ей говорить.

Лида попрощалась и пошла. В душе было чувство обиды, какого ни разу не было здесь за все два года, и вся обида была только на себя, словно она сама не только дала повод, не нарочно сидела и ждала, когда он кончит о покосе и скажет то, что он сказал.

Глава девятнадцатая

Но ведь не всякому растению повезло так, как финиковой пальме. Финиковой пальмой может стать каждая косточка съеденного финика, под стеклянным небом посаженная в ленинградский песок.

Где взять споры для древних папоротников? Южная Америка далеко от Петроградской стороны. Из гербария, из отдела, где собраны мертвые, засушенные растения, распятые на бумаге листья, были отобраны споры папоротника, пролежавшие здесь десятки лет. И споры, положенные в почву, ожили, словно в Неве текла живая вода.

По стеклянной крыше оранжерей барабанил дождь. А в оранжереях снова были субтропики, климат рек Замбези и Ориноко, воздух Аддис-Абебы и Сайгона, но самым приятным для Хворостовой и родным был теперь климат Мексики, сухой воздух Аризоны в снова застекленной оранжерее, куда возвратились ею вынянченные кактусы. Ею и ее покойным отцом. И то ли кровь многих поколений садоводов, состарившихся здесь (нет, надо отбросить эту антинаучную наследственную теорию), то ли зима, проведенная вместе с неуклюжими, некрасивыми ежеобразными, но самыми теперь дорогими в мире растениями (дороже даже любимой березы), то ли еще что, но она завидовала этим бывшим колхозницам, которые теперь суетились здесь, что-то приносили, что-то уносили и смотрели на нее как на постороннюю, – мало ли их тут ходит, – пришедшую выпросить себе какой-нибудь цветок.

Дождь барабанил по стеклянной крыше, такой нахальный дождь, что, казалось, он пробьет стекло.

Два раза собирали стекло, и Ляля висела в люльке на зимнем ветру. Мороз застеклял замерзшей слезой глаза. И когда она висела над деревьями, над домами, было такое чувство, как у птицы, которую схватили в воздухе за оба крыла. Застеклили раз, и снова вылетели стекла. Застеклили еще раз, но снаряды разрывались каждый день, обрывая сучья с деревьев. И неужто придется висеть еще раз и прилаживать стекло к стеклу? Ляля невзлюбила стекло за то, что оно неудобное, режет руку, за то, что оно хрупкое. И так осточертело стекло, так въелось в печенки, что, наверно, если полетела бы Ляля вниз, падая, по привычке думала бы о стекле, как бы его не разбить. А теперь эти колхозницы с неприветливыми лицами смотрели на нее, словно она пришла сюда украсть кактус или выпросить его у слабохарактерного садовода. Выпросить-то она выпросила, но не кактус у слабохарактерного садовода, а работу у дирекции, а украсть она тоже украла, но не орхидею, а время украла у себя, у своего сна, у своей души и плюнула на свою специальность, на те пять лет, что училась на строительном факультете проектировать и в душе создавать красивые дома, чтобы потом их строить, плюнула она на всё и пришла сюда поливать растения и выносить горшки с цветами, словно Иван Иваныч Хворостов не умер, а переселился в нее.

Время в оранжереях, как воздух, плотное, и душа не слышит его шум. Чтобы вырасти, саговнику нужны столетия. Прошла зима и еще одно лето. На вновь вылезших из черной земли пальмах прорезались толстые листья. И Хворостова думала иногда, что если б от нее зависело, то она бы из Зоологического сада перевела сюда колибри, попугаев и привезла сюда из Африки или из Америки птиц, чтобы они здесь пели, так не хватало под этим стеклянным небом птиц.

Время в оранжереях, как воздух, плотное, влажное, его можно потрогать руками, оно как шершавая нежная плоть растений. Цветет банан. Ему два года. Он растет, как на острове Ява, даже не подозревая о том, что, когда его посадили, во всем городе не было ни одного теплого дома, и чтобы создать необходимое ему тепло, нужно было затратить много своего, человеческого, душевного и физического тепла.

Глава двадцатая

Ван Гог отрезал себе ухо. Ляля рассмеялась. Все на нее оглянулись. Иногда в голову прибежит очень глупая мысль. Не придет, а именно прибежит. Здесь не было ни одной картины Ван Гога и не могло быть. Висели картины современных художников. И один из них в ту зиму, когда не было в Ленинграде ни одной теплой комнаты, уж не на льду ли Невы сидел, прямо на ветру, и писал окоченевшей рукой дома, сугробы, автобусы, занесенные снегом.

Даже деревья и те озябли в Летнем саду, а у пешеходов на картине под валенками скрипел снег, как у гражданина в брезентовом пальто, у которого она украла два полена.

И рассмеялась Ляля не тому, что Ван Гог отрезал себе ухо, вспомнила про эти два полена и как она бежала, а за спиной у нее дышал этот гражданин в брезентовом пальто, лицом своим немножко походивший на Ван Гога. Ляля любила Ван Гога, но оттого, что спекулянт походил лицом на него, было смешно. Жалко, что пришла на выставку одна. Не с кем поделиться чувствами или рассказать о том спекулянте, и о том, что у него вместо глаз две ледяшки, а из носа, как у тюленя, протаявшего своим дыханием дырку в толстом морском льду, – две струйки пара. Все незнакомые люди. Но Ляля зашла по дороге, совсем не собиралась, увидела белую вывеску из полотна и зашла. Шла и думала, что вдруг увидит какую-нибудь новую или старую картину Челдонова или даже встретит его самого. Хотя глупо было на это рассчитывать, Челдонов ушел копать окопы еще летом 1941 года, и после того о нем не было слышно. И все-таки смотрела на картины и что-то искала глазами. Нет, все Пакулин да Пахомов, Пахомов да Пакулин. Но таково свойство искусства, что забыла Ляля, зачем сюда шла. Ходила вдоль стен, смотрела на коричневые, светло-зеленые, синие дома, на то особое, беспощадное небо, небо зимы 1942 года, и словно слышала под ногами скрип. Неужели художник так и стоял с кистью на морозе в январе 1942 года, дожидался, терпел, пока на зимнем небе появится нужный оттенок, пока простуженные деревья не бросят на желтый снег ему необходимую тень. Стоял, мерз, может, даже поморозил себе ноги, а все-таки захватил с собой кое-что, сугробы, улицы, деревья, больничную, робкую походку пешеходов, Неву и женщин у проруби, несущих воду в бидонах из-под молока, захватил с собой и донес, чтобы сделать каждого человека хозяином утраченного и минувшего, того, что стало прошлым и не повторится никогда.

Ляля отошла и села на стул. Над ней была стеклянная крыша, как в оранжерее.

Разговаривали два незнакомых человека: один в шляпе, другой с длинной мягкой ассирийской бородой. До Ляли донеслось:

– Убит.

– Где?

– Под Нижней Дубровкой. Собирались устроить посмертную выставку. Да квартиру разбомбило на Моховой. Еще осенью в 1941 году.

Голоса стали таинственными, смутными.

Ляля пошла прямо к ним спросить. Но к чему. Все и так понятно. Погиб и уже так давно. Повернулась и пошла к выходу.

В трамвае было темно. Под ногой дребезжало колесо, словно не было пола, и по ноге пробегало что-то судорожное, как электрический ток.

Пришла домой и легла. Казалось, что ничего не было: только этот нечаянно подслушанный разговор.

За стеной играли на пианино, что-то бурное, и музыка долетала в открытое окно.

Глава двадцать первая

– Незнакомая?

– Ну конечно. Подошла на Невском ко мне возле Елисеева, подошла и говорит. Я, говорит, иду в больницу, наверно помру. А вам надо жить. Дети, спрашивает, есть? Есть. Ну вот видите. И ушла. Выкупила я хлеб сразу на два дня. Несу домой и не верю. За что же это мне? Почему? Ведь незнакомая, не родственница. А просто на улице встретилась.

– Курья?

– Ох и правда Курья. Идемте!

Вышли две ничем не примечательные женщины, разумеется обе ленинградки, эвакуированные в Курью. Вышли на остановке, потому что уже была Курья, и унесли с собой что-то интересное, не досказав о какой-то девушке на Невском зимой 1942 года, отдавшей свою карточку незнакомой прохожей женщине.

Мелькнула в воображении Лиды и эта девушка, и Невский, и обе женщины, что вышли в Курье, мелькнуло в сознании, как полустанок в окне вагона.

Вошел слепой с шершавой книгой, которую словно пробили гвоздями, – лицо у слепого тоже было шершавое. Сказал Лиде многозначительно:

– Хотите, погадаю?

– А сколько за это?

– Десять рублей.

Стал трогать концами пальцев страницу, похожую на терку. Приподнял болезненно верхнюю губу, показались два зуба, детских, молочно-белых, словно только что прорезавшихся. Пахло от слепого вагоном, вокзалом, уборной. Сказал:

– Что вас ожидает? А ожидает вас, гражданка, неприятность. Но, конечно, это ничего, заживет. А муж ваш возвратится к вам, но, конечно, по прошествии двух лет с этого дня.

И эта категоричность, особенно в тоне, в интонации, с которой было все сказано, заставила вздрогнуть Лиду, словно слепой в самом деле знал заранее все точно или это было написано в его похожей на терку книге.

– Но должен предупредить вас во избежание недоразумения, а также из сочувствия к вам и к вашему одинокому положению. Есть еще гражданка, которая его поджидает. И намерение у нее, конечно, обыкновенное, чтобы соблюсти свой интерес. Она живет в том городе, в который у вас есть стремление возвратиться. Получите вы в скором времени письмо. Но от кого, сказать не могу вследствие того, что на этом месте кончается страница. Может, еще пожелаете погадать?

Лида достала кошелек: десяток не было, а сто рублей – свежая бумажка. Слепой взял сторублевую бумажку и стал трогать ее концами пальцев, а лицо его стало сомневающимся, то ли потому, что он не знал, наберется ли у него сдачи, то ли оттого, что не верил, что это сто рублей.

– Может, пожелаете узнать, от кого получите письмо? Это будет вам стоить десять рублей.

Кто-то рассмеялся.

Лида посмотрела. Сидели широколицые парни, бурильщики из Краснокамска, какие-то девушки смотрели на слепого и на нее. Мелькнуло: может, едет кто-нибудь из знакомых, педагоги, школьники Хотелось, чтобы слепой скорее ушел, а он трогал пальцами сторублевую бумажку, потом спрятал ее за пазуху, раскрыл кожаную сумку, висевшую у него через плечо на ремне, как у кондуктора в трамвае, вытащил кучу троек и пятерок и стал с сомневающимся лицом трогать их концами пальцев, считать.

В эту минуту Лида увидела на соседней скамейке Елизавету Маврикиевну, та смотрела на нее и на слепого светлыми мальчишескими глазами, и тонкие губы ее были сжаты, как в учительской, когда стоял перед ней провинившийся ученик, видно, она была недовольна, что слепой так долго считал свои трешки, и тем, что Лида не нашла ничего лучшего, как гадать в вагоне.

Поезд убавил ход. Мелькнуло множество рельс, вагоны, стоявшие в стороне, в которых жили железнодорожные рабочие, водокачка. Все двинулись к дверям, слепой сунул пачку обветшавших трешек Лиде, сам заторопился. Лида, не считая, сунула трешки в карман, они не вошли в кошелек, и пошла к выходу. В окне показалось здание вокзала Пермь II. Елизавета Маврикиевна уже стояла далеко впереди у самых дверей. Лида нарочно задержалась.

Трамвай уже ушел. Ждать на остановке не хотелось – вся вымокнешь. Дождь звенел. В лужах вспухали и лопались пузырьки. Пахло мокрой травой. Лида встала под навес. Рядом стоял слепой, тот самый, что гадал ей в вагоне. Было скучно стоять и смотреть, как лопались на воде пузыри. Слепой стоял близко, держал в мокрой руке свою книжку. Взять и спросить: какое письмо, когда придет, от кого? Дать десятку и поскорее уйти.

Дождь перестал. Лида пошла. Звеня, ее догнал трамвай. Надо было подождать на остановке. Но ничего. Сквозь промытое дождем стекло трамвая на нее смотрела Елизавета Маврикиевна и не улыбалась, словно не видела ее.

В библиотеке было много народу. Библиотекарша уходила за книгами и подолгу не возвращалась. А Лиде было некогда. Еще нужно на рынок, на почту и в Облоно. А в четыре часа на обратный поезд. Что же взять – Гюго, Драйзера, Шолом-Алейхема, что лежат на столе, чтобы не искать. Нет, нужно что-нибудь короткое, современное, про войну или про Ленинград, чтобы можно было прочесть за час усталым колхозницам, при свете лампы, и даже не за час, а за полчаса. А потом они пойдут спать, чтобы на рассвете подоить коров, выпустить их и потом в поле жать и чтобы во время жатвы им думалось о чем-нибудь необыкновенном, неожиданном, как поступок девушки, которая шла в больницу и, предполагая, что умрет, отдала свою хлебную карточку прохожей.

Глава двадцать вторая

Лида смотрела, а Настя нагнулась, сверкнула во ржи серпом и рассмеялась.

– Вы, Лидь Николаевна, палец не оставьте здесь. Мизинец-то. Рожь-то нагибайте малехонько. А то палец срежетя.

А пока говорила и смеялась, уже ушла далеко по Лидиной полосе. Серп сверкал. Лежали снопы. А Лида шла за ней, ждала, когда вернет ей ее серп. Но серп не отдавала, а пела негромко, словно забыла про Лиду.

Отдала серп, побежала и оглянулась, рассмеялась и крикнула, как в лесу:

– Ау! Лидья Николаевна! Ловитя! Не поймаетя!

На зеленой горе стояли желтые суслоны, синел лес, прохладный как туча. А где-то далеко, по ту сторону леса, видно, шел дождь, туча висела до самой земли и смешалась с лесом.

По дороге шел председатель колхоза Елохов в охотничьих сапогах.

Лида ребром ладони вытерла пот на шее, нагнулась и стала жать. А мизинец боялся, чтоб его не отрезали, зачем только Настя напомнила об этом.

Подошел, поздоровался, поднял Лидин сноп.

– Покрепче стягивайте, Лидия Николаевна. Развяжется, вас колхозники ругать будут.

Постоял, видимо, хотел что-то сказать другое. Но передумал. Пошел, широко размахивая левой рукой. И хорошо, что передумал.

Над трубой ЗакамТЭЦ, там, за железнодорожным полотном, в лесу клубилась черная волна дыма.

Солнце хотя висело по-летнему высоко, но, казалось, было близко, и от него было жарко, словно тут, в поле, стояла тети-Дунина печка.

Лида нагнулась и ставит чугун с картошкой прямо на огонь. Зноем обжигало брови и глаза. Хотелось пить. Лида отошла к снопу, под которым стоял туяс, оттянула за ручку тугую крышку. Из туяса пахнуло ягодами, брусничными листьями. Квас был теплый, невкусный, как парное молоко.

Возвращалась с огорода Елизавета Маврикиевна, остановилась, улыбнулась, посмотрела на снопы, на серп, на Лидины загоревшие руки.

– Гляжу, ударница вы, – сказала она и пошла.

И Лида подумала о ней неприязненно, о том, что она никогда не делает больше того, что есть в программе и что полагается ей делать, но потом Лида подумала, что она, может, несправедлива к ней, все-таки все, что она делает, делает старательно, добросовестно. Вспомнился тот случай, когда Елизавета Маврикиевна вызвала ее к себе в учительскую после уроков, усадила на стул и, смотря ей прямо в глаза, стала говорить, что это, конечно, хорошо, что она рассказывает ученикам на уроке больше того, что есть в учебнике и в программе, но было бы лучше, если бы она этого не делала. Ведь в пятом классе проходят не то, что в шестом, а в шестом не то, что в девятом. Зачем же забегать вперед. Это только может помешать ученикам усвоить то, что им нужно усвоить по программе. Лида стала спорить, разгорячилась и сказала даже, что на ее месте было бы преступлением жить здесь, в деревне, и не передать своим ученикам то, что она знает. Тогда нужен один учебник, а не учительница, – сказала, кажется, она ей.

Но Елизавета Маврикиевна не рассердилась на нее и так же спокойно стала не возражать, а требовать от нее. Это ваше дело после урока рассказывать им о постороннем, но на уроке вы должны строго придерживаться программы. Лида расплакалась и заявила, что она напишет письмо в Москву наркому. Письмо она, разумеется, не написала. Но отношения с заведующей у нее стали строго официальными. И на педагогических совещаниях Елизавета Маврикиевна всякий раз приводила в пример Лиде и другим педагогам Евохину, которая ничего не умела добавить к учебнику от себя. И скоро Лида поняла, что она требовала это потому, что у нее была педантичная, ограниченная душа, а не по злому умыслу, потому, что книгам она верила больше, чем людям, очевидно не подозревая, что человек умнее, душевнее и опытнее книги.

Лида посмотрела на горы. Небо над лесом, омытое прошедшим там дождем, блестело. За горами еще были видны горы, синие, сливавшиеся с лесом и далью. Лида любила далекое, любила окна, картины старых мастеров с уходящим в сумерки ландшафтом, книги, на каждой следующей странице которых должно случиться что-то внезапное, чудесное, от чего заранее становится душно и колотится сердце, где-то возле самого горла, как на верхушке стремительно и круто убегающей вниз горы.

Есть люди, которым не нужны глаза, и они, как слепой, гадавший в вагоне, трогают жизнь пальцами, и она кажется им бедной и шершавой, как терка. Им не нужны даль, горы, лес, ничего, кроме того, что можно потрогать руками. Как удивительно, что на каждом, самом простом, обыденном человеческом лице, на лице бухгалтера, как будто ни о чем не подозревающего, кроме своих цифр и балансов, на лице грубоголосой кассирши, выбивающей билеты на пригородный поезд, на каждом лице есть глаза, похожие на кусочки синеющего вдали леса. Надо думать, что всякая душа, даже душа педантичной Елизаветы Маврикиевны, включает в себя не только то, что рядом, но и горы, лес, со всеми пихтами, и все, что по ту сторону железнодорожного полотна. Несомненно, это так.

Неся тяжелое вымя, как-то боком шли по дороге коровы. Закат был малиновый, как тети-Дунино стеганое одеяло.

На скамейке перед своей избой сидел Парфен Иваныч с газетой. На носу у него были косые старые очки в никелированной оправе, и газету он держал от себя далеко, вытянув руки.

Лида смущенно поздоровалась и посмотрела на свои босые грязные ноги.

– Гитлеру-то и подштанники некогда переодеть, – сказал Парфен Иваныч и поглядел на Лиду поверх очков.

– А что?

– Гонят за Днепр.

Прижимая коленями ведро, тетя Дуня доила корову. Струи молока ударялись о дно ведра. Анфим, в военной форме, в хорошо начищенных сапогах, задумчиво стоял на крыльце.

– Завтра уезжаю, Лидия Николаевна, – сказал он негромко.

– Как? Уже совсем?

– Да.

Помолчал.

– Зайду вечером проститься. Ведь утром с коровами выйду в шесть ноль ноль. Вы, наверно, будете еще спать.

– Быстро как отпуск прошел. А?

– Да, лето здешнее коротенькое.

– Когда, интересно, встретимся, Анфим?

– А встретимся ли?

– Почему же нет?

– Мало ли почему? Ну хотя бы потому, что вы вернетесь в Ленинград, как только снимут совсем блокаду. А война ведь не через месяц кончится, Лидия Николаевна. Вот хотя бы потому.

Лида повесила серп. Вытерла нос Гале.

– Какая ты грязнуха, Галя. Что за ребенок. Кушать хотите?

– Конечно хотим, – ответил угрюмо, как большой, Ваня.

– Сейчас. Только схожу на речку, помоюсь.

Речка неслась по камням. Вода была студеная, как в колодце. Острая галька колола ногу. Лида оглянулась. Сняла прилипшую к телу кофточку, присела по-бабьи в воде и, словно сердце кто сжал льдом, вскрикнула не то испуганно, не то радостно и выскочила на берег. Тополь на берегу возле Парфеновой бани стал смутным, слегка таинственным, как на старинной картине.

Над тем местом, где днем стояла кирпичная труба ЗакамТЭЦ, показалась луна. Она то скрывалась в густой волне дыма, то появлялась. В Краснокамске на нефтепромыслах, на заводах и в ТЭЦ люди не спали, они работали день и ночь.

Бедные ребятишки уснули, пока она ходила, Галя на стуле, положив голову на руки, а руки на стол, Ваня скорчился на скамейке. Поставила на стол кринку с простоквашей, но подумала: стоит ли будить детей.

Раздела спящих, разула и, поддерживая рукой головку и спину, положила детей на кровать. Разделась сама – и под одеяло. Груди были как чужие, холодные от реки, от недавнего купания. В окно глядела краснокамская луна, словно большой фонарь, по ошибке подвешенный к нефтяной вышке. Задремала незаметно и, словно где-то внутри себя, услышала стук. Тихо постукивал кто-то пальцем в дверь. Соскочила, накинула платье, открыла. В дверях в светлой половине стоял Анфим и улыбался.

– Извините, Лидия Николаевна, за ненужную тревогу. Проститься пришел.

– Это через порог-то? Зайдите сюда или я в вашу половину.

Но так и стоял он в светлой половине, она в темной своей.

– Может, встретимся в Ленинграде?

– Отчего же нет?

– А я фамилии вашей не знаю. Лидия Николаевна да Лидия Николаевна. А фамилии-то не знаю.

– Запишите, моя фамилия Челдонова. Тетя-то Дуня знает.

– Челдонова?

Помолчал.

– Со мной в одной роте тоже был Челдонов, младший лейтенант. Однофамилец или свойственник? А?

«Господи, – подумала Лида, – господи».

Каким-то не своим голосом вскрикнула:

– А звали, звали как? Жив? Где?

– Не помню, как звали. Среднего роста, сутулый. А сейчас его номер части не знаю. Перевели от нас. Ну, прощайте, Лидия Николаевна.

В светлой половине заплакала тетя Дуня.

– Прощайте, пишите за маму письма. Не забывайте. Ну пока!

Глава двадцать третья

Елохов, сын председателя колхоза, в классе нарисовал домик, дерево и лошадь, везущую большой воз сена по закрытой снегом дороге. Он срезал концы ног у лошади, чтобы было впечатление, что лошадь провалилась в снег и что снег только что выпал. Над деревом он нарисовал ворону, которая собиралась сесть на голую ветку, раскрыла клюв и крикнула по-зимнему, простуженно, беззащитно. Под картинкой написал: «Зима, 1944 год».

А за окном снова была зима, снег, третья Лидина зима на Урале.

Частенько приходилось ездить в Молотов или ходить пешком в Краснокамск, над которым носился кисло-сладкий запах, словно хозяйки открыли кадку с маринованной брусникой или грибами. Это был запах нефти и еще чего-то, Лида не знала чего.

Елизавета Маврикиевна потихоньку выживала ее из школы. За что, Лида сама не могла понять, то ли за то, что Лида не послушалась ее, на уроках истории читала ребятам Овидия или ирландские саги, рассказывала содержание «Тристана и Изольды», а на уроках русского языка показывала им толстые книги, которые привозила из городской библиотеки, показывала репродукции с картин Кипренского, Федотова, Сурикова, Левитана, то ли за то, что хвалила детские, неправильно нарисованные рисунки и не поправляла их, то ли за что-то другое, за угрозу написать письмо в Москву. Но пришлось Елизавете Маврикиевне замолчать и даже похвалить Лиду, сжав губы на общем собрании родителей и педагогов. Комиссия из Облоно признала лучшим не только в школе, но и во всем районе Лидин класс. О чем ни спрашивали члены комиссии, дети подымали руки и отвечали бойко, разумно, и за ответами чувствовалось, что знают они еще больше. Слова они произносили правильно, литературным языком. Вот за это и пришлось Елизавете Маврикиевне похвалить Лиду на собрании и Лидин класс и в это время смотреть на Лиду светлыми мальчишескими глазами и даже улыбаться Лиде. И странное у Лиды в это время было чувство: хотелось встать и сказать – ведь только вчера вы говорили совсем другое.

Секретарь Краснокамского райкома партии товарищ Черемных приглашал Лиду к себе. Они подолгу беседовали о колхозных нуждах, о школе, о читках зимой в избе-читальне, о стариках. Смеялись острым стариковским словечкам и замечаниям, и в разговоре, как в поле, синела даль. Поговорив о том, что близко, они оба увлекались и говорили о далеком – Леонардо да Винчи, картину которого Черемных видел в Эрмитаже перед войной, о музыке Чайковского, и Лида вспоминала октябрьские праздники, кажется в 1932 году, на Невском в окнах висели пейзажи Клода Лоррена, Рюисдаля, испанцы, итальянцы, голландцы, принесенные из Эрмитажа, а пешеходы останавливались и смотрели сквозь стекло. Падал хлопьями снег. И сквозь снег они смотрели долго, стояли, как некогда стояли в Эрмитаже, и Лида тоже остановилась, долго стояла на холоде и смотрела на эти картины, будто видела их в первый раз. Черемных слушал улыбаясь. И вдруг Лида краснела и вспоминала, что она уже рассказывала об этом раньше.

В поезде и на дорогах с ней здоровались люди и, здороваясь, улыбались, как улыбаются только знакомым.

Но жизнь была трудна, временами печальна. И в такие минуты, чтобы не думать о себе, Лида заставляла себя думать о других.

В шесть часов утра ехали подростки-ремесленники в Молотов на заводы. Они зябли. Им хотелось спать, но спать было нельзя, они заставляли себя не спать.

И когда Лиде было очень трудно, она старалась думать не о себе, а о других.

На всех фронтах советские войска гнали немцев. Это было потому, что каждый делал то, что надо, для того, чтобы победить.

Надолго запомнится это утро. Лида шла в Краснокамск. Идти было легко.

Было такое чувство, что все это: и черные пихты на белом, слегка синевшем снегу, и дорога, тугая, замерзшая, облитая конской мочой, и обледеневшее солнце в синих, чуть розовевших тучах, и скрип из-под валенок, и обжигающий губы и веки мороз, и пар из носа, отчего прилипала шаль к губам, – все это было как в первый раз и никогда не случалось раньше.

Показалась нефтяная вышка на замерзшем болоте и лиственницы с рыжими ветвями в одну сторону, на юг. Кланялись низко насосы глубокого качания, подымались и снова падали ниц. Среди пней стояли двухэтажные и трехэтажные длинные деревянные дома с множеством труб на крышах. А рядом с домами кланялись насосы и выкачивали из-под домов нефть. И не подозревала Лида, что в домах был праздник, какого еще за три года не было в этих длинных неуютных домах. Какая-то женщина выбежала навстречу Лиде, непричесанная, взволнованная, и крикнула:

– Вы ленинградка?

– Да. Ленинградка.

Поцеловала теплыми губами прямо на морозе Лидин обледеневший рот.

– Немца прогнали от Ленинграда. Блокаду сняли. Сейчас передавали приказ.

И, позабыв о Лиде, побежала дальше.

Холодное утро перешло в день, не по-зимнему яркий, теплый.

На рынке бабы стояли возле бутылок с молоком, ходили небритые люди и предлагали папиросы.

Но Лиде все казалось другим: и дома, и люди, и бутылки с молоком, и к огромной радости примешивалось что-то тревожное: разбитый дом на Моховой и муж.

Секретарь райкома товарищ Черемных был занят. А в библиотеке ей напомнили, что за ней несть книг и пора бы их вернуть.

Дни были короткие. После школы надо было постирать, наколоть дров, помыть ребятишек в бане, не успеешь дойти до дому, а уж вечер. Лампа погорит час-два, и фитиль уже начинает коптить. Придут тетя Дуня и Парфен Иваныч. Тетя Дуня вяжет, а Парфен Иваныч сидит, курит, смотрит, как Лида проверяет тетрадки. Видно, ему хочется что-нибудь рассказать, да стесняется помешать Лиде. Сидит и курит.

– А есть в Краснокамске, в библиотеке, Лидья Николаевна, – спрашивал он, кашляя, – такая книга, которую сам граф Лев Толстой писал сорок с лишним лет?

– Нет. Нету.

– Я же, наоборот, слыхал, что есть. А каждую страницу этой книги граф-то Толстой сверял. Позовет народ к себе в комнату, чаю каждому поднесет сам с сахаром и зачитает страницу. Ну, народ, скажет, понравилось кому что, кому не понравилось. А он сам из-под бровей смотрит, строгий. Кто так зря говорит или похвалу бормочет, не подумав, того он за дверь. Правду любил. Лес опишет какой или так себе речку, птиц каких-нибудь. И в поле идет сверять, так ли птицы поют. Потому сорок лет и писал, что крестьяне написанное поправляли. Книга, по слухам, добрая, ничего книга. Нам ее нельзя сюда привезти почитать? Или залог большой спрашивают?

А тетя Дуня зевает, ждет, когда Парфен Иваныч уйдет, сидит и сидит, спать ведь надо.

Утром постучался толстым пальцем в стекло Петр Тихонович и заглянул в избу. Лида увидела через мутное стекло бороду, широкий нос и письмо в руке. Так и хотелось выскочить к нему в окно. Письмо было ей, Л. Н. Челдоновой. Почерк женский, незнакомый. Нетерпеливо посмотрела на подпись в конце письма. Е. Хворостова. Странно!

Писала какая-то девушка из Ленинграда, работавшая в Ботаническом саду. Писала как знакомая. Спрашивала про детей и даже называла их по имени. Сообщала о том, что у нее сохранилась картина Челдонова, остальные, кажется, погибли вместе с квартирой на Моховой. В письме было что-то недосказанное.

Лида подумала: так пишут вдовам.

Глава двадцать четвертая

В 1834 году жители Санкт-Петербурга приезжали в карете на Петроградскую сторону в Ботанический сад – взять какое-нибудь долголетнее южное растение, закутать его, если это происходило осенью, и увезти куда-нибудь на Измайловский проспект или на Фонтанку, на второй или третий этаж в свою квартиру. И суждено было стоять этому квартирному растению, расти, цвести в гостиной, слушать сплетни, до тех пор, пока девушки не станут бабушками, пока бабушек не увезут на Волково на сонно перебиравших ногами лошадях, пока не появятся новые девушки и снова не станут бабушками.

И в 1934 году люди приезжали на Петроградскую сторону в Ботанический сад, но уже в автобусе или на трамвае почти с той же целью – взять какое-нибудь южноамериканское или африканское растение и увезти его к себе в отдельную или в коммунальную квартиру.

И в 1944 году на Петроградскую сторону в Ленинградский ботанический сад приходили ленинградцы, но с другой целью. Они приносили сюда редкие растения, пронеся их сквозь блокаду, сумев сберечь от снарядов и зим в обледеневших домах. Сколько же ленинградских квартир стало на время блокады и войны отделением Ботанического сада?

Ляля любила Миклухо-Маклая. Еще в средней школе, когда она читала его книгу о папуасах, она почему-то подумала, что все эти волосатые пальмы и орхидеи он привез в Петербург на каком-то огромном, специально построенном корабле. Покойный папа, Иван Иваныч, смеялся своим глухим, вязнувшим в усах и густой бороде смехом (папа тогда еще носил бороду). Не существовало в мире еще такого корабля, на котором можно было привезти Ленинградский ботанический сад. Но ведь насколько даже средний корабль больше обыкновенной ленинградской квартиры. Бедный папа! Ведь он сделал то, что, возможно, не сумел бы сделать сам Амундсен, если бы он поставил себе целью сберечь все кактусы мира, где-нибудь в Гренландии. У него могли быть дрова, керосин, запасы свинины и спирта, а у папы не было ничего, кроме двухсот граммов хлеба и любви к своим кактусам и к своему городу, где кактусы еще могли пригодиться. Но папа, оказывается, был не один.

Как жаль, что потолки строили в домах, приноравливаясь к человеческому росту. Погибла австралийская атания – самое высокое дерево Ботанического сада. Как жаль, что не во всех квартирах у сотрудников сада стояли печки, – у многих было паровое отопление, и они не могли спасать растения у себя на квартирах. Как жаль, что папа не любил фотографироваться и ненавидел фотографов неизвестно за что, не осталось ни одной его фотографии, ни одной карточки, кроме той маленькой, что была на паспорте и в союзной книжке, но на ней он был не похож на себя.

В Ботаническом саду было тихо. Где растения, стекло и садоводы, там тишина. И теперь можно было не беспокоиться и за стекло, и за растения, и за тишину, и за садоводов. Теперь можно было посмотреть и на сады, и на Неву (не так, как в прошлом году, не на ходу), сходить в театр, пойти в книжную лавку, купить книг. Люди покупали книги и зимой 1942 года, несли их домой в холодные квартиры, умирали за книгой или с карандашом в руке. Зимой 1942/43 года даже в самые страшные морозы и обстрелы торговали книжные магазины, и уличные букинисты, синие, с такими же мутными глазами без белков, как и у покупателей книг, топтались на снегу возле книжных полок. Но Ляля не покупала книги. Ей тогда было некогда. А те книги, которые у ней были, она сожгла.

В книжной лавке книгам на полках не хватало места, они лежали и на полу. Ляля не собирала книг, но и ей хорошо было знакомо это детское чувство: незнакомая обложка, а за ней что-то набегающее, как в окне вагона знакомый с детства и полузабытый пейзаж.

Миклухо-Маклая не оказалось на этих полках. Удивительный человек был Маклай, родился где-то возле Боровичей, а поселился на Новой Гвинее и учился у папуасов папуасскому языку. Может быть, смотря на мохнатые пальмы, живые и неожиданные, как рука обезьяны, он где-то в глубине души думал о милой белой русской березе и чуточку тосковал по ней.

Иван Иваныч, папа, не был путешественником, за всю свою жизнь он не бывал нигде дальше Кавголова и Сестрорецка, но и он почти всю жизнь прожил в тропиках и субтропиках, под стеклянным небом, и остался верен своим кактусам, как Миклуха-Маклай своим «дикарям».

Еще студенткой первого курса Ляле довелось как-то побывать в Демидовом переулке, 8, в доме, где на стене висел огромный портрет Крузенштерна, а по лестнице некогда подымались Пржевальский, Грум-Гржимайло, и сердце у Ляли сжималось от предчувствия чего-то необычайного, словно вот сейчас к ней навстречу выйдет в белом тропическом шлеме сам Миклуха-Маклай.

Весь дом был как корабль. Даже библиотека. Полки устроены так, чтобы книги во время качки не могли свалиться на пол. Вот-вот и дом поплывет куда-нибудь к берегам Чукотки вместе со всеми лестницами и кабинетами, вместе с большим залом, где сидят седые люди и какой-то полный человек, похожий на мистера Пиквика, делает научный доклад.

Интересно, стоит ли еще этот дом в Демидовом переулке, или он уплыл куда-то в детство, к берегам Камчатки или к Сандвичевым островам.

Но мысль унеслась далеко. У Ляли в руках уже был журнал по искусству. По страницам словно пробежал ветер, и стало вдруг тревожно, как в тот час, когда она остановилась на Моховой, где стоял его разбомбленный дом.

Маленькая репродукция с его картины, с той самой, возле которой она познакомилась с ним. На журнале стоял тот самый год. На картине ничего особенного – дерево и небо.

Она и пришла сюда для того, чтобы найти этот журнал.

Глава двадцать пятая

У Парфена Иваныча на дворе пенилась, кипела, цвела черемуха. Прилетали пчелы, и одна пчела укусила Лиду в верхнюю губу. В классе у школьников в глазах, как зайчик, что-то кричало – не то смех, не то веселое нетерпение, за окном было такое лето, небо, солнце, какого не бывало еще никогда. Укушенная губа и нос запухли, изменились, и Лида чувствовала, что у нее сейчас незнакомое, смешное лицо и нельзя с таким лицом говорить то, что она говорила, а говорила она о любви, о Евгении, о Медном всаднике и о том, как Евгений пробежал, ища глазами дом…

И думалось почему-то о Моховой и о том, что она вернется скоро в свой город, но как ей будет тяжело смотреть на этот опустевший дом, на свою повисшую в воздухе квартиру, где все его вещи, все работы, всё, к чему он прикасался, всё, что любил, превратилось в пыль, в заваль.

И в голосе Лидином было, должно быть, столько грусти, когда она рассказывала об Евгении, о том, как

…он остановился.

Глядит… Идет… Еще глядит.

Вот место, где их дом стоит;

Вот ива. Были здесь вороты —

Снесло их, видно. Где же дом?

И, полон сумрачной заботы,

Все ходит, ходит он кругом,

Толкует громко сам с собою —

И вдруг, ударя в лоб рукою,

Захохотал.

Столько волнения, что школьники догадались, почувствовали, что, читая пушкинские слова, она переживает что-то глубоко личное, свое, и им, может быть, стало жалко ее, – в классе была тишина.

Вечером подул ветер. Пахло пихтами. И с черемухи сдунуло ветром лепестки, трава стала белой.

Встретилась Настя.

– Здравствуйтя, – улыбнулась. Как изменилась она, похудела. Прошла быстро и скрылась за домом.

Пели девушки. Когда стемнело, пришел поезд. Но Настиного голоса не было слышно среди их голосов. Насте было не до того. Елохова взяли в армию. И председателем колхоза теперь была она.

Утром Лида выглянула в окно. Гора была наполовину синяя, наполовину розовая и двигалась, играла, и солнце было размазано по всему небу, а по дороге бежали овцы к железнодорожному полотну, но где-то близко уже стучал поезд, и Лида подумала, успеют ли они перебежать насыпь до того, как поезд подбежит, поезд пробежал, и овцы заметались, и одна кинулась под колесо. «Уж не тети-Дунина ли», – с тревогой подумала Лида.

Овца принадлежала Парфену Иванычу. Сбежались колхозники. Парфен Иваныч поднял овцу и понес к себе во двор. Она билась еще у него в руках, дрожала, и густая кровь была у Парфена Иваныча на сапоге и на траве возле сапога. Тетя Дуня затопила печку, а Парфен Иваныч во дворе узким ножом снимал шкуру с овцы, и шкура снималась легко, словно была только надета на овцу. От вздрагивающего тела овцы шел пар.

А дети, Ваня и Галя, стояли и смотрели с любопытством.

– Ваня! Галя! – позвала их Лида домой.

К вечеру Лиде удалось выбрать время, сесть у изгороди у подножия горы, а на траве лежали тюбики с акварелью и по ним ползали муравьи. Хотелось передать не только синевший лес и круто подымающуюся сторону горы со стоящими вкось пихтами, а нечто большее, то есть все, что было связано с этими местами три года, которые Лида здесь прожила. Но то ли она разучилась передавать на бумаге пережитое, то ли никогда не умела. Вспомнилась Академия и Васильевский остров, зимняя Нева в больших окнах, сдержанный профессор, известный художник, который отчего-то добрел, когда останавливался возле нее и глядел через плечо на ее работу. Позже, много позже, когда она уже совсем стала домашней хозяйкой, Челдонов привел профессора к себе показать свои работы. Профессор рассеянно посмотрел на стены, чего-то ища глазами. Лида догадалась, чего он искал, и готова была провалиться сквозь землю оттого, что догадался и Челдонов. Профессор искал глазами Лидины работы и не хотел смотреть на холсты Челдонова, потому что он любил Лидин талант, а Челдонова считал посредственностью, и Лида боялась, что профессор это скажет, но профессор сделал еще хуже – он ничего не сказал, надел шапку и ушел.

Конечно, он был пристрастен к ней и несправедлив к Челдонову. Челдонов верил в себя, в свой талант и в свое право писать с натуры, а у Лиды на плечах было хозяйство и заботы, которые она снимала с него, чтобы он мог писать.

Уже возвращались коровы. Лида подняла с земли тюбики, чтобы корова не наступила на краски тяжелыми ногами. Собственно, белый лист, который она выпросила в Краснокамске, остался незаполненным, если не считать легкого силуэта горы и пихты, стоящей косо. Все, что она хотела передать, осталось с ней и в ней, ведь она же не художник, и это так и должно быть.

Глупо, нельзя узнавать время по возвращению коров с поля. Лида опоздала. Собрание уже началось. И в открытые окна сельсовета был слышен голос Насти. Она делала доклад, Лида села рядом с тетей Дуней. А напротив сидела Сергеевна и с удивленным лицом смотрела на Настю. Сергеевне, видно, трудно было привыкнуть, что Настя теперь председатель колхоза, и она смотрела на нее, словно сомневалась в чем-то, сомнение было на ее тяжелом мужском и не по-женски удивленном лице.

Ах, что за молодчина Настя! Какая она умница! Она ставила вопрос так, что если все не выйдут на покос, даже школьники, то это будет беда.

И слово «беда» звучало так больно, так лично, что у каждого было чувство, что может что-то случиться непоправимое, но оно не случится, если все послушают председателя и выйдут косить.

В голосе Насти были гневные нотки, когда она говорила о тех, кто любит прикидываться больным, и она посулила тем, кто будет отлынивать, написать на фронт фронтовикам: «Они кровь проливают, гонят Гитлера, а вы что же делаете, а? Какая от вас помощь?»

Вопрос она ставила правильно, категорически, так, как если бы от того, что все или не все колхозники выйдут на сенокос, зависеть будет все, а главное, уйдет Гитлер за Неман и очистит нашу землю или нет, не уйдет.

– А косы-те кто будет отбивать? – крикнул кто-то.

– Это можно, пожалуйста, – взял слово Парфен Иванович. – Косу и я тебе могу отбить. Если, конечно, ты меня попросишь об этом. Понятно вам или нет?

Косить вышли все, даже Сундукова. Настя ходила довольная, Парфен Иванович сидел, подложив под себя ноги, и отбивал косы.

Время измерялось взмахом косы. Лида собирала сено граблями. Солнце обжигало плечи. На спине что-то беспокоило, что-то сухое, постороннее, не то забрался муравей, не то насыпалось сено за рубашку. Возле дороги уже стоял высокий квадратный зарод.

Петр Тихонович с письмами и газетами приезжал прямо на покос. Шел он как-то нерешительно, и вид у него был такой, словно ему было досадно, что здесь нет окна и он не может постучать в стекло пальцем.

Лиде он передал конверт, запечатанный сургучной печатью. В конверте письмо от Хворостовой из Ботанического сада (уже третье письмо) и какая-то бумажка с печатью.

– Уж не вызов ли? – спросила тетя Дуня.

– Кажется, да.

Подошла Настя и спросила грустным голосом:

– Уезжаете от нас, Лидия Николаевна, скоро?

Да нет, не завтра, Настя. Я еще поживу.

А сердце билось рывками, тревожно, и все, и трава, и гора, убегающая вверх, и ель, возле которой, подпрыгивая, суетилась с граблями тетя Дуня, – все уже казалось как из окна вагона в поезде, который вот-вот отойдет.

Парфен Иваныч, склонив голову набок, отбивал косу Сундуковой, и легкий звук прыгал то здесь рядом, возле ног Сундуковой, в траве, то где-то далеко за горой и в лесу, и от этого далекое становилось близким, а близкое далеким оттого, что прыгал этот замечательный живой и быстрый звук.

– Если захочешь, – сказал Парфен Иванович, передавая Сундуковой ее косу, – можешь даже бриться. Понятно тебе или нет?

– Я не мужик, – рассмеялась игриво Сундукова. – Я без бороды.

– Ну, ну. Чего стала? Сегодня такое время: что-нибудь надо одно: или косить или шутить. Я так ставлю вопрос, – сказал Парфен Иванович.

– Правильно ставишь, – согласились бабы.

Возле оврага было прохладно. Блестел узкий ручеек, выглядывая из-под сучьев. На кустах висела зеленая, еще твердая смородина. Овечьи следы в засохшей грязи. Лида зачерпнула ладонью воду. На дне ладони словно лежал и таял кусочек льда. Какая-то тоненькая птичка порхнула крыльями возле самого уха, села и закачалась вместе с веткой только мгновение, потом нырнула в воздухе и скрылась. Может, в траве у нее было гнездо. И Лида возвращалась осторожно, боясь наступить на гнездо.

Июнь прошел, как один большой солнечный и хлопотливый день. Забот прибавилось. Надо было обшить ребят, да и себя привести в порядок. Не ходить же по Невскому в порыжевшей от солнца юбке.

Как-то утром приковыляла тетя Дуня с криком:

– Осподи, что же делается, а?

И вывела Лиду за руку во двор. И когда вела за руку, у Лиды в сознании мелькнуло: уж не натворили ли там чего Ваня с Галей у тети Дуни на огороде или оставили незакрытой калитку и впустили в огород парфеновского козла.

Возле огорода толпились бабы и охали. Черемуха, еще веселая, зеленая вчера, сегодня сморщилась за одну ночь и стояла, вся опутанная пылью и паутиной, и на ней не было не только ни одного цветка, но и ни одного листика. Все за ночь съели откуда-то взявшиеся червяки. И червяки эти ползали еще по живым ветвям, покрывая всё как известью чем-то белым, мертвым, а рядом с черемухой стояла береза с зелеными листьями, и на ней не было ни одного червяка.

– Чего же это будет? – спросила тетя Дуня Лиду. – К несчастью какому или так?

Но в это время подошел старик Елохов, рассмеялся, схватил с ветки червяка и потрогал его.

– Зря тоскуете, бабы. Этому червяку похвальную грамоту присудить надо. Большой, предсказывает он, в этом году будет урожай. А черемухе-то ничего. Она отойдет. Я на своем веку это видывал четыре раза. Большой ноне надо ожидать урожай.

Лида поехала в Молотов оформлять пропуск.

В городе она задержалась недолго. В комнату начальника того отдела областной милиции, где выдавали пропуска, хотя и была очередь, но очередь шла быстро, и Лида, получив уже заготовленный заранее пропуск, вышла на солнечные улицы. Воздух гудел от рева моторов. Но в небе не было ни одного самолета. Гудело оттого, что где-то недалеко стоял завод, где испытывали авиамоторы. Временами сотрясали воздух пушечные выстрелы. Это испытывали пушки на пушечном заводе. Лида знала это с тех пор, как приехала сюда, что каждый пушечный выстрел означает, где-то уже готова новая пушка.

В вагоне опять к ней подошел тот же слепой с книгой и предложил погадать. И Лида поймала себя на сильном желании погадать еще и узнать, совпадет ли новое предсказание с тем, что сказал слепой раньше. Но ей вдруг почудилось, что слепой трогает немытыми пальцами не книгу, а ее, Лидину, душу.

Неделя, которую Лида положила себе на сборы, уже близилась к концу. Уже были связаны, сложены, обшиты мешками вещи, и на них химическим карандашом были написаны фамилия владельца и ленинградский адрес, нет, не Моховая, где у Лиды не осталось ничего, кроме воспоминаний, а Карповка на Петроградской стороне, квартира Е. И. Хворостовой, где Лида предполагала остановиться на первое время, пока не получит жилплощади.

Только на первые два-три дня.

Каким милым, дорогим казалось теперь все, что должно было остаться здесь: и чистая половина тети-Дуниной избы с огромной печкой, и окно, в которое видна гора, круглая посредине, а потом вдруг крутая, острая, с синей заплатой леса и с желтой заплатой полей, и даже труба ЗакамТЭЦ с огромной волной дыма, и все избы, бани, изгороди, кусты, тропинки.

И вот Лида уже везла вещи на станцию, озабоченная и чуть огорченная всем предстоящим и в то же время довольная, радостная.

С крыльца своего дома на нее смотрел старик Елохов, трогая свою белую бороду длинными пальцами, толстый, похожий на прасола, в длинной, как кафтан, рубахе, смотрел и щурился и, видимо, что-то даже сказал, но Лида не разобрала что.

Лошадь бежала резво. Вещи прыгали и били тетю Дуню по ее деревянной ноге.

– Черемуха-то, а, – сказала тетя Дуня, – в нашем-то огороде во второй раз цветет.

– А у Парфен Иваныча?

– Тоже. Старик-то не соврал.

И Лида подумала, что в хлопотах она даже не заметила, что черемуха цветет второй раз в течение одного лета, но ей сейчас не до того: нужно достать билет и сесть с детьми и вещами в поезд, который на этой станции будет стоять всего пять минут.

Пришли Лиду провожать школьники и даже старики. Бабы принесли ей вареные яйца, ягоды, столько ягод, что их будет не съесть. Небо было темное, с синим тревожным светом. Раздался сухой раскат грома, стало душно, и вдруг кто-то заплакал глубоко, искренне. Лида по голосу узнала Настю и поцеловала ее в мокрые губы, но не успела проститься с Сергеевной и тетей Дуней, как подбежал поезд. Не сразу нашли вагон, втолкнули детей и уже на ходу бросали вещи. Лида посмотрела на провожатых – блеснуло и раскатилось грохоча, поезд шел уже вовсю, и все осталось позади сразу, а в открытую дверь теплушки синело темное небо. По крыше вагона забарабанил дождь.

Глава двадцать шестая

На каждом растении дощечка. На ней латинское название. Возможно, что русские женщины, недавно еще работавшие в колхозе, поливая растения, называют их по-своему, по-русски, по-деревенски. Их связывает с этими растениями нечто большее, чем время и обязанность, их связывает страдание. Они поливали их в 1942 и 1943 году, когда воду надо было носить в ведрах из Невы и когда в Ботаническом саду звенело стекло, оттого что снаряд разрывался возле оранжереи.

На земном шаре около четырехсот тысяч видов растений, и еще не создано такое стеклянное небо, под которым они были бы собраны все. Но в детстве Ляля думала, что эта участь всех тропических растений – быть занумерованными и стоять с латинским названием, от которого всегда пахнет аптекой (и как они только не засохнут от этих названий), и только русским деревьям – осине, березе, сосне, иве, рябине, калине – суждено свободно расти и цвести.

Ей помнится, как она приходила к отцу в оранжерею. Растения спали. И казалось, не спал только кувшинчик, а дремал и переваривал свою пищу.

Окоченели саговники, погибли, как погиб бы слон на льду Чукотки.

Но сколько растений удалось сберечь, сохранить, и сейчас они цвели.

Под открытым небом рядом с кленами стояли растения Японии и Индокитая. Их выставили сюда в горшках или временно пересадили, лето обещало быть теплым, сухим.

А в той оранжерее, где когда-то стояли жирафоподобные пальмы, трогавшие своей верхушкой стекло потолка, теперь был детский дом, ясли для детей-пальм и детей-папоротников. Молодые растения росли буйно, казалось, даже заметно простому глазу, как на картинах Ван Гога. Пройдет несколько лет, и ленинградец потянет на себя обжигающую морозом дверную ручку и прямо из зимы войдет в тропический лес.

Ляля привела сюда брата Жоржку, приехавшего с фронта на два дня, и, пожалуй, жалела о том, что привела. Жоржка шел и смотрел с каким-то недоверием на все эти растения, и легкая усмешка была на его губах. Вероятно, он думал в это время: да, конечно, все это интересно, но ведь в мире, и в Ленинграде особенно, много более важного, существенного, чем все эти орхидеи. И вероятно, много есть в Ленинграде людей, которые ни разу за всю жизнь не бывали в Ботаническом саду и от этого не стали хуже.

И если это был бы не Жоржка, другой, она бы стала возражать, рассказывать о том, что сам Петр I, практичнейший и самый дальновидный из людей своего века, приказал создать Аптекарский огород, из которого и вырос впоследствии ленинградский Ботанический сад, и что в гербарии есть растения, собранные и засушенные лично Петром I, и что во время блокады Ботанический сад снабжал огороды города рассадой, а аптеки и госпитали аптекарскими растениями. Все бы это она сказала, если б это был не ее брат Жоржка. Но с Жоржкой, с братом, она не умела спорить, и ей всегда казалось, что она права, а он не прав.

– Пойдем-ка лучше пить чай, – сказала она.

– Отчего ж, – ответил Жоржка, чтоб сделать ей приятное. – Еще посмотрим.

Пили чай не в столовой, а в Лялиной комнате, и Жоржка посматривал на картину Челдонова: почему она уцелела, когда не осталось ни одной из других висевших еще с детства картин.

В прихожей, дребезжа, зазвенел звонок. Ляля выскочила и возвратилась с телеграммой.

– От одной женщины, – сказала она. – Едет в Ленинград с детьми. Я ее решила пустить к себе на время. Ей и остановиться-то негде. Дом разбомбило.

– Учились вместе? – спросил Жоржка.

– Нет. Жена одного знакомого. – Помолчала. – Челдонова помнишь?

– Художника-то? – нахмурился Жоржка.

Он вспомнил последнюю их встречу и как Челдонов попросил остановить машину и вышел, а машина пошла. Рассказывать об этом Ляле не стоит, начнутся расспросы, упреки, и выйдет так, что Челдонов погиб из-за него, а может он живой. Но даже если он и погиб, в мыслях у Жоржки ничего не изменилось по отношению к нему: художник, и только, и, вероятно, очень задавался, что талант, а талант или нет – судить не мне, ну а если даже талант, так что?

Ляля вымыла комнату, в которой будут жить Лида и дети. Заняла у соседей стулья, – придут, некуда будет сесть. Купила в комиссионном этажерку. Комната не должна была выглядеть пустой. И уже не в первый раз подумала: интересно, какая она, эта Лида – высокая, с красивым, замкнутым, неподвижным лицом и с холеными пальцами, как у кассирши в Гастрономе, что на углу улицы Кирова и Большого, или, скорее всего, коротконогая, с воспаленными глазами и суетливой мыслью: что где дают и нет ли знакомого в тресте столовых?

Через два-три дня она должна уже быть здесь.

Ляля подходила к стене, на которой висел пейзаж Челдонова, смотрела и не могла решить, убрать ли картину или оставить висеть.

Ей самой было неясно, как поступит она: заговорит ли с Лидой о ее муже и о тех неясных, в сущности чистых отношениях ее, Ляли, к Челдонову, неопределенных, но которые, даже если говорить об этом словами, опошлятся, станут определенными потому, что ей не удастся найти нужные слова. И как она будет говорить об этом, о чем она даже не хотела часто додумывать до конца, с какой-то кассиршей с неподвижным лицом или с коротконогой гражданкой, у которой воспалены глаза и суетится в голове, не дает покоя промтоварная мысль, и которая устроит, конечно, скандал, в сущности за что? За то, что Ляля любила Челдонова и скрывала это от него, а он к ней относился, как, вероятно, относится ко многим своим знакомым молодым девушкам.

Накануне того дня, в который она предполагала, они приедут, Ляля позвонила на Московский вокзал. Ей ответили, что поезд, с которым возвращаются в Ленинград эвакуированные, теплушечный 505 или 503 и твердого расписания у него нет, можно только предполагать, что придет он вечером следующего дня.

В эту минуту, когда Ляля собиралась выйти из дома и поехать на вокзал встретить Лиду, в передней задребезжал звонок. Ляля левой рукой зажгла свет, а правой открыла дверь.

В переднюю вошел и бросил вещи человек в брезентовом пальто, тот самый, у которого она украла два полена, ледяшки-глаза смотрели, как в замочную скважину, на ногах были не валенки, ботинки, по случаю лета, но раздался скрип знакомый, унылый, точно на полу уже был снег. Остановился посреди передней и через плечо Ляли заглянул дальше в комнаты.

– Что вам надо? – спросила Ляля.

– Мне? – И усмешка поползла, и показались редкие зубы.

Но в эту минуту вошла незнакомая женщина, и тоже с вещами, и двое детей. И у детей в руках тоже было по маленькому узлу. У женщины было растерянное выражение лица, она посмотрела на Лялю и вдруг сказала:

– Мы, должно быть, не туда. Скажите, где квартира Хворостовой?

Ляля не сразу ответила, что Хворостова это она.

– А вы кто? Случайно, не Лида?

И это «случайно» прозвучало не к месту, глупо, но откуда же она могла знать, что поезд придет раньше, чем его ожидали на вокзале, а Лидины вещи принесет гражданин в брезентовом пальто. И оттого, что он пришел сюда, прямо на квартиру, в том же брезентовом пальто, а под ногами у него заскрипело, когда он сделал несколько шагов, или оттого, что по лицу ползла усмешка, как тогда на рынке, у Ляли в груди перехватило дыхание, словно в то мгновение, когда она выхватила у него из-под мышек дрова, а он вот стоял здесь, точно на свете не существовало времени или время не двигалось, а стояло на одном месте.

– Вот что, – сказал гражданин в брезентовом пальто не то Ляле, не то Лиде, не то им обеим. – Придется пятиалтынный набавить. Понятно?

– За что же это? – спросила Ляля.

– Эта гражданка говорила: в первом этаже. А какой же это первый? – Усмешка опять поползла. – Разве только что первый от крыши.

– Я же это не знала, к тому же я, кажется, и так не мало… – Лида взглянула на Лялю, отчего-то сконфузилась и стала доставать из сумки деньги.

– А мне это ни к чему, что ты не знала. – Человек в брезентовом пальто перешел сразу на «ты». – Мне ваше – что Володе вашему каша. Володей мальчика-то или как зовут его? Пятиалтынный придется прибавить.

– Это еще что! – сказала Ляля. – Раньше дровами спекулировал, а сейчас с людей шкуру драть, с жены фронтовика. В милицию сведу.

– В милицию сведешь? – Усмешка ползла, ползла медленно, а глаза-ледяшки смотрели, трогали Лялю. – Интересно.

– Сведу, – сказала решительно Ляля. – Расстреливать таких, как ты, надо.

– Вы, гражданка, свои слова маленько придержите. А то как бы другое не получилось, не то, что вы думаете.

– Землю своим существованием позорите. Паразит! – кричала Ляля.

Но он сделал несколько шагов к ней. Заскрипело.

– Веди! – крикнул. – Ну, что? Дрова-то кто у меня украл? А? Кто?

И, оттолкнув Лялю, пошел прямо к выходу.

Глава двадцать седьмая

В Городское бюро по распределению рабочей силы Лида пошла не одна, а вместе с Лялей.

У людей в коридоре было ожидание на лицах. И Лялю даже слегка знобило за Лиду. Говорили, что направляют на торфяные разработки за город, на лесозаготовки, и это еще хорошо, если направят в строительный трест. Лида за дверь пошла одна, попросила Лялю обождать. Вышла с тем же спокойным лицом, с каким вошла.

– Ну что? – спросила нетерпеливо Ляля.

– В строительный трест.

– А вы разве не сказали, что вы учительница?

– Нет. Да и зачем? Он говорил со мной, заранее зная, что я буду его просить, чтоб он послал по специальности. Все просят. Потому он разговаривал круто, защищаясь от меня, не стала просить, хотела, но не стала. «Ведь надо восстанавливать город», – сказал он, ожидая что я отвечу. «Надо», – ответила я. Ну и всё – получила наряд в строительное управление Ленсовета.

– Табельщицей?

– Нет. Чернорабочей.

Ляле стало неприятно Лидино спокойствие, может, она не подозревает, что это такое.

– Это очень тяжелая работа. Очень, – сказала она. – И возвращаться с работы вы будете поздно. А уйти, перевестись оттуда будет нелегко.

– Да, – ответила тихо Лида и застенчиво улыбнулась. – Но сейчас уже поздно, – и показала наряд.

«Равнодушная, – подумала Ляля, – или, еще хуже, слабохарактерная».

Ее почему-то удовлетворила эта мысль, и от этого Лида сразу определилась в сознании ее, стала скучной, заурядной.

Возвращалась с работы Лида поздно, с осунувшимся лицом, вся в извести, в глине. Ездить ей приходилось почти на Охту, на двух трамваях, и работа, судя по ее усталому голосу, по тому, как она раздраженно разговаривала с детьми, была тяжелая, напряженная. Ляля ждала с каким-то даже нетерпением, что Лида наконец расплачется, признается, что поступила необдуманно, оплошно (зачем она тогда пошла одна, а ее оставила в коридоре), и будет просить ее, чтоб она похлопотала за нее, пошла бы в Гороно, где вероятно есть нужда в школьных работниках, что дальше это невозможно.

Ляля мысленно ставила себя в Лидино положение, она бы, конечно, тоже не стала жаловаться, ныть и просить, чтоб ее перевели туда, где полегче, но ведь то другое дело – это она, Ляля, видевшая и пережившая нечто неизмеримо более трудное, чем восстановительная работа, она, Ляля, а не эта худенькая маленькая женщина с испуганными глазами, прожившая эти три года где-то на Урале, в глубоком тылу, и, судя по ее словам, в очень сносных, даже слишком сносных условиях.

Прошло три недели, и эти двадцать дней показались Ляле длинными, как три месяца. Ляля думала, что Лиде не пришлось даже посмотреть свой город, о котором она, вероятно, тосковала там, в глубоком тылу, на Урале, по смотреть как следует, не спеша на работу или с работы, не через стекло трамвая, а как следует, со скамейки Летнего сада или во время вечерней прогулки на острова. Выходные Лидины дни были заняты детьми, баней, стиркой, уборкой.

Ляля жалела Лиду, но жалость к ней была смешана с другим, странным чувством: ведь ты же сама пошла на это. И не может она, Ляля, пойти хлопотать за нее в Гороно, раз она об этом не просит.

«Нет, не слабохарактерная, – думала Ляля, – а, пожалуй, равнодушная к себе и к другим».

И оттого Лида в ее сознании стала еще более скучной, невзрачной, безталанной, а где-то в глубине сознания мелькало: такую ли жену нужно Челдонову, самобытному, умному, – такую ли жену, как Лида?

И оттого, что это мелькнуло в сознании, стало Ляле неловко и хотелось сделать что-нибудь неожиданное, хорошее именно для Лиды и для ее детей, пойти в Гороно или в Горбюро и добиться, чтоб Лиду перевели на другую работу.

Пейзаж Челдонова висел на той же стене, как и до приезда Лиды. Не было никакого сомнения, что Лида сразу же узнала руку своего мужа и, разумеется, вспомнила, как он писал эту небольшую картину, как она висела у них на Моховой и, может, те обстоятельства, как эта картина вдруг исчезла, и те слова, которые Челдонов, по всей вероятности, сказал ей, чтоб объяснить исчезновение картины: «продал» или «подарил товарищу», скорее последнее – «подарил товарищу». Но так случилось, что не оказалось времени для такого рода разговоров, разговаривали вечером, после того как Лида возвращалась с работы, о неотложных бытовых делах, есть ли керосин для примуса, что случилось с дымоходом, и много ли выгорело электроэнергии за последние дни, и надо не забыть набрать на ночь воды, будут ремонтировать водопровод.

На стройке, где работала Лида, обвалились балки, двух работниц тяжело ранило, а Лиду чуть не убило бревном, но об этом Ляля узнала не от Лиды, а от девушек-печников, работавших вместе с Лидой и пришедших к ним посмотреть, отчего испортился дымоход.

Ляля подумала о Лиде обиженно, недовольно: скрытная и, кажется, неблагодарная.

Шли дни. Однажды вечером Ляля пришла поздно с совещания, не звонила, чтобы не будить Лиду, открыла дверь ключом и на цыпочках, чтобы не шуметь, прошла. Донеслось всхлипывание: кто-то в Лидиной комнате плакал. Несомненно, Лида, кто же еще? Плач был приглушенный, искренний, за ним чувствовалось большое, настоящее горе.

Ляле стало жалко Лиду, и странно к жалости примешалось что-то постороннее, досадное, похожее на удовлетворение: ну что ж, созналась наконец, что трудно, что переоценила свои силы, что надо было сразу проситься, чтобы перевели.

Ляля не знала, что Лида плакала потому, что ее перевели с Охты и послали на Моховую восстанавливать дом, в котором она прожила пятнадцать лет.

Глава двадцать восьмая

Какими живыми, одушевленными были дома, деревья, Нева. Лиде удавалось взглянуть на все это мельком, с площадки трамвая или из разрушенного окна пустого обветшалого дома. Но все это было и там, на Урале, в деревне, в ее душе, – только смутное, не совсем реальное. И вот теперь это все было живое, веселое, в своей какой-то особой, не меняющейся красоте, до каждого дома можно было дотронуться рукой, с каждым человеком поговорить, поругаться, посмеяться. И мало ли что некогда, что нужно носить кирпичи и доски, убирать и выносить на носилках заваль, измятое ржавое железо, остатки чего-то, мало ли что уставали и ныли от работы плечи, болели руки, город был здесь весь рядом, близко, возле глаз и возле бьющегося еще тревожно сердца, улицы, изломанные дома, и все же веселый, именно веселый, такой, как всегда.

В шесть часов Лида выходила из дому. В предутренней сырости окна и огни в окнах качались, словно в Неве. Скрежетали трамвайные колеса. И все делалось далеким.

В этот день Лида возвращалась с работы грустная. Завтра утром ей не надо уже будет ехать на Охту двумя трамваями, завтра утром она придет на Моховую, в тот дом, в котором она жила пятнадцать лет, а дальше будет то же, как и на Охте, она будет носить кирпичи и остатки чего-то, что было бытом, что окружало людей, что превратилось в пыль, в лохмотья, в мусор.

Утром к восьми часам она пришла. Дом стоял темный, с пустыми окнами, непохожий на тот дом, в котором она жила. Зачем она не отказалась, не попросила, чтоб ее оставили на Охте. Вот она поднялась по заваленной кирпичом лестнице и остановилась в дверях, за которыми три года тому назад… И вдруг стало тихо-тихо, сердце билось рывками возле горла, – что, если за дверью тот же уютный мир, который она оставила там, на стенах его пейзажи, шкаф с книгами, которые он читал, мольберт, на котором он работал, а на гвозде у зеркала его мохнатый, как полотенце, халат. Она долго стояла на площадке перед дверью, потом переступила через порог.

Она сделала широкий шаг, но успела схватиться за балку, пола в прихожей не было, вниз летело пустое темное пространство, как во сне. Ничего не осталось, кроме зеленой стены, хоть бы одна его вещь, все превратилось в заваль.

Потом она услышала голоса, веселые женские и один чужой голос – мужской. По лестнице, очевидно, поднимался прораб и подсобницы, и вдруг тишина оборвалась и словно полетела вниз в темноту, в уши ворвался шум улицы, смех, покашливание, показался прораб, высокий, с усами, интеллигентный, – может, объяснить ему, попросить, чтоб ее послали на другой объект, но что-то удержало Лиду, и вместе с подсобницами она пошла убирать мусор.

Подсобницы перебрасывались шутками, смеялись, разговаривали о чем-то своем, о бороде прораба и что ему приходится ухаживать за своей бородой и усами, жена у него артистка, поет в Михайловском, а сам он больше похож на врача или на музыканта.

Лида посмеялась вместе с ними не один раз за день, поговорила о буфете, о том, что надо написать в «Ленинградскую Правду», – кофе горячий, как следует, но не хватает кружек, стула ни одного, после работы хочется сесть и поесть сидя, а тут стой, да еще заденут, толкнут и прольют кофе на ноги.

– А где же стульев-то набраться? – вмешалась бригадирша. – Стульями печки топили.

Пришел прораб, постоял, посмотрел, как они работали, подошел к бригадирше и что-то ей стал тихо говорить. Когда он ушел, бригадирша сказала как будто между делом.

– Отдыхаем мы, девушки, часто. Так нам и норму не выполнить. Израиль Нотанович недоволен. Кто будет плохо работать, того обратно на Охту пошлет глину месить.

И Лида уже до семи часов ни разу не присела, ей казалось, что замечание прораба и слова бригадирши относились не к другим, а к ней одной.

День прошел. Лида возвращалась домой пешком, в душе мелькнуло то же ощущение, что утром, когда она остановилась перед дверьми своей разбомбленной квартиры, ощущение тишины, которая шумит в ушах и бьется, как пульс.

В этот вечер Ляля и услышала, как плакала Лида. Подошла сзади на цыпочках и обняла.

– Ведь я же говорила, – утешала она. – Но ничего, ничего. Все уладится. Ничего.

На следующий день Лида работала в своей бывшей квартире, перебирала остатки пола и за печкой нашла совершенно целый его бритвенный прибор. Вспомнила, как он брился перед зеркалом и зеркало, и как они заводили каждую вещь, как он приходил сюда (она жила здесь одна, снимая комнату), но это было раньше, и как он однажды пришел бледный и она подумала, что оттого, что не было денег и он не обедал со вчерашнего дня, а оказалось, что где-то что-то сказали о его работах и что у него нет ничего своего, а все от Петрова-Водкина и французов. И она тогда рассмеялась: какая чушь! Какая нелепость! Как много раз за их совместную жизнь смеялась она в таких случаях, убеждая его, в чем не всегда была убеждена сама.

Лида стояла на лестнице. На площадку выходили двери соседних квартир. Вот здесь жила старушка Хана Осиповна, любившая рассказывать про своих сыновей: один был зубной врач, а другой арктический летчик. А здесь жила большая жизнерадостная семья Бубновых, в Новый год они устраивали шумные детские праздники с елкой, плясали так, что дрожал потолок. Все они были в доме, когда упала фугаска. А сейчас здесь ничего. Только стены и пыль.

И опять глубоко личное чувство ненависти к немцам, к немкам наполнило Лидину душу, она подумала: как хорошо, что она вернулась в свой город и не пошла на другую работу, а пришла сюда, на Моховую, в свой дом и отсюда не уйдет, пока не восстановит его. Когда носишь кирпичи и разбираешь пол, то видишь, какого труда стоило людям построить дом, и чувство изумления охватывает, когда подумаешь, сколько улиц в Ленинграде, сколько домов, дворов, этажей, окон, деревьев и сколько люди отдали труда, ума, сметки, чтобы все это создать.

Когда Лиде было трудно, когда от тяжести сгибались колени и руки готовы были разжаться и отпустить носилки с кирпичами, она думала о людях, которые построили город, и об этом доме, каким он был раньше, и сжимала руки до боли, чтобы не выпустить носилки с кирпичом.

И все же ей казалось, что бригадирша недовольна ее работой, что прораб Соловейчик посмотрел на нее с жалостью и подумал: хилая, зачем только присылают таких?

В субботу Лида пришла с работы на час раньше.

В дверях ее обняла Ляля и поволокла в комнату.

– Мама, – сказала Галя, – тебя с работы сняли.

– У, какая, – погрозила Ляля, – сразу все и выложила.

На столе лежал новый наряд на работу в среднюю школу Фрунзенского района, выданный Горбюро на имя Челдоновой Лидии Николаевны.

– Это тетя Ляля выхлопотала, – сказал Ваня.

Глава двадцать девятая

Сколько раз ее обозвали нахалкой за то, что она вне очереди, делая вид, что ей назначено, входила в двери, в которые каждый из стоявших и сидевших в коридоре хотел бы войти, сколько ей пришлось выслушать отказов, выдержать взглядов, возмущенных и насмешливых взглядов секретарш, сколько раз ей пришлось убеждать работников Горбюро, что гражданка Челдонова больная, почти нетрудоспособная женщина, жена одного из самых талантливых современных художников и к тому же фронтовика, во первых, а во-вторых – эта самая Челдонова – замечательная учительница, превосходный воспитатель, и в то время как в школах не хватает квалифицированных педагогов, она таскает кирпичи (много ли она может поднять, ну, кирпич, ну, максимум, два, уж от силы три кирпича). И что, разумеется, ошибка, которая произошла по вине их сотрудника, должна быть исправлена. (Ну хорошо, если вы требуете замены, пошлите меня вместо Челдоновой, я здоровая, молодая. Родственница ли? Нет. Просто знакомая. Пошлите меня вместо нее. С дирекцией сада я, думаю, договорюсь.)

И когда она получала отказ, она отказывалась уходить, сидела или стояла, видно желая добиться своего измором. И вот добилась.

Она положила этот наряд не в сумку (из сумки могли вытащить в трамвае), а в специальный карман, сшитый еще во время блокады по совету отца, куда она прятала в те времена хлебные карточки. Она ждала Лиду, посматривала на часы в столовой и на свои ручные часики (которые отставали), подбегала к дверям на случайные звонки, запретила детям говорить Лиде, чтобы та узнала не сразу, а погадала немножко, и произошло то, чего она, Ляля, не могла ожидать. Лида отказалась. Она расплакалась, тронутая, обняла Лялю и все-таки отказалась. И пришлось нести наряд обратно в Горбюро.

Конечно, она сама, Ляля, тоже поступила бы так, как Лида, и отказалась бы, но, во-первых, она была молодая, здоровая девушка, физкультурница, и у нее не было детей, а во-вторых, она прожила в Ленинграде две блокадные зимы и два раза вместе с другими стеклила большую оранжерею (это немножко потруднее, чем убирать мусор и носить кирпичи), но дело в том, что это было глупо и бестактно отказываться, особенно после того, как новый наряд был получен с таким трудом, и Лида, вероятно, отказалась назло ей, желая что-то, видимо, этим доказать. Что? Что она лучше Ляли, мужественнее, настойчивее. Хотя бы и так, ну и что из того?

Ведь она тоже бы не стала отказываться, если бы ее посылали даже на торф, но она не стала бы отказываться не потому, чтобы кому-то этим досадить и что-то доказать, а просто оттого, что отказываться от тяжелой работы и проситься на легкую стыдно.

В отношениях Ляли с Лидой, казалось, ничего не изменилось. Лида так же приходила с работы и усталым голосом разговаривала на необходимые и неотложные темы, о том, что засорился примус и надо будет его отнести в мастерскую продуть, а у электрического чайника, как нарочно, испортился шнур. И Ляля так же отвечала, тем же жизнерадостным, громким, сочным, студенческим голосом. И думалось Ляле: «Какой у этой женщины узкий умственный горизонт, она умеет разговаривать только о близком и плоском, о чайнике, о примусе, о бане, о том, что можно достать рукой или куда легко доехать на трамвае. Неужели и с мужем она разговаривала только о необходимом и неотложном?»

Тут же являлось и оправдание, которым ничего нельзя оправдать: ведь не одна она такая, таких, как она, много.

Ничего из того, что происходило там, на стройке, не долетало сюда в квартиру Хворостовых, словно не ученицей плотника работала там Лида, а счетоводом, и ей не о чем было рассказывать.

Дети были хороши, как всякие хорошие дети. Приятно было смотреть на них и их несложные занятия, как они хмурились, как что-нибудь брали своими круглыми ручонками, как зевали, широко раскрыв пухлый рот, как бегали по комнате, как называли все по-своему, когда смотрели в окно на улицу, и оттого все, что творилось на улице, становилось по-детски милым, забавным.

Весело было их слушать, когда они по-своему, по-детски истолковывали что-либо. Даже тогда, когда они ябедничали друг на друга, плакали, дрались, нисколько не раздражало Лялю.

Она любила их за то, что они дети, за то, что они жили у нее, за то, что она привыкла к ним.

И потому они казались ей меньше, чем были на самом деле.

Уже была зима. На ветру, на морозе было очень трудно, наверное, почти невыносимо работать Лиде. Ну и что ж, она это выбрала сама.

Надежды, что Челдонов все-таки жив, что придет от него наконец какая-нибудь весточка, у Ляли почти не было. Но иногда вдруг до того отчетливо, осязаемо она мысленно видела его возвращение, неожиданный приезд и даже жест, которым он снимает фуражку, и горькую складку возле губ.

Как она поступит (словно заранее было известно, что он поступит, как захочет она)? Могло быть одно из двух: или она, Хворостова, откажется, отдаст его, как отдала хлебную карточку какому-то подростку, и тогда Лида была так ненавистна, что трудно даже было думать о ней; или она не найдет в себе сил убить любовь к нему, и тогда она ненавидела себя и презирала. И она думала, что лучше ненавидеть и презирать Лиду, но невозможно жить и ненавидеть себя.

Лида действительно не любила говорить с Лялей о своей работе. Жаловаться на трудности? Для чего? Для того, чтобы Ляля сказала: «Что же вы хотите, чтоб я во второй раз пошла в Горбюро?» Хвастаться успехами? Лида вообще не умела хвастаться, да и было ли чем. Работала не хуже, но и не лучше других. Прораб Соловейчик, кажется, был доволен ее работой, а может, и нет. Случалось, хвалил, ставил в пример, случалось – обещал отослать обратно на Охту.

Но если и хотелось иногда поговорить, то не о себе и о своей работе, а о доме. Дом стал другим. Уже давно все, что напоминало Лиде о прожитой жизни, о ее квартире, было вынесено вместе с остатками пола. Все было переделано. Дом стал другим.

И думала Лида, что слово «восстановление», которое так часто употребляют в газетах и на собраниях, являет точный и свежий смысл только для тех, кто восстанавливает сам. Восстанавливаются не старые, разрушенные дома, квартиры, а создаются новые на старом месте. В сущности, невозможно восстановить старое в буквальном смысле этого слова, потому что все в жизни неповторимо, и никогда не повторится прежняя Лидина жизнь с Челдоновым, студенческие годы, а начнется что-то новое, даже если он вернется домой. Вот об этом ей иногда хотелось поговорить с Лялей. Но так само собой получилось, что между ними не возник личный интимный разговор. Мешало что-то и стояло между ними как невидимая, но плотная стена. А может, и не надо было разрушать эту стену признанием и разговором по душам. Может быть, лучше, чтоб эта стена пока стояла между ними.

И все-таки наступил день, в который Лида верила, который ждала.

Она позвонила. Открыла дверь Ляля и отпрянула с каким-то незнакомым выражением лица.

– Мама, – выбежала Галя и бросилась к ней. – От папы письмо.

Письмо подала Ляля. Нераспечатанный конверт с множеством печатей.

«Дорогая Лида, – прыгали первые слова письма… – Дорогая Лида… Дорогая Лида…»

Письмо давно уже искало Лиду по Уралу, по Ленинграду и наконец нашло ее.

1945

Леонид Рахманов. Из воспоминаний (Геннадий Гор)

Ранней весной 1927 года я сдал в газету «Смена» свой первый рассказ. Поэты Михаил Голодный и Борис Лихарев, ведавшие литературной страницей этой молодежной ленинградской газеты, полуприняли, полуодобрили мою «Живую полянку», и я стал терпеливо ждать, не появится ли она в печати. Прошел месяц, другой, по воскресеньям в газете по-прежнему появлялись произведения молодых авторов; так, в мае был напечатан рассказ Г. Гора «Сапоги». Я никогда прежде не слышал такой фамилии и потому очень внимательно прочел эту вещь. А прочтя, понял, почему не печатают мое сочинение: в нем и действия мало, и никакой неожиданной развязки; Гор состязался с самим О’Генри и даже упомянул его имя в тексте, а у меня в рассказе сплошные пейзажи, к тому же слишком чувствительные.

В конце июня весь первый курс Электротехнического института, где я учился, отправили на два месяца на военные сборы под Красное Село, и мне сперва было не до литературы. Но все же в одно из июльских воскресений я заглянул в палатку с походным Красным уголком, развернул «Смену» и увидал свой рассказ! На той же странице были шаржи на Лидию Сейфуллину и Николая Тихонова, статья Зелика Штейнмана, глава из поэмы Вл. Заводчикова (через два года я написал об этой поэме свирепую рецензию), но тогда ничего этого я не заметил. А радость от обнародования собственного рассказа омрачилась тем, что напечатали не второй, улучшенный его вариант, который я в свое время тоже представил в редакцию, а первый, как я считал, черновой, – почему-то именно он попал под руку составителям. Таково было самое первое мое литературное огорчение, проложившее путь всем последующим…

Тем не менее с осени я опять принялся сочинять, написал рассказ «Обмылок», его приняли в журнале «Юный пролетарий», и я решил прочитать его на занятиях литературной группы «Смены», о существовании которой только что узнал. Она не была связана с газетой «Смена», если не считать, что там и тут был Борис Лихарев, когда-то учившийся в Москве в литературном институте имени Брюсова, где и познакомился с Михаилом Голодным.

Занятия «сменовцев» происходили в ту осень в Доме печати, на Фонтанке (второй дом от Невского). Придя туда в первый раз, я ничего своего не читал, только слушал и осматривался. Все говорили умно, интересно, особенно Гор, круглолицый, стриженый, но еще не лысый. О чем он в тот раз говорил? Кажется, с увлечением хвалил рассказ Николая Тихонова «Рискованный человек» (как я вскоре понял, ему всегда нравились произведения с эксцентрическим уклоном). Тоже хорошо, но немного пижонски и пуская слюнку в уголок рта, говорил Исай Рахманов (гость, а не член группы). Председательствовал, снисходительно усмехаясь, поэт Дмитрий Левоневский, раньше других начавший печататься в «Звезде». Это на него уже успел написать эпиграмму поэт-рабфаковец Леонид Равич:

Дай, Левоневский, мне ушко,

И я скажу тебе секрет:

Ах, у тебя растет брюшко,

Но не растет в тебе поэт.

Потом Равич чистосердечно признавался, что лучшее слово в эпиграмме – «Ах!» – принадлежит критику Зелику Штейнману… В 1928 году Равич переписывался с Маяковским и напечатался в ЛЕФе.

Руководили литературной группой в ту пору двое: поэт Виссарион Саянов и критик, когда-то поэт, Валерий Друзин. С обоими я встречался потом в редакциях и в Союзе писателей не один десяток лет. Назову тех, кого я запомнил на первых занятиях, и с некоторыми из них подружился.

Семнадцатилетняя поэтесса Ольга Берггольц с необыкновенно нежным цветом лица и двумя золотистыми косами.

Ее муж – поэт Борис Корнилов, небольшого роста коренастый паренек с нависшей на лоб прядью. Брак их оказался недолгим: уже в 1929 году Корнилов вдруг попросил меня помочь ему найти отдельную комнату, а через год у него появилась Люся, молчаливая, очень красивая и по виду совсем девочка.

Раиса Мессер, жена Друзина, толстенькая, маленькая, но хорошенькая; критик и литературовед, она писала тогда о Брюсове.

Поэт Александр Гитович, приходивший в Дом печати всегда с ракеткой для настольного тенниса. В 1930 году я провел с ним месяц на Мурмане и посвятил ему рассказ «Купчиха Утиль», а он мне – стихотворение «Одинокое существование на острове Кильдине».

Маленький, остроумный Юлий Берзин, автор опубликованного уже отдельной книжкой романа о нэпмане – «Форд».

Поэт Илья Авраменко; помнится, я завидовал его необычайной способности двигать сразу всей кожей на голове! Постепенно он отрастил огромные усы и начальственность.

Петров, толстый блондин, автор рассказа, напечатанного в том же альманахе, где была помещена первая повесть Геннадия Гора «Пистолеты капитана Печонкина». (Петров чуть ли не единственный «сменовец», не ставший профессиональным литератором.)

Прозаик и поэт Виктор Виткович; псевдоним – Закоморный. Впоследствии он стал сценаристом, а в 1929 году написал вместе с Лихаревым пародийную поэму «Граф Нулин», посвятив ее почему-то мне. «Сказать ли вам, кто он таков, / Рахманов из чужих краев, / Где промотал он в вихре моды / Свои сектантские доходы». (Имелись в виду баптисты, изображенные в моей повести.) О самой повести говорилось так: «Не то Ромэн, не то Дельтей, / Не то Моран; роман отменный, / Но бессистемный и бестемный, / Без соблазнительных затей, / Без моряков и без детей»… (Намек на прозаиков-моряков Адама Дмитриева и Николая Мамина и на детского писателя Василия Белова.)

Назывались и характеризовались и другие «сменовцы»: «Погода становилась хуже, / Как будто Гор прийти хотел… / Вдруг колокольчик прозвенел. / Кто долго жил в глуши квартирной, / Друзья, тот верно знает сам, / Как даже умный, скучный Цырлин / Порой волнует сердце нам…» Второй герой поэмы, Друзин, говорил жене, вернувшись с охоты: «Раиса, там, у огородов, / Мы затравили Тверяка». (Тверяк – известный в то время крестьянский писатель.) И наконец, последняя строчка поэмы: «Смеялся Цырлин, их сосед, / Философ двадцати трех лет»…

Лев Вениаминович Цырлин (именно этого возраста!) – литературовед в очках, суховатый, весьма интеллигентный и образованный (через несколько лет я горячо поспорил с некоторыми положениями в его книжке о Тынянове).

Его жена – Леля Златова, пока неизвестно что пишущая, но красивая и насмешливая, от улыбок и смеха на висках ее уже разбегались морщинки, – она была года на два старше меня. Ее отец был когда-то врачом в Давосе. (Место действия романа Томаса Манна «Волшебная гора».)

Опережая календарь, скажу, что с Цырлиным и Златовой скоро стал особенно часто встречаться. Не раз ночевал у них на улице Гоголя, где в той же квартире жили две «крузошки», племянницы пожилого еврея по фамилии Робинзон Крузо. Цырлины владели двумя комнатами – большой трехоконной залой и маленьким кабинетиком-спальней, откуда по вечерам беспокойно выбегал в залу Лев Вениаминович, если перед сном Леля здесь надолго задерживалась. Он прекрасно ко мне относился, но все же отчасти тревожился и выказывал недовольство, видя нас с Лелей сидящими на «моем» диване и мило беседующими на литературные темы. Однажды и я к ним пришел не на шутку взволнованный: был в кино «Пикадилли» (нынче «Аврора») на немецком фильме «Вторая жизнь», столь меня захватившем, что, уходя с последнего сеанса, оставил на соседнем пустом кресле рукопись своего «Племенного бога» (пока еще в единственном экземпляре!). Вспомнил, отойдя за квартал, опрометью кинулся назад и обнаружил рукопись уже у администратора…

Но вернусь к 1927 году. На втором или третьем занятии «Смены» я прочитал моим новым товарищам рассказ «Обмылок». Изругали его отменно, хотя в нем были, как кажется мне теперь, и недурные места, с настроением и вниканием в психологию героя. В основном бранили за стилевые излишества, за избыток сравнений и метафор. Об этом вечере вспоминал через сорок пять лет Геннадий Гор в статье «Романтик и реалист» (в «Неве») и в предисловии к моему однотомнику, выпущенному в 1972 году издательством «Художественная литература».

Зимой 1927/28 года я посещал почти каждое занятие «Смены», если оно не совпадало с уроком русского языка и литературы, который я вел во 2-м полку связи, куда направил меня профком Электротехнического института. Я быстро сблизился с Геннадием Гором, жившим, как и я, на Васильевском острове: я на 4-й линии, ближе к Малому, Гор – на Среднем проспекте, между 7-й и 8-й линиями, по соседству с бывшим городским училищем, где в девятисотые годы был инспектором Федор Сологуб.

Кстати, будущая моя жена была тоже василеостровкой и знала Гора значительно раньше, чем я. Он учился в соседней школе, и нередко бывало, что в перемену или после уроков кто-нибудь из учеников громко возвещал:

– Завтра Гор придет на собрание! Гор!

И действительно, на другой день в их школу приходил комсомолец Гор, в юнгштурмовке, с кожаной портупеей и пышными тогда еще волосами. Его слушали всегда с интересом, чувствуя, что это не просто красноречивый, но и чем-то особенный, одаренный юноша, и не ошиблись…

Вместе с тем наши с ним литературные интересы и склонности с самого начала знакомства заметно рознились. Например, из всего обожаемого мною с детства Чехова Гор любил тогда лишь один рассказ – «Черный монах» (в Геннадии уже сказывался будущий фантаст!). К Бунину он был равнодушен, зато очень любил немецких экспрессионистов двадцатых годов – Мейринка, Эдшмида, а из французов – Жана Жионо и Дельтея, особенно его «Фарфоровую джонку».

Любопытно, что, почти всегда расходясь в литературных привязанностях, мы с Геннадием ни разу из-за этого не поссорились, а вот с Николаем Чуковским, как я уже вспоминал в «Сыне своего отца», разногласия порой доходили чуть не до полного разрыва… Дело в том, что Гор по натуре своей был так добр, что сердиться на него за что-либо было бы чудовищной нелепостью: он буквально обезоруживал всех своей незлобивостью. Тому можно бы привести множество примеров, в том числе и из области чисто житейской, – ограничусь двумя, тремя, по ходу воспоминаний, сейчас же снова скажу: Гор был сама доброта.

В 1930 году Гора призвали на военную службу, и он присылал мне из-под Архангельска жалостные письма: он совсем не умел ходить, а тем более бегать, на лыжах, – на Севере же это было основным занятием и спортом. Вскоре из его писем я узнал, что перед отъездом на Север Гор успел жениться, и теперь по его поручениям я не раз заходил к Наталье Акимовне, простой деревенской женщине, умной, доброй и хозяйственной. Зашел и за рукописью «Корова» – эту повесть Гор написал незадолго до армии и просил передать в «Издательство писателей в Ленинграде». Разумеется, я сразу же ее прочитал: это была очень левая – и по формальным, и по идейным признакам – повесть о раскулачивании. (Интересно бы перечитать ее сейчас, после «На Иртыше» Залыгина и «Канунов» Василия Белова.) Написана она была в свойственной тогда Гору абстрактной манере, кулаки изображены сатирично, но отвлеченно. Повесть эта заинтересовала консультанта издательства, критика и переводчика Давида Выгодского, равно как заинтересовал его и мой «Племенной бог». Договоров, правда, с нами пока не заключали, но ордера на получение бумаги для перепечатки рукописей вручили, и я пришел с этими двумя ордерами в канцелярский магазин на Старом Невском. Тут выяснилось, что бумагу дают только для сельскохозяйственной литературы. Для горовской «Коровы» бумагу выдали без затруднений, с моим же «Племенным богом» пришлось немного схитрить: я объяснил, что в ордер вкралась досадная описка, что на самом деле книга должна называться «Племенной бык», и мне поверили.

Несмотря на разницу в литпристрастиях, вкусах, сближало нас с Гором многое. Мы даже опубликовали под одной обложкой две наших повести – его «Факультет чудаков» и мою «Полнеба», написанные в 1928 году. Изданная в 1931 году «Молодой гвардией», эта книжка называлась «Студенческие повести». (Раньше наши повести были напечатаны врозь: «Полнеба» – в журнале «Звезда», 1930, № 2; «Факультет чудаков» – в альманахе «Звезды» в том же году.) И вот типичный пример доброты и великодушия Гора: он настоял, чтобы моя повесть шла в книжке первой, как и моя фамилия, хотя по алфавиту его фамилия должна бы идти впереди… Не так часто пишущая братия любит отступать на второй план, тем более в молодости!

Еще пример, из совсем других времен. В шестидесятые годы нам с Гором заказали статью о науке для альманаха «Наш Ленинград». Помню, в апрельский погожий день, когда мы вышли из университета, побывав там в нескольких лабораториях, по Университетской набережной (заглавие известного горовского романа!) валом валила студенческая молодежь, ликующе приветствуя первый космический полет Юрия Гагарина… В этот день мы собрали почти весь нужный нам материал, но написал на его основе статью, по сути, один Геннадий. А когда альманах вышел в свет, Гор настоял (зная, что у меня тогда было туго с финансами), чтобы гонорар был разделен пополам, причем, убеждая меня, напомнил о своем давнем «долге»: когда-то он потерял одну из самых любимых моих книг: «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. Верно, потерял, но как и когда? При каких трагикомических обстоятельствах?

В начале 30-х годов Гор поехал в Москву повидаться с отцом, ветеринарным врачом, жившим постоянно в Сибири. Отец одарил его, вернее, свою молодую невестку, всякими сибирскими шкурками и китайскими шелками, которые Гор уложил вместе со взятым у меня для чтения в дороге и в Москве «Пиквикским клубом» в большую прутяную корзину. Вернувшись темным осенним утром в Ленинград, он стал на Лиговке ждать трамвая, поставив перед собой, чтобы не украли, эту драгоценную кладь. Вдруг его сзади сильно толкнули, он упал, споткнувшись о свою корзину, а когда поднялся, корзины уже не было… Как видно, больше всего огорчила Гора пропажа моей книги, если он о ней вспомнил через тридцать лет!

Что говорить, все знали и чувствовали его доброту и сверхпорядочность. В середине 1930-х годов Гор поселился с семьей уже из пяти человек в одной, но просторной комнате коммунальной квартиры на набережной Фонтанки. Надо ли объяснять, что такое коммуналка с ее обычаями и нравами? Но тут соседями оказались люди, сразу же оценившие Гора по достоинству. Достаточно сказать, что они продали мне, совершенно незнакомому им человеку, редкостный для тех лет материал на костюм, с рассрочкой на год, исключительно под ручательство Гора. Верно, не частый случай? Правда, чтобы ненароком не подвести Гора, я до выхода на экран «Депутата Балтики» не решился сшить костюм – добротный английский материал так и лежал у меня впрок, «на всякий случай»: а вдруг придется вернуть, если фильм не получится…

На Фонтанке у Горов я бывал не раз, вплоть до их переезда в так называемую «писательскую надстройку» на канале Грибоедова, где неожиданно освободился ряд квартир. Еще чаще к ним заходил Леонид Иванович Добычин, любивший рассказывать о том, как Гор работает: за одну руку дергает его пятилетний Юра, за другую – двухлетняя Лида, а он всё пишет и пишет… Добычину, закоренелому холостяку, видеть это было не только курьезно, но, может, и завидно – отсюда гротескная зарисовка.

Гор вообще так привык жить в тесном семейном кругу, что в 1937 году, в сентябре, когда мы приехали с ним в Коктебель и я оказался сперва один в отведенной мне комнате (жена еще не вернулась из альпинистского похода), он попросился ко мне ночевать – одному ему было тоскливо. Вместе с тем не прибился ни к одной компании отдыхающих, редко купался, не катался на лодке, не ходил с нами в горы, – словом, не умел отдыхать. Правда, однажды отправился с нами, молодежью, и охотно примкнувшим к нам Борисом Андреевичем Лавреневым в Сердоликовую бухту. Погода была свежая, ветреная, надо было обойти скалу по узкой кромке (оплывать было трудно среди волн, угрожающе разбивавшихся о камни), Гор только начал «оползать» скалу, как сразу же разорвал об ее острые выступы рубаху, раскровянил бок и спину и вернулся обратно, чтобы подождать нас на мирном бережке.

Научился ли он когда-нибудь отдыхать – не знаю. По-моему, нет. Всегда читал книгу. Без книги я его не помню. Рассказывали, что в 1942 году, в эвакуации, в деревне Черной под Пермью, Гор, по поручению Натальи, пас поросенка, читая одновременно Гегеля. Поросенок пользовался тем, что внимание пастуха было отвлечено Гегелем, и убегал. Гору потом попадало от Натальи. И правильно: поросенок и Гегель – две вещи несовместные.

О философии Гор был готов говорить всегда. В 1950-е годы, живя в Комарове, я повел известного московского писателя – палеонтолога и фантаста Ивана Антоновича Ефремова, в комаровский лес, чтобы показать ему здешние места и мою любимую «мохнатую дорожку». С нами пошел Гор, которого я только что познакомил с Ефремовым. Гор непрерывно говорил об искусстве, о философии, не давая нам ни минутки просто полюбоваться и насладиться природой…

Несмотря на то что Гор был домоседом, он любил знакомиться с интересными людьми. На международном совещании по проблемам романа, проходившем в Ленинграде в 1960-е годы с участием Натали Саррот, Сартра и других, в перерыве он оживленно беседовал с Натали Саррот, а на лестнице Дома писателей попросил меня познакомить его с А. Твардовским, который как раз поднимался навстречу нам. Я и сам-то был мало знаком с ним, но Гор так пылал этим желанием, что я представил его.

Как ни странно, мы с Гором всю жизнь были на «вы»; вначале я его звал – Гор, он меня – Рахманов, потом я его – Геннадий, а он меня почему-то – Леонид Николаевич! Вечером 12 марта 1968 года, когда в Доме писателя отмечалось мое шестидесятилетие, выйдя на эстраду и обнявшись со мной, Гор смущенно предложил, чтобы мы перешли на «ты», но из этого так ничего и не вышло: вот что значит привычка многих десятилетий!

Что же писал Гор в годы нашей долгой дружбы? Первая его отдельная книга – «Живопись» – состояла из небольших рассказов и отличалась не только поисками формы, но уже склонностью к философии, которой, как я сказал, он увлекался до конца своих дней, и знаний в этой области постепенно приобрел много. «Живопись» в 1933-м или 1934 году резко и несправедливо раскритиковал чудесный наш переводчик и интереснейший человек – Валентин Осипович Стенич. Почему он сделал это, причем явно без всякой корысти, страстно, искренне, я никогда не мог понять. Сколько было тогда плохих писателей – он же на них публично не ополчался! Может, напал на Гора именно потому, что видел немалое дарование, направленное не по тому пути? В той же газете «Литературный Ленинград» Гор несмело возражал Стеничу, но ничуть не каялся, а настаивал на своем праве искать и экспериментировать, что вполне потом оправдалось. Но тогда он так возлюбил западных «леваков», скажем, Кафку, Джойса (не зная их в оригинале, знакомясь лишь с пересказом их произведений в критической литературе или с отдельно переведенными отрывками – скажем, из того же «Улисса»), что одно время почти не замечал русских классиков, если не считать, разумеется, вечно любимого им Гоголя; настоящий кумир всей жизни Гора был рассказ Гоголя «Портрет».

Николай Чуковский когда-то сказал: «Начитанность Геннадия Гора напоминает костюм негра: крахмальный воротничок, галстук, манжеты – и ничего больше!» Со временем начитанность Гора неизмеримо выросла, но я всегда ценил эту злую шутку, пока не усомнился в ее оригинальности, прочтя в «Старой записной книжке» П. Вяземского: «Это дикая островитянка, которая является к нам голая, но с серьгами в ноздрях». Он сказал это о новейшей в его время романтической литературе.

С давних пор Гор начал коллекционировать картины. Он всегда любил живопись – недаром же его первая книжка так и называлась… Сначала он собирал работы лишь самых «левых» художников, чем немало гордился (даже не очень-то разбиравшаяся в изобразительном искусстве Наталья Акимовна любила говаривать: «Наши левые селедки лучше», – она имела в виду принадлежавший Геннадию натюрморт молодого художника Зеленина, сравнивая его с какой-то другой картиной из чужой коллекции). Потом Гор «поправел», поместил на почетное место работу даже такого заядлого реалиста, как Пахомов, которого после ленинградской блокады стал уважать и ценить. Но наибольшее его увлечение и заслуга – это открытие, еще в 1930-е годы, талантливого северного художника Панкова (позднее он написал о нем книгу).

В своей литературной работе Гор вскоре набрел, и надолго, на близкие его сердцу темы: Север, Байкал, Баргузин, дед-перевозчик через сибирскую реку (Гор родился в Верхнеудинске, в Забайкалье) – и написал много рассказов и повестей о северных народностях, о звенящих ручьях (его любимый на всю жизнь образ). Успел до войны съездить на Алтай, на Сахалин, написать о Сахалине очерковую книгу.

Северные рассказы и повести Гора поэтичны и человечны – настоящая поэзия в прозе, как я писал в своей статье о его работе, но постепенно это стало угрожать однообразием. И уже после войны наступил новый, третий период его творчества, сугубо реалистический, появились повесть «Ошибка профессора Орочева» и роман «Университетская набережная». Книги эти широко издавались, охотно читались широким читателем, и вообще это было полезно для прозаика уже не первой молодости, полезно во всех смыслах, в том числе и материальном: именно в эти годы Горы построили для своей все увеличивавшейся семьи большую дачу. Но я бы не назвал эту полосу его литературной работы самой сильной и самобытной: Гор рисковал стать расхожим «беллетристом».

И вот наступил перелом – время, когда Гор решительно склонился к фантастике, точнее – к философской фантастике. С 1960 года он все увереннее стал одерживать здесь победу за победой и вошел в первый десяток советских писателей-фантастов. Лично я считаю его вообще лучшим автором этого жанра – по уму, образованности, таланту и присущей ему всегда оригинальности. Я недавно нашел у себя краткий отзыв Гора о рассказе «Мышонок», принадлежавшем перу начинающей писательницы: «Уже одна оригинальность темы, острота наблюдения выдают человека талантливого, независимо от того, хорошо или неважно пока это написано. Плоскостность, невыразительность, ординарность содержания убедительно говорят, что перед нами неталантливый человек, хотя бы это и было старательно, порой даже тонко написано». Эти строки относятся к 1964 году, ко времени зрелого мастерства самого Гора, поэтому им особенно веришь.

Я нередко писал о его фантастике, писал в газетах, в так называемых внутренних издательских рецензиях – о повестях «Докучливый собеседник», «Странник и время», о романе «Изваяние». Решусь познакомить читателя с этим последним отзывом (в несколько сокращенном виде), но сперва приведу надпись на своей первой, подаренной Гору еще в нашей литературной юности книжке:

«Оба мы пробираемся к обезьяннику новых форм. Мой путь популярнее Вашего. Я покупаю в кассе билет, стою в очереди, подкрепляя себя бутербродами. Вы перемахиваете через забор. Честь и хвала Вам за это!»

Через тридцать лет я написал ему проще:

«Вы всю жизнь берете препятствия, в каждой своей новой книге. Но это давно уже но те привлекавшие нас когда-то замысловатые заборы. Болезнь роста прошла и, мне думается, ни в чем не нанесла урона Вашему таланту. Как и всякий художник, Вы преодолеваете подлинные, не искусственные препятствия, и решаете настоящие, не придуманные задачи… Это совсем не похоже на обезьянник – это человеческое искусство, и Вы владеете им совершеннее с каждой книгой. Вот за это Вам честь, хвала и спасибо!»

А вот что писал я в 1971 году об «Изваянии»:

«Проза Геннадия Гора поэтична не только по форме, по стилю, по настроению: Гор всегда побеждал там, где он отдавался поэтическому видению мира, будь этот мир Ленинградом, Дальним Востоком или выдуманной планетой, и подчас терпел поражение, пытаясь быть только бытовым беллетристом. Другое дело, когда срабатывал сам контраст между бытом и мечтами, сочетание привычного с необычным, реальной жизни с фантазией, – недаром Гор так часто вспоминает и упоминает (и в статьях и в рассказах) „Портрет“ Гоголя и „Неведомый шедевр“ Бальзака, эти любимые им образцы поэтической и философской прозы.

В новом романе Г. Гора главной героиней является как бы сама Поэзия, бессмертное поэтическое вдохновение, которое – по авторской формулировке – „может сокращать расстояние между мыслью и миром, превращая все виденное в поэму“. Эта Поэзия вочеловечилась в женщине, которую зовут Офелией. Она с легкостью переносит героев романа из XXII века в 20-е годы нашего и 30-е годы прошлого столетия, из колчаковских застенков в Петроград, в Петербург, в таежный чум, на неизвестную планету и снова в Ленинград, в годы нэпа.

Как раз самое любопытное, неожиданное и смелое в этом талантливом романе – это именно образ Офелии, Офелии Аполлоновны, как значится она в домовой книге обыкновенного жактовского дома на 5-й линии Васильевского острова. Офелия – не всесильный джинн из старинных восточных сказок, не святой дух и не языческая богиня, – это живая женщина, настолько живая, что она полнеет, худеет, капризничает, любит вкусно поесть и хорошо одеться, профессионально печатает на пишущей машинке, азартно ссорится с квартирными соседками, она взбалмошна, упряма, от обиды на мужа может выкинуть неожиданный вольт – начать ходить по дворам в рваном платье и петь никому не понятные скандинавские саги.

Повторяю, это живой человек и вместе с тем, несомненно, волшебница, это Муза времени, – не Машина времени, а именно Муза, творящая с людьми чудеса, какие возможны только в поэзии, только в сказке. Туманно? Не скрою, туманец в моем пересказе есть, как он есть и в романе Гора. Больше того, я уверен, что без некоторой размытости, нечеткости контуров этот роман не мог бы существовать – он просто-напросто потерял бы свою поэтичность.

Пожалуй, он потерял бы и реализм, ибо кто может сегодня сказать, что ему абсолютно ясно, как будут люди жить через два, три века, чем они еще овладеют, что будут знать, и самое главное – какой тогда будет их духовная и душевная сфера. Тот, кто сегодня железно сконструирует модель (любимое словечко кибернетиков и журналистов!) будущего общества и будущего человека, представляется мне вульгарным очковтирателем – в произведениях такого фантаста не будет ни поэзии, ни правды.

Геннадий Гор в своем новом романе почти не показывает нам далекого будущего общества, основное действие протекает в Ленинграде, и сдвиги происходят чаще в сторону прошлого. (Кстати, прекрасно написан эпизод с шаманом, который вырезает из полена идола, а затем решает сжечь его за беспомощность: почему не заступился, не покарал врагов!) Говоря о размытости, я имел в виду скорее мягкость изображения, благодаря которой читатель в иные моменты видит героев, события, обстановку как бы в дымке, выведенными из фокуса. В романе есть очень значительный и впечатляющий эпизод: земной герой попал в санаторий, находящийся на другой, неизвестной планете, человечество которой в результате термоядерной катастрофы стало бездетным; люди могут продлить свою жизнь, вернее, восстановить подобия самих себя, но потомства у них уже никогда не будет. Будь этот эпизод написан в резкой манере, он, наверное, выглядел бы излишне тематическим, публицистичным, а сейчас он лиричен и пронзительно грустен.

Но Гор не чурается гротескной резкости, когда это ему нужно. Так один эпизод происходит все же в будущем времени, в XXI веке, там очень смешно разговаривают местные специалисты, все как один с чеховскими бородками и в пенсне – социолог, техник, главный контролер…

После Офелии вторая главная удача в романе – художник М., всю жизнь малевавший эффектные, но банальные, по существу ремесленные пейзажи. Лишь перед смертью отдался он до конца своему призванию и таланту, и в результате явились на свет два-три настоящих шедевра. В изображении этого характера и этой судьбы Гору удалось соединить густой реализм, юмор, сатиру с лирическим и философским накалом – отсюда высокая человечность финала этой, казалось бы, столь заурядной и даже во многом пошловатой жизни. Уже позднее, через десятки страниц, я себя недоуменно спросил: как могло случиться, что одухотворенная, всепонимающая Офелия не почувствовала, не оценила гениальный порыв своего мужа, этого Василеостровского Тициана? И сам же себе ответил: очевидно, художник М. – настолько сочная, земная натура, что Офелия за время брака невольно погрязла в прозе его жизни!

Впрочем, такова парадоксальная двойственность природы Офелии. Забегая вперед, скажу, что одно из самых сильных мест романа – это гимн слову, который слагает Офелия. Это большой и словно бы самый бездейственный кусок текста, тем не менее он производит гигантское впечатление, и это уже прямое воздействие откровенной поэзии.

В заключение скажу, что Гор этим романом завоевал новую высоту в том жанре, в котором он последние годы работает».

Мне особенно приятно было это сказать, потому что как раз в последние десятилетия мы с Геннадием сравнительно редко встречались. Не оттого, что охладели друг к другу, нет, просто, как это часто бывает в пожилом возрасте, не хватало времени для общения. Но, даря нам с женой свою книжку о Константине Панкове, Гор написал:

«Дорогим Лене и Тане, самым старинным и самым любимым моим друзьям».

Когда-то у нас с Гором был один общий старинный друг – Люся, Евгений Глейбер. Глейбер жил рядом со мной, в соседнем доме № 47 по 4-й линии Васильевского острова, нигде не учился (в смысле высшей школы), но был начитан и образован, писал утонченные стихи и поэмы, которые нигде не печатал, и был для нас бесценным советчиком. Правда, его не удовлетворял мой переход от орнаментальной к суховатой прозе, и он настоятельно советовал учиться не у Стендаля и Мериме, а у Диккенса. Увы, мой любимый Диккенс был для меня как учитель недоступен…

Глейбер был женат на студентке, маленькой, худенькой русской женщине, у них был ребенок, дочка. Работа его о Миклухо-Маклае у меня сохранилась, равно как и огромный том сочинений Державина с размашистой Люсиной подписью на титульном листе. Погиб он в первую блокадную зиму, у него всегда было слабое здоровье; впрочем, блокада губила и крепких, здоровых людей. Нам с Геннадием очень недоставало потом Люси Глейбера.

Когда у Гора случился инфаркт (примерно в те самые годы), первое, что он мне сказал: «Как я рад, что это случилось со мной, а не с Натальей». Чистая правда! Кроме того, что он был к ней очень привязан, он был беспомощен без Натальи в быту, в повседневной жизни. Кроме того, – повторяю еще и еще раз, – он был сверхъестественно добр. Чего стоила его просьба к трехлетней внучке:

– Если ты хочешь плюнуть в бабушку, лучше плюнь в меня.

Наивность, бытовая его неопытность иногда поражала. Мы сидели однажды рядом на каком-то банкете в Доме писателя. Он налил себе в водочную рюмку лимонада, выпил и крякнул:

– О, винцо-то ничего! – вгляделся в этикетку на бутылке и тихо сказал, как бы извиняясь: – О, да это квас…

У Геннадия было двое детей – сын и дочь, много внуков и правнуков, и ему уже было трудно в этом тесном семейном кругу в маленькой квартирке в писательском доме на улице Ленина. Но получить квартиру побольше, а еще желаннее – отделить семью сына, он так и не успел.

В последние годы его томила депрессия, как и его Наталью, но непосредственной причиной смерти была гангрена, развившаяся в результате диабета. Отрезать ногу не решились – слабое сердце, лишние страдания. Болел он долго и необратимо – слабел, угасал. Последние дни был в сознании, говорил о литературных делах, попросил принести ему Пастернака, сравнивал два издания. Дочери Лиде сказал, что видит себя во сне – водой… Это было совсем в его духе: всю жизнь он писал о ручье, холодном, горячем, в тайге, в сопках, образ этот был для него самым родным!

Наталья лежала в это время в другой лечебнице. Так расстались они в конце жизни. На похороны ее привезли из больницы, и она, сидя у гроба, дремала. И это – всегда энергичная, рассудительная и обожавшая мужа Наталья! Горько было смотреть…

Умер Геннадий 5 января 1981 года, а узнал я о его смерти шестого, через два часа после того, как случайно нашел в своих бумагах литературную страницу газеты «Смена» пятидесятипятилетней давности, с рассказом, о котором я упоминал в начале воспоминаний. Рассказ Г. Гора «Сапоги» был напечатан в мае 1927 года, за месяц до моей «Живой полянки». Это была первая наша встреча, еще заочная. По-настоящему встречались мы затем более полувека…

Хоронили Гора 9 января. В двенадцать часов состоялась панихида в Доме писателя. Вел ее от имени секретариата Б. Н. Никольский. Первым выступил Д. Гранин, потом – С. Лурье и В. Адмони. Все говорили о доброте Гора, никто не запомнил его иным, а сейчас он лежал в гробу небывало строгий, худой, почти неузнаваемое лицо. На двух автобусах поехали в Комарово, где благодаря хлопотам А. Чепурова разрешили похоронить Гора, автора двух с половиной десятков книг, писателя с пятидесятипятилетним стажем…

Могила Геннадия Гора – возле могил Веры Кетлинской и актрисы Ирины Зарубиной, в очень хорошем месте. На кладбище в день похорон было чудесно: снег, снег, тишина. Провода над дорогами – в виде толстых снежных жердей, деревья – словно бы вылеплены целиком из снега. Я слышал, как две незнакомые пожилые женщины на кладбище позавидовали покойнику… Говорили над гробом Алексей Иванов от «Невы» – журнала, в котором до самой смерти Гор был членом редакционной коллегии, и незнакомая мне художница – о любви Гора к живописи.

Через год, 6 февраля 1982 года, на вечере памяти Геннадия Гора, я получил большую тетрадь стихов, написанных им в 1942 году, после блокадной ленинградской зимы, уже в деревне Черной. Ни до, ни после 1942 года он стихов не писал и никогда никому не говорил о написанных, а тогда вдруг прорвало… Разве это тоже не краска для его характера? Все, буквально все было у него не так, как у других литераторов. Начав как левак, как отвлеченный от окружавшей его жизни литературный экспериментатор (конец двадцатых, начало тридцатых годов), он вдруг стал автобиографичен (Байкал, Сибирь), домосед, «кабинетчик», он успел поездить по дальним окраинам (Дальний Восток, Сахалин, Алтай). Добившись успеха в типичной беллетристике («Ошибка профессора Орочева», «Университетская набережная»), он круто свернул к научной и философской фантастике. Даже музыка, которой, казалось, он раньше не интересовался, не бывал в Филармонии, в конце жизни обрела его интерес: покупал и слушал пластинки с симфонической музыкой… Очень жалею, что мы ни разу и не поговорили о музыке, которая так много для меня всегда значила.

На вечер памяти Геннадия Гора я на всякий случай взял с собой именно тот рассказ, что нашел за день до его смерти. Большинство выступавших на встрече были люди сравнительно молодые, знавшие уже пожилого и старого Гора. Почти все говорили о Геннадии Горе научном фантасте, философе, уснащая свою речь учеными терминами. А я решил прочесть вслух простенький его юношеский рассказ. И прочел, кратко объяснив причину… Кажется, никто из предыдущих ораторов не обиделся: наверно, сочли за мое чудачество!

В конце хочу привести несколько стихотворений, написанных Гором после первой блокадной зимы, которая явно сказалась на их содержании:

* * *

Невеста моя, поляна,

И яма, как рана моя.

Положат меня туда рано,

Невеста, поляна моя.

* * *

В душе моей уксус и тленье,

Тоска у виска и мороз,

И нет ни любви, ни терпенья,

И ветку мне ворон принес.

В душе моей дуб и осина,

И осень давно утекла,

И филин не плачет. И Нина

В могилу с сестренкой легла.

И филин не плачет. И эхо

Как сон и как крик, как прореха,

Как рана, как яма, как я.

* * *

Сезанн, с природы не слезая,

Дома и ветви свежевал.

Вот в озере с волны снял кожу,

И дуб тут, умирая, ожил.

Трава зеленая в слезах.

И в тополе большая рана

Кричала голосом барана.

С домов на камни боль текла,

И в окнах не было стекла,

А в рамах вечно ночь застряла,

И все как гром и как стрела.

Душа и человечье тело

И небо вдруг окаменело.

* * *

Ручей, уставши от речей,

Сказал воде, что он ничей.

Вода, уставшая молчать,

Вдруг снова начала кричать.

Вот этим его любимым до самой смерти ручьем я и закончу свои воспоминания.

Издания, по которым печатаются произведения, вошедшие в книгу

Калым // Юный пролетарий. 1925. № 23. C. 23.

Сапоги // Смена. 1927. № 121. С. 3.

Корова // Звезда. 2000. № 10. С. 89–138.

Стакан // Гор Г. С. Живопись. Л., 1933. C. 117–123.

Вмешательство живописи // Гор Г. С. Живопись: Л., 1933. C. 124–156.

Рождение реки // Гор Г. С. В городке студеном: повести и рассказы. Л., 1936. С. 185–202.

Старик Христофор / Гор Г. С. Ланжеро. Л.: Советский писатель, 1938. С. 175–187.

У большой реки // Гор Г. С. Большие пихтовые леса. Л.: Советский писатель, 1940. С. 27–56.

Маня // Гор Г. С. Корова: роман, рассказы. М.: Издательство Независимая Газета, 2001. С. 365–397.

Горячий ручей // Гор Г. С. Синее озеро. Л.: Советский писатель, 1939. C. 131–141.

Большие пихтовые леса // Гор Г. С. Синее озеро. Л.: Советский писатель, 1939. С. 142–153.

Пила // Гор Г. С. Большие пихтовые леса. Л.: Советский писатель, 1940. С. 147–155.

Богач Тютька // Ленинград. 1940. № 15–16. С. 3–6.

Спящие реки // Звезда. 1940. № 7. С. 122–129.

Дом на Моховой. Л.: Лениздат, 1945.

Рахманов Л. Из воспоминаний (Геннадий Гор) // Нева. 1984. № 6. С. 110–117.

Примечания

1

О литературном наставничестве Гора см.: Ласкин С. Одиночество контактного человека. Дневники 1953–1998 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2019; Битов А. Перепуганный талант, или Сказание о победе формы над содержанием // Звезда. 2000. № 10.

2

Юрьев О. Заполненное зияние-2. (Рец. на кн.: Гор Геннадий. Блокада: Стихи / Пер. с русского с параллельным текстом. Вена, 2007) / Новое литературное обозрение. 2008. № 1.

3

Ранняя проза Гора входила в издания: Гор Г. Корова. Роман. Рассказы. М.: Независимая газета, 2001; Гор Г., Рахманов Л., Слонимский М. Факультет чудаков. СПб.: Звезда, 2004.

4

Факультет языкознания и материальной культуры ЛГУ. Ред.

5

Студенческая правда. 1929. № 16. С. 4.

6

Гор Г. «Красная капля в снегу…». Стихотворения 1942–1944 годов. М.: Гилея, 2012. Следуя этому изданию, мы сохраняем грамматику автографов, полагая ненормативную пунктуацию и другие нарушения синтаксиса признаками аффективности текстов, частью их поэтики. В цикл добавлено стихотворение, обнаруженное в архиве Гора в отрыве от других рукописей.

7

Бурятское приветствие. Ред.

8

Институт выкупа невесты семьей жениха, распространенный у бурят. Ред.

9

Общее название военнослужащих воинских частей Народной армии КОМУЧа (Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания – первое антибольшевистское правительство) и – впоследствии – белой армии Восточного фронта в годы Гражданской войны, принявших на себя неформальное шефство своего командира – подполковника, впоследствии генерал-лейтенанта Русской армии Владимира Оскаровича Каппеля (1983–1920). Ред.

10

Зимний способ рыбной ловли в Забайкалье. Ред.

11

Лахтак, или морской заяц (ластоногое семейства тюленей). Ред.

12

Юкола – сушеная рыба. Ред.

Content

Геннадий Гор
Обрывок реки. Избранная проза: 1925–1945. Блокадные стихотворения: 1942–1944

Андрей Муждаба. Предисловие

Калым

I

II

III

Сапоги

I

II

III

IV

V

VI

VII

Корова

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Стакан

Вмешательство живописи

1

2

3

4

5

6

7

Рождение реки

Старик Христофор

У большой реки

Пила

Маня

Горячий ручей

Большие пихтовые леса

Богач Тютька

Спящие реки

1

2

3

4

5

6

7

Стихи 1942–1944 гг

«Красная капля в снегу…»

Кулак

«Здесь лошадь смеялась и время скакало…»

«Речка с тоской в берегах…»

«Сердце не бьется в домах…»

«Я немца увидел в глаза…»

Любино Поле

«Сани, кадушка, кровать…»

«Солнце простое скачет украдкой…»

«Мне отрубили ногу…»

«Хохот в лесу…»

«Лист не играет на дудке…»

«Кошачье жаркое…»

«Белые ноги в траве…»

«А девушка тут где смеялась, любила…»

«И девушка вошла в меня…»

«Плыл кораблик на боку…»

«С воздушной волною в ушах…»

«Лежу с женой вдвоем в квартире…»

«Завяли глаза у девчонок и руки намокли…»

«И Гоголь уже не течет, не стремится рекою…»

Гоголь и Пушкин

«Лес мне руку подает…»

Речка

Мельник Федя

Ласточка

«Гиляк, обнявшись с морем…»

Избушка

«Дерево раскрыло двери…»

Панков

«Глаза себе выткну чтоб не видеть такое…»

«Туча песню застучала…»

«Невеста моя, поляна…»

«Эдгара По нелепая улыбка…»

«В такую минуту как эта…»

«И Тассо рот открыл чтобы сказать мне слово…»

«Я отгадать хотел улыбку Джиоконды…»

«В стихи забежала волчиха…»

«Поцеловал меня палач…»

«В саду играет музыка…»

«А Гамлета испуганного тень…»

«Мне липы машут девичьей рукой…»

«Ему в Перми приснилась Луизиана…»

«В душе моей уксус и тленье…»

«Анна, Анна я тебе не ванна…»

«И падая, по льду…»

«Догоняет Гайавата на олене…»

«Люди которые снятся…»

«Друг мой, Дон Кихот…»

«Как яблоко крутое воздух летний…»

«Здесь одинокий Тассо ставил таз…»

«Ворона взмахом крыла пишет в небе картину…»

«Мне Гоголь сказал по секрету…»

«Я девушку съел хохотунью Ревекку…»

«Его оленье величество…»

«Не корми меня хрустящими грибами…»

«Сестра твоя залаяла напрасно…»

«Я Овидия увидел…»

«Снопы как девки в поле с песней…»

«Он сердце продал на орех…»

«И в нас текла река, внутри нас…»

«Глаз олений замер…»

«Парень озеро обняв…»

«Овидий, завидующий белке…»

«Ее пролили на поляне…»

«Приятеля след…»

«И он отведал человечины…»

«Двое меня на поляну к осине попросят…»

«Крик зайца и всё…»

«Лось забежавший с испуга во двор…»

«Сон соболю приснился не соболий…»

«Дедушка с ногой вороны…»

«У девушки птичья губа…»

«Сквозь сон я прошел и вышел направо…»

«Срубили сестру, как осину…»

«Открытое лето к нам в окна идет…»

«На улицах не было неба…»

«Гоголь шел по Фонтанке…»

«Вдруг не горе изба…»

«Мне ветер приснился сугубый…»

«Слепая, целуя урода…»

«Лидин рот. И мамин волос…»

«С веревкой на шее человек в огороде…»

«Не ешьте мне ногу…»

«И скалы не пляшут, деревья схватив…»

«Камень камню сказал…»

«Пермяцкой Альдонсы лицо…»

«О мальчик, огурчик, Залупа!…»

«Хам, ну-ка, подь…»

«У реки заболела рука…»

«У рыбы есть ум…»

«Девушка рыжая как собака…»

«Ручей уставши от речей…»

«Сезанн с природы не слезая…»

«Какая тревога на сердце простом…»

Дом на Моховой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Леонид Рахманов. Из воспоминаний (Геннадий Гор)

Издания, по которым печатаются произведения, вошедшие в книгу

Примечания