Галина Чередий и Алена Нефедова

СЕДЬМАЯ ВОДА

ГЛАВА 1

Василиса.

Сеанс чрезвычайно модного и невыносимо скучного фильма на авторском показе для избранных подходил к концу. Я дико устала следить за вывертами фантазии очередного «гения» от кинематографа, которым все так экзальтированно восхищались. К своему стыду даже имени его не помню. Я вообще не люблю отечественное кино и музыку, а любовные романы только переводные читаю. Можете считать меня ограниченной и не патриотичной, мне плевать. Но Кирилл обожал все эти тусовки и гламурные движняки, он был на них в своей стихии. Просто дышать не мог, не вытащив нас хоть раз в неделю на какой-нибудь вернисаж, благотворительный прием или вот такой показ.

Я на самом деле ненавидела это, но огорчать его мне не нравилось, поэтому я покорно позволяла обряжать меня как куклу и таскать за собой по этим мероприятия. Он просто лопался от гордости, когда ловил на мне восхищенные и похотливые взгляды других посетителей этих тусовок и слушал льстивые комплименты о том, какая мы сказочно красивая пара. Я спрашивала, понимает ли он, что все это по большей части неискренне, на что регулярно получала примерно такой ответ:

— Конечно, понимаю, мое сокровище! И все равно мне нравится видеть, как у всех окружающих мужиков на тебя встает, но при этом знать, что спишь ты только со мной.

В остальное время он прекрасно переносил, что в повседневной жизни я ношу удобную одежду вместо стильной и модной, предпочитаю борщ и шашлык из свинины устрицам и всяким там улиткам и скорее останусь в выходной валяться на диване перед телеком, нежели попрусь таскаться с подругами по бутикам, пополняя коллекцию шмоток, многие из которых даже никогда не увидят свет. На людях я играла роль его утонченной подруги, а дома спокойно могла быть сама собой, и нас обоих это устраивало.

Да, собственно, и подруг у меня нет. Перебравшись в столицу, я оставила в родном городке многие свои привычки. И одна из них — заводить подруг. Так что если мне и случалось ходить по магазинам, то только вместе с Кириллом. Вот уж кто любил это дело гораздо больше меня.

Сотовый в клатче завибрировал, и Кирилл бросил на меня недовольный взгляд. Я, виновато пожав плечами, вытащила гаджет. Мой спутник укоризненно покачал головой, но я кивнула ему, указывая на окружающих. Половина из присутствующих втихаря ковырялись в телефонах, изображая при этом, что страшно заинтересованы происходящим на экране. Кирилл нахмурился, но я заметила отблеск лукавой улыбки, затаившейся в уголках рта и глаз.

Я посмотрела на экран и поморщилась, чувствуя, как в сердце что-то тревожно кольнуло. Звонил Максим Григорьевич, что случалось считанные разы за те годы, что я уехала из дома. И то это было только в праздники, и наше общение заключалось лишь в формальных поздравлениях. Дань вежливости для людей, которых судьба случайно сделала членами одной семьи. Хотя так было не всегда, но это уже совершенно не важно.

— Я выйду, — шепнула я Кириллу, и он кивнул.

— Все нормально? — он, как всегда, нежно провел по моей ладони, прежде чем я поднялась.

— Пока не знаю.

Извиняясь на каждом шагу, я выбралась из зрительного зала. Вызов к тому времени уже закончился, и я набрала отчима сама.

— Васенька! — одно слово издалека, и без того растревоженное сердце сжалось острой болью предчувствия. — Девочка моя, с мамой беда!

Дыхание перехватило от того, как растерянно и беспомощно прозвучал голос мужчины, которого я помнила всегда непоколебимой скалой и образцом спокойствия и надежности в хаосе, творившемся временами в моей жизни. Раньше, не сейчас.

— Что случилось, дядя Максим? — в страхе прошептала я.

— Мама в больнице, Васенька. Инсульт!

— Господи Боже! Но как же? Она же еще молодая совсем! — сознание не хотело вмещать в себя эту новость.

Моя мама — такая красивая, что глазам больно, добрая даже с теми, кто этого не заслуживал, и заботящаяся обо всех на свете, кроме себя.

— Ты приедешь? — голос Максима Григорьевича доносился до меня как из другой Вселенной, и, видимо, спрашивал он уже не в первый раз.

— Да! Да, конечно. Я вылечу первым же рейсом, на который смогу взять билет.

— Пожалуйста, Васенька! Ты ей так нужна!

Автобус несся навстречу начинающему сереть горизонту. Прямого самолета до родного приморского городка не оказалось, и я долетела до Краснодара, спустя только несколько часов сев в междугородний автобус. На этом первом сегодня рейсе народу было немного. Хотя это только потому, что сезон отпусков еще не начался, иначе в любое время дня и в любой день недели здесь было бы битком, хоть туда, хоть обратно. Так, как было, когда я пять лет назад в спешке покидала родной город. Точнее будет сказать — бежала, сломя голову. Тогда тоже было такое же очень раннее утро. В другой жизни.

Максим Григорьевич предлагал прислать кого-нибудь меня встретить, но я отказалась. Незачем кого-то дергать. На самом деле я бы и сама сюда ни за что не приехала, если бы не несчастье с мамой. Прошло пять лет, но я так и не была готова вернуться. Возможно, никогда и не буду. Хотя хотелось бы верить, что я очень изменилась за эти годы. Настолько, что прошлому до меня просто не дотянуться.

Но чем ближе к дому довозил меня этот большой, дурно пахнущий автобус, тем меньше оставалось во мне уверенности.

Я раздраженно потерла виски. Надеялась хоть немного вздремнуть в дороге, но ничего не вышло ни в самолете, ни на автовокзале в ожидании рейса, ни, тем более, сейчас, когда руки так и норовили судорожно сцепиться до побелевших в напряжении пальцев, выдавая мою нервозность.

Да, я не хотела возвращаться, но мы не всегда вольны делать то, что хотим.

Постаралась отвлечься, вспоминая, с каким лицом Кирилл собирал чемоданы. Он беспокойно поглядывал на меня то и дело, аккуратно все укладывая. У меня так никогда не получалось.

— Ты же вернешься, Лиса? — его глаза выражали тревогу.

— Конечно, вернусь. Моя жизнь здесь, с тобой. Мне абсолютно нечего там делать, — убеждала я его, ну и себя, само собой. — Я пробуду ровно столько, сколько мама будет нуждаться во мне. А потом ничто меня не остановит.

— Ты же знаешь, что я буду ужасно скучать?

— Я знаю, милый.

— Без тебя здесь будет совершенно пусто, лисонька моя.

Да, возможно, не все бы поняли наши отношения с Кириллом. Мне плевать. Он стал моим спасением и убежищем тогда, когда я, совершенно ничего не соображая, примчалась в столицу. Ничего почти не умея в этой жизни и совершенно не зная, как жить дальше, когда вся жизнь превратилась в руины. Да, сейчас я понимаю, что я тоже стала для него неким спасательным кругом, не давшим ему в тот момент утонуть в своей депрессии. Но это не делало мою благодарность ему меньше, а чувства незначительней.

Такси подвезло меня к самым воротам коттеджа. Я хотела поехать прямо в больницу, но Максим Григорьевич сказал, что в такую рань там просто нечего делать. Увидеть маму пока нельзя. Она в реанимации, а туда не пускают даже за взятку.

Собравшись с духом, повесила на плечо большую сумку и подхватила ручку чемодана на колесиках от знаменитого модного дома и толкнула калитку, входя в мою собственную сумеречную зону. Место в мире, куда я хотела возвращаться меньше всего на свете.

Все выглядела почти так, как я помнила. Может, немного изменились конфигурации клумб — маминой гордости. Но не уверена, ведь я никогда не придавала им никакого значения. В уже достаточно ярких утренних лучах разглядела раскидистый старый орех в глубине двора и по-прежнему болтающиеся на его ветке старые выгоревшие качели. Тут же в голове мелькнуло воспоминание, как была прижата к этому шершавому стволу сильным гибким телом и безуспешно пыталась освободиться, упираясь в твердые, как камень, грудные мышцы…

Сглотнув, отбросила от себя это видение подальше и решительно зашагала к двери.

— Господи, Васенька, ну почему ты не позвонила мне? — Максим Григорьевич выглядел постаревшим со вчерашней черной щетиной на подбородке и скулах и совершенно незнакомыми, ввалившимися и нервно бегающими глазами.

Было такое ощущение, что он отчаянно кого-то ищет в опустевшем доме. Ищет и не находит. Никогда не думала, что однажды увижу этого мужчину таким.

Я успокоила его, уверив, что прекрасно добралась на такси, а он начал суетливо хлопотать, желая меня накормить и выглядя так нелепо, мечась от холодильника к плите и столу и обратно совершенно без всякого результата.

Я заставила его сесть и быстро организовала нам обоим бутерброды и кофе и, усевшись напротив него, молча жующего с остановившимся взглядом, вспоминала, как увидела его впервые.

Максим Григорьевич Кринников появился на пороге нашего маленького домика у моря с самыми плохими новостями, какие только можно принести в семью.

Мой папа Олег Орлов погиб при исполнении своих обязанностей. Получил пулю, спасая заложников от очередных ублюдков, возомнивших, что чужие жизни могут быть разменной монетой или рычагами для достижения их целей. До выхода в отставку папе оставалось два месяца. Мы только перебрались в тот непритязательный домишко в небольшом приморском городе, осуществляя давнюю мечту моей мамы. Жить в собственном белом домике у моря, выращивая во дворе свои любимые розы всевозможных сортов. Наше жилище было более чем скромным, с удобствами на улице, но мой отец и мама были преисполнены радостью и кипучей энергией просто от осознания того, что это, наконец, наше первое собственное жилье. Промотавшись столько лет по казенным квартирам, они воспринимали эти старенькие четыре стены как царские хоромы. Мы были счастливы, как никогда, и были готовы трудиться день и ночь, превращая наши шесть соток и саманный домик в то, о чем мечталось столько лет.

А потом папа улетел на очередное задание, а через неделю на нашем пороге появился Максим Григорьевич, сопровождая скорбный груз. Мой отец часто говорил с уважением и настоящим восхищением о своем непосредственном командире. Они были не просто сослуживцами, но и боевыми друзьями, теми, кто ценой своей жизни способен прикрыть спину товарища.

Для нас тогда настали действительно черные дни. Мне всего двенадцать, а мама была совершенно потеряна и раздавлена гибелью отца. Все дни она проводила, свернувшись клубочком в постели, прижимая к груди не стираную футболку папы, в их спальне с наглухо задернутыми шторами. А ночью она блуждала по дому и двору, трогая раз за разом те вещи, что еще хранили следы папиных прикосновений. Что я чувствовала в тот момент? Я помню это плохо. В основном страх. Я знала, что у мамы слабое сердце, и боялась, что она просто загонит себя, утонув в своем горе, и я останусь одна в целом мире.

Поэтому, когда Максим Григорьевич начал приезжать все чаще, я была этому действительно рада. В старом домике, где все так и норовило развалиться без мужской руки, и с мамой, которая словно отстранилась от всего и просто существовала, как тень, мне было дико одиноко и пусто. В этом городе у меня в школе пока так и не появилось ни друзей, ни даже просто круга общения, и моя жизнь была ограничена посещением занятий и пребыванием в доме, превратившемся в средоточие скорби.

Но постепенно, когда дядя Максим стал практически постоянным гостем, мама заставляла себя при нем брать себя в руки. Она потихоньку возвращалась к жизни, начав что-то делать по дому, готовить. А спустя два месяца, в конце апреля, вернувшись со школы, я застала ее за возней в клумбе.

Вот потому, когда год спустя дядя Максим сделал маме предложение, я не была против и не испытывала надуманных обид по поводу того, что мама и дядя Максим, типа, предают память отца. Папа любил маму очень сильно. Истинно трепетной и заботливой любовью настоящего мужчины, которую я в полной мере осознала только став намного старше, и он ни за что бы не хотел, чтобы мама зачахла в одиночестве, храня память о нем. Для самостоятельной жизни у мамы не было ни силы характера, ни просто природного умения. Она была красивой, нежной, доброй, заботливой, но совершенно неспособной выстоять в поединке с жизнью один на один. Надеюсь, я не такая, хотя, возможно, нужно смотреть на себя честно, и я недалеко ушла. И мои отношения с Кириллом тому подтверждение. Но с другой стороны, не всем же быть несгибаемыми и твердыми в этой жизни, способными выстоять в любых ураганах. Кому-то нужна опора или хотя бы якорь, и я отношусь именно к ним.

За неделю до Нового года мы собрали вещи, и дядя Максим перевез нас в новый удобный коттедж. Несколько дней, пока я обживалась в большой и светлой комнате на втором этаже, мне казалось, что жизнь, в принципе, налаживается. Каждое утро я видела маму, улыбавшуюся мне пока неуверенной, грустной улыбкой, и ела настоящий завтрак, а не ту бурду, что совсем недавно вынуждена была готовить себе сама.

А потом появился он…

Я вздрогнула, услышав звук открывающейся двери на втором этаже. Уж слишком я хорошо его помнила, даже годы спустя. С него начинался каждодневный кошмар в моей новой жизни. Я посмотрела на Максима Григорьевича.

— Арсений здесь? — спросила я, злясь на то, как дрогнул мой голос.

— Да, он приехал еще вчера вечером, когда узнал, что случилось с Мариночкой, и остался со мной. Мы просидели почти до утра, он не хотел, чтобы я в такой момент был один. — В голосе мужчины явно прозвучало извинение, и я устыдилась, что в такой момент даю прорваться на поверхность тени старых обид.

Я сжала зубы и напомнила себе, что прошло достаточно времени, чтобы ничего не почувствовать при виде человека, отравлявшего мне жизнь столько лет.

Но все равно я скорее ощутила, чем услышала, когда он появился за моей спиной. Как всегда, как только он входил в комнату, там не оставалась воздуха от исходящей от него тяжелой энергии. Максим Григорьевич был очень крупным и сильным мужчиной и, безусловно, обладал неким ореолом власти, присущим только людям, привыкшим очень долго управлять другими. Но именно в присутствии Арсения я всегда чувствовала эту подавляющую волну. Уж не знаю, как это можно объяснить, может какими-то долбаными флюидами тестостерона, или аурой неприкрытой сексуальности, которой он всегда беззастенчиво пользовался, но стоило ему появиться, и мне становилось трудно дышать и тесно в своей коже. А если к этому добавить еще вечный презрительно-насмешливый взгляд льдисто-серых глаз, будто расчленяющих меня постоянно как какую-то букашку, то можно понять, почему я никогда не стремилась быть в его обществе. Хотя в течение нескольких непростых для меня лет у меня просто не было выбора.

— Арсюш, Васенька приехала, — кивнул сыну Максим Григорьевич.

Я, стараясь двигаться как можно медленней и спокойней, обернулась. И поняла, что прошедшие годы не сильно изменили манеры моего сводного братца к лучшему. Он, помятый и взъерошенный, стоял в дверях кухни, как всегда в одних только заношенных джинсах, под которыми, как я знала, нет белья. Ну, или не было раньше. На секунду меня накрыло волной дежа-вю. Словно и не было пяти лет вдали от дома, и я снова та самая девчонка, жизнь которой однажды превратилась в ежедневный кошмар с появлением этого сексуального монстра.

— Здравствуй, Арсений, — как можно безразличнее произнесла я, невольно сравнивая образ, который я увезла отсюда в памяти, на самом деле желая забыть как можно быстрее, с реальной картинкой.

Да, он такой же высокий, как я помню. Но словно стал еще больше, потому что раздался в плечах. Наверное, ему больше подойдет выражение «заматерел», как повзрослевшему, ставшему еще опасней хищнику. Арсений был мускулистым и потрясающе сложенным даже в пятнадцать, когда я его впервые увидела. Но сейчас его плечи, руки, которые он по своему обыкновению засунул в карманы джинсов, грудь и торс выглядели так, словно его отретушировали, несмотря на то, что он был совершенно расслабленным с самого утра. С первого дня нашего знакомства девчонки и даже молодые женщины велись на него, как сумасшедшие, словно и не замечая циничного огня, никогда не покидавшего его глаз. Уже в юности взгляд его абсолютно однозначно говорил о порочности, притаившейся в глубине этого серого льда. Даже когда мне было тринадцать, я почувствовала это, попавшись в плен обжигающе холодного совершенства, окруженного нереальной для парня чернильной пеленой густых и длинных ресниц. И всегда поражалась, как никто из тех, кто сходил по нему с ума, не замечал, насколько он жесток и безразличен ко всему, кроме собственных желаний и удовольствий. Хотя нужно быть честной, впервые увидев его, я подумала, что он просто невозможно красив, и мое девчачье сердечко затрепетало в горле от мысли, что мне предстоит жить с ним под одной крышей и видеть каждый день. Но так было до тех пор, пока мы не остались наедине, и он не открыл свой рот…

Я как можно быстрее подняла глаза от темной поросли волос, ныряющей под его штаны, к его лицу. Странно, но вечно растрепанная копна черных волос пропала, оставив на своем месте короткий ежик. Что, впрочем, нисколько не умаляло его привлекательности, даже наоборот, делало ее более рафинированной, что ли. Он явно еще не брился с утра, и небольшая щетина затеняла его щеки и подбородок, придавая чертам мрачную отчетливость. Резко очерченный красивый рот неожиданно дернулся в улыбке, которую можно было бы принять за настоящую, если бы я точно не знала, что на искреннюю радость относительно меня он не способен.

— Ну, здравствуй, Василиса Прекрасная.

Да ладно, мы же не будем опять играть в эту детскую игру? Пора бы вырасти, братец.

— Как жизнь в столице? — он вошел в кухню и остановился, привалившись голым плечом к холодильнику.

— Спасибо, прекрасно! — сухо ответила я и перевела взгляд на Максима Григорьевича. — Я бы не хотела вас стеснять, может, я сразу поеду на квартиру?

Однокомнатная квартира на другом конце города была подарком мне к совершеннолетию и памятником тому, как я не ужилась кое с кем под одной крышей.

— Васенька, тебя не было так долго, и мы решили сдать ее, чтобы она не пустовала. Я не смогу попросить квартирантов съехать раньше, чем через месяц, — немного смущенно ответил мужчина.

— А что, разве в доме из девяти комнат тебе тесно, сестренка? — Арсений полез в холодильник и вытащил сок.

Повернувшись ко мне, он стал пить прямо из пакета, не отпуская мой взгляд, и я видела, как двигается его горло, проталкивая внутрь холодную жидкость. Я сразу отвернулась, отгораживаясь от воспоминания, как видела этот дергающийся кадык прямо над моим лицом, и тогда это не имело никакого отношения к питью.

Перед этим что-то мелькнуло на его лице, какая-то мимолетная гримаса, смысл которой я уловить не успела и не собиралась об этом думать.

— Да, действительно, Васенька, — поддержал отец сына. — Мы не стесним друг друга. Мы с Арсением почти весь день на работе, возвращаться будем только поздно вечером. Ты тут сама себе хозяйка будешь.

Арсений обошел стол и стал у меня за спиной. Отчего у меня немедленно возникло ощущение тревожащего прикосновения на затылке, медленно стекающего вниз по спине.

— Ладно. Думаю, я вполне могу остаться и здесь. Могу я занять мою старую комнату? — поднялась я, спеша избавиться от напрягающего меня присутствия «любимого» родственничка.

— Почему ты спрашиваешь? — искренне удивился Максим Григорьевич. — Мы ничего не трогали с тех пор, как ты уехала. Все на своих местах. Иди, прими душ и отдохни.

— А когда мы к маме поедем?

— Я звоню в больницу каждый час. Она пока в реанимации, а туда не пускают. Мне даже не позволили посмотреть от двери. Но я им заплатил хорошо, Васенька, они будут тщательно за ней ухаживать и, как только будет можно, позвонят нам сами даже среди ночи.

— Спасибо, дядя Максим, — сказала я, и он болезненно поморщился.

— Не понимаю, за что ты меня благодаришь. Ведь это я не уследил за моей Мариночкой, — широкие плечи мужчины вздрогнули и бессильно поникли. — Я не знаю, как я… если она.

Вид этого всегда твердого, как скала, мужчины, который стал опорой для нас с мамой в самый тяжелый момент нашей жизни, подействовал на меня, как удар в грудь. Видеть его сломленным по-настоящему страшно. Если даже он так напуган, то что же делать мне?

Повинуясь неожиданному порыву, я поднялась и, подойдя, осторожно положила руку ему на плечо. Может и странно, но, несмотря на годы, прожитые бок о бок в одном доме, я никогда не дотрагивалась него. Максим Григорьевич накрыл мою руку своей большой горячей ладонью, и это прикосновение стало чем-то новым для меня. Словно между нами установилась за одно мгновение связь, некий мост, который не выходило построить многое годы до этого. А может, мы недостаточно пытались? Да и пытались ли вообще?

Неожиданно я ощутила движение у плеча и увидела неслышно подошедшего Арсения с другой стороны. Он стоял так близко, что тепло его обнаженной кожи просочилось через мою блузку, и я, вздрогнув, отшатнулась.

— Пап, ты должен быть сильным, — твердо сказал Арсений. — Марина скоро придет в себя, и она будет нуждаться в тебе, собранном и владеющем собой. Ты просто обязан быть спокойным и поддержать ее, как всегда и делал.

Я нахмурилась, удивленно глядя на Арсения. Наверное, первый раз я слышала, что он говорит хоть что-то без насмешки и циничного подтекста. Его слова звучали с настоящим чувством, и для меня это было тем более странным, потому что говорил он о моей матери. Видимо, многое и в самом деле поменялось в этом доме, пока меня не было.

Я была рада воспользоваться возможностью покинуть кухню, делая вид, что желаю оставить отца и сына наедине. Хотя с удовольствием сбежала бы не только с кухни, но и из дома и даже города.

Мои вещи все еще стояли у порога, и я потащила чемодан на колесах к лестнице. Но едва дошла до первой же ступеньки, как его ручку бесцеремонно выдернули у меня из ладони. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это Арсений. Достаточно было и его запаха, от которого на моем лбу, похоже, моментально выступила легкая испарина.

— Я могу и сама, — слабо возразила я, понимая, что и этого делать не нужно.

Такие, как он, не делают ничего из желания просто помочь по доброте душевной. Скорее уж чтобы подчеркнуть даже в мелочах собственную значимость и слабость и никчемность других.

— Знаю, что можешь.

Этот хрипловатый голос всегда вызывал у меня странную смесь ощущений.

С одной стороны, любой мужчина, наверное, убил бы за умение звучать так. Кирилл уж точно был бы в обмороке и надолго захандрил от зависти. Такое ощущение, что этот мерзавец Арсений каждым словом пробирался под кожу женщины и дотрагивался до самой ее глубинной сущности, заставляя все, что есть в ней от первобытной, живущей на чистых инстинктах, похотливой самки, отзываться на эти чисто самцовые вибрации. А с другой стороны, этим же дико сексуальным голосом он произнес самые обидные и унизительные вещи, что я только слышала за свою жизнь. Так стоит ли удивляться, что вместо возбуждения во мне все сжимается, готовясь к обороне?

Не проронив больше ни слова, мы дошли до моей старой комнаты. Я развернулась, чтобы забрать у мужчины чемодан, но он просто протиснулся мимо меня внутрь и поставил его у шкафа-купе. Я, не желая оказываться с ним в одном замкнутом пространстве, топталась в дверях, ожидая, когда он уйдет.

С минуту Арсений стоял посреди комнаты и оглядывался, словно припоминая что-то, а я нервничала и потела, как чертова загнанная лошадь.

Наконец он двинулся в мою сторону, намереваясь уйти, и я шагнула в сторону, чтобы сохранить между нами максимум пространства. Но, естественно, уйти просто так он не мог. Это был бы не Арсений.

— Не хочешь хоть обнять меня, вроде, столько лет не виделись? — спросил он, и я слегка вздрогнула.

Видение его сильных рук, блуждающих по моей коже, и невнятные звуки едва различимого шепота, говорящего о том, чего просто быть не может, будто толкнулись в мое сердце, заставляя его дернуться и испуганно рвануть в горло.

Не доверяя своему голосу, я просто покачала головой, стараясь удержать маску полного равнодушия на лице.

— Жаль. Я скучал по тебе.

И почему опять он звучит так, как будто говорит правду, а не готовится к очередной гадости?

Еще бы ты не скучал, братец. Столько лет тебе было не над кем глумиться при любой возможности и безнаказанно отравлять жизнь.

Арсений вышел, и я едва сдержала облегченный вдох, закрывая за ним дверь. Но в последнюю секунду он уперся в нее рукой, и наши лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга.

— Скажи, ведь если бы не это несчастье, ты бы еще долго не приехала?

Хорошо мне знакомая злость сводного братца прорвалась в его голосе.

— Скорее всего, так, — ответила я, прочистив горло.

Он еще с полминуты смотрел в упор, и я видела, как темнеют его серые глаза, становясь по цвету больше похожими на тяжелые грозовые облака.

— Ты вообще когда-нибудь собиралась вернуться?

Уже не вопрос, а буквально требование ответа.

Только я не та девчонка, что робела от этих ноток в его голосе. Вздернув подбородок, я глянула на него прямо, вкладывая в этот взгляд всю смелость, которую воспитала в себе за годы вдали от дома.

— Ясно, сестренка.

Арсений резко отстранился, отпуская дверь, и она захлопнулась. Я на дрожащих ногах пошла в душ и, смыв с себя дорожную грязь, повалилась в постель и моментально заснула.

ГЛАВА 2

Арсений.

Мне хотелось ударить в захлопнувшуюся перед носом дверь так, чтобы от нее только щепки остались. Явилась! Еще хуже и холоднее, чем была! Не-е-ет, никакая она не Царевна-лягушка и не Василиса Прекрасная, а самая настоящая Снежная Королева! Глаза эти… Как два осколка изумрудного льда, такие острые, что, кажется, препарируют меня, вскрывая до самого глубинного нутра.

Василиса. Васенька. Чертова Васька! Да одно звучание этого имени с самого первого раза, когда только услышал его от отца, выводило меня из себя. Еще бы. Мало того, что, встретив ее мать, он практически перестал бывать дома, бросая меня на бабку с дедом неделями напролет, так еще и спустя год поставил перед фактом, что мы переезжаем. Будем, видите ли, теперь жить эдакой дружной семейкой в зачуханном городишке у моря в милом особнячке. Меня кто-то спросил, зачем и куда этот переезд упирался? Как будто мне недостаточно было его бесконечных разговоров о «чудной» девочке Василисе, которая вся из себя такая красавица и умница, и художница, и ответственная, и все такое прочее! Ну, правильно, я-то никогда не был таким, как отец хотел — так, раздолбай, бездельник и бездарщина, сплошное разочарование для родителя. Мне всегда казалось, что, отчитывая меня, он едва сдерживается, чтобы не сказать, что во мне берет верх дурная кровь моей матери. Сейчас, годы спустя, я знаю, что во многом был не прав. Да, собственно, во всем. Но тогда… Мне было почти шестнадцать, и меня поставили перед фактом: придется оторваться от всего знакомого: от компании друзей-подружек, где я был звездой, бросить секцию бокса, школу, в которой у меня была определенная репутация, заработанная частыми драками, прогулами и прочим непосильным трудом, и переехать черте куда. Я был обижен и даже взбешен и намеревался испортить окружающим жизнь в сто раз больше, чем они мне. И, само собой, еще даже не будучи знакома со мной, «чудная девочка» Василиса заочно оказалась моей целью номер один. Васили-и-иса. Кто сейчас вообще называет так девчонок?!

Наша первая встреча произошла прямо перед тем, как усесться за новогодний стол. Когда отец встретил меня в аэропорту, я был настроен уже соответственно. Мерзким казалось все вокруг. Улицы — узкие и кривые. Домишки — как на дурацких пасторальных картинках. Море — серое, как свинец, и даже на вид такое холодное, что зубы сводит. И что это за зима, когда снега нет и в помине, а только слякоть и пробирающий до костей ветрюган? Короче, куда ни глянь — все паршиво и становится только хуже.

Дом, правда, оказался большим и выглядел даже снаружи довольно круто. Но хрен бы кто от меня тогда это услышал. Я, скривившись как от лимона, вошел внутрь, презрительно окидывая все взглядом.

— Сеня, я надеюсь, ты не будешь вести себя, как капризный младенец, и не расстроишь своим поведением Мариночку и Васеньку? — спросил отец в прихожей.

— Что ты, пап, как можно? — фыркнул я, скрывая язвительность в своем голосе. — Разве можно обижать чудную девочку и ее мамочку?

Отец, похоже, не слишком мне поверил и посмотрел своим тяжелым взглядом, который я называл «для подчиненных». Со мной это никогда не срабатывало.

— Сень, прояви терпение. Мы теперь одна семья. Я очень счастлив с Мариной и рассчитываю с твоей стороны хотя бы на понимание. Просто попытайся поладить с ними, и, поверь, тебе тут понравится. — Уже не просьба, а завуалированный приказ.

Ага, понравится! Держите карман шире! Но, блин, как бы там ни было, отца я люблю и попробовать согласен. На ком сорвать злость всегда найду.

Нам навстречу вышла стройная женщина в красивом бежевом платье и цветастом фартуке. Все заготовленные колкости и язвительные слова застряли у меня в горле. Черт возьми, я понимаю теперь отца, на все сто. Она была необыкновенно красива. Причем такой красотой, при виде которой даже у такого пятнадцатилетнего дурня и патологического хама, как я, появилось желание подсуетиться и… ну, не знаю, закрыть собой от внезапного сквозняка, подвинуть там стул или поддержать за ручку, чтобы, не дай Бог, не оступилась и не упала. Ну, что-то вроде того, когда видишь существо такое эфемерное и нежное, что с первого же взгляда испытываешь желание оберегать от всего вокруг, чтобы ничто не могло нанести вред этой хрупкой красоте. Был бы помладше — посчитал бы ее сказочной феей, а так-то просто завис.

— Наконец-то, — голос тихий, словно журчащий и создающий внутри ощущение тепла и уюта. — Я Марина. Арсений, я так рада с тобой познакомиться.

И протянула мне свою узкую ладонь, утонувшую в моей уже тогда немаленькой лапе с набитыми костяшками. Я пожал ее так, словно боялся сломать или оцарапать мягкую кожу мозолями от «железа», которое таскал в качалке.

— К-хм, я тоже рад, — прочистив горло, ответил я. — Только, наверное, будет лучше, если я буду к вам обращаться по имени отчеству?

— Да не стоит! Я не настолько старая, — и Марина улыбнулась той улыбкой, на которую всегда невольно отвечаешь, потому что она искренняя и по-настоящему добрая.

— Ты, видимо, хочешь принять душ, прежде чем мы сядем за стол? Максим, ты же покажешь Арсению его комнату?

— Да, мы справимся, Мариночка.

Впервые в жизни я наблюдал, как мой отец пялится на женщину и явно не может оторваться, улыбаясь как великовозрастный болван. И осудить его у меня при всей злости на эту проклятую ситуацию с переездом язык не повернулся бы.

Кажется, он, действительно, наконец счастлив, и кто я такой, чтобы портить ему все это?

— А где Васенька? — спросил отец. Ну вот, началось!

— Да где-то на улице, заканчивает наряжать пихту в садике. Сейчас я крикну через окно, чтобы шла домой.

Отец проводил меня до комнаты. Ничего так, светло, много места, жить можно. Хоть и немного пустовато.

— Здесь только основное, Сень. Марина сказала, что остальное мы должны покупать, учитывая твой вкус и пожелания. — Хм, кажется, я влюбляюсь в новую женщину моего отца. — Давай скоренько, мы ждем тебя, чтобы садиться за стол. Уже полдесятого.

Приняв душ и переодевшись в любимые старые джинсы и футболку с черепами, я спустился вниз на голоса. И прямо в дверях гостиной состоялась эпичная первая встреча с моей вновь обретенной сестренкой. Мы столкнулись нос к носу, и первое, что я увидел — испуганно распахнутые здоровенные зеленючие глазищи за толстыми стеклами уродских очков. Потом я обозрел личико со впалыми щеками и раскрытый во вскрике рот. Немного большеватый для такого аккуратного и худенького лица.

Девчонка отскочила от меня, как обожженная, и я получил возможность оценить всю картину. Ну, что сказать. Дочка, увы, пошла не в маму. Одни острые углы и торчащие кости там, где у нормальной девчонки должны быть хотя бы намеки на округлости. Да уж, не повезло с сестренкой, так не повезло. Хотя чего я ждал после всех восхищенных «охов» и «ахов» моего отца, что она вся такая умная и талантливая? Все в природе, типа, взаимосвязано. Одним красота, другим ум и таланты. Хотя я, само собой, в девчонках ценил первый вариант. Со своей порядком надоевшей девственностью я расстался за пару месяцев до этого со студенткой-репетиторшей по английскому, которую нанял отец. В английском у меня особых успехов не случилось, но зато я открыл для себя много гораздо более увлекательного, чем обороты иностранной речи. Молодая училка тоже была впечатлена моей скоростью обучения и креативностью мышления, но мне быстро надоело пробовать себя только с одним единственным инструктором, так сказать, потому я пошел вразнос и с тех пор весьма успешно наращивал свой опыт и счет.

— А-а-а, вот вы, наконец, и встретились! — раздался голос моего отца, прерывая процесс моего разглядывания неприглядной действительности. — Васенька, познакомься, это Арсюша.

Я скривился. Ну, понимаю, когда он так называет меня наедине. Но перед девчонкой, хоть и такой… Моя новая сестрица вспыхнула и потупила глазки. Еще бы, я-то знаю, что девчонки ведутся на меня, как мартовские кошки. И эта такая же, хоть и мелкая. Вот теперь еще будет у меня влюбленная липучка-сестрица, таскающаяся за мной повсюду. И если от других можно хоть дома спрятаться, когда надоедают, то эта станет мельтешить перед глазами постоянно. Ну и ладно. Будет на ком отыгрываться в плохом настроении.

— Ну, здравствуй, Василиса Прекрасная, — сказал я, стараясь, чтобы насмешка не звучала слишком уж отчетливо.

— Здравствуй, — еле пролепетала она и быстро мазнула по мне взглядом, тут же покраснев еще гуще.

Так и есть. Влипла с первого же взгляда, дурище. Вот засада!

Мы провели несколько часов за столом, и я то и дело ловил Василису за робким разглядыванием, и она порядком этим достала. Поэтому, когда она сказала, что уже пойдет спать, решил, что тоже пойду. Слушать болтовню отца и Марины было скучно. Кстати, в жизни не видел моего отца говорящим так много, как, впрочем, и непрерывно улыбающимся. Я догнал девчонку на лестнице и, обгоняя, бесцеремонно толкнул плечом.

— Подвинься, лягушонка костлявая! — фыркнул я.

— Что? — замерла она, распахнув свои зеленые глазищи. Вот уж хоть чем-то Бог сжалился и наградил.

— Что слышала! Старайся не попадаться мне на дороге, а то сшибу и не замечу! И не вздумай липнуть ко мне! — угрожающе произнес я, специально нависая над этим тощим недоразумением.

— С какой это стати я должна к тебе липнуть? — нахмурилась она, прищуриваясь за стеклами очков.

— Да потому что я не слепой и вижу, что ты втрескалась в меня, как только увидела!

— Что?!! — задохнулась она и даже покачнулась от возмущения. — С чего ты взял?

— Поверь, я знаю. Все вы такие одинаковые и предсказуемые. Но ты губу не раскатывай. На такую, как ты, я и в голодный год не позарюсь, Царевна-лягушка! — я вложил в свой голос максимум презрения и насмешки.

— Кому ты нужен вообще, хам! — вскрикнула она и понеслась в свою комнату, которая оказал прямо по соседству с моей.

— Я-то знаю, что всем нужен, а кто на такую, как ты, поведется, даже не представляю, — сделал я контрольный выстрел в спину и с удовольствием отметил, как вздрогнули худенькие плечики.

Я знал, что обидел ее, но не особо страдал по этому поводу. Девчонки всегда меня прощали, как бы хреново я с ними не поступал. Достаточно было пары улыбок и капельки внимания, и они таяли, забывая все мои косяки и даже грубость. Поэтому я был уверен, что через день-два опять буду ловить на себе влюбленные взгляды сестренки.

Но оказалось, что тут я конкретно ошибся. Васька меня тупо игнорировала и на следующий день, и через неделю, и через две. То есть, при отце и Марине она была вежлива до тошноты, хотя не произносила ни единого слова, выходящего за рамки прямой необходимости. Ее глаза, если и сталкивались с моими, то оставались равнодушными, так, словно я какой-то предмет мебели. Все остальное время она просто не замечала меня. Не отвечала на вопросы, сколько ни донимал. Не краснела от пристальных и провоцирующих взглядов.

Сначала я прямо был рад. Надо же, как быстро мне удалось избавиться от возможной проблемы в виде влюбленной младшей сводной сестры. Но постепенно это стало раздражать. Ну не привык я к столь долгому игнору со стороны девчонки. И наплевать, что она не симпатичная, и грудь у нее и не думает расти.

Я стал доставать ее настойчивей, постоянно нарочно пересекаясь, когда был дома и в школе. Но результат был прежним. За мной и моим новым другом Марком Зарицким таскались все сколько-нибудь привлекательные девчонки в школе, и только эта противная Васька делала вид, что меня и вовсе нет на белом свете.

И этого я ей простить, конечно, не мог.

Да, я был гад и знаю об этом. Но кто-то же тогда должен был стать моей жертвой, чтобы расплатиться за то, что я не хотел ни этого переезда, ни этого нового дома, а уж тем более никакой сестры. К тому же такой заносчивой, упертой заучки и ледышки. Да на ее месте мечтала оказаться любая девчонка в школе. Любая, но не Васька. И за это она и стала моей постоянной мишенью на следующие несколько лет.

— Арсений, ты на работу-то собираешься? — крикнул снизу отец, и я дернулся, понимая, что так и стою под дверью в комнату Василисы.

— Иду. Уже одеваюсь! — ответил я и пошел к себе.

На самом деле сейчас я стыдился себя того, пятнадцатилетнего. Но время обратно не повернешь. Я вел себя как говнюк тогда, потому что был совсем еще молодым и дурным и срывал зло на том, кто подвернулся под руку. Тогда моя злость была вполне объяснима, хотя, может, и не простительна. Масла-то в голове еще толком не было. Но почему же сейчас, много лет спустя, холодный, безразличный взгляд Василисы так цеплял и выводил меня из себя с пол-оборота? Приехала из своей Москвы, вся из себя такая холеная и идеальная, что аж нутро сводит от одного взгляда. И держится, словно никогда ничего и не было между нами. Будто все, что я бережно храню в моей памяти, просто галлюцинация. Только я знаю, что это не так. Так и хочется ее встряхнуть хорошенько или, как в прошлом, зацепить словами побольнее, чтобы слетела эта маска Снежной Королевы. Потому как сам-то я, всего лишь пройдя за ней по лестнице, почувствовал, как воспламеняюсь, и голова наполняется грязными фантазиями. Вот с какой скоростью работает мой мозг, если за ту минуту, пока мы поднимались, я в мыслях уже поимел эту ледышку, причем неоднократно и в самых что ни на есть разнообразных позах? Шлейф экзотического парфюма и собственного запаха Василисы, который эти пять лет так и не стерли из моей памяти, ударил в голову, моментально опьяняя, напомнил и невыносимые последние полтора года совместного проживания, и события тех последних часов, когда я ее видел.

Из головы просто вылетело, каким обжигающим холодом поливал меня на кухне ее взгляд и как подчеркнуто она соблюдала дистанцию. Забылись вся злость и обида от ее стремительного побега и игнор всех моих попыток связаться. И даже на секунду перестало быть важным, что там, в далекой столице, у нее своя жизнь, которая наверняка включает в себя и мужчин. По-другому и быть не могло. Василиса уже была красива, когда уезжала пять лет назад. А сейчас она просто ослепляла, завораживала, от нее перехватывало дух и мутилось в голове. Такая, как она, просто не могла быть одна. Подобную женщину нужно посадить под замок и стеречь круглые сутки, если хочешь сохранить для себя. И мысль о том, что кто-то, какой-то безвестный столичный хлыщ может считать ее своей, поднимала внутри мутную волну злобы. Но прямо сейчас все это неважно. Имело значение только то, что вот она — здесь, дома, вернулась. А если ее мужик оказался тупым мудаком и отпустил ее сюда одну, то это его проблемы.

В своей комнате я, встав перед шкафом, расстегнул джинсы, освобождая упершийся в ширинку член, и зашипел от его болезненной твердости. Чертова Васька! Заноза! Зараза! Даже и понятия ведь не имеет о том, что творит со мной сам факт ее появления и осознания, что вот опять между нами только одна стена.

Обжигающе холодный душ стал очередным напоминанием, как «хорошо» мне жилось бок о бок с одной ледяной скульптуркой. Сколько их было, этих хреновых «закаливающих» процедур и даже вынужденных ночных купаний в ледяном море… Одевшись, я спустился вниз, где меня уже ждал отец, который снова говорил по телефону с медперсоналом.

— Как дела? — спросил я, видя, как напряглись его скулы.

— В данный момент без изменений. Но ухудшений нет. Прогноз пока благоприятный, — лишенным эмоций голосом ответил отец, слово в слово повторяя услышанное.

Не знаю уж, в который раз за последние сутки я это слышу. Не умею показывать, но меня тоже очень пугает болезнь Марины. И даже не потому, что я отчетливо вижу, что если мой отец потеряет эту женщину, то и ему самому конец. Мучительная обреченность читается в каждом его движении и взгляде, чего я не видел никогда прежде. Но дело еще и в том, что и мне подобная утрата нанесет удар в самое сердце. Мы за эти годы после стремительного отъезда Василисы очень сблизились с Мариной. И не только потому, что только через нее я мог ухватить хоть крохи инфы о беглянке, заговаривая о ней как бы невзначай. Но и потому, что Марина сама по себе была очень хорошим, по-настоящему добрым и бесконечно мудрым человеком, прекрасно осознающим собственные несовершенства и отдающим отчет в совершенных ошибках. Она и мне помогла многое узнать о самом себе и пересмотреть отношение к жизни. Марина стала неким цементом, который скрепил наши уже почти развалившиеся отношения с отцом. Не знаю, как у нее так вышло, но эта хрупкая женщина сотворила то, что не выходило у нас — двух здоровых мужиков. Пришла и сделала нас семьей, а не двумя, вроде, родными, а по сути чужими людьми. Я никогда раньше не думал о ней, как о матери, которой у меня, собственно, никогда и не было. Но сейчас, когда неожиданно ясно проступила перспектива ее исчезновения из наших жизней, я вдруг осознал, до чего же близким человеком стала для меня, казалось бы, посторонняя женщина.

Само собой, что сегодня отец в офисе был практически бесполезен, но и оставаться ему в четырех стенах, ожидая известий, которых, скорее всего, не будет еще несколько дней, не стоит.

Закрутившись, я почти и не заметил, как прошла большая часть дня.

Поэтому, когда в четыре позвонила Лариска Талина, я поморщился, но ответил. Ларка у нас была источником инфы номер один в городе, а проще говоря — маниакальной сплетницей. Собирать и передавать подробности жизни других людей было ее самой сильной и, пожалуй, единственной страстью. Когда-то, еще в старших классах я переспал с ней пару раз, ну, может, еще разок в моменты моего алкогольного дайвинга, тогда я вообще не помнил, где и с кем. Благо необходимость предохраняться была как основной инстинкт, ничем не перешибешь, а то давно бы или нацеплял черте чего, или платил алименты. И опять же, спасибо Марине, которая медленно и ненавязчиво, каким-то непостижимым образом смогла убедить меня, что мои загулы ничего не решают в этой жизни, не снимают существующих проблем и даже не дают облегчения, а только похмелье и ощущение грязи снаружи и изнутри, и я перестал спускать свою жизнь в сортир.

— Приветствую, Ларочка. Что у нас еще случилось?

— Здравствуй, Арсюша, мимимишка ты моя, — затараторила она, и я скривился. — Слушай, мне сейчас только что звонила Ирка Смолина и божилась, что она Василиску Орлову в магазине видела, рядом с городской больницей.

Значит, все-таки Василиса решила сходить в больницу, хоть и знала, что не пускают. Но тут я могу ее понять. Просто постоять под дверью и услышать своими ушами заверения врачей и санитарок — и то приносит хоть какое-то облегчение.

— Ну? — спрашиваю я.

— Что ну-то? Я ей сказала, что глюки у нее, а сама думаю, позвоню-ка тебе. Кто же лучше знает. Ты же ее брат.

Вот с некоторых времен ненавижу, когда нас братом и сестрой называют! Хоть и сам дразнил Василису постоянно нашим мнимым родством, но с ночи ее побега просто не могу вынести, когда намекают на наши семейные связи.

— Ну Арсю-у-уша! — заканючила Лариска.

— Что?

— Ну что, что! Василиска приехала или как?

— Приехала.

Вот, теперь через пару часов весь город будет в курсе, и даже те, кому и знать не стоит. Но что поделаешь, все равно узнают. Не сейчас, так завтра.

— И как она? Похорошела?

От воспоминания, насколько «похорошела» Василиса, у меня опять свело зубы и потянуло тягучей болью в паху, скапливая кровь в совсем сейчас не нужном месте.

— Такая же.

— Слушай, я читала в журнале одном, что она спит с актером одним, и они, типа, даже живут вместе гражданским браком. С Кириллом Ароновым. Это правда?

Мощная волна злости ударила в голову, ослепляя и заставляя резко выдохнуть, будто пропустил хороший пинок в живот в жестокой уличной драке. Я на самом деле никогда не пытался узнать такие подробности у Марины. Хотя вряд ли Василиса вообще с ней это обсуждала, слишком скрытна всегда была. И вот надо же, спасибо тебе, дорогая Лариса за бесценные сведения. Будто я без них прожить не мог. Черт!

— Понятия не имею, — прорычал я.

— Бли-и-и-ин! Ну что ты такой-то? Я же от любопытства лопну, — а вот тут я только за. — Этот Кирилл такой суперский. Я его на той неделе в новом боевике видела… не помню названия. Он такой красавчик, у меня аж дыханье сперло, когда он там с главной героиней в какой-то хижине любовью занимался. Боже, какое тело! В смысле у него. Слу-у-ушай, а ты не спрашивал, Василиска его не ревнует, когда он с актрисами этими в постельных сценах снимается? Они же голые совсем! А она жениться собираются или так и будут… — Я больше не мог выносить эту хаотичную бомбардировку вопросами, каждый из которых заставлял мелькать перед моими глазами черных мушек и желать удавить прямо сию секунду и саму Лариску, и этого гребаного Кирилла.

— Ларис, мне работать нужно. — Я отключился и, сделав несколько долгих вдохов и выдохов, все же не выдержал и швырнул в стену тяжелую подставку с ручками и карандашами. В стене появилась небольшая трещина, а ее содержимое рассыпалось по всему кабинету.

— Арсений Максимович, — робко постучала секретарша Света и заглянула внутрь. — Что-то случилось?

Ничего не случилось. Но случится обязательно.

— Ничего страшного. Я просто… уронил кое-что.

Света глянула на останки подставки и сочла за благо закрыть дверь с обратной стороны.

Василиса, Василиса, похоже, ждут нас совсем не легкие деньки.

ГЛАВА 3

Василиса.

Выспаться все же не случилось, так как спустя три часа меня разбудила мелодия сотового, которую мне Кирилл установил сам на себя. Сонно взглянув на его улыбающееся лицо на экране, я провела по дисплею пальцем.

— Привет! — хрипло пробормотала, опять закрывая глаза.

— Я тебя разбудил? Прости-и-и, — ответил Кирилл, привычно чуть растягивая слова своим чувственным голосом, который свел с ума стольких женщин. — Просто это так непривычно, когда утром тебя нет рядом. Чувствую себя брошенным и озябшим. И ты мне не позвонила, когда прилетела. Я волновался.

— Извини, я думала, что ты уже давно спишь, — я улыбнулась, представляя себе, как он сейчас сидит на кухне и немного дуется на меня.

— Ну и что, что сплю? Ты же знаешь, что ты важнее сна.

— Неправда! Твое лицо — это твой главный рабочий инструмент, так что оно всегда должно быть идеальным. А если ты будешь заспанным и с темными кругами под глазами, то это будет непорядок.

— Только лицо?! — я почти видела, как Кирилл шутливо-обиженно выпятил нижнюю губу. — А как же мое великолепное тело, над которым я столь усердно тружусь?

— Ну, с ним-то от пары ночей недосыпа ничего не случится, — уверила я его, переворачиваясь и потягиваясь.

— Как все прошло? Он был там? — тон Кирилла сразу поменялся.

Он единственный, кто знал всю правду обо мне. Каждую болезненную и неприглядную подробность, которую я никогда не рассказала бы даже маме. От него я не скрывала ничего.

— Да, он здесь. Поддерживает отца.

— И как ты? — Я услышала, как Кирилл нервно сглотнул.

— Нормально. Возможно, хуже, чем хотелось бы, но все же лучше, чем могло бы быть. — Я постаралась придать моему голосу немного оптимизма, хотя знала, что Кирюшу мне не обмануть.

— Хочешь, я прилечу? Прямо сегодня?

Я знала, что прилетит, стоит только позвать.

— Нет! Не думай даже! Ты не можешь срывать график съемок!

— Плевал я на съемки, если нужен тебе!

— Кирюш, прекрати! Я уже большая девочка и должна решать свои проблемы сама. Хоть иногда. Ты не обязан повсюду прикрывать меня собой. Это неправильно.

— Лисонька моя, неправильно, что ты сейчас черте где одна, когда в твоей жизни происходит что-то плохое. Но если ты считаешь, что все хорошо и мне приезжать не стоит, то я послушаюсь тебя, хоть и не хочу. Чем будешь заниматься сегодня?

— Поеду в больницу.

— Как мама?

— Пока никаких новостей. К ней не пускают, но я все равно поеду. Хоть побуду просто там, поближе, — тоска и страх опять стиснули сердце как в кулаке.

— Ладно, мне нужно бежать, Лиса моя, — вздохнул Кирилл.

— Давай. Не опаздывай! — я села на постели.

— Ли-и-и-ис?

— Что, Кирюша?

— Ты ведь вернешься? — Снова этот вопрос.

В одной фразе признание того, как нужны мы друг другу, и это согревает меня, даря знание, что есть у меня в этой жизни то, что никогда, надеюсь, не изменится. И в то же время это тревожит меня. Не знаю уж почему.

— Конечно, вернусь.

Мои долгие и навязчивые уговоры все же принесли свои плоды, и пожилая санитарка с широким веснушчатым лицом и доброй улыбкой сунула мне в руки халат, тревожно оглядывая опустевший ненадолго больничный коридор.

— Только разок глянуть, дорогая, а то мне попадет, — шепотом сказала она, и я молча старательно закивала.

Знаком она показала мне идти за ней и, подойдя к одной из дверей, открыла, останавливая меня на пороге.

— Дальше не ходи. Нельзя, пойми.

В палате стояли две кровати у противоположных стен. Мои глаза метались между двумя женщинами, лежащими на них. В первый момент я просто не могла даже узнать маму. Кожа на ее сильно осунувшемся лице была пугающего желтоватого оттенка и словно туго натянута, делая черты лица почти неузнаваемыми. Сердце сжалось так сильно, что я невольно схватилась за косяк. Не могла оторваться от этого такого родного, но при этом совершено незнакомого лица, лишь краем сознания отмечая все провода и трубки, опутывавшие маму. Судорожный всхлип вырвался из меня, хоть я и обещала себе не сметь плакать, боясь накликать еще большую беду.

Какой-то звук привлек внимание санитарки, и она настойчиво потянула меня, закрывая перед носом дверь, пока мои глаза цеплялись за видение неподвижно лежащей мамы.

— Идем, милая, идем. Все хорошо будет. У нее прогнозы хорошие, доктор говорит, я сама слышала, — женщина мягко, но настойчиво толкала меня к выходу из отделения.

Опомнившись и проглотив ком в горле, я попыталась сунуть деньги ей в карман халата. Но она крепко взяла меня за кисть, останавливая.

— Не надо, милая. Твой отец и так нас только что золотом не осыпает, лишь бы мы глаз с мамы твоей не спускали. Ох и любит он ее. Ей Богу, столько лет в больнице работаю, но никогда не видела, чтобы и молодые мужики так по женам-то убивались, а тут в возрасте, вроде… Брат-то твой еле сумел его вчера забрать домой, а то он готов был и ночевать остаться прямо под дверями отделения. Такой большой, сильный мужик, а трясло всего, и белый был, как стена. Наш доктор уже боялся, как бы его рядом в кардиологию определять не пришлось. Так что ты не волнуйся, — решительно сказала она. — Зарплаты у нас небольшие, но мы же не хапуги, в самом-то деле.

Может, мне и хотелось бы сказать, что Максим Григорьевич мне не отец, но, думаю, это сейчас совсем неважно.

Выходя из больницы, я четко знала только одно — у меня нет ни сил, ни желания идти домой. Да и не был этот дом моим. Даром что прожила там столько лет. Дом — это место, где чувствуешь себя защищенной, в безопасности, куда можно вернуться откуда угодно в каком угодно настроении и не заставлять себя делать лицо или держать спину ровно и ожидать в любой момент гадкой подколки или мелкой и не очень пакости. Та единственная точка во всей Вселенной, где можно просто быть собой, не скрывая своих чувств и эмоций. Моим домом стал Кирилл. Без его ласковых, но сильных рук я чувствовала себя беспомощным подростком. Опять. Как много лет назад. Или потерянной в жизни юной девушкой, которая в одну сумасшедшую ночь потеряла веру в любовь мужчины и в дружбу и, в приступе гнева и отчаянья и желая в ответ причинить боль, совершила такую глупость, после которой оставаться дома больше было невозможно.

Неспешно бредя по извилистым улочкам, я бездумно скользила взглядом по табличкам с названиям улиц и номерами домов и в какой-то момент поймала себя на том, что невольно напеваю старую песенку Антонова — наименования были точно как в модном тридцать лет назад советском шлягере: Абрикосовая, Виноградная, Широкая, переулок Узкий… Вдыхая аромат буйно цветущей вишни, вспомнила свой разговор с Кириллом, жаловавшимся на мерзкую столичную слякоть, сменяющуюся ночным заморозком. Он с тоской смотрел на то, как я одевалась в дорогу, так привычно мною любуясь и говоря, как будет мерзнуть без жаркого женского тела под боком в такую промозглую погоду. Возможно, кто-то бы и мог сказать, что, оставляя Кирилла одного, я рискую, но я не волновалась. Точно знаю, что моего места рядом с ним никто не займет. Как и его рядом со мной.

Наконец, я спустилась к самому морю. В детстве, гоняя на велике везде, где только можно было, я еще совсем мелкой девчонкой облазила весь Зеленый Мыс, с которого так хорошо были видны вся бухта, городская набережная и самый центр моего небольшого любимого городка. Сейчас самое время наслаждаться здесь тишиной и покоем. В сезон наедут отдыхающие со всей страны, и о спокойном отдыхе можно будет забыть до середины сентября: круглосуточные «ЧОрнИе глаза» и «КайфуИм» будут литься из всех динамиков каждой летней кафешки, смешиваясь с ароматами жарящихся на мангалах шашлыков и вкусом морской воды на губах.

Легко спрыгивая с камня на камень и стараясь не замочить ночи в ластящихся волнах, я добралась до своего любимого тайного местечка и не удержалась от громкого стона разочарования: ушлые арендаторы и здесь успели поставить какую-то халабуду с признаками общепита. Ну, халабудой, конечно, она назвала эту уютную кафешку только от бессильной злости — на самом деле заведение выглядело очень… стильно и загадочно, пожалуй, другие определения тут трудно было подобрать: небольшое помещение, больше похожее на пещерку, всего на пять-шесть круглых кованых столиков, напомнивших ей средиземноморские ресторанчики, на таких же тяжелых кованых стульчиках — яркие вышитые подушечки, пол выложен цветной мозаикой, рядом с кафешкой — огромный навес с длинными лавками и столбиками с крючками непонятного назначения. И еще — пахло нереально вкусным кофе — натуральным, явно сваренным на песке по-восточному. Подойдя поближе, увидела совершенно нетипичную для нашей местности компанию молодых людей, на столике только чашки с чаем и кофе, ароматные сухофрукты, минералка и куча плиток шоколада: черного, белого, молочного. Мальчишки и девчонки одеты в умопомрачительно яркую одежду, от которой рябило в глазах. Один из ребят обернулся, и я с удивлением поняла, что не так уж и молод этот бритый под ноль «мальчик» — лет тридцать пять, не меньше. Он вытаращился на меня, потом покрутил головой, явно оглядываясь на тропинку, ведущую к кафе с другой стороны, и наконец произнес:

— Эгей, Русалка, ты откуда здесь взялась? Я уже полчаса на тропку пялюсь, не спуская глаз, жену жду.

— Так вон, через камушки, — растерянно ответила, изучая собеседника.

Теперь на меня обернулись уже все сидящие за столом, делая ситуацию еще более неловкой. И я снова отметила, что мальчишками и девчонками они показались исключительно из-за своей фриковской одежды, звонких голосов, атмосферы абсолютного позитива и просто брызжущей во все стороны радости.

— Присаживайся к нам, Русалка, щаз тебе Геша кофейку сварганит фантастического — с кардамоном и корицей. Геша, мухой метнись, — произнесла улыбчивая девушка в кислотно-зеленой бандане и с кучей таких же «вырви-глаз» шняжек на шее и руках, потрясающе гармонично смотрящихся на ее гладкой загорелой (и это в конце апреля!) коже.

— Простите, у меня с собой нет денег, — попыталась отказаться я, хоть врать и было неловко. Но неожиданно оказаться в компании совершенно незнакомых людей было еще более некомфортно.

— Разве кто-то говорил о деньгах? — подмигнул третий хиппи-фрик, притягивающий взгляд к своей персоне несуразной вязаной фигней на голове, больше всего напоминавшей формой фригийский колпак дурацкого ярко-розового цвета.

Заметив ошарашенный взгляд неожиданной гостьи их компании, он ехидно ухмыльнулся и вкрадчиво спросил:

— Нравится? — не дождавшись моего внятного ответа, ответил сам себе: — Как может не нравиться шапка для каталки, связанная из бывшей шубки Барби любимой дочей!

— Цыпа, ты же потеряешь этот колпак за пару каталок, перед дочей не стыдно? — спросил бритый.

— Не-а, я ей сразу сказал, что он может в воду слететь и утонуть, а она захлопала в ладоши и сказала, что, мол, значит, она будет вязать разноцветные колпаки дельфинчикам, а я на каталках, как почтальон, буду им доставлять посылочки.

Все расхохотались, а колдующий за барной стойкой Геша крикнул:

— Шон, ты виндгуру зырил? Что там завтра с ветром, не слился?

— Та-а-а, он не то что не слился, по утряне штырить будет неподецки, — ответил бритый мужчина, отличавшийся от остальной компании простотой одежды, суровым взглядом и неуловимой аурой невыпячиваемой брутальности. Включил планшет, с минуту что-то проверял, потом перебил начавшую что-то рассказывать загорелую девушку:

— Но сегодня буквально через полчаса есть шанс потрамваить на двенашке, если не запаришься махать ею. Начнет раздувать, не пропарь.

Я моргнула, переводя взгляд с одного на другого в растерянности.

— А завтра-то сколько будет? — заинтересовался еще один, блин, вот не парень он, явно мужик уже взрослый, а выглядел со своими накачанными руками и кубиками, проступающими сквозь ткань футболки, получше раскрученных звезд столичного бомонда.

— Завтра шторм, да на мысу при тягуне еще и повернет на отжимняк, ваще не вариант, даже на девятке в Турцию утащит в пять сек, — покачал головой бритый. — Завтра только Седой, наверное, бахать будет. Так что тащи свою Светулю с камерой, только у нее получается нормально снимать труки.

— А… А вы кто? — несмело спросила я, не уловив смысла в последних фразах ни на грамм.

Как будто я сидела в компании людей, говоривших не на русском, а как минимум на древней латыни — вроде корни общие улавливаешь, а суть беседы теряется. Народ заржал, по-доброму абсолютно, так что мне самой захотелось к ним присоединиться в этом гоготе.

— Мы кайтеры, детка, — ставя передо мной чашку, исходившую умопомрачительным ароматом кофе со специями, улыбнулся тот самый Геша, которого мухой послали за барную стойку варить волшебный напиток. Он присел рядом на корточки, заглядывая мне в лицо снизу вверх: — Ты знаешь, что такое кайтсерфинг?

— Ну, я знаю, что такое серфинг и виндсерфинг.

— Ну вот, а это практически та же фигня, только вместо паруса, впендюренного в доску, мы используем воздушных змеев, пристегнутых к специальному поясу. Ты куда-то торопишься?

— Нет. Мне некуда торопиться, — покачала головой.

Действительно, куда мне особо пойти?

— Тогда посиди с нами, Машка скоро трамваить будет, а может и на труки хватит ветра. Вот и посмотришь, по крайней мере самое простое, что можно сделать при нестабильном ветре.

— Геш, ну че ты грузишь ее, объясни по-человечески, — нахмурился бритик.

— Вот начнет Машка раздуваться, я все и покажу, и расскажу, как я пальцах это объяснять должен? — огрызнулся местный барриста.

Надо сказать, кофе он сварил такой, что Кирилл не отпустил бы его живьем, не выпытав до последней запятой рецепт чудодейственного напитка.

— Ты сухофрукты бери, это жена Шона делает сама, мы тут после каталки так прям деремся за них, — сказала та самая загорелая девушка. — Мужики, я пошла потихоньку раздуваться, Геш, можешь глянуть патсы, а то мне прошлый раз показалось, что я из них вылетаю.

— А ты учись у Седого, он вообще без патсов катает и ни разу при этом матчасть не потерял, как некоторые, — пробурчал Геша в спину удаляющейся приятельницы. — Уж посмотрю, куда я денусь.

— Я чувствую себя тупой инопланетянкой, — проворчала я, разомлев от кофе и действительно потрясающих домашних сухофруктов — такого лакомства не купишь даже в самых элитных столичных супермаркетах, вот уж точно.

— Скорее, это мы инопланетяне, — с улыбкой ответил ей бритый Шон. — Пойдем, пока Геша занимается креплениями для ног на Машкиной доске, именно они и называются патсами, в которые ты просовываешь ступни, чтобы не потерять во время движения и трюков, так вот, пока он их смотрит и подтягивает, пойдем к Машке, посмотришь, как змея готовят к взлету.

Следующие минут пятнадцать-двадцать я наблюдала, как Машка обыкновенным насосом накачивает перпендикулярные баллоны огромного воздушного змея — кайта, лежащего смирно на мелкой гальке пляжа. Потом они с Шоном аккуратно расправляли длиннющие тонкие стропы, крепящие сам кайт к широченному плотному поясу на талии, больше похожему на половину пуленепробиваемого жилета. Потом Машка убежала за огромный валун, скрывший ее от глаз на десять минут, и вышла уже одетой в длинный гидрокостюм, сверху на который она напялила яркие желтые шорты и пеструю гавайку.

— Кхм-кхм, я, конечно, дико извиняюсь, но зачем эта одежда сверху на гидрокостюм? — подняла я в удивлении одну бровь.

— Кайтер должен быть модным, — пожал плечами Шон. — Это только суровые виндсерферы катают в гидрачах, а мы любим кураж и не хотим выглядеть эдакими обтянутыми жабчиками. За эту нашу модность они считают нас педиками, а мы не пускаем их на этот наш спот.

— Прям война Алой и Белой роз, — рассмеялась я.

Шон взглянул на меня неожиданно потеплевшим взглядом и совершенно серьезно сказал:

— Спасибо.

— За что? — изумилась я.

— За то, что сказала именно это, а не сравнила, например, с «Игрой Престолов». Теперь мне понятно, ты — наш человек, мы будем рады тебя видеть здесь.

— Шо-о-о-он, подкинь! — прокричала удалившаяся на длину строп Машка.

Шон подошел к кайту, ловким движением перевернул его и приподнял над галькой. Ветерок, казавшийся мне таким легким, почти незаметным, вцепился в кайт, как оголодавший пес в сахарную кость. Машка подхватила поднесенную ей Гешей доску и показала Шону большой палец. Бритик отпустил дрожавшего в его руках змея, и тот моментально взмыл на высоту трехэтажного дома.

Целый час я стояла на берегу, глядя на катающую Машку. Мужики по очереди подносили мне то плед, чтобы укутаться, то кусок шоколада с чернющим, почти непрозрачным чаем, то просто стояли рядом и объясняли на более-менее человеческом языке, что именно делает в данный момент оседлавшая ветер всадница. А у меня все внутри обмирало и дрожало от потрясающего действа. Казалось, это я там борюсь с ветром и волнами, это я взмываю над морем и парю на своем собственном крылатом драконе. Мое тело словно отрывалось от каменистого берега, на котором я стояла, наполняясь адреналином и отодвигая все проблемы и переживания в какую-то параллельную реальность. Когда Машка вышла на берег и опустила змея в руки Шону, я подошла к ней и прямо мокрую обняла. Никогда я не была склонна к каким-то спонтанным выражениям чувств, но в этот момент как сама не своя была.

— Ты не представляешь, какой это кайф и драйв, — рассмеялась та, обнимая меня в ответ. — Ты обязательно должна попробовать когда-нибудь. Приезжай летом в Благу, мы там постоянно зависаем, там у нашего хорошего друга кайт-школа, он любого поставит на доску. А уж если тебе понравилось, то тем более — через неделю будешь по крайней меня трамваить, без труков, но это — сама понимаешь…

— А труки это как? Еще круче?

— Самые крутые труки мочит Седой. Он завтра здесь катать будет. Знает, что никто не полезет в воду в такой ветер. Точно приедет, — сказала появившаяся за это время симпатичная рыжеволосая женщина с уже заметно округлившимся животиком, ведущая за руку златокудрую малышку, и без перехода добавила: — Привет, красотка, ты новенькая на нашем безумном чаепитии? Я жена Шона, зови меня просто Рыж, — доброжелательно улыбнулась мне она и повернулась к Шону: — Любимый, давай завтра все вместе приедем, Светуля поснимает, а я потом ролик сделаю с Седым на музыку Muse. Вот очень он мне именно на нее укладывается, — женщина положила узкую изящную ладонь на загорелое предплечье Шона.

Дальше я практически не слышала, о чем говорили эти ставшие такими вдруг близкими совершенно незнакомые люди. Все болтали, смеялись, подшучивали друг над другом, играли в «камень-ножницы-бумага» и «скрабблы» с серьезной шестилетней юной леди… А в голове у меня стояло видение узкой женской ладошки на загорелой мужской руке и непередаваемое ощущение близости, которое было совершенно отчетливым в этом простом жесте.

Острая завись, не жгучая и черная, а светлая и тоскливо звенящая, наполнила меня. Так, когда смотришь и ловишь себя на одной единственной мысли. Я тоже хочу такого. И тепла, и близости, и чего-то еще, неуловимо чувственного и интимного, что было между этими двумя. Хочу, но никогда, наверное, не получу. Потому что я не наивная. Для близости, подобной этой, нужны двое, способных раскрыться до такой степени друг перед другом, что не остается ничего спрятанным, закрытым. Ничего про запас или на потом, на тот случай, если человек окажется не таким, каким казался. Для этого нужна смелость, а я труслива и боюсь боли. Не всегда так было, но толку-то вспоминать? Измениться я уже никогда не смогу, потому что буду бояться, оглядываться и пытаться прикрыть спину, ожидая, что в любой момент все хорошее рассыплется на глазах, разнося душу в клочья.

Вечно буду прятать часть себя, ожидая боли в любой момент, и это самое ожидание начисто убьет возможность рождения доверия. И не стоит даже думать об этом, потому как это словно хождение по замкнутому кругу. Внутри моя зона защищенности, мне там удобно и комфортно, там меня никому не достать. Но чтобы в жизни появилось что-то, кроме безопасности, нужно выйти наружу или впустить кого-то внутрь. А я этого не хочу. Больше не хочу. Может, и трусливо спасаться от боли подобным образом, но это то, что я делаю.

— Хочешь еще кофе или пуэра? — Геша появился рядом, выдергивая меня из размышлений.

— Пу… чего?

— Пуэр-туо-ча, наш любимый чай, который ферментируется в земле несколько лет. От него бодряк нереальный, — рассмеялась Машка. — Нас к нему Цыпа приучил после поездки во Вьетнам.

— Нет, спасибо!

— У тебя лицо знакомое, где я мог тебя видеть?

Внезапный Гешин вопрос заставил меня занервничать.

— Я пойду, пожалуй, а то холодает к вечеру, — неопределенно повела я плечами. — Спасибо вам за все.

— Посиди с нами еще! — потянулась ко мне через стол Маша. — Тебе ведь это нужно, я вижу. Я тебе куртку дам, завтра вернешь, когда на Седого придешь посмотреть.

Мне и на самом деле не хотелось уходить, но это не мой мир, и нечего притворяться.

— Не уверена, что приду.

— Почему нет? — почти расстроенно спросил Геша. — Тебе ведь понравилось, я вижу!

— У меня просто может не оказаться времени, — я прижала руки к сердцу, прощаясь и благодаря.

— Время никогда не проблема, если есть желание, — Геша поднялся, похоже, намереваясь проводить меня.

— Возможно, так и есть.

Расцеловавшись и наобнимавшись со всеми, мы с Гешей пошли по моему привычному с детства пути, перепрыгивая с камня на камень.

— Ты не Русалка, ты прямо газель! — рассмеялся парень, постоянно стараясь подстраховать меня.

— Спасибо, что проводил. Дальше я сама. Тут недалеко.

— Ты местная? — он наклонил голову набок, искоса поглядывая на меня.

— Раньше была. Теперь нет, — пожала я плечами.

— Приходи завтра. Не пожалеешь. Если Седой будет, то такого ты нигде больше не увидишь.

Кто этот Седой, что все о нем только и говорят. Мне представлялся суровый мужик, постарше брутального Шона, с обветренным темным лицом и с таким же подтянутым и тренированным телом, как у всех мужчин здесь. Этакий мрачный и загадочный морской волк.

— Не знаю. Может быть.

Хотя… почему нет? Я повернулась, чтобы уйти.

— Эй, Русалка! — окликнул меня Геша. — А если не придешь, есть у меня шанс еще как-нибудь угостить тебя кофе? Я знаю много рецептов!

Я улыбнулась.

— Вряд ли. Хотя кофе, и правда, из области фантастики!

— Ага! Там еще секретный ингредиент был. Типа, приворотное зелье, — рассмеялся Геша и добавил замогильным голосом. — Кто попробовал раз, будет приходить снова и снова. Так что жду тебя и завтра, и не только завтра, Русалка!

Я махнула рукой и пошла вперед, все еще не в силах перестать улыбаться.

Подходя к дому, заметила, что все окна были темными, и только внизу в гостиной виднелся мягкий свет.

Стоило только войти, Арсений появился в дверном проеме и буквально обшарил меня взглядом.

— Что, не прошло и суток, а ты нашла, где развлечься? — говорил он совершенно спокойно, но я знала, что за этим прячется. — Где ты, черт возьми, была?

— Не думаю, что… — начала я, но он перебил меня.

— Мы с отцом волновались! Неужели ты думаешь, что сейчас у нас и так недостаточно поводов для беспокойства? Так трудно просто дать знать, где тебя носит?

Да какого черта?

— Я взрослый человек и не обязана ни перед кем отчитываться в том, где я и с кем! — вспылила я. — А уж тем более перед тобой! Забудь те времена, когда ты имел возможность постоянно лезть в мою жизнь.

Я прошла мимо него прямо к лестнице, не собираясь продолжать глупый спор.

— Ну, это спорный вопрос, Василиса Прекрасная! — огрызнулся он.

— Не о чем тут спорить. И прекрати называть меня так. Это глупо и по-детски, — не останавливаясь, бросила через плечо я.

— Ты ужинать будешь? — спросил Арсений в спину.

— Нет. Я не голодна!

Я явственно услышала, как он сдавленно ругается.

— А, понятно. Романтический ужин с продолжением, судя по твоему виду? — злобно фыркнул он. — Быстро ты нашла себе компанию. Что, жизнь в столице научила не упускать время понапрасну?

— Точно!

Я влетела в свою комнату и вихрем пронеслась в ванную. Замерев перед зеркалом, я поразилась своему виду. Волосы растрепаны, отвыкшие от морского ветра щеки раскраснелись, губы тоже выглядели обветренными и слегка припухшими. Понятно, почему у этого говнюка Арсения возникли подобные ассоциации. Я действительно выглядела как после бурного свидания. Но как бы там ни было, у него не было права так со мной говорить и тем более допрашивать меня.

Я разделась и забралась в ванную. Лежа в горячей ароматной воде, я вспоминала все события сегодняшнего дня. Пожалуй, я, и правда, пойду завтра к этим странным, но чудесным ребятам. Все не любоваться на недовольную физиономию Арсения.

ГЛАВА 4

Арсений.

Я сделал несколько кругов по дому, стараясь успокоиться. Вот не собирался же я с ней ругаться! Хотел поговорить нормально! Хотя бы попытаться! Ну вот почему, стоит нам только два слова сказать друг другу, у меня словно какой-то предохранитель в мозгах вылетает начисто. Тот самый, что отвечает за фильтрацию изрыгаемого из моего рта. За последние годы я научился следить за тем, что говорю и даже думаю, и практически укротил свой дикий нрав. Долгие тихие беседы с Мариной открыли мне глаза на то, как я, походя и, вроде даже, не думая, умудрялся ужасно глубоко задевать людей за живое. Видно, у меня какой-то талант от рождения почувствовать и сказать то, что проймет и сокрушит любого парой фраз. В юности я с жестоким наслаждением постоянно пользовался этой способностью. Особенно когда дело касалось Василисы. Ну, что сказать — я был редким засранцем. Но сейчас, годы спустя, мне казалось, я научился справляться с этим глупым желанием хлестнуть словами побольнее. Работая с отцом, даже слегка лизать зад нужным людям приспособился. Что поделать — бизнес есть бизнес. Потом, когда становилось невмоготу, давал выход своей злости, либо избивая в хлам боксерскую грушу, либо осваивая совершенно новые способы сливать в окружающий мир излишнюю жажду борьбы, а заодно и получать нереальный кайф. Стихия — не человек, она не дает слабины и способна честно и примитивно выжать тебя досуха и дать в ответ не меньше, если только достоин и сумеешь взять. Я, вроде как, научился в совершенстве управлять своим языком.

Но вот стоило только увидеть эту зеленоглазую ледышку входящей в двери, растрепанную, румяную и с опухшими губами, и в мою бедную голову словно влетел тяжеленный шар для боулинга. Это что же получается, что такой Снежной Королевой она только для меня бывает? А стоит только выйти, и айс-беби тут же становится озером раскаленной чертовой лавы?

И кто, интересно, тот счастливый камикадзе, что ухитрился привлечь ее внимание и даже, похоже, добраться до желанного тела за жалкие несколько часов, что она провела в этом, мать его, городе? Она ведь не могла за это время успеть увидится с этим гребаным засранцем Марком? Ведь нет? Но логика подсказывала мне, что город у нас не такой уж большой, намного меньше Ларискиной способности трепаться. Но ведь пять лет назад Василиса оставила его и сбежала, не оглядываясь, отдав мне перед этим нечто совершенно бесценное. Мне — не ему! И хотя я по своему обыкновению тогда все испортил, но неужели спустя пять лет она одумалась, пожалела и решила начать все с ним заново? Нет! Только не Василиса Прекрасная, не прощающая и не дающая второго шанса. Я сжал голову ладонями, стараясь выгнать весь тот бардак, что в ней приключился от одного только присутствия этой чертовки. А ведь еще и суток не прошло! Хватит себя накручивать и выдумывать то, чего нет!

Все эти картинки с Василисой и Марком это просто черно-белые старые фотки из прежней жизни. Я позволяю воспоминаниям занять место реально возможных событий. Весь вечер я провел, думая, как подступить к разговору с этой мисс Айсберг. Блуждая после работы по супермаркету, я чисто машинально выбирал то, что она любила раньше, напрягая память и воскрешая детали. А потом сидел тут и ждал ее час за часом, накручивая себя все больше. На самом-то деле все, что мне от нее нужно — это минут пятнадцать честного разговора, который даст мне ответы на мучающие меня уже пять лет вопросы. Ведь так? По-хорошему то вообще плюнуть и растереть на то, что случилось между нами тогда. Что такого-то? Примитивный акт, повторяющийся миллионы раз с начала времен. Все проходят через это и не страдают и не мучаются никакими вопросами. Почему же меня это никак не отпустит? Почему держит, мешая спать по ночам, не давая просто взять и пойти дальше? Вот у самой-то Василисы с этим, похоже, никакой проблемы нет. Смылась в свою столицу и живет себе с этим лощеным актеришкой. Я даже не выдержал и нашел их совместные фото в сети. Стало еще паршивей. Не нужно было иметь до хрена ума и проницательности, чтобы увидеть близость между ними двумя. Рядом с ним Василиса смотрелась раскованной и даже счастливой, и это точно не игра на камеру. И этот Кирилл смотрел на нее с восхищением и даже обожанием. Еще бы, несмотря на всю свою внешнюю привлекательность, я бы сказал, просто приторную идеальность, придурок явно понимал, что за сокровище ему перепало. Он, небось, не изводил ее придирками много лет подряд и не лажал на каждом шагу. Не портил все, едва открыв рот, даже когда на самом деле хотел все исправить. И ему наверняка не нужно насиловать свой мозг в попытке найти способ показать Василисе Прекрасной, что он работал над собой и стал другим человеком.

Но, черт возьми, он и не жил с этой личной катастрофой через стенку много лет. Не наблюдал, как она из голенастой лягушонки превратилась в девушку, от взгляда на которую воздух в моих легких становился камнем, а кровь в венах — долбаным потоком раскаленного металла. Не чувствовал себя истязаемым каждое утро, ожидая ее появления за общим столом, где она замечала меня даже меньше, чем тарелку своих чертовых хлопьев, да и то, только если я нагло выхватывал их из-под ее хорошенького носика. Не мучился непреходящим стояком, наблюдая за ней украдкой, как вор. Не дрочил раз за разом, представляя, что между нами нет этой проклятой стенки, и это она прикасается к моему телу. Не кончал, трясясь и скрипя зубами, стоя под теплыми струями воды, слушая, как в ее душе за стенкой шумит вода, и воображая, как по обнаженной шелковистой коже бегут капли, как выглядят ее соски, и какой она может быть на вкус, потому как запах я знал в мельчайших нюансах. Я мог натрахаться до изнеможения и буквально приползти домой под утро, тайком пробравшись по балкону, общему для наших комнат, но стоило остановиться перед стеклянной дверью в ее комнату, и я опять начинал ощущать себя тем самым лузером, из греческого мифа, который мы проходили когда-то в школе. Не помню, что он там накосячил, но «добрые» боги наказали его тем, что он мог вечно есть, но никогда не чувствовал насыщения. Что-то типа того. Вот и я, облажавшись в самом начале, мог теперь сколько угодно пялиться и исходить слюной, но дотянуться не мог. Но не значит, что не пытался.

На самом деле то, насколько изменилась моя мелкая лягушонка, я заметил спустя года полтора совместной жизни. Было лето, и мы с Марком валялись на пляже. Лежали в засаде, можно сказать, лениво провожая взглядами поток проходящих мимо девушек, в поисках очередных жертв на ночь. Жизнь в приморском городе оказалась удивительно приятным занятием, особенно летом, когда тысячи желающих получить приятные воспоминания от отпусков молодых женщин расхаживали вокруг почти голыми. Мне весной уже исполнилось семнадцать, а Марк был на полгода старше, и мы оттягивались от души, стремительно повышая количество зарубок на воображаемых столбиках своих кроватей. Я пропадал целыми днями и ночами, приходя домой только чтобы помыться, упасть лицом в подушку, а проснувшись, переодеться и опять исчезнуть. С Царевной-лягушкой я не виделся по несколько дней, но, даже и столкнувшись едва, успевал отпустить пару колкостей, как она уходила, нагло игнорируя меня.

Я прикрыл глаза, устав пялиться на загорелые тела. Вечером нас ждала очередная отвязная тусовка, так что стоило вздремнуть, чтобы позже поддержать свою репутацию реального жеребца.

— Эй, братан, глянь, а это не твоя ли сестрица? — пробормотал Марк, и я приоткрыл глаз, ожидая увидеть привычное угловатое недоразумение в вечно висящей мешком одежде.

Но, пошарив глазами, ничего подобного не заметил и уже собирался сказать, что друг ошибся, как тут легкий ветерок разметал выбившиеся из косы пряди у стоящей неподалеку девушки. Солнце сверкнуло, высвечивая неповторимые переливы цвета в волосах. Все оттенки золота — от красно-червонного, до почти белесого, выцелованного солнцем. Я всегда дразнил Ваську, говоря, мол, мать-природа не решила, какого цвета волосы дать такому недоразумению, вот она и носила их всегда заплетенными в тугую, толстенную косу. На самом деле нужно признать, что волосы у нее были замечательные — настоящее украшение, как и эти изумрудные ледышки-глаза, но хрен бы я признал это тогда. Но в тот момент, увидев переливы, словно волшебным ореолом окружившие ее лицо, я подавился воздухом. Василиса стояла напротив тощего, долговязого парня, который, судя по бледноватой коже, совсем недавно приехал на отдых. По сравнению с ним мы с Марком были неграми. Эта приезжая бледная немочь что-то втирал Ваське, лыбясь, как счастливый идиот, и не сводя с нее зачарованных глаз. А на ней вместо обычного какого-нибудь цветастого балахона было нормальное бикини нежно-голубого цвета, которое просто поразительно смотрелось на загорелой гладкой коже.

— Твою мать, когда она успела-то так измениться? — Марк, сглотнув, буквально жрал взглядом Ваську, а мне остро захотелось двинуть ему локтем в кадык, чтобы он надолго озадачился чем-то, кроме моей сводной сестры.

Потому что я в тот момент как раз задавался тем же вопросом. Как я мог не заметить, что нескладеха, живущая через стенку и практически каждый день мелькавшая у меня перед глазами, стала превращаться в ТАКУЮ девчонку. Исчезли все острые углы, откуда ни возьмись появилась маленькая, но потрясающе соблазнительная грудь. Чтоб мне сдохнуть, ей всего пятнадцать! Но уже сейчас каждая линия ее тела, каждый изгиб и впадинка притягивали взгляд намертво, настойчиво вещая, в какую ослепительную женщину она превратится спустя всего пару лет.

Васька рассмеялась над наверняка тупейшей шуткой дрыща, и звук ее искреннего смеха был как удар в грудь страшной силы. Опьяняющая волна жахнула в голову, смешивая все мысли. Вот оно, значит, что имеют в виду, говоря «голова закружилась от возбуждения». Я смотрел на ее губы, на то, как она, смеясь, чуть откидывала голову, обнажая нежное горло, и чувствовал, как во рту случилась настоящая Сахара, которая совсем не результат вчерашнего похмелья. Скулы свело до онемения от того, как дико захотелось впиться в эту потрясающую кожу ртом и пальцами. Желание вцепилось в мой пах, и я почувствовал, что у меня встает, да так стремительно, что хотелось заорать от тягучей боли. Схватив полотенце, я скомкал его на своих коленях, чувствуя, как столь незнакомый моей наглой натуре стыд делает окружающую жару просто нестерпимой.

Да что же это, на хрен, такое? Это же Васька! Стремненькая, тощая, та самая мельтешащая передо мной каждый день сыкуха, что и была, я не могу захотеть ее! Ни при каких, млин, обстоятельствах. Но в этот момент до меня опять донесся смех Васьки, и мой член дернулся под полотенцем, а яйца свела судорога, демонстрируя, куда я могу засунуть себе эти размышления. Рядом резко выдохнул Марк.

— Твою же ж мать, — тихо сказал он, — а она…

— Ты даже думать не смей в эту сторону, — рыкнул на него я.

— Да я же шучу просто, братан. Она же еще мелкая совсем, — примирительно произнес Марк.

— Ты это кому другому скажи, придурок озабоченный, — я многозначительно опустил взгляд на его плавки.

— Упс! — заржал он. — Прости! Условный рефлекс, твою дивизию!

В этот момент тощий воздыхатель Васьки протянул наглую конечность и, поймав одну из непослушных прядей, нежным движением заправил ей за ушко, а потом как бы невзначай провел пальцами по ее шее. Хитрый, мать его, ублюдок! Мое возбуждение тут же обратилось в ярость, и кулаки сжались сами собой. Нацепив хреново полотенце на бедра, я пошел в сторону сладкой парочки.

— Эй, ты куда? — Марк вскочил и последовал за мной.

— Воспитательную работу проводить! — рыкнул я. — О вреде ранней половой жизни.

— А, ну да, в этом вопросе ты специалист, блин, равных нет, — продолжал ржать, как конь, мой друг, следуя за мной.

В этот момент Васька заметила нас, и ее глаза распахнулись сначала в удивлении и шоке. Но потом она, видимо, что-то увидела в моем лице, и они сузились от ярости.

— Только посмей, — тихо и гневно сказала она, буквально убивая меня взглядом.

Что она имела в виду? Ну, может, то, что, придя в ее школу, я создал вокруг нее «мертвую зону». Дело в том, что я в первые же дни поставил на место всех прежних школьных «звезд» и воцарился, можно сказать, единолично. И на правах правящей особы запретил любой особи одного со мной пола даже близко подходить к моей «младшей и горячо любимой» сестренке. Не то что бы я думал, что есть много желающих на самом деле, это ведь лягушонка в коробчонке, но я видел, как это задевало и бесило Василису, так что мне по любому бальзам на душу за ее домашний игнор. И вот сейчас она прожигала меня насквозь своими зелеными лазерами, явно понимая, что хорошего от меня ждать не стоит. Может и так, но нечего шататься с какими-то подозрительными типами и хохотать над их тупейшими шуточками так, словно он величайший хренов комик в мире! Мне так и не улыбнется ни разу, а тут, надо же, как весело!

— Привет, ребята! — оскалился нам этот недоделанный Задорнов, когда мы остановились рядом. — Вы, похоже, местные?

— Мы-то местные, чувачок, — одарил я его в ответ такой улыбкой, что акулы в нашем местном океанариуме должны были сдохнуть от зависти. — А ты, вижу, нашел нашу с Марком пропажу?!

— Заткнись! — очень тихо сказала Васька.

Ну, нет уж, хрен тебе, дорогая сестричка.

— Вашу пропажу? — захлопал зенками бледный дрыщ.

— Ну да. Мы вчера втроем так отжигали, что просто чуть сердце не останавливалось. А сегодня утром с Марком глаза продрали, а наша-то Васенька пропала! — У лягушонки глаза стали на пол-лица, а рот раскрылся в возмущении. — Но теперь-то вижу, что ты, детка, решила для полного комплекта еще и четвертого найти? Понимаю тебя, котеночек, ты за ночь выжала нас с Марком, ухайдокала вчистую. Ты уверена, что у парнишки здоровья-то хватит, солнышко?

Мой голос прямо мед в сахаре, и смотрел я на нее так плотоядно, что даже полному дауну все стало совершенно очевидно. Надеюсь.

Сзади сдавленно хрюкнул Марк, личико Васьки стало менять цвет и пошло пятнами, пока она судорожно хватала воздух. Дрыщ побледнел и, кинув на Ваську презрительный взгляд, пробормотал что-то невнятное и ретировался, как и не было. Васька очнулась и сначала беспомощно посмотрела вслед этому бледному придурку, в большущих глазах блеснули слезы. Я почувствовал прилив стыда, но он не затмил радости от того, как легко удалось спровадить этого любителя распускать ручонки. Не то что бы я постеснялся вырубить его, если бы пришлось, прямо на многолюдном пляже, но тогда меня опять ждали бы долгие и проникновенные лекции отца о моих поступках и умственных способностях.

— Что я тебе сделала? — выкрикнула в этот момент Васька и, сжав трогательно маленькие кулачки, подступила ко мне. — Почему ты такой урод моральный?!

Голос ее дрожал, срываясь почти на визг, а взгляд обещал мне геену огненную как минимум.

— За что ж ты так со мной, сестренка? — паясничая, закатил я глаза несчастно. — Я тут о чести твоей девичьей пекусь, а ты на меня прям с кулаками!

— Да как ты смеешь! Прекрати лезть ко мне, идиот безмозглый! Что хочу, то и делаю! — выкрикнула она мне в лицо, буквально сгорая от злости. — Вот захочу и подцеплю себе прямо сейчас какого-нибудь кобеля озабоченного, как ты, и буду с ним делать все то, что ты со своими девками делаешь! И являться тоже только к утру буду, через балкон!

Резко развернувшись, она, шмыгая носом, мотанула по пляжу, причем совсем не в сторону дома. Тут уж меня накрыл настоящий приступ злости. Мысль о том, что какой-то ушлепок будет делать с ней то, что творим мы с Марком иногда, и она это ему с радостью позволит… Ну уж нет! В пару прыжков я догнал ее и крепко ухватил за локоть.

— А вот это все вряд ли, мелочь лягушачья! — насмешливо зашипел ей в ухо. — Кто на такую, как ты, поведется, чтобы творить то, что я делаю с девушками? Так, может, поимеют разок полустоячим, и то, если рядом никого посимпатичней не окажется!

Василиса дернулась, а из глаз брызнули слезы. Мой удар, как всегда, достиг цели. Худенькие плечи поникли, и она стала вырываться отчаянно, покраснев так, что краска залила не только лицо и шею, но и грудь. И неожиданно это снова ударило мне в голову тяжкой волной возбуждения. Захотелось сломить эти ее трепыхания и поцеловать так, чтобы она забыла, как дышать.

— Ты идешь домой и сидишь там тихо! — рявкнул на нее я, загоняя вглубь ненужные мысли.

— Отпусти! — рванулась Васька, но я только схватил поудобнее. — Ты мне никто! Не смей лезть в мою жизнь! Буду делать, что хочу!

— Замолкни, дурында малолетняя! Марк, забирай шмотье, надо эту бестолочь домой отвести и родокам на руки сдать!

Потом я волок упирающуюся Ваську домой, а она ругалась как сапожник и повторяла, как же меня ненавидит. Вот уж даже не знал, что эта тихоня и слова-то такие знает. А дома я сдал ее с потрохами отцу и Марине, добавив к реальности немного красок и изобразив заботливого старшего братца, который печется о моральном облике бедной сестренки. Немного красноречивых подробностей о том, что бывает с глупыми малолетками, которые шляются в одиночку с малознакомыми взрослыми парнями, дали нужные результаты. Я в своем рассказе прибавил Васькиному ухажеру этак пяток лет и парочку нескромных поцелуев и его рук не там, где надо, и все — слезы и оправдания лягушонки оказались бессмысленными. Вердикт был именно такой, как я ожидал. Отныне у нее был комендантский час. Плюс ходить на пляж и вообще в город ей теперь разрешалось только в моем сопровождении или с родителями. Васька заявила, что она меня ненавидит и в таком случае лучше просидит в доме до самого сентября, и убежала в свою комнату. А что? С чувством исполненного братского долга я вернулся к Марку, и мы отправились на поиски приключений.

— Слушай, бро, а ты… ну, не слишком жестко с ней? — через время смущенно спросил друг.

— Не лезь, куда не просят! — огрызнулся я.

Тогда я, можно сказать, торжествовал победу. Хотя радость долго не продлилась. Если и раньше между нами были легкие заморозки, то с того дня воцарился долбаный ледниковый период. И продлился он до той ночи, которую я хочу, да при всем желании забыть не могу. Сколько всего было: всяких ночей — разгульных, грязных, даже сумасшедших, о которых и вспоминать-то стыдно, хоть и приятно. Но почему жить нормально не дает именно та одна? Почему плодит в голове вопросы? Почему из всех девушек, что у меня были, запах этой лишает меня самообладания? Почему лед ее безразличия сжигает меня, как напалмом?

Ветер на улице крепчал, и ветки мотылявшегося под его натиском старого ореха стучались в стены и крышу, словно заблудшие души, молящие о приюте. Я поднялся в свою комнату и повалился на кровать. Надо бы вздремнуть пару часов и выдвигаться. Но проклятые стены были недостаточно толстыми, чтобы не слышать, как Васька ходит по комнате. Потом заиграла мелодия ее сотового, и я услышал ее голос и смех. Кто ей звонит и заставляет улыбаться? Тот, с кем провела сегодняшний вечер, или столичный дружок? Для них она смеется и воркует, заставляя мои кишки сворачиваться в узел от зависти. Разговор закончен, и снова звуки. Я их помню все, выучил за те годы, что она жила здесь. Вот сейчас она ложится на постель, что прямо за моей стеной. Какие-то пара десятков сантиметров разделяют ее тело и мое. И, как и много лет назад, от осознания этого факта моя голова как в огне, а член начинает рвать ширинку. Господи, пять лет ее не было, но вот она здесь, и, оказывается, ничего для меня не изменилось. Прижавшись ухом к стене, я слушаю, как она вертится в постели. Интересно, она хоть раз думала обо мне, о том, как мы близко? Вот уж вряд ли. За стеной раздается тихий стон, и меня едва не выгибает от жесткого удара вожделения, а все тело покрывается испариной. Я освобождаю свой стоящий колом член и обхватываю его, крепко сжимая и глухо ругаясь сквозь зубы. Кладу левую руку на стену и закрываю глаза, представляя, что под моими пальцами не холодная перегородка, а нежная, горячая кожа Василисы. Я вспоминаю, какая она на ощупь, провожу языком по губам, смакуя в памяти вкус. Сдавливаю свой чертов член сильнее и хриплю, воскрешая ощущения того, какой она была вокруг меня. Я ненавижу себя за то, что снова поддаюсь этой слабости, но двигаю рукой все быстрее, мои бедра толкаются вверх, а позвоночник становится стальным раскаленным прутом, который гнет со страшной силой приближающаяся разрядка. Каждая мышца словно окаменела от дикой судороги, я сжимаю зубы до хруста, чтобы не дать вырваться из меня ее имени вместе с остро-болезненным оргазмом. Меня трясет и выгибает, пока я не изливаюсь без остатка. Боже, как же я проклинаю тебя, Васька! Из-за тебя я чувствую себя жалким и никчемным извращенцем. Почему мне, взрослому, здоровому мужику в сотни раз приятней дрочить вот так с мыслями о тебе, лежащей прямо за стеной, чем трахать до одури любую другую женщину в этом гребаном мире? Что ты за неизлечимая болячка, засевшая в моем разуме?

Когда-то, годы назад мне казалось, что это творится со мной только потому, потому что она была под запретом, недоступна. Что если я хоть раз получу ее, то отряхнусь от этих диких изнурительных фантазий и спокойно пойду дальше, забыв о ней. Но разве стало лучше теперь, когда я знаю, как она может ощущаться подо мной и вокруг меня?

Ну да, то, что я спустя пять лет лежу и сжимаю свой член, мокрый от пота, вцепившись пальцами в долбаную преграду между нами, прямо-таки иллюстрация к тому, как я бодро шагаю по жизни, выкинув эту занозу из своей головы.

На все еще трясущихся ногах я иду в душ смывать с себя следы своего позора. Спать все одно не получится. Лучше пойти потом вниз и заняться снарягой, там, вроде, после последней каталки надо было «коцку» одну проклеить. Да, надо дать работу рукам и телу, чтобы выгнать мысли. Ветер и море должны прочистить мои мозги, а уж завтра я найду способ и верную линию поведения, чтобы поговорить, наконец, на чистоту с Василисой. Знаю, что никаких шансов сблизиться у меня нет. Но я хочу получить ответы на свои вопросы, попросить прощения за то, что был таким мудаком раньше, и пойти, наконец, дальше. Прошлое должно стать прошлым.

ГЛАВА 5

Василиса.

Звонок от Кирилла застал меня выходящей из ванны.

— Лиска, я так смотрю, если я сам не позвоню, то твоего звонка год не дождусь! — начал он сразу с упрека, и я буквально видела, как он старательно хмурится, изображая смертельную обиду.

Да, эти его гримасы имели способность останавливать биение женских сердец. Да что уж там — и не женских тоже.

— Кирюш, мы ведь сегодня говорили уже! — примирительно протянула я.

— Сто лет назад! — капризно фыркнул он.

Насколько я знаю моего Кира, в нем на данный момент уже плещется пара бокальчиков веселящей жидкости. На заднем фоне слышен гул голосов и столь нелюбимый мною искусственный женский смех, негромкая классическая музыка и даже тонкий звон хрустальных бокалов.

— Ты на приеме? — уточнила я.

— На вернисаже. И я скучаю по тебе. Никто мне не шепчет на ухо, что местные шедевры, которыми все так громко восторгаются, — полное говно. Не будит в окружающих мужиках похоть, а дамах зависть. И еще не защищает от вешающихся на меня подержанных богатеньких теток, уверенных, что никому не видно, сколько бабок они ухлопали на свою вечную молодость. Ты же знаешь, меня пугают эти существа, не имеющие возраста! Ну почему нельзя достойно принять свой возраст, не кромсая и перекраивая себя?

Кирилл перешел на заговорщицкий шепот, а звуки вокруг стали тише. Очевидно, ему все же удалось улизнуть в какой-нибудь тихий уголок.

— Бедный мой Кирюшенька! Ну ничего, я вернусь и разгоню страшных тетенек! — рассмеялась я.

— Смейся, смейся, жестокая женщина! Вот получу психическую травму, и будешь потом меня по врачам за ручку водить и сопли со слюнями вытирать! А я буду сучить ногами и ныть, что хочу нового трансформера. Или чего там нынешние детишки просят?

— Буду, мой хороший, не переживай! — с улыбкой заверила его я.

— Верю, что будешь. — В простой фразе вся суть наших отношений. Он знает, что не брошу, случись с ним что и исчезни вся нынешняя мишура. Ведь я знаю его самый страшный кошмар. Его дед и отец заболели Альцгеймером, причем в довольно цветущем возрасте. И Кир до истерики боится стать третьим поколением с подобной судьбой. Медленно терять себя, свою память и саму свою личность — это то, что заставляет его задыхаться и ставит на грань суицида. То, что часто мучает его ночами, и он мечется, надумывая себе несуществующие симптомы. Тогда он просто не может найти себе места, накручивая себя все больше. Когда мы познакомились, он успел просто погрязнуть в полном отчаянии. Истерики повторялись почти каждую ночь, да и днем он был просто взрывоопасен. Много пил, срывал съемки, ввязывался в конфликты, становясь желанной мишенью для желтой прессы. И первое время никакие доводы о том, что его профессия является основным методом профилактики пугающей его болезни, не срабатывали. Панические атаки повторялись с завидной регулярностью, и только наши долгие еженощные посиделки на кухне в пижамах оказались способны успокоить его. Сначала мы говорили о его детстве. Именно процесс воспоминаний всего до самых мельчайших деталей и подробностей, ощущений от запахов, звуков, боли от падений приводил эмоции Кирилла в состояние умиротворения. Потом уже мы могли обсуждать что угодно: от последних новостей по телеку до того, как он собирается передать видение его очередной роли, или же спорили над моими эскизами до хрипоты и швыряния друг в друга любой подвернувшейся едой. Ныне, спустя пять лет моих ночных бдений и бесконечных разговоров, совместных хождений по врачам, когда он сидел, вцепившись в мои руки до онемения, эти панические приступы стали совсем редкими. Но я очень переживаю, что сейчас, когда он остался без меня, все может стать хуже. Я знаю, что он наверняка не позвонит и не расскажет мне, если что, но я верю, что почувствую. Но еще я уверена, что одно слово или жалоба — и Кирилл бросит все и примчится, чтобы подставить свое плечо, и вывернется на изнанку, чтобы помочь.

— Как у тебя там? Домашний монстр не лютует?

— Да есть немного, — вздохнула я, вспоминая, как Арсений встретил меня сегодня.

— Давай я приеду и наваляю ему? — тут же оживился Кирилл.

— Не надо. Я сама с ним справлюсь, — я не стала говорить вслух, что, если честно, немного сомневаюсь в исходе поединка, случись он когда-нибудь.

Арсений и раньше не был слабаком, а сейчас и вовсе стал напоминать матерого мускулистого волчару, уверенного в каждом жесте и движении. Аура угрозы исходила от него, создавая некую угрожающую оболочку. Словно на груди у него висел плакат со здоровенными светящимися буквами: «Сунешься ближе — убью!». И главное, что сомневаться в правдивости этой невидимой надписи не приходило в голову. За годы жизни с ним рядом я неоднократно видела, как он обращал в бегство парней гораздо крупнее себя одним только своим убийственно тяжелым взглядом. А уж быть свидетельницей того, как он ведет себя в реальной драке, я не хочу больше никогда на свете. Хватило и того, что видела. Потому что если уж этот псих и бросался в схватку, то становился совершенно безумным. Он был из тех, кто побеждает любой ценой или подыхает на месте. При воспоминании о его сумасшедших, почти белых глазах, когда он впадал в ярость, у меня даже сейчас волной бежали ледяные мурашки по спине.

— Ты уверена, Лиса? — Я слышала, что Кирюша встревожился.

— Конечно. Не бери в голову. Ну что он может мне сделать, кроме как вопить и пытаться достать, как обычно?

— Просто если он попытается тронуть тебя…

— Кир, перестань. Ты единственный, кто знает правду обо всем. Он ничего и никогда не делал силой. Все только я сама. Да, он доставал меня, изводил, портил жизнь… Но в этом смысле… никогда и ничего. Так что перестань.

— Ладно, Лисонька, извини. Ты собралась спать ложиться?

— Да.

— Ну, тогда спокойной ночи.

— А тебе хорошо повеселиться!

— Да что это за веселье без тебя!

Улегшись в постель, я долго не могла найти себе место. Хорошо знакомые звуки движения через стену мешали и отвлекали непрошенными картинками. Стоило прикрыть глаза, и я видела гибкое, сильное тело, отливающее влажным серебром в свете уличного фонаря, замершее без движения надо мной, подобно совершенному изваянию. Каждый мускул вздулся и натянул гладкую загорелую кожу, словно готов лопнуть от немыслимого напряжения. И сквозь пелену отступающей острой боли в самой сердцевине моего тела я вижу его глаза. Огромные, шокированные и словно одурманенные. Слышу хриплый прерывистый шепот, в котором чудятся боль и нежность, коих нет на самом деле. «Почему? Почему ты… ты не сказала? Маленькая моя… почему?»

И мое глупое тело отзывается болью и жаром на это воспоминание, и я выдыхаю придушенный стон. Не хочу помнить все это! Это ошибка! Ошибка! Неисправимая, но не значит, что столь красочные напоминания о ней должны преследовать меня всю оставшуюся жизнь! Все совершают глупости и даже гадости под влиянием эмоций! Потом, успокоившись и осознав, сожалеют, но, поумнев, — прощают и себя, и других и отпускают плохое из своей жизни. Вот только мне никак пока так и не удалось этого сделать. Нет, я, конечно, разобралась, что совершила опрометчивый поступок. Точнее, целую их череду. Но уже научилась признавать это и не перекладывать на других ответственность, позволяя гневу и обидам быть ширмой, за которой я прячусь от собственной былой слепоты и доверчивости. И чувство боли давным-давно притупилось. Вот только окончательно отпустить никак выходило. Причем, в первую очередь это касалось того, что произошло между мной и Арсением. Разве мне не стоило больше страдать и мучиться воспоминаниями о человеке, с которым я когда-то хотела связать свою жизнь и была, кажется, безумно влюблена? Но нет же! Я, спустя всего пять лет, не могу воскресить в своей памяти почти ничего. Ни его запаха, ни звука смеха, ни ощущения прикосновений. Зато каждая секунда, каждый прерывистый выдох и отблеск на влажной коже из той единственной ночи отражаются, стоит лишь прикрыть глаза, так отчетливо, как будто они навечно выжжены у меня на подкорке. Захотелось двинуть по стене изо всех сил. Но я просто накрыла голову подушкой и постаралась думать о чем угодно, кроме факта, что за мужчина находится в столь непосредственной близости от меня.

Спала я плохо. Неудобным было все — и слишком мягкая подушка, и чересчур жесткий матрац, и вечно сбивающееся в ногах одеяло, и в принципе узкая теперь для меня кровать. Почувствовала себя капризным ребенком из старого мультика. По потолку беспорядочно метались тени веток, которые яростными порывами ветра кидало прямо на мое окно. Я в полудреме слушала эти требовательные завывания начинающегося шторма и понимала, что совершенно от этого отвыкла в столице. В детстве я даже любила спать под подобный неравномерный гул, а теперь мне реально было страшно, что крышу вот-вот сорвет, и я останусь один на один с разгневанной стихией. Глупые страхи! Да уж, дорогуша, разнежила тебя жизнь в мегаполисе.

Промаявшись так часов до четырех, я все-таки встала. Включила планшет, залезла на тот самый профессиональный сайт серферов и всех производных от этого вида спорта, о котором мне рассказали мои случайные вчерашние знакомые. Тихо присвистнула, заметив силу ветра. Да, это именно шторм, не просто сильный ветер. Фуру он еще, быть может, и не перевернет, но крышу снести или человека протащить по асфальту с десяток метров — запросто. Неужели, и правда, есть безумцы, готовые полезть в воду при таких условиях?

Поеживаясь и стуча зубами после ледяного душа, принятого, чтобы разогнать тяжесть в голове от бессонной ночи, я снова включила планшет… Зашла в интернет и набрала наугад: «Кайтсерфинг в шторм». За следующие полчаса я окончательно уверилась, что эти люди все-таки немного не от мира сего. Они напомнили мне главного героя голливудского фильма «На гребне волны» — так же, как и он, они колесили по всему миру в поисках новых местечек для катания с ровным, устойчивым, а главное для них, постоянным ветром: Тенерифе, Доминикана, Вьетнам, Египет, Мадагаскар, Венесуэла… Кто-то же конкретно гонялся именно за такими штормами, как бушующий нынче у меня за окном. Колеблясь между желанием поработать и увидеть воочию то, что с таким восторгом комментировали подписчики кайт сайтов, я все же выбрала второе.

Одевшись потеплее и навесив через плечо сумку с любимой «Лейкой», нашпигованной Киром всевозможной оптикой, я на минутку тормознула перед самой дверью: ни на втором, ни на первом этаже я не услышала никакого движения, хотя при выходе из душа мне показалось, что хлопнула входная дверь и даже послышался шум. Нет, вроде все тихо. С затаенным дыханием я на цыпочках прокралась по лестнице и подошла к выходу. Из кухни слабо пахло натуральным кофе, как будто кто-то пил его ночью или под утро, а из ванной рядом с маминой спальней пробивался свет. Не желая никого встречать в эти ранние часы, я юркнула за дверь и еле удержала ее — порыв ветра чуть не вырвал ручку у меня из рук. Чертыхаясь и пытаясь подбородком удержать сползающую лямку фотоаппаратуры, я как-то умудрилась прикрыть дверь тихо и, подгоняемая ветром, шустро засеменила к калитке. Еще одно сражение с расшалившимся воздушным божеством — и я уже бежала по улице, спускающейся к морю.

Хотя «бежала» — не совсем верно сказано, меня в большей степени нес ветер, настойчиво, а иногда и с ускорением подталкивая в спину. Да уж, только испытав на себе лично, начинаешь реально понимать смысл привычных с детства фраз, типа «Попутного ветра», дул бы он в лицо, пришлось бы точно вызывать такси или тупо ползти на четвереньках. Нет, Геша мне вчера ненавязчиво предлагал свои услуги по доставке на, как он это назвал, «соло Седого», причем мне показалось, что в его голосе, кроме явного восхищения, было и затаенное ревностное чувство, которое мужчина может испытывать по отношению к другому, более успешному представителю своего пола. Но я не жалела, что отказалась от Гешиной помощи и от участия в их утренней тусовке. Безусловно, все эти люди мне очень понравились, я была счастлива, что познакомилась с ними, да и просто рада, что такие, оказывается, есть, причем совсем рядом. Но сама я себя ощущала среди них чужой, ненужной, лишней. Я так долго пыталась отрастить броню, и у меня так хорошо это получилось, что я боялась показаться им холодной столичной стервой. Без подобной защиты не прожить в модной тусовке, где тебе приторно улыбаются в лицо, а стоит отвернуться, и улыбка обращается ядовитым оскалом. И только и смотри, чтобы тебя не укусили и не попытались воткнуть острый предмет в спину. Фигурально, конечно, но я была свидетельницей и настоящих схваток. Желание отгораживаться и изготавливаться к любой гадости у меня уже стало условным рефлексом. А такие простые и открытые люди могут запросто прочитать его. Боялась увидеть разочарование в глазах Машки или Рыж, страшилась разглядеть безразличие или презрение на лицах Шона или Цыпы. Вот, казалось бы, какое мне дело до их мнения? Увидела ведь первый, и в моих силах, чтобы в последний раз. Но даже Геша, с его щенячьим восторгом в глазах и по-детски восхищенным взглядом не казался мне провинциальным простачком, которого надо сразу и бесповоротно «отбрить», а, скорее, искренним и умным парнем, до сих пор сохранившим веру в любовь и женскую верность. Я просто боялась их заразить своим цинизмом и равнодушием.

А сейчас мне надо просто проветрить мозги. Да. Именно так. Ничего я там специально высматривать не буду. Мне предстоит серьезная работа над очередной серией костюмов. Нужны мысли, идеи, краски, образы. Да. Я иду к морю исключительно по работе.

Я вспомнила про еще одно потайное местечко — не очень далеко от места моей вчерашней встречи с кайтерами, но слегка в стороне и на взгорке, откуда хорошо виден пляж и происходящее на нем, а снизу меня можно будет увидеть только с воды. Замечательный уголок, где я могу наблюдать за всеми, оставаясь сама невидимкой.

Море завораживало. Оно открылось мне внезапно, вдруг, моментально наполнив мои легкие своим терпким запахом, осев соленой пылью на губах, притянув к себе загипнотизированный взгляд крольчишки перед ошеломительно огромным драконом. Море, такое разное накануне и сейчас. Вчера — бирюзовое, дружелюбное, лишь иногда сверкающее мелкими задорными барашками волн. Сегодня — седое, суровое, стремительно обрушивающее трехметровые волны, покорные его воле, туда, где, по его мнению, необходимо рассыпаться на миллионы сверкающих серебром брызг, в очередной раз напоминая скалам, что и они рано или поздно не устоят перед его мощью и настойчивостью.

И вдруг, среди этой стихийной вакханалии, при одном взгляде на которую волосы невольно начинали шевелиться на загривке, я увидела взлетевшую в небо человеческую фигуру. Ярко голубой кайт с нарисованной на нем летучей рыбой, повинуясь, казалось, силе мысли своего наездника, закрутил петлю и аккуратно опустил человека на гребень волны. Я дрожащими руками достала свой фотик и, настроив оптику, начала щелкать, как сумасшедшая. Этот безумец при таком ветре и такой волне взлетал и садился на воду так же спокойно и невозмутимо, как я, например, сажусь или встаю со стула на своей кухне. Иногда я замечала, что он, держа планку управления кайтом одной рукой, второй гладит пенные шапки волн, как будто трепля по загривку огромного сторожевого пса, что позволяет делать это только своему хозяину. Я даже не обратила внимания на то, что ветер давным-давно сорвал с моей головы капюшон ветровки и уже успел расплести наспех собранную косу. Волосы плескались вокруг лица, испортив пару десятков кадров, но я даже и не думала прерваться хоть на секунду, боялась упустить очередной взлет. Мое сердце замирало каждый раз, когда я теряла его из вида, заслоненного очередным гребнем. И только змей, по-прежнему парящий в небе, уверял меня в том, что человек в порядке.

Я бывала на многих спортивных состязаниях с Киром. Его приглашали и на открытие гонок, и несколько раз за сезон на рысачьи бега. Даже пару раз случилось посетить с ним боксерские поединки и, морщась, сидеть на вип-местах, где видно то, на что хочешь смотреть, и даже то, что не очень. Но нигде и никогда у меня не возникало такого неистового желания молиться за совершенно незнакомого и, в какой-то мере, ненормального мужика. А сейчас я молилась, глотая сухой ком в горле и до побелевших костяшек сжимая фотоаппарат. В один из очередных безумных прыжков на высоту многоэтажного дома, как мне показалось, что-то случилось или пошло не так. Из рук кайтера ветром вырвало планку управления змеем. Фигурку развернуло в воздухе вверх ногами, и он обвис, безвольно свесив руки. «Господи, спаси и сохрани этого идиота,» — сквозь слезы шептала я, продолжая фиксировать практически каждый миг этого невероятного танго втроем: человека, стихии и смерти. Но тут порывом ветра до меня донесло гул собравшейся внизу компании и… приветственные крики. Они тоже рехнулись? Там что-то нехорошее случилось, а они еще не вызвали спасателей и радостно гомонят? Настроив максимальный зум, я поймала в объектив парящее тело. Человек вскинулся, как будто просто повисел на турникете, отдыхая, легко подтянулся и спокойно и непринужденно цапнул планку. Вторая рука показывала… большой палец.

«Придурок чокнутый. Они все чокнутые придурки. Я больше не буду на это смотреть», — твердо пообещала себе я и… простояла еще минут десять, наблюдая, как Седой (его ведь так называли вчера ребята?) начал неторопливо и уже без особых выкрутасов приближаться к пляжику.

Я дождалась того момента, когда он выбрался на берег. К нему тут же бросились друзья, гомоня и явно восхищаясь этим ненормальным. Но, как ни странно, он сам смотрел, не отрываясь, не на них, а в мою сторону. Странное чувство заскреблось внутри, и я попятилась дальше, так, чтобы меня уж точно нельзя было заметить снизу. Постояв еще пару минут, я развернулась и, преодолевая теперь уже встречный ветер, стала выбираться на дорогу.

— Девушка, вам не в центр? — раздался сзади голос с акцентом.

Обернувшись, я увидела невесть откуда взявшееся тут в такой час такси. На переднем сидении маленькой «япошки» с правым рулем уже была одна пассажирка, и поэтому я и решила, ничего страшного в том, что я сяду в машину, не будет. Так-то меня нельзя назвать доверчивой особой. Через минуту я уже скрючилась на неудобном заднем сидении, отходя от пронзительного ветра и приводя в порядок мои отпущенные на свободу непокорные волосы.

Выйдя из машины частника прямо перед больницей, я снова провела минут сорок в больничных коридорах, дожидаясь с обхода маминого лечащего врача. Сидя на жесткой кушетке, которая, наверное, помнила проходящих мимо старушек юными комсомолками с горящими глазами, я от нечего делать просто изучала глубину и фактуру мелких трещин на стенах, чей возраст безуспешно пытались прикрыть ремонтом. Может, в больнице и навели лоск и снабдили самым современным оборудованием, но с тем, что то там, то тут наружу лезут свидетельства прожитого зданием времени, сделать ничего не смогли.

Я пробовала заняться предварительным просмотром отснятых кадров и удалить совсем уж испорченные, но очень быстро поймала себя на том, что не могу сосредоточиться на фото. Вместо свинцово-серого сегодняшнего моря я видела его совсем другим. Мистически черным, почти совершенно гладким, словно озеро нефти, с яркими лунными бликами, складывающимися в знаменитую, воспетую тысячами поэтов дорожку. И еще нежным и теплым, ласкающим кожу, подобно трепетному робкому любовнику, который так боится позволить себе лишнего, хоть и обладает сокрушительной силой. Таким оно бывало в моем детстве, когда я сбегала из дома, только услышав, что мама и дядя Максим ушли спать, а мой мучитель, ставший причиной моего почти добровольного заточения, убрался из дому на очередную гулянку. Именно во время одной из таких тайных ночных прогулок я стала случайной свидетельницей реального секса. И, конечно, мужчиной не мог оказаться никто другой как обязательно мой сводный братец. Будто из миллионов парочек, во все времена занимавшихся сексом на пляже, я просто неминуемо должна была наткнуться на него с очередной однодневной пассией. До этого я, конечно, сто раз видела почти голых, обнимающихся весьма откровенно людей.

Ради Бога, многие ведут себя, мягко говоря, весьма раскованно даже в общественных местах, находясь на отдыхе. Тут, видимо, срабатывает некий механизм, отпускающий на волю тайные фантазии и обманчивое ощущение оторванности от обычной обстановки, и самоубеждение, что раз ты далеко от дома и об этом никто не узнает, то можно и почудить, и дать волю глубоко спрятанным порочным желаниям. Я давно научилась не замечать чужих прилюдных ласк и никак не соотносить это с собой, не примеривать и не задаваться вопросом, как бы это могло ощущаться, если бы так прикасались ко мне. И в этот раз, шагая по пляжу, я буквально выскочила на парочку, сплетенную в тесных объятьях на мелкой гальке. Замерев, как олень, попавший в свет фар, я стала судорожно размышлять, как бы ретироваться, пока меня не заметили.

И в этот момент я услышала голос мужчины и остолбенела, бесстыдно приклеиваясь взглядом к происходящему интимному действу. Арсений говорил тихо, но отнюдь не шептал, явно не особо переживая, что их услышат. Хотя он, наверное, вообще никогда не переживал и от природы не умел испытывать чувства смущения. Тем более, его партнерша стонала и охала так громко, что разобрать его отрывистые слова было невозможно, только резало слух, что звучал он более хрипло и грубее, чем обычно. Рассмотреть девушку с моего места я не могла, только широко раздвинутые ноги, между которыми Арсений вклинил свои мускулистые бедра в слегка приспущенных джинсах. Господи, он даже не разделся полностью! Разве это нормально? Да, на нем не было футболки, но он и так их почти не носил летом, откровенно красуясь накачанным торсом.

Я пыталась тогда вызвать в себе волну возмущения, убеждая, что он мерзавец, если не соизволил снять даже штаны, прежде чем заняться… этим. Ведь наверняка это должно обижать его партнершу… ну, мне так казалось. Но судя по звукам, долетавшим до меня после каждого плавного тягучего толчка Арсения, его партнерша была всем довольна. А я сама, как идиотка, не могла оторвать глаз от движений волнообразно сокращавшихся мускулов, когда он посылал свои бедра вперед, а затем отступал. Что-то происходило со мной, нечто сродни нарастающей боли и давлению в самых неожиданных местах, и это нечто усиливалось с каждым стоном женщины, которые становились все отчаянней. Сжав до боли кулаки, я заставила себя зажмуриться и начать пятиться. В этот момент партнерша Арсения вскрикнула особенно громко, и он на несколько секунд замер.

— Кончила? — он скорее не спрашивал, а констатировал, и мой слух резануло, что в его грубом голосе не было и тени нежности или заботы, а только, скорее уж, нетерпение. Разве это нормально?

Женщина ответила что-то невнятное, а Арсений стал вбиваться в ее тело так, словно с цепи сорвался. Исчезли те плавные, скользящие движения. Он просто резко долбился в распростертое под ним тело, и это было настоящим актом агрессии, а не моментом любви, каким подобное рисовалось в моем воображении раньше. Мое нутро буквально скрутило от этого действа, от глухих шлепков плоти об плоть и от того, что женщина под моим сводным братом от стонов перешла буквально к истошным воплям. От этого всего со мной творилось что-то невообразимо пугающее. Словно одновременно тебя скручивает от подступающей дикой тошноты и в то же время изводит приступ неумолимого голода. Нужно было бежать оттуда, и я, не глядя, шагнула в сторону. И, конечно, именно в этот момент под ногу попался брошенный кем-то пластиковый стаканчик, который смялся с поистине оглушающим звуком. Ну и, разумеется, Арсений оглянулся через плечо, позволяя мне увидеть свое сведенное яростной судорогой лицо. Вот в этот момент меня будто пнули в спину, и я понеслась как сумасшедшая в сторону дома, закрывая при этом уши руками, потому что не могла слышать несущийся в спину мужской рык.

— Кринникова?! — мужской голос над самой головой заставил меня дернуться и растеряться от резкого выброса в реальность.

— Госпожа Кринникова? — мужчина в белом халате смотрел на меня с любопытством, причем, судя по всему, профессиональным, потому как я, наверное, выглядела совершенно и бесповоротно тупящей.

— Эм… нет. Я Орлова. Марина Кринникова моя мама, — наконец смогла сосредоточиться я.

— Хорошо. Не возражаете, если мы поговорим в ординаторской? — спросил он, чуть улыбаясь, и, видимо, чтобы предотвратить очередной приступ моей тормознутости, пояснил: — Я лечащий врач вашей мамы. Вы просили о встрече со мной.

Я кивнула и пошла за ним, при этом продолжая задаваться вопросом, почему моя память соизволила подсунуть мне именно этот момент из прошлого из-за просмотра только что отщелканных фото. Какая вообще тут связь, или моему воображению совершенно плевать на логику?

ГЛАВА 6

Арсений.

— Сурово катаешь, — неодобрительно протянул Шон, приняв кайт и подойдя ко мне, как только отхлынула толпа восторженных зрителей, девяносто процентов которых наверняка в глубине души считали меня психом. — Только ты, болезный, скажи мне, неразумному, ты дедмена мочил с какого переляка? На такой-то волне? Али смерти не боишься?

Я только скупо улыбнулся, обшаривая глазами пляжик и окрестные скальные выступы. Говорить правду я был не готов, а вранье Шон просечет сразу. Так что в ситуации промолчать или рискнуть оскорбить друга ложью я выбрал первое. Он поймет.

— Шон, мила-а-ай, да ты, по ходу, волновался за меня? Помнится мне, ты на высокий штиль только по нервяку сползаешь, — криво ухмыльнулся я, переключая разговор на него и отстегивая трапецию.

— А ты как стартовал-то? Опять с колеса? — Шон все понял и переключился.

— Не, я, конечно, суровый кайтер, но мозг у меня пока что еще имеется. Мне отец подкинул. Мы вместе приехали, — мотнул я головой в сторону стихийной парковки.

— О, дядько Максимум здесь? А мы его не видели, — стал озираться Шон, выискивая в толпе отца.

— Он уехал. Подкинул, посмотрел, как я начну, и уехал. Ему в больницу надо, — не знаю почему, но последние слова прозвучали глуше, хоть я всячески и старался не выдавать эмоций.

— Как она? Не лучше?

— Да пока… так же. Слушай, — сворачивая стропы и продолжая нервно оглядываться по сторонам, решил все же спросить я: — Ты здесь сегодня чужаков не видел?

Шон с недоумением взглянул на меня, заставляя прочувствовать, как, наверное, странно я выгляжу — непривычно взбудораженным. Мне оставалось надеяться, что он отнесет это к отходнякам после каталки.

— Не вкурил. Каких чужаков?

— Ну-у-у, не знаю, посторонних, не наших, зрителей левых не заметил? — я еще раз ощупал взглядом окрестные скалы.

— Седой, ты перекатал? Что-то тебя как будто подколбашивает. — «Знал бы ты, до какой степени! Вон уже конкретные глюки посещают с мотыляющимися на ветру золотыми волосами.» — Ты, типа, не знаешь, что если о твоей каталке заранее узнают твои фанаты, они куда угодно припираются. Может, кто и был из чужих, я не особо смотрел по сторонам. Зевал больше. Меня сегодня ночью Рыж укатала в хлам, — с непонятной гордостью проворчал Шон.

— Э-э-э… мужик, с каких это пор ты стал делиться такими интимными подробностями? — слегка толкнул я друга плечом.

— Седой, дебил, я не про это, — беззлобно промычал Шон, позевывая в кулак. — У нее сегодня вообще непонятный приход случился — ей нужны были одновременно сок из сельдерея, шпината и мяты, аутентичный ирландский, ирландский, Карл! фильмец — «Шоб взрыднуть и поржать», как она его описала, и массаж стоп. Но обязательно, мать его, на гостовской детской присыпке, нас на Джонсонс Бейби тошнит, понимаешь. Так что, если нужен шпинат и гостовская детская присыпка, обращайся без стеснения, я теперь готов поделиться.

Я не смог сдержать смех, поражаясь, как он совершенно невозмутимо и даже сдержанно радостно говорит о, на мой взгляд, жутко раздражающих вещах. Нет, я слышал и неоднократно, что мужикам реально жизнь не в кайф, когда их половины беременны. Но вот почему-то Шон не выглядел ни несчастным, ни даже сколько-нибудь недовольным. Скорее уж — наоборот. М-да, мне пока этого не понять, да и пытаться я не собираюсь. Эта шкурка не по мне. Вот ближайшие лет десять уж точно.

— Решил уже, где рожать будете? — однако решил я поддержать тему.

— Да в Краснодар повезу, уже практически договорился. Осталось только эту свинину упертую убедить. Ей, видишь ли, приперлось, что она должна рожать дома в воду. Я ни в какую без врачей. А она мне, мол, где те врачи были сотни лет назад. И как это, мол, человечество без них умудрялось прекрасно плодиться и размножаться? И хоть ты выспись на ней! Так я ж на нее сейчас и рыкнуть-то не могу. Губки скукожит, лапку на пузико сложит, гладит его и зыркает зенками своими. Манипуляторша, млин, — Шон нахмурился, но не раздраженно, а, скорее, раздосадовано.

— Как это дома в воду? А аппаратура, а стерильность, что там еще? — недоуменно воззрился я на приятеля.

— Так ото ж. Но ей же что как втемяшится в бошку — хрен легче вывести, чем ее переубедить, — обреченно махнул рукой Шон. — У нас кума так рожала пару лет назад. А ее на помощь звали. Так она на следующий день как вернулась, так все. Хана. Сказала, если хочу второго, то рожать она будет только так. И Секта еще эта…

— Какая секта? — встревоженно переспросил, аж подзависая.

— Да это я так Анюту дразню, акушерку, которая как раз роды в воду принимает. У нее у самой пятеро, и она всех так и рожала, с мужем, дома. А одного вообще в море. А они же давно знакомы, дружат, на девичники вечно собираются. Как, блин, засядут — ржач до полночи стоит, аж стекла дрожат. Кобылицы, ей Богу. Вот эта Анюта ей в уши и дует. Давай, мол, я тебя подготовлю, дышать научу, молиться, поститься и прочая ересь. А моя ж продвинутая. Вон, с Плодожоркой неделями на фруктах сидят — типа, готовятся.

Из пояснений я мало что, если честно, понял, кроме одного. Бедному Шону приходится в одиночку противостоять хорошо организованной идейной бабской банде, а это реальная жесть. Да уж, на его место я точно не хочу и не захочу никогда. Аминь!

— Ну так и разрешил бы. Да и сам проконтролировал, если что. — Ну, а что тут еще скажешь? Со стихией можно заигрывать и подстраиваться, можно даже попробовать направить в нужное русло, а не бороться. Ну, мне так кажется.

— Сен, когда Рыжа рожала Настену в роддоме, я уехал оттуда, забыв на тротуаре все ее вещи и с открытым багажником — и это на Ниве! А вместо дома поперся к ее родокам в деревню. Просто реально паморочный был. Мне тесть хреновуху наливает, а она в меня как вода проваливается и не берет ни разу. Какой контролировать? Среди моих высших образований, знаешь ли, нет ни одного с медицинским уклоном. Не. За недельку до срока отвезу в краевую, вот пускай там дожидается и рожает. — Шон сделал решительное лицо и даже кулаки сжал, будто давал сам себе жесткую установку, но потом снова расслабился и заулыбался.

Как-то совершенно неожиданно вспомнилось, как они выглядели втроем: Рыж, Шон и их Настена. Как говорили, прикасались, смотрели, излучая в окружающий мир энергию взаимного тепла и… счастья? Да, я хронический одиночка и на самом деле не желаю ни с кем сближаться, не вижу для этого ни единой разумной причины. Длительные отношения, подразумевающие подстраиваться под другого человека, а тем более семья и дети, это точно не мое… Но вот глядя на них вместе, я начинал переживать нечто, похожее на зависть. Нет, не черную, типа — хочу себе это забрать, нет. Скорее уж в каком-то сопливом ключе типа — ах, если бы… Смех один, короче, вообще не про меня, но в груди от этого болело.

— Счастливец ты, Шон. Небось, сам еще не понимаешь, какой же ты счастливый засранец, — отвернулся от улыбающегося друга я.

Нет. Наверное, мне просто померещилось. И куртка просто похожа на Маринкину. Да и волосы эти. Мало, что ли, девиц с длинными патлами? Откуда ей здесь взяться-то? За эти дни я ни разу не слышал, чтобы она выходила из своей комнаты раньше девяти утра. А сейчас, поди, еще восьми нет. Да и ветрюган раздул. Отвыкла она в своей столице от ветра, от ранних прогулок на море, от дома. И от меня вот тоже отвыкла. Осмелела. Изменилась. Да ни хрена подобного! Прежней и осталась! Че-е-ерт. Кулаки сжались так, что даже от коротко остриженных ногтей на ладонях отпечатались явные следы. Какого хрена! Пять лет уже прошло! Столько баб перетаскал в постели! Что за… Почему, стоит только подумать о ней, и в башке фосфорными бомбами взрываются картинки ее запрокинутой головы, тяжелого водопада волос, сводящих меня с ума своим запахом, испуганно распахнутых глаз и одинокой слезинки, скатившейся после того, как я… Нет! Придурок чокнутый! Не смей думать об этом! Гидрик вообще ни разу не скроет того, что нижняя часть тела явно настроена на йи-х-ха-а-а! Даже надетые сверху просторные шорты всего не замаскируют. Если сейчас к Шону подойдет Рыж, блин, стремно будет. Ваще некомильфо.

— Седенький, если бы я была твоей старшей сестрой, то я бы прям щаз, прям на глазах у изумленной публики сняла бы тебе штаны и набила морду. Ты знаешь, что мне пугаться нельзя? — раздался обманчиво ласковый голосок.

Во, помяни ее. Вон уже и катится, колобочек. Я невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как аккуратно переступает маленькими шажочками по влажной гальке приближающаяся женщина и как подхватился только что бурчавший на нее Шон, цапнув ее ладошки сразу обеими руками. Нет, все-таки эта пара меня по-детски умиляла. Такой серьезный и спокойный Шон, чье чувство юмора мог переварить не всякий интеллект, и такая шебутная, громкая, яркая Рыж. Она и вправду была всеобщей старшей сестрой — вытереть сопли, слюни, обработать раны, напоить чаем, накормить, уложить спать, загасить на корню даже нетрезвый спор, развести костер на песке и принять кайт, поддержать и приободрить, порадоваться их успехам — у нее хватало времени и желания на всех в их не самой маленькой тусовке. Она всегда была в хорошем настроении и всем была рада. Но при взгляде на мужа ее улыбка становилась еще нежнее, глаза сияли еще ярче, и эту их абсолютную и безусловную любовь, казалось, можно потрогать руками. Вот, опять со мной происходит эта сопливая ерунда, от которой рождается чувство тоски.

— Это было нереально кру-у-уто. Нереально круто и так же божественно суро-о-ово, — с придыханием пропела Рыж, встав на цыпочки, чтобы чмокнуть, и я охотно наклонился, подставляясь ей. — Это был самый офигенский дедмен, виденный мною в этой жизни!

— Привет, Матушка Гусыня. Как твой Гусенок? В футбик играет? — я наклонился, прислонил ухо к круглому животику и замер на несколько секунд в неудобной позе.

Рыж, поглаживая пузеню, засмеялась:

— О, прямо в ухо твое толкается. Он у нас так только на кайтеров реагирует. Видать, чует хороших людей. А, вот еще на вчерашнюю Русалку так же среагировал.

— Какую русалку? — удивленно взглянул на друга, выпрямляясь и приобнимая Рыж за плечи.

— Да мы тут вчера термик караулили. Но он только Машку Плодожорку потянул, и то на двенашке. А по скалам девушка красивая гуляла. Прям в твой «Грот» и пригуляла. А там мы сидим. В засаде. На нее Геша стойку такую сделал — что твой ирландский сеттер на утку. Аж извелся весь, что она отказалась прийти сегодня на твое шоу одиночки. Говорит, не девушка — мечта. И умница, и красавица, и воспитанная, и не наглая…

— И откуда такая мечта мечтательная? Из приезжих, отдыхающих? — На самом деле не интересовала меня эта Русалка, но болтовня Рыж — замечательное отвлекающее средство.

— Да ты знаешь, странно как-то. Говор у нее практически наш — южный, мягкий. И тропки местные знает, и в городе хорошо ориентируется. Но сказала, что здесь то ли давно жила, то ли недавно вернулась.

Бу-у-ум! В голову словно прилетел невесть откуда взявшийся шар для боулинга, вышибая все мысли, кроме быстро растущего гнева.

— А Геша что же, заценил прям так сразу? — резко осипшим голосом спросил я, внезапно ощущая, что лицо свело в оскале вместо недавней улыбки.

— Эх, у нашего Гешеньки нос не дорос на таких девочек заглядываться, не по Сеньке шапка. А вот тебе бы такая сурьезная невеста не помешала. А то совсем ты от рук отбился, а я одна не справляюсь, — невинно хлопая глазищами и нарочито высматривая что-то в небе, заявила Рыж.

— И где, собственно, этот сам счастливец-страдалец в одном лице? — я оглядел пляж теперь уже в поисках Геши.

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Шон. — Рассосался куда-то. Такая толпа тут была, разве поймешь, кто куда делся.

Стало неожиданно жарко, и весь кайф и умиротворение, наполнившие тело после каталки, исчезли. Впечатление и так было подпорчено потерей концентрации, когда меня посетило видение до боли знакомых волос, терзаемых штормовым ветром в отдалении. Что ж мне покоя даже в море от этой занозы нет!

— Эй, Седенький, ты никак оглох у нас? — Рыж ткнула пальцем меня в бицепс, вынуждая обратить на нее внимание. — По чаю, говорю?

— А? — я секунду пялился на нее, будто не знал ответа на этот простой вопрос. — Нет. У меня… встреча… деловая. Срочная. А я, дурень, забыл совсем. Мне бежать надо.

Я понимал, что собираю снарягу чересчур уж торопливо, на грани небрежности, чем притягиваю к себе полный недоумения взгляд Шона, но замедлиться сейчас все равно не выйдет. К тому же, зная Рыж, просто уверен, что если дам ей больше времени, она вцепится в меня с расспросами, уж больно ехидно сверкали ее хитрые глазки. Так, словно меня уже готовы были поставить к стенке и расстрелять снарядами ее неуемного любопытства. А отвечать ни на один из вопросов я и себе-то не был готов, не то что этому кучерявому дознавателю-мозговыносителю.

— Вот говорю же я, жениться ему пора! — проникновенно посмотрела Рыж на мужа, как будто решение данного вопроса было полностью в его власти. — А то посмотри — совсем плохой стал. Провалы в памяти, руки трясутся. Если так и дальше пойдет, лучшим подарком на свадьбу будет годовой запас виагры.

Шон сдавленно хмыкнул, но оставил слова жены без комментариев, за что я ему был искренне благодарен. Рыж за язык только потяни.

— Все! — сказал я, закончив сборы. — Увидимся!

Я практически помчался к машине.

— Эй, Седой, а это тебе, значит, больше без надобности? — поднял с гальки Шон мою трапецию.

— Спасибо, — я вернулся и, пожав другу руку, поспешил уйти. Но все равно услышал «шепот» Рыж:

— Ну вот видишь! Говорю я тебе, пора его пристраивать в добрые ручки!

Схватив в машине телефон, я увидел несколько пропущенных с рабочих номеров, но пока проигнорировал их и набрал номер Василисы, который довольно бесчестным образом добыл в отцовском гаджете. Гудки шли, пока не включился автоответчик, выводя меня из себя. Хотя, если честно, я особо не знал, что буду говорить, когда она ответит. Как вариант спрошу — не проводит ли она время интимненько с так своевременно исчезнувшим Гешей? Ага, просто гениально, особенно если окажется, что все это мои домысли, глюки и куча совпадений, и пресловутая Русалка к моей Василисе Прекрасной не имеет никакого отношения. Нет, прямо какой-то идиотизм вытанцовывается вокруг меня: Русалки, Василисы Прекрасные, Снежные Королевы… И я в двух шагах от того, чтобы стать сказочным дураком с эпичными тараканами в башке. Вот прямо ржал бы без остановки, если бы не злился непонятно на что до одури.

Уговаривая себя оставить в покое телефон, я, тем не менее, еще дважды набрал Васькин номер, лишь для того, чтобы в середине второго вызова получить сообщение от механической тетки, что абонент выключен. И от злости аж в глазах потемнело. Вот, значит, как?! Не хотим разговаривать? И плевать, что она не знает, что это я ей звоню. Что? Так занята, что трудно ответить?

Спустя час я уже сидел у себя в кабинете и ничего не мог поделать с мрачным настроением и вспышками злости оттого, что каждый новый входящий звонок был не от этой занозы. Ощущая себя натуральным идиотом и мазохистом, представлял, как они гуляют где-нибудь по набережной с Гешей, и он из кожи вон лезет, чтобы заставить ее смеяться. Или, скорее уж, в такую погоду сидят в уютной кафешке, и этот чертов везунчик поет ей вдохновенно о каталках и веселой жизни нашей тусовки, о работе своей, где он герой и спасает жизни. Что, кстати, правда. Ей все это реально может быть интересно? А вдруг совсем скоро я увижу Василису на берегу, в толпе собственных друзей, а Геша будет обнимать ее за плечи, лыбясь, как самый счастливый придурок в жизни, пока она будет смеяться и сверкать своими зеленющими глазами. И если так и будет, то разве меня нового, такого, каким, мне казалось, я стал за последние годы, не должно это радовать? Геша отличный парень. Умный, добрый, заботливый, честный. Не лентяй, не гуляка, на такого можно опереться. Если у них срастется, то он уж точно будет лучше для Василисы, чем этот лощеный красавчик столичный. К тому же, и жить бы она тогда тут осела, и я смог бы ее видеть, и, если мне покажется что-то не так и не дай боже Геша накосячит, я тут же… Да какого же хре-е-ена-а-а! Что я тут же? Что? Приду и, мать его, спасу мою Царевну-лягушку, как в гребаной сказке? Да какой смысл себе так вдохновенно врать? У меня даже от мрачной фантазии, что на моих глазах к Ваське кто-то будет просто прикасаться, вкладывая в простой жест всю возможную только между двумя интимность, нутро узлом сворачивало. Так и накрывало желание что-то разрушить. Это было иррационально и запутывало все еще больше, ломая мою решимость разобраться уже во всем этом раз и навсегда. Я ведь всегда, с самой юности знал, что Василиса не для меня и что желать того, о чем вопило мое тело рядом с ней, не просто запретно и порочно. Ради Бога, это были не те доводы, что могли остановить меня, особенно тогда. Скорее уж, любой запрет работал как вызов. Но каким бы жестоким и испорченным придурком я ни был, даже тогда я отчетливо осознавал, что навязывать себя Василисе будет совершенно подло с моей стороны. Да и что во мне было (и есть сейчас) такого, что можно предложить такой, как она? Да, я больше не тот хам, отравлявший ей жизнь только потому, что бесился от понимания, что она слишком хороша для меня. Нет, я ни тогда, ни сейчас не страдал неуверенностью в себе. Уж чего-чего, а этого добра во мне всегда было на троих. Просто я точно знал, что Василиса — это та территория, с которой, если ступлю, обратной дороги не будет. Если причалю к этому берегу, то уже с концами, навсегда. Это не мои однодневные интрижки и даже не скоротечные романы, в которые ни я, ни мои партнерши практически не вкладывали эмоций. Как только хоть немного появились мозги, я стал выбирать женщин, которые точно знали, на что идут, связываясь со мной. Никаких иллюзий или заблуждений. Никаких неоправданных ожиданий с обеих сторон. Я им давал немного от себя, ровно столько, сколько нужно для взаимного удовольствия, и получал в ответ столь же дозированную отдачу. Только тело, даже близко не затрагивая душу. С Василисой это не сработает никогда. Она из тех, кто заберет у мужчины все, безмолвно потребует целиком, с потрохами, не позволит ничего утаить, потому что и сама отдастся полностью, без остатка. За ледяным фасадом Снежной Королевы я ощущал притаившееся адское пламя. Я даже видел его короткую вспышку однажды, и память об этом мучала и искушала меня с тех пор. Или дело как раз в том, что я хочу от нее так неоправданно много? Что меня ни в коем разе бы с ней не устроило все на уровне чистой физиологии. Так! Стоп! Хватит! Я потер ладонями лицо, больше всего желая начисто стереть из головы все эти лезущие друг на друга мысли. А может, мне так и надо — увидеть, как она будет счастлива с Гешей, с актером своим, да с кем угодно, но главное, чтобы это было настоящее, и тогда меня попустит? Какого черта? Я не должен хотеть ее для себя. Я не хочу видеть ее ни с кем другим. Не хочу, чтобы снова уезжала, но вот как нам жить рядом — тоже не представляю. Как бы во всем этом разобраться? Может, тогда появится в моем штормовом небе хоть какой-то намек на просвет.

Тихий стук отвлек меня от мыслей и безуспешных попыток копаться в себе.

— Арсений Максимович, к вам госпожа Зарицкая, — сообщила секретарша, появляясь в дверях, но ее тут же бесцеремонно оттолкнула Ольга, практически врываясь в мой кабинет.

— Отвали, курица, я сама тут разберусь! — грубо фыркнула она на Свету, продефилировав по кабинету. — Кофе принеси! Черный, без сахара! — по-хозяйски распорядилась она и уселась в кресло напротив меня.

Похоже, прошедшее время очень повлияло на ее внешность, но никак не сказалось на манерах. Передо мной сидела жгучая брюнетка с роскошными изгибами и ухоженным красивым лицом. При этом ее окружал некий ореол дразнящей порочности, на которую, надо признать, мы, мужики, ведемся чисто на первобытном уровне. Но хоть Ольга и научилась одеваться не только дорого, но еще и стильно, однако же наглую хабалку из этой стервы ничем не вытравить. Всегда ее терпеть не мог, особенно за ее прежние беспардонные попытки добраться до моего члена, когда раньше напивался вусмерть. Уж как-то предпочитаю сам проявлять инициативу. Но больше всего бесила в ней подлость и патологическая изворотливость. Когда однажды Васька застала ее липнущей ко мне в школьном коридоре, эта сучка умудрилась повести себя так, будто это я до нее активно домогался. Как будто я вообще на нее бы клюнул. Но мисс Ледышка, она же Справедливость в одном лице, само собой, тут же причислила Ольгу к лику святых, пострадавших от демона меня. А эта стервозина, не будь дурой, воспользовалась шансом впиться в Ваську, как пиявка, самозабвенно изображая ее единственную подругу по гроб жизни. А та и рада была, купилась и доверилась во всем с потрохами. И даже видеть не хотела, что Оленька — хитросделанная девица — таскается за Васькой только потому, что мы с Марком тоже постоянно где-то рядом. Впрочем, усилия Ольги не пропали даром, и она таки оказалась в нужном месте в нужное время, быстренько утешила Марка после отъезда Васьки, и вуаля — теперь она у нас мадам Зарицкая. И то, что полученный приз с душком, ее нисколько не смущало.

— Если у тебя недостаток кофеина, не обязательно вламываться сюда. На первом этаже неплохая кофейня. А у моей помощницы есть более важные дела, — я откинулся в кресле, гадая, за каким хреном ее принесла нелегкая.

— Ага, принимать нужную позу по команде, — презрительно фыркнула Ольга, и Света тут же вспыхнула, густо краснея.

Вот ведь дрянь, и правда, нисколько не поменялась, разве еще хуже стала. Пожалуй, стоит поменять свое мнение о том, кто прогадал больше — она, женив на себе Марка, или он, совершив такую глупость. Хотя не то что бы я его все равно когда-то пожалел.

— Если ты пришла сюда оскорблять мой персонал, то лучше выметайся сразу! — я не стал повышать голос, но ясно дал понять, что не потерплю ее выкрутасов.

— Ой, ладно! Извини! — небрежно махнула она рукой. — Не нужно мне твое кофе дурацкое! Плюнет еще секретутка твоя!

Света с плохо скрываемым облегчением удалилась, немного хлопнув дверью. Надо потом объяснить девчонке, чтобы не расстраивалась.

— Ну, здравствуй, Сенечка! — Ольга даже попыталась изобразить улыбку, но скорее это напоминало злобную гримасу. — Мне тут поговорить с тобой надо. Точнее, посланьице передать. Сестренке твоей, принес ее черт.

И тут я заметил, что она дико зла. Причем до такой степени, что ее аж потряхивает.

— Да ладно, ты что, не рада подружайку увидеть, спустя столько лет? Ты же раньше на ней как клещ висела. Куда Васька, туда и ты. — Я Ольгу всегда насквозь видел, в отличие от Васьки. Но чем больше тыкал дурынду в то, кем является ее приятельница, тем ярче та сияла для наивной лягушонки. Ну, а с другой стороны, особого выбора для общения, благодаря мною же созданной зоне отчуждения, у Василисы и не было. Еще один мой косяк. Целиком и полностью.

— Иди ты, Сенечка! Что было, то прошло! Была дружба, да вся вышла! — Ольга сделала пренебрежительный жест, будто стряхивала с пальцев нечто ничтожное, и во мне опять поднялась волна глухой злости за обманутое доверие наивной девчонки.

— Да не было с твоей стороны никогда никакой дружбы. Ты Ваське голову дурила, чтобы около нас с Марком тереться! — плевал я на вежливость с такими, как эта Ольга.

— Ну вот видишь, все ты понимаешь! Каждый свою жизнь сам устраивает, как может, а выбор средств это уже дело десятое! Обо мне, кроме меня самой, некому заботиться было, а всю жизнь в земле ковыряться и как паханы клубнику растить я не собиралась. Еще в детстве задолбалась грязь из-под ногтей вычищать!

Ни для кого в нашем круге общения не было секретом, что Ольга, выскочив замуж за Марка, полностью открестилась от родителей и совершенно не общалась с ними.

— Ты примчалась мне тут объяснять, почему у таких нормальных и работящих отца с матерью такой меркантильной сукой выросла? Надеешься, я проникнусь и взрыдну, тебя жалеючи? — дозировать презрение в голосе не получалось, но меня это не волновало. С какой стати?

— Да плевать я хотела на то, что ты обо мне думаешь. Ты мне давно не интересен! Я здесь потому, что твою сестрицу дома у вас не застала!

— А кто же это тебя к нам домой-то приглашал, — я напрягся и подался вперед, уже даже не предчувствуя, а отчетливо различая открытую угрозу, исходящую от Ольги.

— А мне приглашений ничьих не требуется! Потому как я приходила сказать, чтобы Васька держалась от Марка подальше! Пусть не думает, что может вернуться спустя пять лет и получить его обратно! Я своего не отдаю! Так что пусть манатки собирает и вперед, в свою Москву!

У меня в глазах потемнело и от наглости этой фурии, и оттого, что она даже смела предполагать интерес Василисы к этому куску дерьма.

— Слушай меня, истеричка ты припадочная! Василиса будет приезжать и оставаться здесь столько, сколько ей вздумается! Здесь ее дом. А ты со своими предъявами иди лесом, пока еще дальше не послал. А твой Марик ей и даром не сдался! Она его кинула пять лет назад, потому что рассмотрела, что он чмо и не стоит ее времени, и сейчас на него не поведется!

— Она рассмотрела? — Ольга рассмеялась так мерзко, что остро захотелось пойти и принять душ. — Да если бы не моя предприимчивость, она бы еще сто лет ничего даже у себя под носом не увидела.

— И что это, по-твоему, значит?

— А то, что она идиотка, если думала, что такой мужик, как Марк, станет дожидаться и поститься до тех пор, пока она соизволит его после свадьбы до тела своего драгоценного допустить. А когда узнала правду, хвостом махнула и умчалась! А теперь пожила и увидела все как есть в этой жизни на самом деле и решила обратно приползти. Да только все! Поезд ушел, и не хрен соваться! Марк мой муж, а она пусть своими прелестями столичных дураков завлекает! — Ольга подалась вперед и только что ядом не плевалась.

— Ты, и правда, чокнутая, если думаешь, что он ей до сих пор интересен.

— Да твоя придурочная сестрица была в моего мужа, как кошка, влюблена! Такое не проходит!

— Тебе-то откуда это знать?

— Не твое дело! Короче! Пусть и не думает ноги перед Марком раздвинуть! Хрен она его получит!

— Что-то, когда он с тремя шлюхами на Новый год зажигал в гостинице, ты так не орала. Кому он нужен, твой Марк?

— Мне он нужен! Ясно?

— Да бабки его отца тебе нужны, а не Марк!

— А вот это, опять же, не твое собачье дело, Сенечка!

Мое терпение истончилось уже до полной прозрачности, и я еле держался, чтобы не наорать на Ольгу и не вытолкать ее взашей.

— Ну так вперед! Иди, вытаскивай его из постели очередной шалавы, чего ты сюда приперлась права качать?

— Пусть хоть совсем утрахается со шлюхами, мне плевать на это! Но если твоя сестрица к моему сунется, я, клянусь, ее изуродую! — красивое лицо исказила судорога чистейшей, почти животной злобы. Да, кажись, я поторопился, зарекшись никогда не жалеть этого говнюка Марка.

— Это хронический недотрах делает тебя такой безумной сучкой? — противно опускаться до уровня примитивных оскорблений и угроз, но другого языка Оленька у нас не понимает.

— А ты надеешься, что я к тебе за помощью в этом вопросе обращусь? Ты же у нас широко известный борец с бабским недотрахом.

— Не-е-ет! В твоем случае на меня в этом вопросе не рассчитывай! Я на тебя ни разу и спьяну не повелся, а с тех пор заметно поумнел.

— Да много ты о себе возомнил! — перешла уже почти на крик брюнетка. — Кому ты нужен? Такой же кобель, как и мой Марк, не зря вы раньше были лучшими приятелями.

— Я, может, и кобель, дорогая, но я не женат и не завожу серьезных отношений, чтобы потом изменять своей женщине направо и налево и унижать ее этим.

— Ой, как красиво сказано-то! Сенечка, ты пока не женат! Пока! Припрет — женишься, да только такие, как ты, не меняются. Так что будет твоя жена сглатывать дерьмо и глаза закрывать на измены, если окажется умная! Только плевать мне на это! Я тебе что хотела сказала. А, ты передай сестренке, не забудь. Увидит ее кто рядом с моим Марком — она горько пожалеет, да поздно уже будет. Усек?

Меня окончательно достала эта сука и ее угрозы в сторону Василисы. Но, как ни странно, злость отошла на второй план, и основным чувством было отвращение к этой красивой, но совершенно мерзкой при этом женщине. Она сама сделала все, чтобы превратить свою жизнь в уродливый фарс, и, вместо того чтобы одуматься и попробовать найти выход из этого дерьма, яростно бросается на каждого, кто, как ей кажется, угрожает безупречному протеканию сего действа. Ее выбор. Пора этот цирк заканчивать.

— А теперь ты меня послушай и передай своему муженьку. Если кто-то где-то увидит его рядом с Василисой, я его так уделаю, что все прежние разы ему покажутся оздоровляющим массажем. Так что ты лучше его к юбке-то привяжи и там и держи! А сама даже думать в сторону Василисы плохо не моги, Оленька.

— Или что? И меня изобьешь?

— Я за свою жизнь ни одну женщину не ударил. И с тебя начинать не собираюсь. Мне тебя вообще жаль, ты себя уже как могла наказала и успешно продолжаешь это делать и дальше.

— Скотина ты! — завизжала Ольга и смахнула со стола мою многострадальную подставку для карандашей.

— Ну, как говорится, я б вас послал, но вижу, вы оттуда! Тебя проводить, или сама дорогу найдешь?

— Пошел ты! И сестрица твоя!

— Прощай, Оленька! — сказал я ей в спину и скривился от грохота, с которым она захлопнула дверь. Мда, такими темпами придется проводить незапланированный ремонт в кабинете. А еще, видимо, нужно самому повидаться с бывшим другом и доходчиво донести мысль не приближаться к Василисе. Ольга не просто так всполошилась. Такие расчетливые и продуманные бабы всегда нутром чуют, когда на горизонте маячит что-то по-настоящему опасное.

А еще очень мне интересно, что имела в виду Оленька, говоря, что Василиса не видела ничего под своим носом? Я предполагал, конечно, что Марк не будет ангелком, поэтому так и бесился, узнав об их с лягушонкой предстоящей свадьбе. Но что он мог быть таким одноклеточным дебилом, чтобы спать с единственной подругой будущей жены меньше чем за месяц до свадьбы… Это насколько же надо было сперматоксикозом страдать, чтобы мозги так отказали? Если все это так, то на одну тайну станет меньше, и я на шаг приближусь к тому, чтобы распутать весь этот клубок гадских событий, приведших нас с Василисой к тому, что имеем сейчас.

ГЛАВА 7

Василиса.

Долгий, неторопливый разговор с лечащим врачом мамы принес некое подобие умиротворения в мою растревоженную душу. Несмотря на то, что вещи, о которых он говорил мне на протяжении более чем часа, отнюдь не были радостными, ему удалось донести до моего сознания их так, что перспектива возможной длительной и трудной реабилитации мамы не представлялась чем-то неподъемно трудным, а виделась постепенным, вполне посильным процессом. Хоть и не быстрым. Даже честное предупреждение о том, что полностью последствия инсульта могут и не исчезнуть, звучало не как сообщение о нависшем приговоре близкому человеку, а как призыв радоваться, что удалось сохранить самое ценное — жизнь. Может, конечно, это просто профессиональный навык — подобным образом говорить с родными больных, но если и так, то дай Бог всего самого наилучшего таким профи. Поэтому я выходила из больницы в боевом настроении и с намерением узнать все, что можно, еще и в интернете о пост-больничном периоде для выздоравливающих после инсульта. А еще окончательно приняла одно важное решение. Я и так не собиралась никуда уезжать, пока не увижу маму на ногах, а теперь намерение стало четкой личной установкой. И неважно, что это должно занять гораздо больше времени, чем мне представлялось. Может, я сбежала однажды потому, что не могла справиться с реальностью и последствием собственных импульсивных поступков, но сейчас все совершенно поменялось. Время побегов закончилось, пора было поворачиваться к настоящей жизни лицом и учиться быть полезной самому близкому человеку на земле. Нет смысла изводить себя чувством вины за то, что все вышло как вышло. Скорее уж, сейчас мне, взрослому человеку, было стыдно, что я никогда не делилась ничем с мамой. Не знаю уж почему, но с того момента, как в ее жизни появился Максим Григорьевич и потихоньку вывел ее из потерянного состояния после смерти отца, я будто вздохнула с облегчением и отгородилась от них. Нет, никаких обид с моей стороны не было. Скорее, это был какой-то эгоизм, что ли. Подспудная радость, что я могу быть теперь как бы сама по себе. То, что у мамы теперь был мужчина, на которого она могла полностью опереться, мною воспринималось как освобождение. Поэтому и все попытки мамы вникнуть, что же не так между мной и Арсением, я мягко, но однозначно отклоняла, считая только своим личным делом. Да и при свидетелях мой личный демон вел себя просто идеально. То ли дело наедине. Я тряхнула головой. К черту! У меня сейчас имелось достаточно проблем гораздо более серьезных, нежели перебирание старых обид, словно они фото в семейном альбоме, заслуживающие, чтобы смотреть на них снова и снова. Мне придется задержаться дома надолго, а это значило, что Кирилл остается у меня совсем один. И я, если честно, даже не знала, как ему это сказать. Он, конечно, все поймет, поддержит и ни словом не упрекнет, вот только как мне самой перестать думать, что подобная новость может вырвать фундамент из-под шаткого, построенного ценой таких усилий здания его спокойствия. Хотя, может, я слишком все утрирую? Возможно, это я привыкла быть ему необходимой за эти годы, став зависимой от этой роли собственной исключительности в чужой жизни. Подсела на то, что Кирилл столь открыто мне демонстрировал, как я ему нужна, на то, как мы заполняли столь плотным присутствием в жизни друг друга некие пустоты в душе. Кирилл стал для меня всем: братом, именно таким, о котором мечталось и какого не вышло из Арсения; настоящим другом, какого у меня так и не появилось до встречи с ним; мужчиной, который откровенным восхищением вылечил мою годами жившую неуверенность в себе и показавшим, какая я в его глазах и в глазах окружающих. Так что сейчас сердце в пятки у меня уходило не только от страха за него, но и от возможности потерять все это. А значит, это опять рецидив моей трусости и эгоизма. Или нет? Но не только из-за Кирилла мои чувства были в полном раздрае. Отрицая это, я кривлю душой. То, как будет происходить наше дальнейшее взаимодействие с Арсением, тоже являлось источником моего беспокойства. Ведь если уезжать я не собираюсь, то остро встает необходимость объясниться с ним и избавиться от этого напряжения и неловкости в присутствии друг друга. Или все эти эмоции испытываю только я? Нет. Я видела что-то постоянно в его глазах. А значит, окончательного объяснения с расстановкой всего по местам не избежать. Вот только у меня по-прежнему все нутро начинало, как в юности, трусливо сжиматься, как только представляла его холодное насмешливое лицо. Я так и слышала его ответ на мои жалкие попытки поговорить о той ночи. «Ой, да ладно тебе, лягушонка костлявая, было и было! Я ведь с первого дня видел, что ты влипла в меня по уши! Вот и пожалел тебя разок. А ты, что же, все забыть не можешь? Вот уж напрасно! Там особо не о чем вспоминать».

Я сжала кулаки и нарочно прикусила и без того обветренную губу. Боль и солоноватый привкус крови привели меня в чувство. Да и пусть себе говорит, что хочет, даже и попытается поглумиться, как раньше! Мне главное — для себя подвести черту под прошлым, освободиться. Нам, скорее всего, предстоит сталкиваться каждый день, и я не собираюсь из-за этого подсаживаться на успокоительное. В конце-то концов, мы оба уже совершенно взрослые люди. Я стала другой, он изменился, и только реакции все те же, как будто подверглись длительной консервации. Значит, будем вскрывать эти консервы. Разговору быть, и если выяснится, что Арсений так и не сумел повзрослеть, то это его проблемы, но ему придется смириться с тем, что я уже не та Васька, в чью жизнь он может вламываться без стука и вести себя по-хозяйски.

Я, пытаясь достичь внутреннего равновесия, еще несколько часов бродила по родному городу, отмечая, насколько он изменился. Повсюду на месте прежних домишек с белыми глухими заборами, как грибы мутанты, повырастали многоэтажные гостевые дома разной степени готовности, меняя внешность знакомых улочек почти до неузнаваемости. Было немного жаль, что город теряет свой неповторимый шарм, обращаясь в один сплошной конвейер для приема бесконечной череды жаждущих моря и солнца туристов. Прогулка проветрила, конечно, мозги, но, однако же, Кирюше я так и не позвонила, подумав, что буду решать по одной проблеме за раз. И сегодняшней я назначила объяснение с Арсением. Впрочем, как построить или хотя бы начать разговор, я так и не придумала. Ну, будем надеяться, что оно как-то само пойдет, а начав, я уж точно донесу до Арсения, что считаю нужным, хочет он этого или нет. Его ведь никогда не останавливало мое нежелание слушать все, что сыпалось из его рта. Так что переживет как-нибудь.

Войдя во двор, я нос к носу столкнулась с крепким молодым человеком в синей спецовке, который нес мягкий стул из дома в гараж. Данный предмет мебели был прекрасно узнаваем, так как являлся частью гарнитура из святая святых — кабинета Максима Григорьевича. Заглянув в гараж, я увидела там письменный стол и шкаф, сиротливо приткнувшиеся у дальней стены. Оказавшись в доме, я застала там человек шесть грузчиков и самого хозяина выдворяемой мебели. Максим Григорьевич отдавал приказы, они же их исполняли без лишней суеты. Большая светлая комната, бывшая его кабинетом сколько мы тут жили, теперь удивляла пустотой и неожиданной просторностью.

— А, Васенька, ты вернулась! — бледно улыбнулся мужчина. — А у нас тут вот. Пошумим немного. Ничего?

— Да ничего, конечно, — недоуменно ответила я, озираясь. — А что тут, собственно, происходит?

— Да скоро же Мариночку из больницы забирать, а ей первое время кровать специальная нужна будет и уход особый. Да и передвигаться может быть тяжело, когда ходить начнет. Вот я и решил, что организую тут нам комнату, на первом этаже.

— В смысле — вам?

— Сейчас быстро стены освежим, а завтра кровать привезут. Вот тут поставим. А мне кушетку здесь, — мужчина указал на место в ногах маминой предполагаемой кровати. — Буду все время рядом.

— Вы же это не серьезно? — пораженно посмотрела я на него.

— Почему? — Максим Григорьевич обиженно нахмурился.

— Потому что доктор сказал, что мамино выздоровление может занять месяцы!

— И что с того?

— Боже… ее надо будет кормить, мыть, делать с ней упражнения и массаж, некоторые процедуры… да столько всего! — перечислила я все, что запомнила из разговора с Тимуром Вадимовичем.

— Василиса, я бывший боевой офицер. Поверь, я знаю, как нужно ухаживать за кем-то, кто не в состоянии передвигаться. А массаж и все остальное я смогу освоить. — Вот сейчас в его голосе прозвучали прежние волевые нотки, призванные внушить всем окружающим, что они могут положиться на этого мужчину, и он не подведет.

— Но вам нужно будет отдыхать и ходить на работу! — Что это со мной? Голос задрожал, и неожиданно стало больно от понимания, что не особо я кому-то тут и нужна. Ну а с другой стороны… это ведь я уехала, сбежала, никому ничего не объясняя, и практически вычеркнула их из своей жизни. Почему же удивляюсь, что они привыкли жить без меня и прекрасно обходиться своими силами.

— Вот тут рядом и буду отдыхать. А с делами пока и Арсений прекрасно справится. Вообще, думаю, пора ему все передавать, я на фирме уже и без надобности, только место занимаю, — не замечая моих переживаний, ответил Максим Григорьевич.

— Нет, все же я считаю, что это неправильно! — возразила я, ища аргументы, а честнее будет сказать — придумывая их.

— Ты считаешь, что я не справлюсь? — Вот теперь, похоже, я умудрилась еще и обидеть его.

— Конечно, справимся, но не вы, а мы вместе! — нашлась я. — Я остаюсь тут столько, сколько потребуется.

— Василиса, я прекрасно понимаю, что переживаешь, но у тебя своя жизнь… — А сейчас захотелось действительно заплакать, как будто мне вежливо указали на дверь.

— Нет, не понимаете! Я никуда уезжать не собираюсь, пока маму не поднимем, — я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, потому что едва не сорвалась на крик.

— Послушай, девочка, у мамы есть я, и тебе не обязательно приносить все в жертву. — Максим Григорьевич шагнул ко мне и как-то неуверенно положил ладонь на плечо.

— Нет, обязательно. И нет никаких жертв. Я так хочу.

— Ты просто не доверяешь? Думаешь, не справлюсь? В этом причина?

— Да нет же! Я, безусловно, верю в ваши силы и желание, но есть вещи… интимные. Которые я, допустим, не хотела бы, чтобы для меня делал мой мужчина… муж. По крайней мере, я бы на ее месте постоянно бы чувствовала себя неловко. Понимаете?

И это была чистая правда. Мне казалось, что мама бы со стыда сгорела, если бы Максиму Григорьевичу пришлось подмывать ее и менять пресловутые подгузники. А без этого не обойтись, доктор мне все объяснил. Хотя, может, я просто не понимаю степени близости возможной между людьми, давно живущими вместе, и напрасно лезу тут со своими домыслами.

— Я считаю, Василиса права, — раздался прямо за спиной голос Арсения, и я вздрогнула так сильно, что это наверняка не ускользнуло от его глаз. Тут же разозлилась на себя за эту не поддающуюся контролю реакцию.

— Но дело не только в этом, — продолжил он, подходя так близко, что я ощущала его дыхание, щекочущее мой висок и щеку, и я едва сдержалась, чтобы резко не отшатнуться, потому что мне показалась — кожу словно обожгло. — Я полагаю, что у нас, уж извините меня, нет достаточно знаний и навыков, чтобы сделать все идеально. А одного нашего желания помочь недостаточно. Ну, по крайней мере, поначалу. Нам нужен кто-то с опытом, тот, кто хотя бы научит нас, как и что правильно, а что делать не стоит.

Я опешила не столько оттого, что Арсений поддержал меня, сколько оттого, что он совершенно естественно и убежденно произносил это «нас и наших». Так, словно этим он нас по умолчанию объединял… как в нормальной семье.

— Я не доверю Марину чужому человеку! Ни за что! — мгновенно взвился Максим Григорьевич, будто ему предложили совершить нечто святотатственное.

— Я тоже никогда бы о таком просить не стал, пап! У нее будем мы, но я предлагаю еще и нанять профессиональную сиделку, хотя бы на первых порах, до тех пор пока и мы, и Марина освоимся в этом новом качестве, наладим быт и изучим все тонкости ухода.

— Поддерживаю, — пробормотала я, не веря собственным ушам. — Считаю, что это будет разумным решением.

— Чем она лучше меня, эта сиделка? Я могу делать все то же, что и она! — Теперь этот огромный мужчина звучал действительно обиженно.

— Можешь, пап, никто и не сомневается. Вот только ты уверен, что точно знаешь как правильно? — в голосе Арсения были одновременно и настойчивость, и мягкость, и такого я от него никогда прежде не слышала.

— Дядя Максим, никто не говорит о том, чтобы сбросить маму на постороннего человека. Будем воспринимать ее как учителя для нас и как еще одно средство для скорейшего маминого выздоровления, — снова поддержала я Арсения. Ну не начинать же мне глупо упрямиться, просто чтобы противоречить ему?

Максим Григорьевич, продолжая хмуриться, повернулся к нам спиной. Постояв так с минуту, он шумно вздохнул.

— Ну ладно. Если вы оба уверены в том, что это необходимо, то так и сделаем. Но спать я все равно стану здесь.

— А вот это на твое усмотрение, — легко согласился Арсений, а я снова напряглась, лихорадочно обдумывая, как лучше подойти к вопросу о разговоре. Но, как и в случае с телефонным объяснением с Кириллом, ничего нужного сейчас не приходило в голову. Не спрашивать же мне прямо тут у Арсения, какие у него планы на ближайший час и не могли бы мы подняться к нему или ко мне. Я невольно поежилась, представив его ответ.

— Я хочу что-нибудь организовать на ужин, — только и сумела выдавить я, обращаясь к обоим мужчинам, хотя важен был ответ одного. — На вас рассчитывать, или вы будете ужинать не дома?

— Я никуда не собираюсь, — ответил Максим Григорьевич.

— Хотите что-нибудь определенное?

— Нет, Васенька. Съем все что угодно, — мужчина уже отстранился от нас, уходя в свои мысли.

— Я тоже дома и даже готов тебе помочь. — Каким-то образом Арсений сместился и теперь стоял прямо передо мной. Слишком близко.

— Что, прости? — Я невольно зацепилась взглядом за линию скул и подбородка Арсения с двухдневной темной щетиной и соскользнула к его рту. Вдохнула резко и поняла, что сжимаю кулаки от того, что исходящий от него запах моря, ветра, сильного мужчины ударил в голову, как сильноалкогольный коктейль. Тут же сердце ухнуло вниз, и я едва успела остановить свои пальцы на пути к губам, которые вдруг заполыхали от краткого, но острого воспоминания. О прикосновении. О вкусе. О шепоте и дыхании.

— Говорю, что приму душ и собираюсь помочь тебе готовить. Не возражаешь? — Привел меня в чувство голос Арсения.

— Нет, не возражаю, — ответила я и, развернувшись, пошла, едва сдерживая желание бежать, как в детстве, в свое убежище за дверью моей комнаты.

Привалившись к всегда спасавшей меня преграде с обратной стороны, я хлопнула ладонями, злясь на себя, потому что в какой-то момент, стоя там напротив Арсения, просто не знала, чего я хочу сильнее — стереть со своих губ память о его поцелуях или ощутить хоть раз снова.

Арсений появился на кухне через минут десять после меня, и я была ему очень благодарна за то, что сейчас оделся нормально — в футболку с длинными рукавами, а не стал щеголять по своему прежнему обыкновению голым торсом.

— Что готовим? — спросил он меня, забирая уже очищенную большую луковицу и доставая нож. — Может, рагу?

— Ты же всегда его терпеть не мог, — усмехнулась я и откусила от морковки.

— Зато ты наминала так, что за ушами трещало. А так как ты сегодня единственная дама в доме, то за тобой и выбор блюда. — Арсений выхватил у меня морковь и, отхватив здоровенный кусок, стал громко пережевывать, пристально глядя на меня и улыбаясь. Именно просто улыбаясь, а не высокомерно ухмыляясь или ехидно-угрожающе скалясь, как раньше.

— Ну, рагу, так рагу! — согласилась я и полезла в холодильник за остальными овощами, ощущая на себе пристальный взгляд Арсения. По телу пробежала волна дрожи, как будто после жары резко погружаешься в прохладную воду с головой, и ты не можешь понять: приятно это или чересчур холодно. Так, стоп! Это совсем не то, о чем мне сейчас думать нужно! Но то, что Арсений и не думал отводить глаз, вовсе не добавляло мне концентрации. Но с другой стороны, куда ему тут еще смотреть?

— Нужно овощи почистить, — пробормотала я.

— Просто скажи сколько и отойди, — покрутил в пальцах нож Арсений.

— Что, прямо так сам и картошку чистить будешь? — Насколько я помню, он раньше и тарелки за собой мыл так, словно делал всем огромное одолжение.

— Василиса, да я этой картошки перечистил столько, сколько тебе за всю жизнь не придется, — рассмеялся Арсений. — Наряды по кухне — они такие. Так что в сторону, госпожа дилетант. За дело берется профи!

И он действительно стал чистить картошку с такой скоростью, что я только и могла, что удивлено пялиться.

— А разве на армейских кухнях нет… ну, не знаю, картофелечисток каких-то?

— Они-то, конечно, есть! Но техника — вещь нежная, в отличие от балбесов солдат, и если ею пользоваться, то в чем же будет состоять воспитательный момент? — Арсений одной рукой ловко несколько раз подбросил последний корнеплод, улыбаясь и подмигивая, как озорной мальчишка, а я не могла оторвать глаз от его лица. Он что, в самом деле пытается сейчас произвести на меня впечатление, рисуясь и жонглируя овощами? Если бы я могла забыть, что передо мной стоит мой сводный брат, целью которого было всегда поражать меня только своими худшими чертами характера, то я бы именно так и подумала. Но ради Бога, это же Арсений, и ему плевать, что я о нем думаю. Василиса, давай соберись! Ты на этой кухне не ради ужина и уж тем более не для того, чтобы любоваться на выпендреж этого зазнайки.

— Мне надо…

— Я хотел…

Мы заговорили одновременно и так же синхронно замолчали. Мне в момент опять стало жарко, и мысли спутались.

— Давай ты первая, — Арсений быстро отвернулся к раковине, чему я была очень рада.

— Мне поговорить с тобой нужно. — Боже, ну и ужас! Я то ли пищу, то ли шепчу, но точно не звучу так, как представлялось.

— Говори, — Арсений развернулся и, опершись на стол, наклонился ко мне, опять оказываясь слишком близко. Ох, нет. Так не пойдет.

— Это не срочно, — попятилась я, отмахиваясь. Трусиха! Глупая трусиха! — Давай лучше ты говори, что хотел.

Арсений несколько секунд смотрел на меня так, что захотелось спросить: «Какого черта ты хочешь?» Но потом он опустил глаза и стал быстрыми отточенными движениями шинковать лук, а мои непослушные глаза будто приклеились к его кистям.

— Ты сказала отцу, что не собираешься уезжать, — сказал Арсений, не поднимая на меня глаз. — Это правда?

— Я сказала, что останусь до тех пор, пока мама не будет здорова.

— А потом? — Нож застучал еще быстрее.

— Что потом?

— Хочешь развернуться и снова уехать обратно?

— Ну… да. Там моя работа, жизнь, друзья… — Ладно, я лгала. Друг только один.

— Я не спросил, что и кто у тебя там, — руки замерли, и Арсений уставился на меня так, что мне захотелось заметаться по кухне, вслед за кульбитами собственного сердца, ища убежища от какой-то беспощадной откровенности в его глазах. — Я спросил, чего ты хочешь.

Вот опять он это делает! Смотрит так, что не могу отвернуться, давит своим голосом так, что теряю контроль над эмоциями и мыслями, вторгается туда, куда вздумается, не обращая внимания на мои границы. А я, как раньше, в лучшем случае только и могу, что бессильно огрызаться, потому что никакая оборона с ним не работает. Арсений ее словно не видит. Запел мой телефон, который я положила на стойку поодаль, и Арсений схватил его, передавая мне, само собой не преминув глянуть на экран. По мелодии я и так знала, что звонит Кирилл. Лицо Арсения потемнело, на лбу появились глубокие складки — признаки гнева, глаза жгли насквозь, будто я самое никчемное существо на земле, а рот искривился в презрительной усмешке. Вот теперь передо мной был мой сводный брат, которого я знаю и помню. И это было как приводящий в чувство ледяной душ. Вся моя робость и его смущающее влияние на меня растаяли, как и не было, и появилась решимость.

— Я тебе перезвоню! — сказала я Кириллу, отключилась и засунула гаджет в задний карман. — Зачем тебе это знать? — привычка защищаться, выработанная годами жизни с Арсением, оказалась сильнее времени и собственных установок. И плевать, что раньше это не работало! Сейчас-то все поменялось! — Тебя это не касается.

Арсений швырнул нож на стол и стремительно обогнул его, оказавшись прямо передо мной. А я едва сдержалась, чтобы не броситься позорно наутек. Нет, нет, я больше не убегаю!

— Касается, Васька, — сказал он тихо, хотя я ожидала вспышки его обычного прежде гнева, но от звучания его голоса меня пробрало до самых костей. — Ведь всегда касалось, ты и сама это знаешь.

Я смотрела на его шею, на то, как дернулся кадык, когда он сглотнул, неожиданно остро осознавая, что если встречусь с ним взглядом, будет очень-очень плохо. Мы застыли посреди просторной кухни, в которой вдруг совершенно не осталось свободного от этого мужчины пространства. На секунду я стала той прежней Васькой, у которой никогда не было способности сопротивляться энергии, исходившей от Арсения, и что годами держалась на чистом упрямстве и старательно разжигаемых обидах. Я прекрасно понимала, что должна отступить, увеличить между нами расстояние, потому что так близко к нему мой боевой дух обращался в пшик с космической скоростью, но почему-то ничего не делала. Было отчетливое предчувствие, что, если хоть шаг сделаю назад, это разбудит в Арсении преследователя, и вот тогда он уничтожит даже эту крошечную, так нужную мне сейчас дистанцию между нами. И тогда непременно случится катастрофа, что сделает ситуацию не просто плохой, как сейчас, а фатальной. Глубоко вдохнув и призывая на помощь всю ту решимость, которую растила в себе эти годы, я подняла голову, встречаясь с ним глазами. Боже, как же я надеюсь, что он сейчас видит в моих глазах решимость дать ему раз и навсегда отпор, а не то, как мне тяжело дается такая близость к нему, к его телу и запаху.

— Я знаю лишь, что ты всегда вторгался туда, куда тебя не приглашали! И права такого у тебя не было ни тогда, ни сейчас.

— Может и так, Васенька, но тот факт, что однажды меня все-таки пригласили, говорит о том, что насчет прав ты либо ошибаешься, либо привираешь! — он подался вперед, делая наше положение совсем уж критическим для меня. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Это слишком мало, вернее, много. Гораздо больше того, с чем могу справиться.

— Сень, дежурный из офиса звонил! — появление Максима Григорьевича стало спасательным кругом для меня. — У нас попытка рейдерского захвата на объекте. Надо ехать.

— Да, пап, — ответил Арсений, так и не отводя глаз и не отстраняясь.

Я же заполошным зайцем метнулась в сторону, натыкаясь бедром на кухонный стол, и сжалась, услышав, как победно хмыкнул Арсений.

— Что же, семейный ужин отменяется, — довольный голос Арсения заставил закусить губу до боли, чтобы не дать вырваться воплю досады. — Но завтра мы обязательно продолжим с этого же места.

Они ушли, а я стояла и смотрела на ненавистную картошку, которую он так виртуозно чистил. По одной проблеме за раз, да, Василиса? Ну так сегодня ты, выходит, облажалась и не решила ни одной, с чем себя и поздравляю! Да и ладно. Арсений сказал продолжим завтра с того же места? Вот, значит, так и сделаем. И тогда-то я точно буду готова!

ГЛАВА 8

Арсений.

Дорога к объекту, который пытались подмять под себя рейдеры, заняла около часа. К моменту нашего с отцом приезда группа быстрого реагирования уже была на месте и блокировала всех посторонних, пытавшихся проникнуть в офис завода и захватить всю документацию. Нападающих было вдвое больше, чем ребят из опергруппы вместе с нами. Но что могли противопоставить бывшим ВДВ-шникам и отставникам из спец-войск хоть и крепкие, но дилетанты? Ведь при подобных операциях расчет всегда на эффект неожиданности и на то, что толпе агрессивно настроенных молодчиков будут противостоять простые рабочие и управленцы. Но владелец этого завода оказался дальновидным и не жадным и, как только запахло жареным, нанял нашу охранную фирму и не прогадал. Отец дал команду на жесткое задержание, и я был по-настоящему рад выпустить пар и снизить градус бурлящих внутри противоречивых эмоций, которые буквально рвали меня в противоположные стороны.

Приобретенная в последние годы разумная часть моего сознания требовала прекратить любые игры, отказаться от иллюзий и душить на корню все нездоровые фантазии, что будит во мне близость Василисы и ее неоднозначная реакция на меня. Ведь, будь сегодня на ее месте любая другая женщина, я бы трактовал язык ее тела как возбуждение. Но в случае с Василисой я скорее отнес бы это к подавляемому сильному гневу. Рассудок настаивал на том, что мне нужно вообще отказаться от попыток анализировать и мои, и ее эмоции, а, поговорив однажды и расставив все точки в прошлом, просто начать игнорировать Василису как женщину. Пора действительно научиться видеть в ней только сестру, как и надо было с самого начала, а не противника, жертву или средоточие запретной чувственности.

Но вот проблема в том, что другая примитивная часть меня просто с ума сводила потребностью докопаться до сути испытываемых этой женщиной чувств. Причем и ее предполагаемый гнев, и возбуждение были одинаково привлекательны и непреодолимо притягательны для меня. Это было нечто не на уровне «хочу-не хочу», а скорее уж «жизненно необходимо». Темная, дикая и, вроде, укрощенная часть моей натуры нуждалась в том, чтобы вытащить эти эмоции Василисы на поверхность, заставить взрываться и полыхать, и плевать, что при этом сам сгорю к чертовой матери. Мне было нужно, невыносимо нужно это от нее, не знаю зачем, только вот по-другому прямо никак. И если не видя, не чувствуя запаха, не находясь так непереносимо близко я еще мог заставлять себя мыслить в правильном, адекватном направлении, то оказавшись в считанных сантиметрах, да еще после звонка этого хлыща столичного… Секунды отделяли меня от того, чтобы совершить что-то по-настоящему глупое и неправильное, то, что окончательно бы превратило происходящее между нами в бардак вселенского масштаба. Или может… может, наоборот, все стало бы на свои месте, как ему и полагалось, не будь я таким тупым и жестоким когда-то. Эй! Прекратить эти фантазии! Это должно закончиться и стать простым и однозначным для нас, а не повергнуть в такой водоворот, что целыми и прежними уже не выбраться. Но как же меня ломало и болело все нутро при мысли о том, что Василиса уедет, вернется на ту территорию, где права на нее принадлежат другому. Да твою же дивизию! Что же это такое! Что, разве здесь эти самые права принадлежат мне? Какие вообще, к такой-то матери, права? Задурила мне голову! Эх, Васька, Васька! Хотя собственное подсознание гадко глумилось, шепча, что особых усилий ей для доведения меня до грани вменяемости никогда не требовалось, достаточно было самого факта присутствия и попыток установить между нами границы, чтобы во мне просыпалось чудовище, желающее снести, стереть на хрен все эти воображаемые рубежи и продемонстрировать, что все и везде — мое пространство. Вот только зачем, кто бы мне сказал!

Два десятка качков лежали мордой в землю и дожидались прибытия наряда полиции в окружении восьми наших парней. Тут же поодаль валялись отнятые у них биты, пруты и даже парочка ломов, явно для того, чтобы вскрывать двери кабинетов и сейфов. Мне прилетело чем-то из этого арсенала вскользь по плечу, но я отвел душу, возвращая любезность. Отцу пришлось дважды одернуть меня, потому что очень уж хотелось продолжения банкета. И сейчас он смотрел на меня пристально, как будто видел что-то, что его беспокоит, хоть и без осуждения.

Один из задержанных, судя по костюму, организатор, вопил, не замолкая что-то про то, что он судился и будет судиться, а еще о высокопоставленных покровителях и неприятностях, которые нам следует всенепременно ждать в ближайшее время. Такое слышать приходилось и раньше неоднократно, так что особо к его словоизлияниям и угрозам никто не прислушивался. Наряд прибыл практически одновременно с владельцем завода, и следующие два часа были посвящены нудным опросам свидетелей и сбору доказательств. Мы с отцом всегда тщательно подходили к вопросам правовой защиты своих ребят, поэтому под конец у меня уже голова трещала от штудирования каждого слова из записанных полицейскими показаниях, чтобы ни дай боже нельзя было потом что-то вывернуть или истолковать не в нашу пользу. К моменту, когда все следственные действия были закончены, я чувствовал себя вымотанным, и в голове была одна пустота вместо мыслей. Впрочем, сейчас я прямо-таки приветствовал это состояние, потому что это давало передышку от порядком задолбавших вопросов, роящихся в голове с возвращением Василисы. Не то чтобы и раньше они не посещали меня, но когда ее не было рядом, расставлять все по местам и приходить к правильным выводам было просто. А сейчас от этой простоты ни черта не осталось. Разве, разобравшись во всем и получив все ответы, я вдруг прозрею и смогу просто помахать Василисе ручкой, когда она поедет обратно, в эту свою жизнь с друзьями, работой и… прочим? Что-то я сильно сомневаюсь.

Отец тоже, видно, устал и молчал половину обратной дороги. Но как только я стал настраивать себя на то, что сейчас приеду, заберусь под душ, а потом упаду, и до утра меня нет в мире людей и проблем, он решил поговорить.

— Сень, я никогда не лез особо в твои отношения с девушками… женщинами… но тут такое дело, — отец замолк, видно, подбирая слова.

Я же не раскрывал рта, потому что меня посетило чувство странной тревоги и напряженности. На самом деле единожды разговор у нас состоялся. Это было во времена моих прежних похождений, когда девчонки за мной толпами таскались, и доходило до дежурства под двором и даже пару раз до девчачьих потасовок с визгами и выдранными волосами. Одной из них и стал свидетелем отец и сделался таким мрачным, каким я его редко видел. Позвал меня в кабинет и молча указал на стул, продолжая хмуриться.

Я по своему тогдашнему обыкновению вальяжно развалился, готовясь к лекции о раздолбайстве и возмущении соседей из-за разыгравшейся сцены.

— Арсений, ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать — подобные вещи не должны случаться, — начал он своим обычным командным голосом.

— Даже не представляю, как бы я мог предотвратить это, — ухмыльнулся я. — Я никого из них не звал и ничего ни одной не обещал. Какие ко мне вопросы?

— То безобразие, что произошло на улице, целиком и полностью тобою спровоцировано, и ты несешь полную за это ответственность! — припечатал отец, и я невольно сел прямо под его суровым взглядом.

— С какой стати? Если они сами, идиотки, напридумывали себе, я-то при чем? — огрызнулся я, хотя в глубине души уже тогда знал — отец прав.

— Так обращаться с девушками, женщинами — недостойно и низко. Мужчина, если он таковым является по своей сути, никогда так не поступает. Подумай, что было бы, если бы это увидел не я, а Марина или Василиса?

На самом деле уж кто кто, а Васька была свидетельницей подобного раньше, что заметно поднимало градус ее и без того немалого презрения ко мне. И упоминание об этом вызвало злость. А вот при мысли о том, что Марина присутствовала бы при той кошачьей драке, меня накрыл удушливый стыд.

— Достойно следует обращаться лишь с достойными женщинами, а если эти сами виснут и липнут — не отцепишь, то с какой стати мне с ними носиться, как с писаными торбами? — Вот уж посетившее меня чувство вины я точно демонстрировать не собирался.

— Ты сам выбираешь свое окружение и тех, с кем сближаешься. И значит, тоже только сам несешь ответственность за то, какие люди рядом с тобой. А если ты их не считаешь заслуживающими уважения и порядочного обращения, то можно ли тебя причислить к числу достойных? А что касается женщин, какими бы они ни были — я всегда считал, считаю и буду считать, что мужчине с ними нужно либо вообще не общаться, либо общаться с должным уважением. На этом все, что я имею тебе сказать. Свободен!

— Сеня, сынок, — наконец решил продолжить отец, возвращая из прошлого. — Ты уже не в том возрасте, когда мне нужно учить тебя. Хочу только сказать… есть такие моменты в жизни мужчины, когда нужно быть полностью уверенным в том, что делаешь. Если протягиваешь за чем-то руку, ты точно должен знать, что именно это тебе нужно. Причем не на время, не на сию минуту, а навсегда. Понимаешь меня?

Я испытал секундное желание прикинуться идиотом, до которого не доходит, но тут же устыдился. Вышел я уже давненько из того возраста, когда мог ускользать от честных ответов и ответственности за поступки, прячась за хамством и якобы полным отсутствием совести или злостным непониманием. Поэтому все, что я мог — это пробормотать: «Понимаю, пап». И лишь спустя минут десять я решился спросить совета, впервые в жизни. И заставить себя было совсем не просто. Но с другой стороны, меня всегда восхищали отношения отца и Марины, хотя с моей матерью ничего у него не срослось, так у кого же спросить, как не у него. Никогда отец не сказал ни единого дурного слова о женщине, которая, произведя меня на свет, сочла семейную жизнь и воспитание ребенка чрезмерной обузой для себя. Ну, опять же, это я так думаю, потому что отец не комментировал и не обсуждал это со мной. А если так, то значит, что, даже делая все правильно и по совести, как мой отец, ты не получаешь гарантии, что будешь счастлив и сделаешь счастливым близкого человека.

— Как мужчина должен узнать… что это твое? А уж тем более навсегда, — я смотрел прямо перед собой, сосредоточившись на темной дороге, хотя на самом деле основным сейчас был слух.

— Сень, а я и не говорил, что ты можешь узнать — твое или нет. Близкий человек не вещь, не питомец, чтобы быть твоим или вообще чьим-то. Тут вопрос в том, готов ли ты стать его опорой, взять на себя обязательства, а не определиться с правами собственности. Ты либо делаешь это, либо должен честно и окончательно отойти в сторону, если видишь, что не тянешь, или это не тот человек, для которого ты готов пойти на это. Тут все просто. Сомнениям не остается места.

— Но ведь она… этот самый человек тоже должен хотеть этого. А если не хочет? Если ты не сможешь дать… всего… то есть, как узнать, достаточно ли того, что делаешь, или нет? Вдруг вся твоя забота ей просто не нужна, как и ты сам? — Неожиданно ощутил себя потеющим, как на экзамене… хотя разве я на экзаменах потел?

— Сомнения, Сень. До тех пор пока здесь, — отец постукал по лбу пальцем, — плодятся эти «если», значит, есть сомнения. А раз так, то лучше уйди с дороги.

— А если… — твою же ж с этими «если», — может, я не готов уйти!

— Сеня, ты мужик. Такие вещи должен точно знать, — отец отвернулся, вглядываясь в темноту.

Я понял, что он дает мне шанс самому продолжать этот разговор или прекратить его. И я решил, что продолжить не готов. Может, когда мы сможем наконец поговорить с Василисой нормально, а не так, как сегодня, срываясь на прежние заезженные рельсы, у меня и появится это мифическое знание, о котором сейчас сказал отец. Пока же мне эта однозначная уверенность представлялась чем-то из разряда фантастики.

Рагу на кухне все же было, правда, уже едва теплое, и хотя казалось, я устал так, что о еде просто думать не могу, на удивление проглотил изрядную порцию. Раньше я частенько высмеивал кулинарные таланты Василисы, конечно, чаще из вредности, но вот сегодня подумал, что сто лет не ел ничего вкуснее. Поднявшись наверх, я со вздохом отметил отсутствие тонкой полоски света под дверью Василисы. А с другой стороны, я разве был сегодня готов продолжить разговор? Скорее уж нет. Отец тут прав. Нужно мне в себе первым делом разобраться, а потом уже ждать ответов от Василисы.

Выйдя на общий для наших комнат балкон, я сел прямо на пол и откинул голову на стеклянную перегородку, что столько лет была непреодолимой преградой между мной и тем самым желаемым. Я должен знать, чего хочу? Ее хочу. Обнаженную, замершую испуганной ланью подо мной, не знающую, чего ожидать. Глядящую широко распахнутыми огромными глазищами своими. С дрожащими губами, с которых так и не сорвалось нужное тогда признание и предупреждение. Но и слов упрека тоже не было, и это мучало еще сильнее. Как и собственная тупость и черствость. Мне бы не ждать ее жалоб, ведь мог бы уже вызубрить, Васька не из тех, кто жалуется, а сразу в ногах ползать и прощения вымаливать, а я только смаковал чувство столь долгожданной победы. Не смог скрыть своего торжества, безмерного кайфа от того, что не просто получил то, что так невыносимо втайне желал, но и оказался первым. Не дал ничем почувствовать, что нисколько не злорадствую, как прежде, а с ума схожу от шальной радости, получив такой не заслуженный подарок. Но не смог, не захотел, струсил. Вместо того чтобы открыться, поделиться настоящими чувствами, как только опомнился, повел себя как всегда. Так, словно не случилось ничего хоть сколько-то важного. А ведь видел, как щеки Василисы тогда запылали уже не от возбуждения, а от смущения. И это я, я та скотина, тварь неблагодарная и бесчувственная, которая своим малодушием, страхом перед бурлящими внутри эмоциями заставила ее устыдиться самого интимного прекрасного мгновения.

Я повернул голову, прижимаясь щекой к холодному стеклу. Как же я хочу все исправить. Если не во всем, то хотя бы в том самом моменте нашей близости. Хочу снова проводить по ее коже руками и губами и пьянеть, наблюдая, как она покрывается мурашками, как съеживаются ее соски, словно от холода. Слушать, как дыхание то замирает вовсе, то становится жадным, практически всхлипами, как будто она тонет в диком водовороте паники и растущего возбуждения, утягивая меня за собой. Ловить влажными пальцами первую дрожь ее тела… потом еще и еще. Упиваться тем, как взгляд туманится, как даже малейший контроль ускользает, и она больше не пытается его удержать. А потом сорваться следом самому. Отпустить себя, утонуть в ней, срываясь в это безумие между нами без всяких тормозов. Шептать, рычать, стонать, выворачивать себя словами наизнанку, чтобы видела, что творит со мной. И вечность потом ни черта не видеть от темноты в глазах и только содрогаться под сокрушительными волнами огня и холода, прокатывающими по телу, пока твой разум в отключке. А потом все снова, но уже медленно смакуя и чувствуя каждую мелочь, прикосновение, нюанс так, чтобы запомнить, укоренить в нас, сделав чем-то постоянным, нестираемым, неудаляемым никакой силой. И только когда немного перестанет ломать и колбасить от этой зверской потребности быть в ней, лежать, гладить, пропускать сквозь пальцы ее волосы, касаться губами влажной кожи и чутко прислушиваться, как рваное после секса дыхание становится расслабленным сонным посапыванием. Да, именно этого я сейчас хочу, от этого меня рвет и вяжет в узлы одновременно. Но похоть, вожделение — это проходящие вещи, уж я-то как никто это прекрасно знаю. И то, что я продолжаю так упорно желать Василису — это все моя гадская упертая натура, с которой борюсь изо дня в день. Как бы противно и пошло не звучало — не «наелся» я ею. Лишь попробовал. И забыть теперь не могу, все катаю вкус на языке. Да и чувство вины сидит в черепе, как гвоздь. Сколько раз уже передумано, пережевано, перефантазировано, как мог бы, да не сделал, что сказать нужно было…

Вот только, сложись тогда по-другому, готовы ли мы были бы к иному развитию отношений? Я уж точно нет — дебил-дебилом был. Так что, может, это Васька нам обоим огромное благо сделала, избавив от необходимости строить что-то, для чего не было ни фундамента, ни навыков? Тогда, может, и да. А сейчас? Разве готов взять на себя ответственность за ту, к которой так тянутся мои загребущие, трясущиеся от вожделения руки? И упиралась ей куда эта моя готовность и ответственность, даже будь они точно в наличии? Ага, засунь себе, Сень, свои «хочу», куда солнце не заглядывает, и иди подрочи в душе, первый раз, что ли? У Васеньки и без тебя в жизни полный комплект и порядок. Вон, мужик имеется. Звонит, переживает. Надеюсь только, что не такой же мудак, как Марк. А то у Васьки, похоже, патологический талант притягиваться ко всяким уродам и змеюкам подколодным. Сейчас Марину на ноги поставим, и только Василису тут и видели. Вот, кстати, о змеях. Надо кого-то из ребят поставить походить на всякий пожарный за Василисой. Мало ли, что эта психованная Ольга решит вытворить. Или не мелочиться и за ней тоже назначить кого-то посмотреть? Вот только нужно так, чтобы отец не знал, что я парней выдергиваю. Ему сейчас еще и беспокойства за Василису не хватало, не мальчишка уже, и сердце не то, что раньше. Сам со всем справлюсь и договорюсь с мужиками, чтобы не трепались, за кем ходят и почему. Ладно, это уже все завтра.

Я потер лицо руками и последний раз посмотрел сквозь стекло на плотные шторы, через которые не пробивалось никакого признака света. Спи, Васька, заноза ты моя. И я пойду, пожалуй. Глядишь, мне приснится сон, в котором ты запрыгнула на меня прямо на кухне и сама отымела так, что коленки подогнулись. Ага, и проснусь я, как в ранней юности, мокрым, но зато, мать его, счастливым! Эх, Сень, ты дебилом не был, ты им остался!

ГЛАВА 9

Василиса.

К своему стыду Кирюше я так и не позвонила. Подержала телефон в руках, посмотрела на его фото и поняла: если сейчас стану говорить, он поймет, в каком я раздрае, и тогда точно не сработают мои уговоры не приезжать. Из нас двоих не я обладаю актерским талантом, так что мне его даже при всем желании бодрыми фразочками не обмануть. Не говоря уже о том, что ни одной из них у меня в запасе нет. Вот честно, мало веселья в необходимости сообщить Киру, что в ближайшие два-три месяца я не вернусь. Поэтому все, на что меня хватило, — это отправить СМС-ку: «Со мной все хорошо. Я позвоню завтра. Люблю тебя!»

Да, блин, я гений коммуникации, и спасибо огромное Кириллу за простой ответ: «Ок. Я тебя тоже», не стал перезванивать и засыпать вопросами.

Я все же закончила готовку и, убрав за собой, с полчаса послонялась по дому, постоянно выглядывая в окна. Сама не знаю зачем открыла дверь в комнату Арсения, но так и не вошла, словно меня удерживал какой-то силовой барьер. Прихватив плед с дивана, я закуталась и вышла во двор. Ветер тут же стал пробираться под плотную колючую ткань, будто желая согреть свои замерзшие пальцы теплом моего тела. В рассеянном свете уличного фонаря все успевшие расцвести мамины тюльпаны были серо-коричневатыми, как будто принадлежали миру призраков. Огромный старый орех чернел на фоне неба и слегка раскачивал ветвями — то ли пугал меня, ставшую почти чужой этому месту, то ли приветствовал, предлагая вспомнить, сколько часов случалось провести в его тени, с альбомом, погрузившись в мир моих фантазий. Но как назло вспомнилось совсем другое. Такое чувство, что с момента приезда вообще все картины из моего прошлого будто прошли сквозь своеобразное сито, в котором на самой поверхности остались только те, что связаны с Арсением, а остальные просыпались сквозь, и собрать их никак не выходит. Вот и сейчас я не могла отчетливо воскресить в памяти ни одного рисунка, на которые тратила много часов, а иногда и дней, но будто снова ощущала, как грубая кора впивается в кожу спины, потому что я что есть сил вжимаюсь в ствол, отчаянно желая получить хоть один лишний сантиметр пространства от моего персонального демона, нависшего надо мной.

Тот день я считала своим личным праздником, ведь все отмечали проводы Арсения в армию. А это значит, у меня впереди счастливые месяцы свободы. Никто не будет маячить угрожающей тенью за спиной, стоит хоть кому-то приблизиться ко мне. Никто не будет высмеивать каждый мой шаг, манеру одеваться, говорить… Не будет запугивать и унижать любое существо противоположного пола, имевшее неосторожность приблизиться, а уж не дай Бог заговорить со мной. И вообще, у меня, наконец, начнется нормальная жизнь. Буду ходить куда хочу, причем сама по себе, и плевала я на всяких!

Веселье шло полным ходом. Со стороны внутреннего двора слышались музыка и смех — в основном девчачий, и я недовольно поморщилась. Вот предлагали же мама и дядя Максим Арсению отгулять проводы в кафе, так нет же, он с чего-то уперся — только дома. Главного дружка моего сводного брата Марка Зарицкого проводили в армию еще полгода назад, так что сегодня из гостей были всего с десяток парней, из тех, что вечно смотрели на них с Марком, восхищаясь непонятно чем, и в два раза больше девчонок. Как я узнала от Ольги, которая тоже напросилась на «отвальную», мой братец сейчас, типа, ни с кем не встречался. Как будто он когда-то умел это делать! Так вот почти все девчонки, кроме тех, что пришли со своими парнями, были из когорты грезящих о том, что именно ее Арсений попросит ждать его из армии. Глупость несусветная, ну не могли же они верить, что такой, как он, и в самом деле нуждается в этом? Да он забудет об этой девушке раньше, чем город покинет! Но как пояснила Ольга, никого по большому счету это не волнует. Просто это даст право случайной счастливице называть себя девушкой Арсения Кринникова, по крайней мере до тех пор, пока он не вернется и не исправит своим поведением данное недоразумение. Поэтому-то все девчонки за столом и вырядились, как на конкурс «Мисс Вселенная», и из кожи вон лезли, чтобы поразить этого самовлюбленного придурка — виновника торжества. Прямо какие-то ритуалы, лишенные для меня всякого смысла! Я же ускользнула из-за стола сразу вслед за мамой и дядей Максимом, которые, пожелав молодежи хорошо повеселиться, ушли, давая понять, что, так сказать, официальная часть мероприятия окончена. Ольга отказалась уйти со мной, сказав, что посидит еще немного. Заходить в дом и отвечать на вопросы я тоже пока не хотела и поэтому устроилась на своем обычном месте — любимых качелях под старым орехом. Поджав под себя ноги, я слегка раскачивалась, запрокинув голову и глядя на звезды, казавшиеся мне особенно яркими из-за того, что мое настроение стремительно двигалось вверх. Вот уже завтра Арсений помашет нам всем ручкой и поедет в учебку, а я стану свободной. Что делать с этой свободой, я не слишком четко представляла, и само слово имело тонкий привкус грусти, противоречащий той радости, которую мне уж точно полагалось испытывать.

Неожиданно качели остановились так резко, что я практически слетела с них. Оказавшись на ногах, я обернулась, хотя и так уже поняла, кого увижу позади. Даже не узнай я запах Арсения — знакомую мне смесь ароматов парфюма, его тела и агрессии, ледяной поток мурашек, всегда возникающий, когда он близко, быстро бы развеял мое неведение.

— Ну, где бы ты еще могла быть? — усмехнулся братец в своей обычной самодовольной манере. Тоже мне, гений сыска.

— Чего тебе? — тут же ощетинилась я, отступая подальше и тут же натыкаясь на толстый ствол дерева.

— Поговорить надо, Вась. — Надо же, я сегодня даже не лягушонка костлявая? Хотя так он меня уже давненько не называл. Теперь все чаще он меня в насмешку Царевной-лягушкой величал.

— С каких пор у нас темы для разговоров появились? — напряглась я еще больше.

— Ну, я-то с тобой все время говорить пытаюсь, это ты у нас больше молчунья. Прямо слова не допросишься. Что, не пристало Снежной королеве с простыми смертными болтать? — Он, оттолкнув качели, шагнул еще ближе ко мне.

Я же только вздохнула. Вот и новое прозвище не заставило себя долго ждать. Ну и что с ним разговаривать-то?

— Знаешь, думаю, тебя твои друзья-подружки заждались, — я попятилась, обходя ствол. — А ты, если что сказать мне хочешь, можешь письмо написать. Обещаю его даже прочитать. Когда-нибудь.

Но тут Арсений метнулся вперед и оказался прямо передо мной. Он уперся руками в ствол по обе стороны от меня на уровне плеч и наклонился вперед.

— Мне как-то в устной форме сподручнее, — недобро пробормотал он у самого моего лица, и я уловила легкий запах алкоголя.

Арсений нигде не касался меня. Ни единым сантиметром тела. Но я чувствовала себя зажатой в клетке, буквально стиснутой его близостью и энергией до невозможности шевельнуться или вдохнуть. И даже те крошечные порции воздуха, что мне удавалось втолкнуть в свои легкие, я вынуждена была делить с Арсением. Сердце зачастило так, что у меня зашумело в голове.

— Отойди, — прошептала я и подняла руки, желая упереться в его грудь и оттолкнуть.

Но мои ладони замерли в сантиметре от тела Арсения, как будто меня сковал паралич, и я в отчаянии глянула в близкое лицо мучителя. И у меня вдруг колени ослабели от того, как он смотрел на мои руки. Это было ожидание, но не терпеливое, а голодное, злое, требовательное и пугающее меня, как все в нем. Я сжала руки в кулаки и прижала к себе, а Арсений, гневно рыкнув, как взбешенное животное, откинул на секунду голову назад и набрал полные легкие воздуха, будто собираясь заорать. Но потом шумно выдохнул и снова подался вперед, теперь почти касаясь моего уха губами.

— Слушай меня, Васька. Слушай и хорошенько запоминай, — зашептал он, и от сдерживаемой ярости в его голосе меня до костей проморозило. — Не дай Боже, пока меня нет, ты с кем-нибудь замутишь. Только попробуй подпустить к себе какого-то ушлепка рукастого, и я его живо смертником сделаю. Моя сестра ни с какими неудачниками встречаться не будет! Поняла меня?

Арсений оттолкнулся от дерева и, развернувшись, как ни в чем не бывало зашагал своей развязной походочкой обратно.

— Да иди ты! Я и не сестра тебе вовсе! — Моя смелость запоздало вернулась ко мне, как только он перестал давить на меня своим чрезмерным присутствием. — Да что ты мне сделаешь!

— Тебе — ничего. Но я предупредил, сестричка, — беззаботно бросил братец и исчез в темноте.

Я погладила шершавый ствол рукой, вспоминая, как сидела тогда еще больше часа, прижавшись спиной к дереву, и ревела, сама не знаю почему, слушая звуки недалекого веселья.

Ветер окончательно добрался до меня, и зубы стали выстукивать чечетку. В дом я возвращалась почти бегом. Свернувшись в постели калачиком, я еще какое-то время прислушивалась, но так и уснула, не дождавшись возвращения дяди Максима и Арсения.

Утром дядя Максим постучал в мою дверь и спросил, хочу ли я ехать в больницу. Я быстро собралась и, даже не став завтракать, вылетела во двор. Машины Арсения уже не было. А может, он вообще не ночевал? Раньше это было для него нормой, вряд ли что-то поменялось.

— Чего ты так бежишь? — удивился Максим Григорьевич. — Я бы подождал, без тебя не уехал. Хоть поела?

— Да я в городе чего-нибудь перехвачу, — отмахнулась я.

— Ну и зря. Там Сеня сыр твой любимый, который настоящий адыгейский, на базаре купил. Пропадет ведь. Его ж никто, кроме тебя, не ест, — вздохнул мужчина, выруливая на дорогу и не замечая моего удивленного взгляда.

Визит в больницу прошел почти как обычно. Нам повторили то же, что и раньше — без изменений. Если мама придет в сознание, нам тут же сообщат. Попрощавшись с дядей Максимом на больничной парковке, я решила опять побродить и на этот раз уж хоть подготовиться к разговору с Кириллом. Но желудок жалобно заныл, откровенно намекая, что неплохо бы в него хоть что-то положить.

Апрельское солнышко подпекало уже серьезно. Мелькнула мысль, что Кирилл в этом году не поддразнит меня моими первыми веснушками, которые я так не любила, а он вечно подлавливал и чмокал в нос, моментально покрывающийся этими мерзкими пятнышками, если я забывала его защитить от этой напасти кремами с UV-фильтрами. «Расслабилась ты, столько лет не приезжая в родной город в это время года, забыла, что на майские днем уже почти жара и в море иногда можно купаться, и солнца, соответственно, тут предостаточно», — подумала я, выбирая самый тенистый уголок открытой террасы кафешки, и присела за столик в ожидании своего кофе по-восточному.

Прихлебывая принесенный через десять минут напиток мелкими глоточками, я вдруг подумала, что за такой кофе недавний знакомец Геша получил бы как минимум выговор «с занесением»: некрепкий, пенка моментально расползлась по краям, смолот как для эспрессо… При воспоминании о шумной веселой компании кайтеров улыбка невольно наползла на мои губы.

— Мы там, значит, массово волнуемся, а она сидит тут, лыбится! Не, вы только посмотрите на нее! Ты почему так далеко от воды забрела, русалочка? У тебя же жабры пересохнут, а фонтаны только послезавтра включат! Таки как прикажешь тебя спасать?

Я оторвала взор от чашечки и встретилась взглядом со смеющимися серо-зелеными в рыжую крапинку глазами Леси, деловито отодвигающей соседний стул за моим столиком.

— Че пьем? Фууу, ты же это несерьезно? Девушка! Девушка-красавица! О, на красавицу всегда быстрее откликаются.

К нам подскочила девочка-официантка, которая при виде Рыж немного взгрустнула, но все-таки подошла принять заказ.

— Э-э-э, Дарина? Ага, вообще-то я этот бейджик на другой девочке видела, ну да не суть. Дариночка, вы вот эту чашечку у нашей Русалочки заберите, пожалуйста, а нам принесите кофе, сваренный по-восточному на молоке, без сахара, в средних чашках. Но только вы там Арсену шепните, что пришла капризная, громкая, вредная, сумчато-беремчатая дамочка, мол, стучит кулаком и требует мелко смолотый Марагоджип, который сама же уважаемому Арсену Миграновичу и принесла.

Я только вздохнула, сразу и моментально смирившись с застигшей меня в пути стихией, зовущейся Рыж, которая, царственным кивком отпустив девушку, повернулась и уставилась на меня своими пронзительными глазищами.

— Я совершенно точно знаю всей своей рыжей кучерявой сучностью, что улыбалась ты за нас и думала тоже за нас. Мы же такие сла-а-авные, правда? И ты по нам соскучилась. И хочешь к нам в гости. Но не знаешь, как нас найти. Вот и заливаешь тоску и печаль жутким пойлом, хотя могла бы пить не просто хороший, а самый лучший в этом городе кофе. — Рыж хитро прищурилась и подняла вверх указательный пальчик, унизанный набором тонких золотых и серебряных колечек. — Но добрая и вечная я прямо сейчас разрулю проблемы сразу нескольких замечательных человеков, которых люблю, не знаю по какой причине. С первого, заметь, с первого самого взгляда люблю! Эх, опять, правда, получу по шапке за то, что лезу, куда не просят. Законы космоса, понимаешь, нарушаю. Бесцеремонничаю, видишь ли. А как тут с вами церемонии чайные китайские разводить, если у вас все на лицах да в глазах написано, а слов из вас клещами не вытащить! Заставляете красивую беременную девушку нервничать и переживать за вас, ночами сны всякие видеть, вот, по всему городу, опять же, бегать, искать вас…

Рыж тормознула, чтобы набрать воздуха на очередную тираду, но тут к нашему столику подошел мужчина в поварской куртке и белой бандане, с подносом, увенчанном, кроме двух чашек кофе еще и маленькой вазочкой, в которой красовался белый с тонкими зелеными прожилками на лепестках тюльпан.

— Вай, какые красавицы у меня в гостях! Александра Михайловна, дарагая, от чистого сердца. Твой Марагаджип, только тебе варю, золотая! — он умудрялся эффектно жестикулировать одной рукой со свойственной только уроженцам Кавказа природной экспрессией.

— Жук ты, Арсен, свет Мигранович мой драгоценный, — Рыж словно тут же поймала его волну, подстраиваясь под эту чисто южную, наполненную театральностью манеру общения. — Как есть жук! Вот обижусь на тебя, перестану всем рассказывать, что лучший шашлык в этом городе Арсен делает, а девочкам вообще пожалуюсь, что ты тиграм в цирке мяса недодаешь.

— Э-э-э, Михална, почему так говоришь, да? Я хоть раз им мясо плохо сделал? — сделал мужчина огромные глаза и прижал освободившиеся ладони предположительно в район сердца.

— Мясо девочкам всегда нормально делал. А кофе хорошему человеку зачем сварил кое-как, да? — продолжила свою игру Рыж, и я уже изо всех сил боролась с улыбкой. Так что аж скулы свело.

— Кофе? Какой-такой кофе? — буквально взорвался почти натуральным возмущением мужчина. — Я только тебе и сварил. А-а-а, тот, что раньше, до тебя который? Так это моя новенькая, только вчера на работу взял, на сезон приехала. Ты же знаешь, первую неделю ну сплошной страх и ужас, ну ни магу прямо, да? Думают, раз тут толпы ходят, то можно халявить, мол, все равно съедят и выпьют, больше-то податься на отдых некуда. Э-э-эй, вот как их всех научить, что надо так работать, чтобы люди к тебе отдыхать шли не потому что больше некуда, а потому, что у Арсена самый лучший шашлык и самый вкусный кофе во всем городе! Расстроила ты меня, Александра Михална, припозорила при такой красивой девушке, пойду орать да ногами топотать. Вей, своих пятерых мне мало воспитывать…

Бурча и размахивая подносом, расстроенный хозяин и по совместительству главный шашлычник города удалился в глубь помещения, откуда до нас тут же донесся его грозный рык и жалобное блеяние проштрафившейся «новенькой».

— Александра Михайловна? — недоуменно уставилась я на Лесю.

— О-о-о, не напоминай мне это официальное паспортное имя. Я его когда слышу, аж вздрагиваю. Прям вот вся. Так что давай лучше Рыж или Леся, — кажется, немного смутившись, попросила меня новая-старая знакомая.

— Не вопрос, — улыбнулась я, соглашаясь.

— Русалыч, мы действительно переживали, что ты появилась, как ясно солнышко, один раз, вскружила головы, покорила сердца и пропала. Мы даже не знаем, как тебя зовут на самом деле, но уже полюбили всем сердцем, потому что чувствуем: ты — человек из нашего туннеля реальности. А ты на следующее утро не пришла. Или приходила, но мы тебя не видели? И вообще пропала. Никто не знает, ни где ты, ни с кем ты, то ли приезжая, то ли местная. Да мы местных всех так или иначе знаем, ну, сама понимаешь, городок-то маленький.

Я резко отвела взгляд и зачесала бровь и даже пару раз вдохнула, желая что-то сказать… только что? Врать? О чем? О том, что меня там не было, и я не видела, не рассмотрела совершенно особой атмосферы, которую эти люди словно генерировали вокруг себя? Мне притвориться слепой гламурной курицей, не способной увидеть или оценить это? Но даже зная ту же Рыж всего несколько часов, я смогла понять, что обычными в ходу в столичной тусовке похер-фейсами ее не провести. А оскорблять ее отвратной лживой игрой или защитной агрессией… нет, тут просто не знаю, кем быть надо. Не мною точно.

— Просто… Я здесь и не совсем живу, но и не на отдыхе, — промямлила я, выискивая обтекаемые формулировки и отчаянно осознавая, что слишком прозрачна в этих своих потугах перед простым открытым взглядом, устремленным на меня. — У меня… дела. И не во всем приятные.

Вот… Объяснила, называется. Прям приз тебе за убедительность и красноречие, Василиса.

— Ну-у-у, тогда тебе совершенно точно надо от них отключиться и отрешиться. У тебя глаза слишком грустные для такой юной, красивой и умной девочки. — Прозвучало как «то, что доктор прописал».

Я неопределенно пожала плечами и помотала головой, по-прежнему не желая встречаться взглядом со слишком уж проницательной молодой женщиной.

— Послушай, на майские у нас всегда отмечается официальное открытие летнего сезона. Собирается много народа, практически со всего края. Иногда и с других регионов приезжают. Поехали с нами в Благу, а? — Рыж заглянула в лицо, уже не оставляя места для побега. — Я тебя, понятное дело, заставить-то не смогу, но уговорить попытаюсь. Мы завтра выезжаем в обед, часов в двенадцать, до вечера у нас просто тусовка — пиво, шашлык, опен-эйр, все дела. Первого у нас «демонстрация», если ветер будет, а он, судя по прогнозу, должен быть в этот раз просто замечательный, — она не оставляла мне времени ни отказаться, ни ответить, ни, собственно, придумать срочный повод отказаться. — А второго с утреца большинство народа разъезжается. Да и если не по душе будет, найдем мы, как тебя домой отправить. Честно. Поехали. Мне кажется, что тебе понравится. А еще мне кажется, что тебе это надо. Вот нутром чую, что надо. Ты до завтра думай, ладненько? А мне вот по этому номеру позвонишь. — Леся выхватила белую салфетку и карандашом для губ, вытащенным из кармашка сумочки, нацарапала номер мобильного. — Смотри, я до двенадцати звонок ждать буду. А ночевать будешь с нами, в смысле, с моей семьей, мы домик уже забронировали. Я тебя с Настеной положу, там кровати удобные, вдвоем запросто разместиться можно.

Рыж, допив в один глоток свой кофе, аккуратно встала со своего стульчика, придерживая легкий цветастый палантин, укутывающий ее от жгучих лучей южного апрельского солнца. Она взяла свою сумочку, небрежно кинутую на внешний подоконник огромного французского окна кафе, а потом наклонилась к самому моему уху и прошептала, на корню пресекая мою еще даже не сформировавшуюся попытку возразить:

— Русалочка, милая, поверь старой опытной женщине, что бы ни происходило в твоей жизни, только ты в состоянии это разрулить. Один на удивление умный человек сказал: «If you could „do“ it you can „un-do“ it». А все внешние, типа, ни разу не зависящие от тебя обстоятельства — это просто антураж, подкидываемый богами в качестве декораций для твоих и только твоих решений и действий, которые надо принимать и осуществлять именно здесь и именно сейчас. А еще я открою тебе са-а-амый главный секрет во Вселенной. — Шепот Рыж вызвал волну мурашек, промаршировавших от копчика до самой шеи. — Все, что тебе надо в этом мире, всегда находится на расстоянии вытянутой руки. Так что… я просто жду твоего звонка завтра. Пока, моя хорошая.

И она ушла, мелькнула яркой бабочкой или райской птичкой, скрывшись за углом.

Остаток дня прошел в размышлениях на совершенно отвлеченные от реальной жизни темы, такие, какие посещают тебя только от обилия свободного времени или при отказе осмыслять чрезмерное количество входящей информации. Вечером дома Арсения я не застала. Ночевать он тоже не явился. Пойти и спросить у Максима Григорьевича, где его носит, когда тут остро надо разрулить одно давнишнее дельце? Ага, идея явно не для меня. С Кириллом же состоялся разговор ни о чем, в стиле «как прошел твой день». Это когда обоим есть что сказать, но обе стороны раздумывают, стоит ли это делать.

На следующий день, съездив с Максимом Григорьевичем в больницу и окончательно уверившись в том, что ничего пока не меняется, я, заручившись очередным клятвенным обещанием сообщить о любых изменениях, набрала в грудь воздуха и позвонила по оставленному мне Лесей номеру телефона. Трубку поднял ее муж, Шон:

— А, Русалочка, привет. Тебе Рыжую давать, или мне скажешь, где тебя забирать? — Такое ощущение, что только моего звонка он и ждал. Ну что же, да здравствует вежливость.

— Дмитрий, ты уверен, что я вас не стесню? Точно-точно? — Блин, как же мне некомфортно все-таки кого-то напрягать, аж чесаться вся начинаю.

Шон коротко хохотнул:

— Ты нас не только не стеснишь, ты нам, я бы сказал, руки развяжешь. Потому как Настена нам все уши прожужжала про то, что с нами едет сказочная русалка, с которой она собирается познакомить всех своих подружек. Так что давай, готовь уши на девчачью болтовню, бери теплые носки, свитер и говори, где тебя подхватить. — Это уже больше напоминало ЦУ.

После я уже особо не раздумывала: подготовила фотоаппарат к следующей, надеюсь, интересной фотосессии, кинула в рюкзачок пару шерстяных носков, запасное белье, пару баночек с солнцезащитными кремами, одела старенькие потрепанные джинсы, яркие кедики, привезенные Киром из Испании, завязала на поясе ветровку и с легким сердцем отправилась на оговоренное место, где меня должна была подхватить семейка Федоровых.

Давно я не ездила по трассе, ведущей в ту сторону — дорога приятно удивляла ухоженностью, свежей четкой разметкой и побеленными деревьями, мелькающими на обочинах с обеих сторон. В самой станице пляжный сезон как таковой еще не начался, все-таки рановато для массовых купаний на море и возлежаний на песке. Так что я предположила, что все увиденные мною машины имели отношение к тому мероприятию, о котором мне рассказывала Леся: внедорожники всех мастей и форматов, обыкновенные легковушки с прикрепленными на крышах багажниками, минивены, под завязку забитые досками, парусами и прочим снаряжением — длинная вереница автомобилей тянулась по узкой дороге, на которой две машины могли с трудом разминуться. В определенном месте колонна растекалась на два ручейка, которые, как объяснил Шон, направлялись на два спота — один для новичков, второй для более уверенных в своем мастерстве и умениях райдеров.

Рыж не обманула, народу действительно было немало. Небо пестрело поднятыми в воздух воздушными змеями, коих лично я, пока не сбилась, насчитала под сотню, на пляже звучали радостные голоса, приветственные возгласы, громкие шлепки по плечам и хлопанье на ветру полотнищ уложенных на песке кайтов. До меня то и дело доносились обрывки фраз о проведенной в Египте или Вьетнаме зиме, все делились впечатлениями и строили планы на наступающее лето. Быть частью этого всего было непередаваемо возбуждающе, и я просто боялась, что мои глаза и мозг глюкнут от обилия новых красок, сияющих лиц и впечатлений. Ох, бедная же моя камера, ей то все это еще и запечатлеть пришлось.

К Лесе постоянно кто-то подходил здороваться, кидая на меня любопытные, но доброжелательные взгляды, и особо с расспросами не лезли, а она лишь вскользь представляла меня как свою хорошую подругу, решившую поближе посмотреть кайтсерфинг. Через пару часов фотик уже под завязку был забит кадрами моря, лимана, песчаной косы, парящих в воздухе С-образных ярких змеев, катающих райдеров с загорелыми докрасна лицами, старательно «работающих на камеру», их детей, носящихся по пляжу с пилотажками, стоящих рядом с машинами детских колясок… Вокруг меня царила атмосфера непринужденного праздника, кому-то показавшегося бы, наверное, совершенно неорганизованным, но мне, смертельно скучавшей на столь любимых Кириллом тусовках, здесь дышалось вольготно и спокойно. И я через какое-то время почувствовала, что оттаиваю, что ледяная корка, так долго покрывавшая броней мою душу и сердце, доступ к которым имел только Кирилл, потихоньку сползают, слезают лохмотьями обгоревшей на солнце шкурки. Захотелось поднять к сияющему невыносимой голубой беспредельностью небу руки и закружиться, вопя во все горло и выпуская к чертовой матери все, что мучает, жмет или лишает способности дышать упоенно, жадно, полной грудью.

Когда солнце стало клониться к закату, а основная масса уехала в станицу на ночевку, на пляже остались всего с десятка полтора-два уже знакомых мне ребят из нашего города. Один из них, распахнув багажник мощного внедорожника, установил на нем аппаратуру и подключал колонки и усилители.

— О, Сега сейчас нам крутой опен-эйр забахает, — Машка в восторге захлопала ладошами. — Ты пиво будешь? Только оно такое, не совсем пивное пиво, вот, держи. Меня на него Рыжа подсадила, когда еще тонкая да звонкая была, — девушка протянула мне изящную бутылочку с ярко-бордовой этикеткой.

Хмыкнув при взгляде на наклейку, я все же решилась попробовать пиво со вкусом черной смородины. Но оно неожиданно оказалось вполне себе приятным, а будучи холоднющим, еще и пилось легко, и я даже не заметила, что на третьей, такой, казалось бы на первый взгляд, маленькой бутылочке в голове «приятная гибкость образовалась», и я уже начинаю пританцовывать под звуки бухающего клубняка, грамотно микшируемого нашим личным ди-джеем. Свет костра, разведенного ребятами в наспех сооруженном мангале, отдающие в груди звуки басов, льющиеся из динамиков, смех стоявших рядом новых подруг — все казалось таким простым, таким понятным и… правильным. Очень правильным для меня сейчас, очень уместным и нужным.

Окинув взглядом нашу стихийную дискотеку, я обратила внимание, что все машины, выставленные полукругом, чтобы немного прикрывать пятачок от порывов ветра и несомого им песка, стоят с включенными фарами, свет от которых образует дополнительные пляшущие тени, убегающие вдаль к морю. И только одна смутно знакомая очертаниями огромная машина расположилась немного поодаль с выключенным светом. А на ее капоте, сидел, не сводя с меня пристального взгляда… Арсений.

— Седенький приехал! Братик мой ненаглядненький! — дурной чайкой заорала Рыж прямо мне в ухо и кинулась к Арсению обниматься, при этом намертво впившись в мое запястье, так что мне волей-неволей пришлось поспевать за ней.

ГЛАВА 10

Арсений.

Утро вечера мудренее, поэтому, встав еще затемно, я решил выдержать паузу в общении с Василисой. В конце концов, поругаться мы всегда успеем. Так что, днем раньше днем позже — погоды не сделает. А за майские, может, я все же проветрю мозги и определюсь, чего мне от всей этой ситуации и от самой Василисы нужно. Хотя тут лукавлю, конечно. С одним конкретным желанием относительно моей Снежной Королевы у меня была полная ясность. Вот только с тем, стоит ли даже двигаться в сторону удовлетворения этого желания, понятно не было. По уму — так ни в коем случае. А вот все мои инстинкты и нутро прямо скандировали — давай, Сеня, давай, вперед! А о члене и говорить нечего. У этого мерзавца вообще своя голова, независимая от директив сверху. И ему плевать на мое нежелание следовать туда, куда он, блин, укажет, компас долбаный. Потому как указывает он сейчас в одном и том же направлении. Когда добрался до офиса и попал в спортзал, там, само собой, в такую рань никого не было. Поэтому некому было одолевать меня дурацкими вопросами по поводу остервенелого избиения груши в шесть утра.

Когда закончил истязать спортивный снаряд и себя, тряпки на мне выжимать можно было. Но зато хоть на время отпала проблема с бунтом собственного тела против разума. Приняв душ и переодевшись в запасной костюм, который держал на работе на всякий пожарный, я какое-то время стоял у окна и смотрел на медленно просыпающийся город. С высоты третьего этажа было видно, как первые прохожие идут, ежась от свежего утреннего ветра, который так и норовил нахально распахнуть на них одежду, будто жаждал видеть каждого в чем мать родила. Терпкий запах кофе возвестил об окончании программы у кофемашины. Прихлебывая обжигающий напиток, я размышлял, кого из ребят поставить походить за Василисой. Был у меня один фрилансер с лицензией частного сыщика. Неплохой парень, в офисе почти ни с кем не общается, потому как предпочитает работать от случая к случаю, а не напостоянку. Так что на его приходы-уходы никто особо внимания не обратит, и до отца все не дойдет. Да, пожалуй, он именно то, что нужно, если у него никаких планов нет на ближайшее время. Тут же пришел на ум гадкий вопрос. Чего я хочу больше — уберечь Ваську от опасности, которой может и не быть, или знать о каждом ее шаге?

На секунду стало даже немного стыдно, но с другой стороны… Ну не могу я ничего поделать с тем, что меня бесит даже мимолетная мысль о возможности встречи Васьки с этим уродом. Вот хоть убей меня, но я не позволю этому случиться. Ненавижу эту малодушную, похотливую, трусливую тварь за то, что по его вине Ваське пришлось вынести столько боли физической, а теперь понимаю, что, возможно, и душевной. И наплевать, что я сам не многим лучше, если честно. По сей день не могу забыть, что именно его безответственность заставила меня пережить самый большой страх, случившийся до сих пор в моей жизни. Страх окончательной и бесповоротной потери. До сих пор при воспоминании об этом у меня сжимались до хруста кулаки, и душило желание найти ублюдка снова и бить, бить, бить, как тогда…

Звонок из дома застал меня в караулке сразу за КПП треплющимся с дежурным летехой на обычные мужские темы. Футбол, тачки, бабы… Хотя о последнем особо вдохновенно пел сам белобрысый молоденький лейтенант. Я больше молчал и хмыкал, точно зная, когда тот говорит правду, а когда откровенно заливает. Телефон загудел в кармане, и я посмотрел на собеседника. Наш командир части не приветствовал наличие сотовых, говоря, что плевал он на директивы командования. Типа, здесь он царь и бог, и если он считает, что сотовые — лишние блага цивилизации для балбесов солдат, значит, так оно и есть. И даже тот факт, что мой отец был его давним другом и сослуживцем не давал мне в этом смысле привилегий. Так что гаджеты мы получали, только выходя за территорию. Я был как раз из увольнительной и, хоть официально и вошел в расположение части, телефон пока не сдал.

— Да ладно, ответь! — с барского плеча махнул рукой летеха. Как будто, если бы он запретил, я бы на него не забил.

Входящий номер не был знакомым, но почему-то внутри поднялась мутная волна беспокойства, когда я нажимал на маленький зеленый значок.

— Э-э-эм, Сень, это ты? — промямлил смутно знакомый мужской голос.

— Ну, очевидно, я, если ты мне звонишь, — не особо любезно ответил я.

— Я Лешка Савицкий… из параллельного. — Я напряг память и с трудом припомнил худую очкастую бледную немочь. Как-то раз я вправил мозг троим его крепким одноклассникам, которые пытались макнуть этого дрыща в сортир. Я бы, собственно, не вмешался, но было что-то во взгляде этого парня… Короче, уважаю я, когда ты морально не сдаешься, даже если тебя ломают и побеждают физически.

— Помню тебя, — ответил, недоумевая, с чего бы ему мне звонить. С того случая мы и двух слов друг другу не сказали.

— У меня тут… новость… плохая, кароч… Никто тебе говорить не хочет… но, думаю, ты должен знать… — он запинался чуть ли на каждом слове, и это начало подбешивать.

— Говори давай уже! — рыкнул я раздраженно.

— Сестра твоя в больнице… похоже, в коме…

— Что?!! — даже не знаю, заревел я раненым быком, или крик так и застрял в горле.

Лешка еще что-то лопотал про аварию, почему-то про Марка, который был пьяный и виноват, но я уже не слушал. В голове стучало только «Васька-Васька-Васька…» Жива ли? Неумный лейтенант встал на пути, пытаясь остановить меня, вопя что-то про то, что не имею права без разрешения часть покидать. Тупой смертник. Я вырубил его с одного удара. На самом КПП попалось еще парочка срочников, несущих караул и попытавшихся тормознуть меня. Не могу даже сказать, что их особо заметил. Как и саму дорогу, длиной почти в сто километров. Кажется, меня подобрала какая-то сердобольная семейная пара, заметившая бегущего вдоль трассы солдатика. Не помню, о чем они спрашивали и что отвечал. На какой-то момент мозги прояснились, и я подумал позвонить отцу. Но потом вспомнил слова Лешки: «Тебе не хотели говорить», и меня опять заглючило от нового приступа злости. Вот, значит, как. Говорить мне не хотели! Тогда набрал снова номер Лешки.

— Давай рассказывай все! — пытался говорить спокойно, но, судя по заминке с той стороны, не особо получилось.

Вот тогда-то я и узнал обо всем. О том, как Марк, первым делом вернувшись из армии, пришел к нам домой. Как стал подбивать клинья к Ваське, пуская пыль всем в глаза и швыряясь бабками своего папаши-нефтесоса. И о том, что моя Васька почти месяц теперь не просто девушка, а уже, мать его, официальная невеста этого друга-предателя, тоже узнал. А еще, оказывается, Марк не бросил наших прежних общих привычек и прикладывался к бутылке так же часто, как и раньше. И в таком состоянии неоднократно влипал в истории, но его заботливый папаша с большими карманами постоянно его отмазывал. Буквально неделю назад добрый родитель презентовал ему новую тачку, и, само собой, этот ушлепок решил порисоваться перед невестой, не забыв заложить на радостях за воротник. В итоге не справился с управлением и въехал прямо в стену загородного ресторана. Подушка на Васькиной стороне не сработала, и она ударилась головой. К тому моменту, когда люди вызвали скорую, моя лягушонка была уже без сознания и в себя до сих пор не пришла. А за Марком прямо на место ДТП папа с охраной приехал и забрал. И теперь снова тот отделается просто легким испугом. На ублюдке даже ни единой царапины не было. Городок у нас маленький, и, само собой, все в курсе подробностей, вот только мне никто не удосужился сообщить. Вот нашелся только один нормальный человек, даром что чужой. Слушая рассказ Лехи, я медленно перешел от состояния ослепляющей злости к холодному всепоглощающему бешенству. И сменил направление. Теперь я не шел в больницу. Я искал уже бывшего дружка, будущего покойника. Нашелся он не дома, пребывающим в печали, и не обивающим пороги в больнице. Он, вполне себе радостный, бухал в окружении прихлебателей и телок в нашем любимом баре в центре. И он был очень рад меня видеть. Секунд тридцать. Дальше я радости на его роже не помню. Как и того, как и кто меня с него все же снял. Дорогу до больницы тоже смутно припоминаю. Ломиться в закрытые на ночь двери даже не стал. Просто залез на третий этаж по водосточной трубе, увидев открытое окно. А потом бродил по пустым ночью коридорам в поисках Васькиной палаты. Сидел около нее, не знаю сколько, глядя в бледное осунувшееся лицо, с почти черными кругами под глазами, чувствуя, как постепенно превращаюсь в ледяного истукана. Ярость покинула меня вместе с силами и желанием двигаться, и единственной эмоцией остался страх. Такой невыносимый, смертельно отравляющий каждую клетку тела. Заставляющий густеть и замерзать кровь и, кажется, совсем останавливающий сердце. Я просто сидел и смотрел, ловя ее ритмичное дыхание в тишине, и не мог и не хотел думать или анализировать, отчего же мне так жизненно важно, чтобы эта девушка продолжала дышать.

Там же в палате меня и повязал военный патруль. Я, собственно, и не сопротивлялся. Неделя отсидки на губе… тонны объяснительных, и только огромное уважение бывших сослуживцев отца и его бесконечные хлопоты позволили мне не оказаться в штрафбате. Марк, несмотря на требования своего отца, не подал на меня заявление. Само собой, Ваське никто не рассказал о моей выходке, и когда она пришла в себя, посчитала разбитую рожу Марика и сломанную руку последствием аварии. А сукин сын не стал ее разубеждать.

Я выдохнул и разжал кулаки, которые, оказывается, сжимал все это время. Нет! Марка я к Василисе не подпущу. Уж лучше тот столичный красавец лакированный, чем снова он.

Света испуганно ойкнула, войдя в приемную и обнаружив меня у окна в полной неподвижности. Я ей успокаивающе улыбнулся, наблюдая за тем, как она, стараясь не выдать своего любопытства, быстро осматривает все вокруг и мою одежду в попытках понять, ночевал ли я здесь, и если да, то не происходило ли тут что-то «пикантное». Хорошая она девочка — умненькая, исполнительная, порядочная, но вот это ее чисто бабское желание сунуть хоть кончик носа в чужую жизнь было видно невооруженным взглядом. Ну да ладно, по крайней мере, она ни разу не попыталась перевести наши отношения из профессиональной плоскости в горизонтальную, в отличие от ее предшественницы.

Я, попросив у Светы еще кофе, пошел к себе в кабинет и погрузился в рутинные дела с головой. Впереди длинные майские выходные, и нужно было подбить концы и предусмотреть все на случай всяких форс-мажоров.

Входящий на личный, а не рабочий номер застал меня за изучением сметы на установление видеонаблюдения на новом объекте.

— Господин Кринников? — голос на том конце вроде и мягкий, но явно принадлежит человеку, который привык к тому, что ему подчиняются. Уж я такое нутром чую.

— Да. С кем говорю?

— Мое имя не столь важно. — А-а-а, ну вот, похоже, начинается. — Гораздо важнее то, что вы и ваши бравые ребята доставили мне некоторые неудобства и стали причиной нарушения неких планов. Я это совершенно не приветствую. И хотел бы побеседовать на эту тему.

Ох уж эти мне пожелания, высказанные как полноценные требования. Да в рот ему тапки! Не первый раз, небось.

— Дико извиняюсь, но с тем, у кого нет для меня даже имени, вообще не веду никаких бесед. — Моей вежливостью вполне можно порезаться.

— Послушайте, Арсений, вам и вашей фирме ведь не нужны неприятности? — А вот уже и откровенное раздражение.

— Возможно, вы не обратили внимание, но я и наша фирма как раз и специализируемся на неприятностях, их устранении и предотвращении возникновения впредь. Так что неприятности — это основа нашего бизнеса. Благодаря им мы процветаем. — А теперь давай, чудила, будь предсказуемым плохим дядечкой и начни меня пугать.

— Чужие неприятности, но как насчет ваших личных? — Тон становится многозначительно-угрожающим. Приятно, когда тебя не разочаровывают.

— Это угроза? — уточняю, злобно улыбаясь, чтобы уж совсем все конкретизировать.

— Что вы, надеюсь, до этого у нас не дойдет. Просто не переходите мне дорогу, и у всех все будет хорошо. — Ой, спасибо, что успокоил, добрая душа.

— У меня и так все хорошо. А до тех пор, пока вы не наш официальный наниматель и заказчик, мне абсолютно по хрену, насколько хорошо все у вас. — Хватит, в задницу вежливость!

— Кринников, не советую ссориться со мной! — повышает голос собеседник. — Я из тех, кто всегда получает то, что хочет. А я хочу кусок земли под тем чертовым заводом!

Печаль-беда! Ну что же, мужик, все мы рано или поздно сталкиваемся с эпичными обломами. Поверь, я в этом почти эксперт!

— Всерьез воспринимать, а тем более ссориться с безымянной личностью не умно с моей стороны. И мне совершено плевать на ваши прежние достижения и нынешние желания.

— Этот разговор уже утомляет! — Я бы назвал это преуменьшением.

— Не могу сказать, что сочувствую.

— Еще раз вы и ваши люди помешают моим, и разговоры пойдут в другом ключе! — Уже рычит неназвавшийся визави.

— Если ваши люди еще раз вторгнутся на объект, находящийся под охраной нашей фирмы, разговоры им вообще не понадобятся. А все, на что они будут еще до-о-олгое время годны — это разгадывать кроссворды, лежа в травматологии, — говорю так, чтобы и сомнений не возникло в серьезности сказанного.

— Что же… мы не поняли друг друга. Весьма жаль.

Я тут же позвонил парням из технического отдела и попросил пробить последний входящий, но номер оказался левым, оформленным на какую-то бабульку почти девяноста лет от роду. Ну, в принципе, не особо я и надеялся. В конце концов, есть и другие способы узнать личность моего собеседника. Достаточно узнать cui prodest в этой суете с захватом подконтрольного объекта. Не то чтобы меня совсем не беспокоили нотки сдерживаемого бешенства в словах звонившего, я же не бессмертный горец. Земля у моря и так стоила сумасшедших денег, и цена продолжала расти с космической скоростью, ведь каждый ее клочок мог принести баснословные барыши, а, как известно, убивают и калечат и за гораздо меньшее. И хотя сейчас нет уже прежнего беспредела, о котором рассказывал отец, и все делают вид, что живут строго в рамках закона, но на самом деле в нашей работе приходится частенько пересекаться с человечками, считающими, что все можно либо купить, либо отобрать силой. Тем не менее, причин впадать в панику и объявлять чуть ли не военное положение на фирме не вижу. В девяноста процентах случаев дальше угроз никто не заходит. Так что серьезность намерений звонившего покажут его дальнейшие действия. Однако я связался с нынешним владельцем завода и уточнил, твердо ли он намерен продолжать это противостояние. Не хочу чувствовать себя идиотом и подставить наших парней, если мужик вдруг струсит и решит включить заднюю, а мы об этом последними узнаем.

Что же, возможно, все складывается лучше, чем я думал. Теперь необходимость охраны для Василисы становилась для меня еще более очевидной, и в случае чего я всегда мог сослаться на эти угрозы личного характера. На короткий момент меня посетило сожаление о том, что она уже взрослая женщина, и я не могу, как раньше, просто подстроить что-то, чтобы она сидела дома и выходила, скажем, только со мной. Эх, это бы решило столько моих проблем и избавило от стольких причин для беспокойства. Дебильная эмансипация! Почему мы не в четком и ясном средневековье? Вот тогда бы я ее запер совершенно на законных основаниях по праву старшего брата. Хотя нет! Никогда я не хотел и не хочу быть ей братом! Нет у меня и слабой тени братских чувств к моей Снежной королеве.

Остаток дня пролетел очень быстро, и, так как мое решение выдержать пока дистанцию оставалось в силе, я поехал ночевать к себе. Снаряга вся в багажнике, вот, кстати, гидрик уже можно поменять на летний, а он у меня на квартире. Да и кактусы нужно навестить, в конце концов, и пыль в хате разогнать, что ли. Но утром выяснилось, что один из пенсионеров не вышел на объект по причине банального предпраздничного пьянства, и пришлось срочно вызванивать и искать ему замену. Так что выдвинуться в Благу я смог только во второй половине дня. За это время мне позвонили уже, наверное, все: и Шон, и Цыпа, и даже, будь он неладен, Геша, которому мне без всяких объективных причин с недавних пор хотелось подправить его смазливую рожу. Если честно, то мне даже не очень-то и хотелось ехать в тусу, ну, разве что с Шоном потарахтел бы. А так… Поэтому я никому ничего четко и не ответил — буду, не буду, пока не знаю, типа, как срастется. А сам уже по темноте втихаря свернул на один небольшой секретный спот, который мне подсказал наш общий кайт-гуру — Дядя Виталик. Сказал, что про это местечко знают всего человек пять, а уж так поздно вечером там точно никого не должно было быть. Мне надо было немного проветрить мозги, почувствовать своего змея, просто тупо потрамваить да пару раз замочить труков чисто для адреналина — здорового такого, разгоняющего кровь и очищающего мысли лучше любой капельницы. Прошли те времена, когда я искал выход своим переживаниям в алкоголе и случайном трахе. Причем уже давненько. Как-то постепенно я пришел к тому, что гораздо лучше чувствую себя, катая наедине с морем и ветром, а не кувыркаясь и потея в постели с очередной женщиной, о которой толком ничего не знаю и, честно сказать, знать не хочу. Надоело это ощущение полной опустошенности по утрам после таких ночей. Ведь, становясь старше, я не мог уже не замечать, что даже в каждой случайной связи большинство женщин ищет чего-то большего, чем секс на одну ночь, хоть вслух, может, никогда и не скажет. Вот только я был не тем, от кого они могли получить хоть тень чего-то, похожего на эмоциональную связь. Да, я никогда не лгал партнершам, да, они знали, на что шли, и не устраивали сцен, но почему-то все чаще я, смотрясь в зеркало после бурного свидания, видел там бесчувственную скотину. То ли дело в море…

Я раздулся, переоделся, завел двигатель, врубил фары, запустился с колеса и на час выпал из всех моих нынешних, прошлых и будущих, реальных и надуманных проблем, вопросов и нерешенных загадок. Я был ветром, а он был мной, змей посвистывал стропами, разрезая ночной плотный воздух, а доска скользила по черному зеркалу лимана, вздымая мириады переливающихся в свете фар бриллиантов, когда я ставил ее на дыбы при смене галса.

На берег вышел уже почти в десять вечера. Пока переодевался да собирал снарягу, глянул в телефон — фигасе, сколько пропущенных, и все от наших. Только было собрался вообще нахрен выключить телефон — в конце концов, я что, не могу оказаться вне зоны доступа? — как увидел входящий от Шона. Его звонок я сбросить не мог — рука не поворачивалась.

— Привет, Седой. Это не ты бликуешь на сикрет-споте?

— С чего ты взял?

— Да так. Может, и померещилось. Так ты что, не приедешь сегодня?

— Да я тут…

— А то мне Рыжая уже мосх весь выела: «Где мой братик? Куда его черти поперли в такой день?»

Я невольно улыбнулся, тут же представив его шебутную супружницу. И в этот момент рядом с Шоном раздался взрыв женского многоголосого смеха, заглушивший его следующую фразу, но при этом я услышал перемежающийся ржачем вопль Леси:

— А-а-атставить тащить Русалыча! Вы ее сейчас на сотню золотых рыбешек порвете!

— Ну ладно, чувак, жаль, что тебя сегодня не будет. А завтра-то приедешь?

— Вообще-то я уже на подъезде, — сказал я сиплым от бешенства голосом и отключил чертов мобильник.

К тому моменту, как я с выключенными фарами подрулил к тусовке, веселье, похоже, вошло в разгар, и моего появления сразу никто и не заметил. Зато мне, стоящему в темноте у машины, было видно все в мельчайших подробностях. Я увидел мою Ваську в окружении жен и подруг других кайтеров. И она была совсем не такой, какой я привык ее видеть всегда — напряженной, нахохленной и готовой к обороне, фыркающей на каждое слово, как маленький, но весьма сердитый ежик. Она болтала и смеялась, чуть откидывая назад голову с тяжелой растрепавшейся косой, выглядя совершенно расслабленно. Так, словно ей тут, среди моих друзей и их женщин, было абсолютно комфортно, будто она давно одна из них. Это была все та же Васька-Василиса, которую я сто лет знал, но в то же время будто совершенно другая. Свободная, живая, засиявшая для меня вдруг невесть откуда взявшимися красками, словно морская мифическая нимфа, неожиданно вышедшая из темноты в круг света и беззаботного смеха. И закипевшая было злость отхлынула, не оставляя о себе памяти, а ее место в душе заняло чувство тепла и какой-то необъяснимой причастности, на грани изумления. Так, будто смотришь на что-то свое, вечно-бесконечно родное. Смотришь и не можешь прийти в себя от того, что на самом деле это никакое не сиюминутное открытие, а просто абсолютное откровение, которое записано, отпечатано было всегда где-то у тебя внутри. Вот только язык, на котором это знание было увековечено, ты начал понимать почему-то только что. Я присел на капот и просто смотрел-смотрел и не мог насмотреться, пьянел, упивался и не мог напиться каждой ее искренней улыбкой, каждым движением, когда она пританцовывала, ловя ритм.

Но тут вездесущая и неугомонная Леся засекла меня и, схватив Василису, потащила ее в мою сторону, привычно вопя и выражая восторг в свойственной ей манере.

И едва Василиса узнала меня, она изменилась, словно внутри нее повернули выключатель, гася этот завороживший меня свет. Сверкавшие радостью глаза подернулись ледяной коркой, и даже осанка поменялась, выдавая мгновенно возникшую напряженность. И эта метаморфоза была словно пинок по яйцам и мощная оплеуха одновременно. Мне вдруг отчаянно, прямо-таки невыносимо захотелось, чтобы все вернулось. И улыбка, и блеск ее зеленых глазищ, и так заворожившая меня свобода в каждом вздохе и движении. Стало остро необходимо стереть все, что было между нами, и быть для нее незнакомцем, который не косячил столько лет подряд. Тем, у кого есть хоть какой-то шанс с Василисой. Потому что именно сейчас я осознал, насколько мне этот шанс нужен. Ведь теперь я знаю, чего хочу.

ГЛАВА 11

Василиса.

Что я чувствовала в тот момент, когда Рыж тащила меня в сторону моего личного демона? Скорее уж, просто оцепенение. Я даже не успела пожалеть, что такой согревающий душу вечер вдруг закончился по его вине, и даже шока от того, что тот самый Седой, которым тут не восторгался только немой, оказался моим сводным братом, не было. Может, разве недоумение, потому что в моем представлении Арсений, с которым я жила бок о бок несколько лет, никак не увязывался с образом упоминаемого парня, готового выручить кого угодно в любой ситуации и никогда не отказавшего в помощи. Он не мог быть человеком, который взял отпуск на работе на целый месяц после наводнения в Крымске и впахивал там сутками, разбирая завалы и помогая людям, ночуя в палатке вповалку с другими волонтерами. Он не мог быть тем, кто регулярно собирает пожертвования и тратит свои кровные, чтобы помочь детскому отделению, где держат новорожденных «отказников». Нет, тот Арсений, которого я помнила, был эгоистичным, жестоким, зацикленным только на себе и своих амбициях. Он никому не мог помогать! Но, однако же, я весь этот вечер слушала, как окружающие меня кайтеры и их жены рассказывали и о совместной работе, и о доставке нуждающимся продовольствия и предметов первой необходимости столько, сколько могли, а еще о том, как, кому и чем помог этот самый загадочный Седой, появления которого все ждали. Не говоря уже о безумном восхищении его уникальной манерой катания, чему уже и я сама была однажды свидетельницей.

Приближаться к стоявшему у своей машины Арсению было для меня сродни движению против ураганного ветра. Каждый следующий шаг давался труднее предыдущего. И если бы не маленький, но совершенно неостановимый локомотив по имени Леся, я бы, наверное, вросла в песок под ногами. Но хуже всего было то, что я, сцепившись взглядом с Арсением, так и не могла отвести глаз. И совсем не потому, что он, как обычно, прожигал дыры в моей обороне, в своей привычной беспардонной манере добираясь до меня. То, что было всегда между нами… ну, это как вечная борьба двух атмосферных фронтов, рождающая наши знаменитые дикие по своей силе ураганные ветра, крушащие в своей бездумной мощи все, чего касались… Так вот сейчас этого не было. Просто совсем. И если все еще искать сравнения со стихиями, то это как жить в вечном шторме и вдруг, без всякого предупреждения оказаться в зоне полного штиля. Ощущалось настолько странным и непривычным, что ни одна из моих годами выработанных реакций на Арсения не сработала. Не знаю, как это объяснить, да и на раздумья особо времени у меня не осталось.

Леся подтащила меня так близко, что едва не столкнула нас друг с другом.

— Русалыч, это последний по времени появления, но отнюдь не по значимости человек в нашем, так сказать, клубе суровых южных кайтров, мой любимый-обожаемый брательник — Седой, — буквально продекламировала она, протягивая к Арсению руки, и тот, к моему удивлению, охотно наклонился с теплой улыбкой, позволяя себя обнять и чмокнуть в щеку. Хотя по-прежнему не отводил от меня взгляда. — Жуть, какой бабник и наглый мартовский кошак, но при этом настоящий друг и лучший райдер, которого я видела в своей рыжей жизни, — продолжила Рыж псевдорекламную компанию, и на секунду мне показалось, что на лице моего брата появилась тень смущения.

— Арсений, — «официальным» тоном возвестила Леся, — это моя только что названная сестра Русалка — редкостной красоты внутри и снаружи человечек. — Она встала на цыпочки, потянувшись к с готовностью опять наклонившемуся к ней Арсению, и «зашептала» на ухо: — Обидишь нашу рыбку золотую — оторву яйки и порежу на кусочки всех твоих змеев, усек?

И она одарила моего сводного — своего названного брата широчайшей улыбкой и ткнула в грудь ухоженным ногтем, словно пыталась продемонстрировать наличие природного арсенала для приведения угрозы в исполнение.

— Да и в мыслях не было! — поднял открытые ладони в жесте капитуляции Арсений, — а если бы и было, то после твоей угрозы точно все повылетало бы!

И он с совершенно дурацким видом подмигнул мне. Он. Мне. Так, словно мы, и вправду, случайные люди, которых совершенно беззастенчиво пытаются свести общие друзья. Я просто замерла, не в силах заставить себя хоть как-то прореагировать на его поведение.

Немыслимая для меня ситуация, казалось, не могла стать еще более неловкой, но тут к Лесе и Арсению подскочили Настена с двумя такими же звонкими и прыгучими девицами, которые, с визгами повисев на «дяде Сене» минуту-другую, принялись тормошить Рыж и скандировать:

— Тортик, тортик, тортик!

— О-о-о, нашествие плодожорок! Все-все, угомонитесь уже, иду я за вашим тортиком.

— Русалыч, ты мне это… тоже Седенького обидеть не моги! — развернулась ко мне шагнувшая в сторону костра Леся, в руки которой уже цепко впились сладкоежки, и многозначительно подняла левую бровь. — Ты не смотри, что он весь из себя бруташка такой и как удав невозмутимый. Под то-о-олстой шкурой спрятана тонкая и глубоко чувствующая душа.

— Мне кажется, ты как всегда, немного все преувеличиваешь, — фыркнул Арсений, заботливо поправляя на Лесиных плечах сползающий цветастый палантин, в который она куталась весь вечер, я же только ей молча улыбнулась, не находя пока слов для внятного ответа. — Иди уже, Матушка Гусыня, а то сейчас тебя вместо тортика съедят!

— Седенький, пока я там с мелочью разбираюсь, ты погуляй тут Русалыча немного. Следи, чтобы она у нас в родную стихию опять не занырнула! А то только мы ее и видели! Только это, без рук. Глазками, только глазками, — тоном матери, увещевающей малыша не трогать игрушки в магазине.

— А как же мне ее удержать за хвост? Без ручек-то? — хитро усмехнулся Арсений.

— Лучше заболтай так, как ты это умеешь! — дала ЦУ Рыж и бодро зашагала к остальным, оставляя нас молча уставившимися друг на друга.

О чем нам говорить с Арсением, чтобы окружающие не стали свидетелями нашего обычного, так сказать, взаимодействия, я не знала. Но прямо сейчас я начинала себя опять ощущать, как в нашем прошлом. Арсений — звезда и предмет всеобщего восхищения, вокруг меня его друзья и обожатели, а я понятия не имею, что делаю среди них здесь, и единственное, что отличается, это то, что мне безумно не хочется, чтобы он все разрушил парой фраз, как обычно. Мне было бы невыносимо жаль, если бы все эти люди, среди которых так тепло и легко дышалось еще несколько минут назад, стали смотреть сквозь меня или даже с презрением или опаской, как неоднократно случалось раньше с появлением моего сводного брата. Вот я и молчала, закусив губу, ожидая, когда маска, которую он являл Рыж и остальным, слетит, и мне предстанет Арсений настоящий. Но минута за минутой проходили, и ничего ожидаемого мной не происходило. Арсений так и стоял, молча и не разрывая контакта наших взаимно настороженных взглядов, и только тер подбородок, немного заросший за день отливающей в синеву щетиной. Я поежилась, но не от посвежевшего к ночи ветра, а от ощущения, что сейчас все собравшиеся так или иначе наблюдают за нами, а значит, просто развернуться, так и не сказав ни слова, будет как минимум странно. А как-то объяснять свое поведение я не была готова. К тому же, Бог его знает, как в ответ поступит Арсений. Неожиданно я разозлилась. Вот как я вообще могла оказаться в такой ситуации? Почему? И как же унизительно будет искать хоть кого-то, кто отвезет меня обратно, особенно если все начнут мне демонстрировать, что они друзья Арсения, а я здесь по чистой случайности.

— Что ж… — голос Арсения, почему-то чуть охрипший, едва не заставил меня дернуться. — Выходит, прекрасная Русалка вышла на берег, чтобы взглянуть на забавы сухопутных жителей?

Я заморгала и нахмурилась. Что за глупость? Он что, действительно, изображает незнакомца, неуклюже флиртующего со мной, и надеется, что я ему подыграю? Хотя почему нет, если это позволит пока не демонстрировать окружающим уродливый характер наших отношений. Вот даже не знаю, почему именно я должна была быть той, кто испытывает стыд за то, что они такие, какие есть, но сделать ничего с этим не могла.

— Ну, допустим, эта конкретная Русалка давненько живет вдали от моря, — пробормотала я в ответ и отвернулась от Арсения, потому что мне надоело догадываться, что же он пытается до меня донести, неотрывно глядя все это время. Это как стараться прочесть книгу на заведомо незнакомом языке. Можешь сколько угодно догадываться, но не факт, что и близко имеешь представление о написанном.

— Давненько, — повторил Арсений с непонятной интонацией. Пожалуй, ее можно было бы назвать сожалеющей. — Но теперь, вернувшись, осознала, как скучала по родной стихии и как дома скучали по ней.

Прозвучало и не вопросом вовсе.

— Возможно, так и есть. — Ну, вот что еще сказать-то?

— Так и есть, — опять он словно эхо. — Причем кое-кто даже сам не представлял, до какой степени.

— И кто же это? — я снова повернулась и посмотрела прямо, чувствуя почему-то новый приступ раздражения. Почему мы вообще говорим так и, собственно, о чем?

— Кто-то, кого Русалка, возможно, не замечала раньше.

— Разве? Это был кто-то, кто позволил бы себя не замечать? — Скрыть нарастающий гнев уже не получалось.

— Даже если и не позволял, то разве это заставило Русалку его увидеть? — тяжело вздохнув, ответил Арсений.

— А это нормально — заставлять кого-то видеть себя? — Почему я завожусь от каждой этой фразы вроде ни о чем, при этом больно дергающей за мои натянутые нервы.

— Может, и нет. Но что, если этот кто-то просто ничего не мог с собой поделать? — И по-прежнему в ответ ни признака всегдашней его агрессии, только меня это ничуть не успокаивает.

— Даже задать себе вопрос, какого лешего все это вообще ему нужно? — Едва сдержалась, чтобы гневно не взмахнуть руками и наверняка не привлечь этим всеобщее внимание.

— Выходит, даже этого, — Арсений посмотрел сначала себе под ноги, а потом задрал голову, обращаясь будто и не ко мне вовсе. — Думаешь, он виноват настолько, что о прощении ему и не стоит пытаться просить?

— А он вообще умеет просить хоть о чем-то? Тем более о прощении? — Мне захотелось треснуть его за этот дурацкий разговор, а потом себя, потому что не могла отвести взгляд от его обнаженной шеи с выпирающим кадыком и линии подбородка и скул.

— Все мы чему-то учимся в течение жизни, — все так же тихо, но уже однозначно утвердительно, а не вопросительно.

— Что же… значит, я плохо обучаема. Потому что простить я не готова. — Вот почему я огрызаюсь, ведь не похоже, что сейчас у меня для этого есть реальный повод.

— Что же, значит, хорошо, что я не этот неудачник, — усмехнулся Арсений и протянул мне руку. — Потому что, если бы я был им, то никогда бы уже не решился предложить тебе погулять со мной, прекрасная Русалка.

* * *

Как устроена человеческая память, если некоторые вещи: старая мелодия, пара определенных слов или, как в моем случае, один простой жест — протянутая рука — способны молниеносно оживить в голове целую череду картин и связанных с ними событий и переживаний, заставляя их все в считанные секунды пронестись перед глазами.

Вот я с целой кучей пакетов открываю двери нашей будущей общей с Марком квартиры. Конечно, она должна была стать подарком от его отца на нашу свадьбу через месяц, но Марк не смог удержаться и не рассказать и не показать ее заранее. Он даже сделал попытку уговорить меня на интим в нашей будущей брачной постели. И я почти согласилась. В конце концов, мы действительно живем в двадцать первом веке, и кого волнуют такие мелочи как то — случится ли наш первый раз до свадьбы или после? Звонок от мамы застал меня практически голой, да и Марк был уже в одних боксерах. Однако резкий звук вмиг рассеял настроение, и меня затопило тогда смущением и сомнениями. Но все равно я получила от Марка в тот день ключи от нашего будущего жилища, как знак того, что теперь у нас все общее. С того времени я иногда приходила сюда, принося с собой милые безделушки, которые разбавили бы чересчур, на мой взгляд, идеальный интерьер, созданный дизайнерами. Мелочи, которые бы сразу сделали эти стены нашим домом.

Дверь тихо закрылась за моей спиной, и я направилась со своей ношей в сторону просторной светлой кухни с видом на море. И вдруг замерла, услышав в привычном безмолвии квартиры какие-то звуки. Это точно не мог быть Марк, он еще вчера уехал с отцом в какую-то деловую поездку и предупредил меня, что вернется не раньше завтрашнего вечера. Разве сюда могли забраться воры? И, собственно, зачем? Что тут красть? Вынести громоздкую аппаратуру через охрану внизу нереально, а никаких мелких ценностей тут еще просто не было. Грабители ошиблись? Но на фасаде до сих пор висит рекламная растяжка, и весь город знает, что в этом доме большинство квартир еще даже не проданы и вообще пустуют. Это какие-то залетные или просто идиоты? От нарастающего страха голова разболелась так сильно, как не было с того момента, когда покинула стены больницы. Стала шарить в сумке в поисках телефона, но тут до меня донесся звук женского смеха, показавшийся мне знакомым. Я так и пошла в сторону спальни — с телефоном в руке, оставив пакеты в коридоре. Они даже не удосужились закрыть дверь. Мой жених Марк и моя единственная подруга Ольга. Вместе в постели, в которой должен был случиться наш с ним первый раз. Она верхом на нем, вся мокрая от пота, ритмично движущаяся и стонущая так громко, что это можно было бы принять за крики боли. Я, наверное, в тот момент выглядела абсолютной идиоткой, стоя в темноте и зачем-то продолжая смотреть, как двое моих близких людей занимаются сексом. Не было никаких эмоций, словно я была под действием мощнейшего успокоительного, от которого все чувства пребывают в полном онемении, почти коме, и только один вопрос все вращался в голове, подобно заевшей пластинке. От факта чьего предательства мне будет больнее? Человека, с которым желала раз и навсегда связать жизнь, или подруги, которой доверяла во всем, считая единственным существом, способным понять меня до конца?

— Быстрее! — вывел меня из ступора низкий напряженный голос Марка.

Он схватил Ольгу за бедра так сильно, что наверняка от такого должны были остаться следы. И вид его побелевших от напряжения пальцев на ее теле вызвал у меня приступ тошноты. Прижав руку ко рту, я попятилась назад и, развернувшись, метнулась к выходу. Практически налетела на собственные пакеты, но вовремя их заметила. Тщательно подобрав все, выскользнула из квартиры и заперла дверь. В лифте я уставилась на загорающиеся убывающие цифры этажей и совершенно отчетливо понимала, что смотрю на них в последний раз. Больше никогда и ни ради чего на свете я не вернусь ни в этот дом, ни к этим людям. На улице я бросила ключи в один из пакетов и все вместе с силой зашвырнула в ближайший мусорный бак. Шла по улицам, глядя на дома так, словно вижу в первый раз, потому что на самом деле перед глазами так и стояли побелевшие пальцы моего бывшего будущего мужа, остервенело впивающиеся в женскую плоть. Чужую женскую плоть. И все ждала, когда же придут слезы. Они ведь должны быть? Почему же мои будто застряли на полпути, больно распирая грудную клетку и сдавливая горло, мешая дышать, но так и не желали проливаться. Волновало ли меня тогда, как давно Марк и Ольга обманывают меня? Нет. Хотела ли знать, есть между ними чувства, или это просто физиология? Нет. Думала ли о том, что лучше бы я не приходила, не видела, не знала… Нет, точно нет. Плевать было и на то, почему Марк выбрал именно Ольгу из всех женщин мира, и как же так получилось, что она его не отвергла. Какая мне уже разница! Два взрослых человека сделали свой выбор, совершили поступок, один раз или много — мне больше нет до этого дела! А то, что это были те, кому я верила, любила, мечтала видеть рядом всю жизнь… это лишняя информация. Не заметив, что дошла почти до центра, я остановилась у огромного окна одного из баров. На улице было уже темно, и я уставилась на собственное отражение в полный рост в идеально натертом стекле. Я смогу, переживу, это все не конец света… вот только почему, почему это должно было случиться со мной? Есть что-то такое во мне самой, что заставляет людей причинять мне боль тем или иным образом? Что-то неправильное или раздражающее? Я жестокая? Чрезмерно заносчивая или нелюдимая? Холодная, некрасивая, нежеланная? Какая?

Рядом остановился подвыпивший парень и нахально обхватил меня за талию.

— Красавица, ты чего тут одна скучаешь? — сказал он громко и обдал меня запахом алкоголя. — Пойдем со мной! Выпьем по пять капель, посидим, пообщаемся!

— Красавица, — пробормотала я, все еще глядя на наше общее отражение.

— Ага, — с готовностью кивнул парень. — Я в тебя с первого взгляда влюбился! Пойдем, пойдем, я тебе сейчас все расскажу!

Он еще крепче обхватил меня за талию и потянул за собой ко входу в бар. И мне неожиданно стало плевать, куда сейчас идти и с кем. И на то, что его слова — это просто пьяный бред. Идти домой, в пустую квартиру, и пребывать там погруженной в свои мысли было невмоготу. Почему мне тогда и в голову не пришло пойти к маме и выплакаться? Наверное, до сих пор срабатывало привитое с малых лет отцом — беречь маму от всего. Это с ним я делилась всем, ничего не утаивая, а когда его не стало — просто научилась всегда оставлять все в себе. Поэтому мне оказалось проще пойти с чужим человеком, которому можно рассказать все без утайки, как попутчику в поезде. Все потому, что ему все равно, потому что это никак его не ранит, и он, скорее всего, уже наутро забудет обо всем.

Не слишком хорошо помню, как передо мной появился коктейль. Просто в голове зашумело, и вдруг оказалось возможным говорить обо всем. И я говорила. Пила и рассказывала обо всем. О нашем переезде сюда, о гибели папы, о появлении Арсения и даже о том, как же он мне понравился вначале и как мучал потом. И о Марке с Ольгой. Хотя после того, что сделали они, все поступки Арсения уже не казались мне такими уж ужасными. Он даже если и делал гадости и всячески ущемлял меня, но делал это откровенно и не притворялся близким человеком, чтобы потом ранить больнее. Парень слушал меня, изредка вставляя едкие фразочки и матерные замечания, и раз за разом освежая мой коктейль, но мне было плевать. И на то, что он давно пересел ко мне и обнял за плечи, прижимая к себе. Я просто откинула тяжелую голову ему на плечо и продолжила свой рассказ. И в какой-то момент меня накрыло приступом злости. Она прорвалась сквозь страдания, обиду и стала вдруг основной эмоцией, которую я испытывала. Мне срочно захотелось сделать хоть что-то… что-то такое, что способно тоже причинить боль. Только я не знала что. Пойти и наброситься на Ольгу с кулаками? Кричать им, какие они твари подлые? Разбить Марку его машину и разгромить ту самую квартиру, которую он осквернил, трахая на НАШЕЙ постели Ольгу? Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не появился Арсений, которому наверняка позвонили какие-нибудь знакомые, которых у него был если не весь город, то три четверти точно.

— А ну, сука, лапы от нее убрал! — прорычал он так, что заглушил музыку в баре. Мой собутыльник не только убрал руки, но и исчез, будто его и не было. А я сидела и пялилась затуманенным взглядом на своего сводного брата, которого я последний раз видела бьющим моего жениха месяц назад. Тогда мы случайно столкнулись в ресторане, и все закончилось безобразным скандалом, который устроил Арсений, и жестокой дракой между ним и Марком. Марк тогда проиграл ему, потому что Арсений был совершенно сумасшедшим и бил его так, словно, и вправду, хотел убить. Я испытала такой ужас, пока их не растянули, и кричала в лицо этому чокнутому демону, как же я его ненавижу и желаю ему просто сдохнуть и перестать, наконец, портить мне жизнь. А сейчас он стоял передо мной и смотрел встревоженно и напряженно, а все, чего я хотела, о чем мечтала, и во что он постоянно вторгался, разрушилось в единую секунду, причем совершенно без его участия.

— Васька, поднимайся! Что ты вообще тут делаешь? Где твой, мать его, женишок? — спросил он, нависая надо мной.

Что ему ответила — не особо тоже припоминаю. Но точно что-то нелицеприятное и не выбирая выражений, отчего брови Арсения поползли вверх, и он вдруг с облегчением расхохотался. Я поднялась, и меня тут же шатнуло, так что пришлось схватиться за стол.

— О-о-о, как у нас тут все запущено! — ухмыльнулся Арсений, впрочем, совершенно по-доброму. — Так, похоже, кто-то нуждается в душе и спальном месте. Пойдем, я тебя всем этим обеспечу!

И он протянул мне руку. Совсем как сейчас. И тогда я приняла ее. Понятия не имею, почему сделала это, как и все остальное той ночью. Сейчас же я стояла и смотрела, как будто протянуть свою в ответ означало бы пересечь некую черту, за которой все придется поменять. Нет, может, когда-то… но не сегодня. Поэтому только покачала головой.

— Нет, прости, но я сегодня недостаточно пьяна для этого, — саркастично усмехнулась я и, взмахнув на прощание почти полной бутылкой пива, пошла к костру.

ГЛАВА 12

Арсений.

Мне приходилось слышать множество нелицеприятных фраз в свой адрес. Сказанные с бесконечным количеством всевозможных интонаций и наполненные всем спектром человеческих эмоций. С моим-то темпераментом и способностью провоцировать конфликтные ситуации раньше это было обычным делом. Бывало, меня откровенно материли, пытаясь унизить, уязвить, зацепить хоть как-то. И реакция моя на это была разной. От прямой агрессии, когда я без грамма жалости загонял грубые слова обратно в глотку говорившего, заставляя закусить своими зубами, до полного игнора, когда меня старались достать женщины или явно слабые, недостойные даже злости противники. Случалось мне слышать и завуалированные, весьма витиеватые оскорбления, призванные нагадить в душу, но крайне вежливо. Не помню, чтобы меня хоть раз, и правда, удалось кому-то задеть. Взбесить, вызвать раздражение да. Но ощутить себя так, как будто получил увесистую и при этом в высшей степени унизительную пощечину… такого не случалось ни разу. Да лучше бы она заорала мне в лицо, назвала мудаком и десятком прежних нелестных прозвищ! Пнула по яйцам, в конце концов. Но вот эта фраза, пренебрежительно брошенная через плечо… это было реально больно. Прям в смысле вообще… До того, что в первый момент даже не знаешь, как вдохнуть. То, что в драке называется четко — пропустить удар. Потому что я готов получать за свои косяки, и тут уж так мне и надо, согласен. Плюйте и камнями кидайте, если уж заслужил, и я подумаю — принять это или вернуть обратно. Но что касается этого момента в наших с Васькой непростых отношениях… Той вины, на которую она намекала, я за собой не признавал. Это несправедливо! И еще, наверное, впервые в жизни до глубины души обидно. Знаю, обида — недостойное и мелочное чувство для мужика, но, однако, именно ее я и ощущал. Не за себя и свое оскорбленное самолюбие. А за то, что Василиса одной фразой словно превратила события той ночи в банальную пошлость. Тупо случайный перепих по пьяни. А это было не так. Не так! И да, я знаю, что тогда сам повел себя, как скотина бесчувственная. Но я притворялся. И вообще! Это у нее ведь был первый раз, не у меня! И разве нормально к нему относиться как к ничего не значащему досадному происшествию?! А как же там — женщины помнят своих первых всегда и бла-бла? Галимый чес, выходит?

Ага, ты давай еще расплачься, придурок, рыкнула прежняя сторона моей натуры, нежданно пробудившаяся от появления Василисы, а сейчас прямо возжелавшая вылезти из тех углов, в которые ее запихнул, работая над собой! Ожидал-то чего? Что она прямо только ждет, что ты ей флажком махнешь — типа, давай, детка, время пошло — я готов, и она метнется, как в дешевом сопливом кино и, обвив в страстном объятье твою шею, аж ножки подожмет от счастья? Ну да, эта тема как раз про мою Снежную королеву! Но, с другой стороны… то, что между нами тогда случилось… давай, скажи это, не будь слюнтяем, Сеня, секс это был. Но не такой, о котором можно походя сказать вот так, как о выпитой кружке дерьмового кофе. Это было… другое. Выходит, только для меня? Хотя это ведь я столько лет был зациклен на Василисе. Я страдал фигней, отслеживая каждое ее движение, особенно когда не замечала. Каждый похотливый чужой взгляд, брошенный в ее сторону, за который тут же хотелось зрения лишить смотревшего. Уж кому как не мне было знать, что может твориться в мозгах у любого, имеющего член, от этих рассеянных взглядов из-под ресниц и чуть приоткрытых губ, когда она зависала, не понятно о чем думая. Как же я в то время одновременно и хотел и не хотел, чтобы эта недавняя нескладеха знала, что творит с тем, у кого в жилах кровь, а не водица, каждый поворот ее головы и рассредоточенная улыбка, адресованная пространству, а не кому-то конкретному.

Так! Стоп! Сто-о-оп! Я тряхнул головой, как мокрый пес, будто воспоминания можно отряхнуть и, открыв глаза, тут же наткнулся на пристальный взгляд Шона. Он, конечно, мог видеть лишь мой силуэт, так как был у костра, а я стоял в полутьме, но почему-то мне показалось, что видит он меня не только четко, но и насквозь. Неопределенно махнув головой, — не пойми, то ли здороваясь, то ли прощаясь, я забрался в машину. Хотел ли я свалить сразу, к тому же подняв кучу песка в воздух? Еще как. Кому, к черту, я тут нужен? Но что-то удерживало меня… кто-то. Сидеть и смотреть на нее одну, сложив руки на руле, не сводя глаз. Разве не должно это ощущаться жалко и противоестественно? Так вот не ощущалось. Не должен разве злиться на эти последние слова? Еще как! Но это был не гнев «пошло оно все на хер, и глотайте меня, какой есть!». Нет. Совсем по-другому. «Как, мать его, это все изменить?» — вот какой гнев. Да, она швырнула в меня словами, обесценивающими все, что между нами произошло, но мало ли я в своей жизни бросался ими, точно зная, что в сказанном не было и тени правды? Особенно когда это касалось Василисы. Да, гораздо чаще, чем мне сейчас хотелось бы помнить, чаще, чем сам себе мог бы простить. Поэтому и сидел в салоне и смотрел на нее до тех пор, пока не стали все грузиться по машинам и не отчалили на ночевку.

Что такое звезды не на твоей стороне? Это то, что мне досталось ночевать в одном двухместном домике с Гешей. Раньше мы с ним делили это крошечное уютное пространство много раз. И на самом деле он прекрасный парень — остроумный, не злой и даже не страдает излишним сарказмом. Не храпит, черт возьми, и не озадачивает необходимостью поболтать, как будто мы две подружки-не-разлей-вода. Обычно. Но сегодня, похоже, мое терпение решили испытать все и сразу. Геша возлежал на своей койке, возведя очи к потолку, и трандел, не затыкаясь, так как был слегка навеселе. И все бы фигня, но вот единственной темой разговора была не завтрашняя погода, не особенности того, как я катаю и почему так, и не снаряга. И даже не девушки. Нет, единственной звездой вечера была Василиса Прекрасная, она же в кругу моих друзей — Русалка Неотразимая. Вот клянусь, я сжимал не только кулаки и зубы, мозги свернул в бараний рог, чтобы не подорваться с постели и не настучать этому мечтателю хренову по черепу до состояния полного, млин, умолчания! Да сколько же нужно иметь терпения, чтобы слушать, какая она — читай Василиса — красавица-умница-скромница. И глаза у нее не оторваться-утонуть, и голос — всю жизнь бы слушал, и смех такой, что голова кругом, и фигура… а то я не знаю каждый ее изгиб, не помню до сих пор, как ощущалось это золотистое гибкое тело под жадными трясущимися пальцами. Обдрочился на него за столько лет! Я отвернулся к стене и делал вид, что уснул, но самого аж трясло от восторженных речей этого идиота о моей занозе. Моей! Личной! А этот придурок все не затыкался и уже чуть не нафантазировал им десять детей и серебряную свадьбу, куда всех нас позовет. Да обломайся, Ромео! Я за малым не взорвался от долбаных мечтаний этого подпившего идиота, как вдруг он затих, избавляя нас обоих от катастрофичных последствий. И это о Геше я думал, что он был бы неплохой партией для моей Васьки? Да ни за что! Как, собственно, кто бы то ни был. Сопение соседа стало равномерным, и я скатился с узкой койки, потому как спать что-то вообще расхотелось. Выйдя наружу, присел на ступеньках, пытаясь собрать эмоции и мысли хоть в некое подобие порядка. Но в это время до меня донесся тончайший оттенок знакомого аромата. Или это меня уже совсем глючит, что даже в ночном свежем воздухе чудится ее поразительный запах? Раздался тихий скрип, и я увидел силуэт сидящей на деревянных ступеньках женщины через пару домиков от нашего с Гешей места ночевки. На базе все вагончики стояли очень близко друг к другу, так что мне не составило труда узнать Василису, особенно когда ветер по бесцеремонному обыкновению принялся трепать ее волосы, и они сверкнули своим неповторимым оттенком в свете одинокого фонаря. Впрочем, и она меня легко узнала и сразу поднялась и ушла в дом, оставив меня гадать, почему ей не спится. Думает ли она о нашем неуклюжем вечернем разговоре? Скучает по своему столичному красавчику? Или вспоминает о прошлом? И если да, то перебирает все обиды, жалеет, что не срослось с Марком? При взгляде на меня ее хоть иногда накрывают хлесткие вспышки воспоминаний о той ночи, меня лишающие концентрации и заставляющие сожалеть? Нет, не о том, что это случилось, а что закончилось так неправильно и глупо.

* * *

Звонок знакомого бармена удивил меня и застал врасплох. Я уже какое-то время не виделся с Василисой и даже в городе старался не пересекаться. Не мог спокойно смотреть на то, как Марк лапает ее своими жадными грязными граблями и смотрит с торжествующим видом вокруг, словно отхватил главный приз. Ублюдок, будто он и в самом деле мог оценить ту, что сумел заграбастать, подло украв шанс у кого-то более достойного. Но после последнего нашего столкновения, когда Василиса бросалась на меня, как тигрица, защищая этого червяка, мне и ее видеть не хотелось. Неужели не знает, что он ходит налево при любой возможности? Или так хочет стать его женой, что закрывает на все это глаза? Тогда подумалось, что я реально ошибся в таком случае в моей лягушонке, если она ради выгоды ложится в постель с этим куском дерьма, после того как он возвращается со своих загулов. Я хотел отмахнуться от звонка и сказал, чтобы бармен позвонил ее женишку. Это его забота теперь — где Василиса и с кем.

— Я звонил, он недоступен. На автоответчик нарвался, — парень уже явно стал раздражаться. — Братан, мне вообще пофигу. Но этот хмырь, что с ней, заказал для нее уже третий коктейль, в этот раз крепкий. А судя по тому, что я вижу, твоя сестра и так уже хорошая. Да и руки этот чертила не особо при себе держит.

Вот почему меня мысль о том, что кто-то лапает Ваську, должна быть как красная тряпка для быка? Это вообще мое дело, что ли? Однако мгновенный набат крови в голове от приступа бешенства точно не признак того, что мне наплевать.

— Смотри, чтобы никуда не свалили! — прорычал я в телефон.

— А что я сделаю, если уйти захотят? — возмущенно крикнул бармен в трубку.

— Да что хочешь! Хоть ламбаду им станцуй, но они уйти не должны, — и я отключился, услышав поток ругани на том конце.

Я не знал, не придется ли мне тащить из бара Василису насильно, и поэтому поймал знакомого таксиста, предупредив дождаться и ничему не удивляться.

Но, как ни странно, Василиса не устроила скандала: ни когда я шуганул ее кавалера, ни когда предложил отвезти домой. Она взяла мою руку, будто мы друзья, и даже привалилась всем телом, ища опоры. Не потребовала убрать руки и свалить самому, когда обнял за плечи и повел к выходу, не давая шататься и спотыкаться на каждом шагу. В машине она прислонилась к окну щекой и закрыла глаза. Разве должно так щемить в груди от того, что она просто так близко. Разве должно злить и беспокоить то, что она выглядит какой-то изможденной и вымотанной.

— Не хочу домой, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Тогда куда? К нему? — слова едва поперек горла не стали.

— Нет.

Хотелось спросить, конечно, почему, но на самом деле меня так обрадовал этот простой ответ, что стало наплевать. Провожать ее к этому говнюку, довести и еще и в дверь постучать… это был бы для меня перебор.

— Тогда к родителям? — буркнул, маскируя радость недовольством.

— Не-е-е! — замотала Василиса головой и уставилась на меня, как на психа. — Ни в коем случае.

И тут же опять закрыла глаза и оперлась о стекло, будто теряя любой интерес к дальнейшему. Она что, просто доверяла мне выбор, куда ее отвезти? Похоже, она пьяна еще больше, чем мне казалось. Ровно секунду я думал о гостинице, но мгновенно отбросил эту мысль. Сказав водиле править ко мне домой, я всю недолгую дорогу наблюдал за моментально отключившейся Василисой. Из машины я нес ее на руках и, переступая порог, еще усмехнулся дурацким мыслям о символичности того, как она впервые попадает в мою квартиру. Ага, будто будут и еще эти самые разы.

Но едва я положил ее на постель и наклонился снять туфли, она открыла глаза и резко села. Я замер в ожидании жуткого вопля и потока бурного возмущения. Однако же Василиса, хмурясь, молча осмотрела мою спальню и уставилась прямо на меня.

— Мы где? — хрипло спросила она.

— У меня. Только не вопи, я ничего… — начал я, выпрямляясь и отступая в сторону.

— Где у тебя ванная? — не слушая, перебила меня Василиса.

— Ты уверена, что голову себе там не разобьешь? — спросил, указывая направление. — Я не хочу, чтобы меня потом черте в чем обвинили.

— Не волнуйся, не обвинят, — огрызнулась она и пошла в ванную, уже совершенно уверенно и не шатаясь.

Я ходил по коридору туда-сюда, прислушиваясь на всякий случай к шуму воды и звукам… и не то чтобы мне это было легко. Слишком уж красочно представлялась мне картинка обнаженной Василисы в моей ванной в окружении моих вещей, к которым я буду прикасаться каждый день, когда она уже уйдет и никогда сюда не вернется. Дурацкие мысли лезут же в голову, хотя вот мой неугомонный член совсем не считал их таковыми.

— Обломайся, дружок! — прошептал я, поправляя его со сдавленным стоном. — Тут нам с тобой не светит.

Когда за дверью стало тихо, я быстро ушел в зал и улегся на диван, чтобы не сталкиваться с Василисой в узком коридоре. Закрыв глаза, накрыл лицо рукой, заставляя себя расслабиться и ни секунды не думать, что сейчас она ложится в мою кровать, в которой я столько раз лежал, представляя, как она движется на мне, запрокинув голову, и от этого ее волосы скользят по моим напряженным, мокрым от пота бедрам. А потом, кончив, материл себя последними словами за эти гребаные фантазии. Прекрасно! Теперь мне вообще будет в кайф. Хоть больше никогда не ложись в эту постель!

Тихие шаги босых ног по ламинату заставили напрячься и свернуться узлом все нутро. Твою же мать, никогда не думал, что подобный звук можно назвать дико возбуждающим! Но, похоже, до утра меня ждет еще много открытий, потому что направлялась Василиса не в спальню, а прямо ко мне. Сдавленный выдох и шуршание ткани рядом с диваном… Я перестал дышать, потому что в голове поплыло от ее аромата. В теле напряглась каждая мышца, а в паху потянуло так, что впору взвыть, как оголодавший волк на морозе. Нежные пальцы коснулись моей щеки, и меня подбросило, как от удара электрошоком. Она что, издевается, на хрен?!

— Какого ты творишь! — взорвался я, вскакивая и хватая совершенно обнаженную Василису за руку. Обнаженную!! Я пялился так, словно впервые видел голую женщину, и понимал весьма простую вещь. Мне конец. Однозначно.

Комната была освещена только скудным светом уличного фонаря, падающим Василисе со спины, и невозможно было четко рассмотреть выражение ее лица, хотя, если честно признаться, в первый момент и не мог на нем сосредоточиться. Глаза жадно следовали по изгибам этого тела, окутанного облаком волос, запоминая, впитывая мое многолетнее наваждение теперь во плоти. Василиса же замерла как изваяние, языческое божество, перед которым начинают слабеть мои колени, и не думая отнимать руку.

— Ты делаешь мне больно, — наконец прошептала она.

— Я знаю. Всегда, — так же еле слышно ответил я, словно боялся громким звуком вспугнуть это видение, не особо отдавая отчет произносимым словам.

— Я про руку, — Василиса чуть шевельнула кистью, и только тогда я понял, насколько сильно ее сжимаю.

— Извини, — я ослабил хватку, но отпустить совсем не мог себя заставить, как, впрочем, и отвернуться, посмотреть в другую сторону.

— Мне уйти? — Василиса тряхнула волосами, вздергивая подбородок и переступив с ноги на ногу, как будто ища больше опоры. В ее голосе вдруг прозвучал откровенный вызов. Этот такой знакомый жест и сверкнувшие в полутьме огромные глаза… И в моей голове словно ударили в гонг, спуская с цепи мою самую темную и глубоко спрятанную сторону. Ту самую, чьей неотъемлемой, намертво вросшей частью стало извечное жестокое влечение к стоящей напротив девушке. В мою кровь будто щедро плеснули адреналина, переключая мозг на единственную возможную волну, заставляя себя одновременно ощущать горящим и смертельно замерзающим. Я стиснул зубы от прокатившейся по телу мощной вибрации желания, такого, что уже не имеешь представление, что такое контроль. Просто не помнишь, зачем он вообще существует. Я стоял напротив той, кого хотел, как одержимый, отчетливо понимая, к какой катастрофе все идет, да вот только что-то сожаления или желания остановиться никак не находилось. Зато в избытке нашлась злость, всегда так спасавшая меня, когда я на какой-то момент позволял себе забыть, что я и Васька слишком близко — это хреновый расклад.

— Все зависит от того, с какой целью ты пришла, прелесть моя, — я постарался вложить в свой тон максимум пошлой подоплеки и приблизил наши лица так, что губы оказались в паре сантиметров друг от друга, в надежде испугать Василису. Пусть сейчас просто уйдет, сбежит, проклиная меня и обзывая по обыкновению последними словами, а я с места не сойду, чтобы пойти за ней. Потому что у самого нет сил отступить. Кажется, если я сейчас хоть шевельнусь, отстраняясь, то меня просто разорвет от внутреннего напряжения.

— Я хочу узнать… — невнятно пробормотала Василиса и, глубоко вдохнув, подалась ко мне, уничтожая последнее спасительное расстояние.

Оргазм — совершенно великолепная вещь, пожалуй, лучшая в мире, чем-то схожая со взрывом мозга. Так я думал. До тех пор пока Василиса с шокирующей решимостью не втянула меня в этот поцелуй, от которого мой разум ушел в неконтролируемый штопор. Думал ли о чем-то в тот момент? Да на самом деле о тысяче вещей и ни о чем одновременно. Бесился, что вот так целоваться научил другой, и улетал от каждого движения и взаимной борьбы наших губ и языков. Сердце останавливалось от понимания, что творим запретное, но сатанел от мысли, что нужно это прекратить. Разум наизнанку выворачивало от бесконечных как, зачем, почему и что дальше, но прямо сейчас на каждый было абсолютно наплевать. Василиса с тихим стоном обвила мою шею, прижимаясь всем телом, и в моей голове случился тот самый пресловутый взрыв, уничтожающий все и оставляющий в полыхающей пустоте одно — отчаянную мольбу: только не останавливайся!

Стало по хрен на все причины и последствия. Существовал только это момент, он был моей пьяной единственной реальностью, и я буду упиваться им до конца, хоть вусмерть, хоть до потери пульса — пока он есть. А все остальное, в том числе и неизбежное будущее похмелье, пока просто сон, кошмар, который нужно гнать от себя как можно дальше. Сейчас же я возьму свое, до дна вычерпаю, что дают, и стану жадно требовать еще, больше, все без остатка.

Спустя годы виню себя за то, что не был достаточно нежен тогда. Да, собственно, вообще не был. Я, как совершеннейший зверь, утолял голод, впиваясь в эту невыносимо желанную плоть пальцами. Сжимал до белых следов — предвестников завтрашних синяков, кайфуя от тихих всхлипов Василисы, от ее ошалелого затуманенного взгляда, от ответных ласк рук, скользящих по коже, от охотно снова и снова подставляемых под мои агрессивные поцелуи губ. Вдавливал ее хрупкое тело в себя с таким остервенением, как будто от этого наши жизни зависели. Нет, я не был медлительным и осторожным тогда. Оправдывал тем, что если уж она и должна навсегда достаться другому, то сегодня будет моей без остатка. Один долгий щедрый глоток, перед тем как навеки смириться с постоянной жаждой. Гори огнем вся порядочность, и в гробу я видел честность! Хватит! Устал я от проклятых фантазий и партнерш, на месте которых представлял ее. Хочу оригинал, пусть на одну ночь, но по полной, так, чтобы оба сгорели к чертовой матери! И пусть я буду в аду жариться и перестану сам себя уважать, но не собираюсь давать Василисе опомниться, спрашивать, уверена ли она, задаваться вопросами: я ли сейчас в главной роли в ее голове, или она, закрыв глаза, представляет другого. Да похрен! Я-то точно знаю, кто в моих руках. Даже не вспомню, как я умудрился упасть на диван, а не повалил ее прямо на пол. Даже сдирая с себя одежду, я трогал, целовал, топил ее в моем вожделении, не собираясь дать ни одного шанса на передышку. Никаких остановок и передышек, пока она не изогнется дугой подо мной, кончая. А потом снова и снова. Я заставлю ее помнить эту ночь и спустя годы. Да, я этого хотел, довести ее до состояния невменяемости. Не новичок же и знаю, как сделать, чтобы женщина еще долго, мечтательно-стыдливо улыбаясь, вспоминала, что творил в постели с ней такой безбашенный засранец, как я. И все это я собирался обрушить на Василису, и пусть потом сравнивает и думает, дотягивает ли кто до этой планки. Но каким же был идиотом, думая, что сам смогу продержаться, глядя, как Василиса отзывается на каждое прикосновение. Слыша, как вздохи превратились в стоны, а потом в хриплые отчаянные вскрики. Фантазии — ничто, бледная тень. Они лишь способ не умереть с голоду, но и рядом не стояли с реальным насыщением. Я так хотел долго-долго смаковать каждый нюанс — вкус и ощущение ее кожи, когда целовал и облизывал ее шею, грудь. Дрожь и мурашки под пальцами и прерывистое дыхание от каждого скольжения жаждущего рта, когда спускался к ее животу. Одуряющий запах возбуждения и краткое, едва заметное сопротивление, когда раздвинул для себя ее бедра. Хотел ощущать снова и снова эту судорогу, что пробегала по телу Василисы, когда я терся лицом, как обезумевший от валерьянки кот, о нежную влажную мягкость ее складок, царапая своей щетиной. Ее первый хриплый крик и спазм мокрой плоти под моим вторгшимся языком был как новая доза кайфа в мою кровь. Василиса реальная, просто лежащая на спине, открытая, доступная и содрогающаяся от любого моего действия стерла из памяти все даже самые грязные фантазии, посещавшие меня в жизни. Это был тот момент, когда понимаешь: вот еще один маленький шаг и все — большего тебе просто не надо. И когда она остервенело впилась в мои волосы, буквально взлетая на диваном и выгибаясь так, что мне показалось, что сломает себе шею, я окончательно сорвался. Просто больше не мог быть нигде, кроме как внутри ее тела, или просто бы сдох. Причем прямо сейчас, пока ее еще трясет и гнет отзвук ее первого оргазма, данного ей мною. Схватив Василису за бедра, я рывком сдвинул ее ниже, вклинивая свои между ними. Не давая ни секунды обоим, рванулся вперед в обжигающую глубину ее тела, торжествующе рыча, как дикое животное… и тут мое ликование обратилось болью и кошмаром.

Нет, Василиса даже не кричала. Но я по гроб жизни не забуду, как она из податливой и мягкой в одно мгновение стала словно деревянной, стиснув меня в своем теле так, что за малым не заорал. Ее и без того большие глаза распахнулись до предела, а лицо так побледнело, что пугало в темноте. Сказать, что я был испуган и шокирован — ничего не сказать. Когда мой язык перестал быть куском камня, я начал нести какую-то ахинею. По сей день не помню что. Сокрушался, умолял о прощении, говорил, что ни за что бы не сделал так, если бы знал, упрекал, что не сказала. Меня трясло, как в ознобе, от чувства вины и резало на куски Васькиной болью. Стало бесконечно стыдно за свой проклятый член, что продолжал стоять чертовым колом, по-прежнему наверняка мучая ее. Попытался отстранится, но она не пустила.

— Я хочу знать… до конца, — повторила она свои слова и обхватила мою поясницу ногами, одновременно протяжно выдыхая и расслабляясь.

В какой-то момент я хотел сказать, что просто не могу, это невозможно, но Василиса притянула мою голову, и сколько бы я не материл себя, но снова улетел от ее поцелуя. Какая, на хрен, польза от того, что я знал, как сделать будет лучше, если ничего уже не вернешь. Это все равно, что прыгнуть со скалы и вдруг передумать в полете. Назад уже не вернешься — или отращивай крылья или падай на камни. Да и кто сказал, что я хотел вернуться?

— Покажи мне, как это… со мной, — шептала Василиса между поцелуями, и мне, опять охмелевшему, было плевать на слова, важен лишь ее голос и тихий вздох, когда я позволил себе двигаться. И новое его повторение, и еще, еще… А еще она смотрела… невыносимо-сладко убивала меня этим взглядом, от которого я за пару вдохов опять завелся до невменяемости. Возбуждение вернулось, став еще в десять крат сильнее от пережитого потрясения. Мои глаза метались от лица Василисы к нашим телам, прямо туда, где я наглым агрессором раз за разом все быстрее погружался в нее. И вдруг вина и любое ощущение ошибочности и неправильности случившегося исчезли. Так должно быть. Отданное добровольно желаю присвоить навсегда и сделаю это. От этой мысли меня накрыло таким диким оргазмом, что я глотку сорвал, выпуская его из себя наружу. Василиса все смотрела, делая мой финал еще острее, а я позволял ей увидеть все, что она со мной делает. А потом мы лежали в темноте и тишине, и в этот момент все между нами было правильно и совершенно. Вот только первые же слова все испортили.

* * *

Резко открывшаяся дверь вагончика чувствительно двинула мне в спину, и наружу вывалился взъерошенный Геша.

— Ой, черт, Седой, прости ради Бога! А ты чего здесь? Тоже подышать надо?

— Мне-то надо, а вот тебе, неугомонному сочинителю семейных хроник, чего не спится?

— Угу, — только и ответил. — Я вчера, похоже, чуть перебрал. Не сильно достал тебя разговорами? Со мной такое бывает, — немного виновато посмотрел на мою мрачную физиономию парень.

— Да нет. Все норм. — За исключением того, что ты был на волоске от принудительного погружения в сон самым неприятным образом.

— Просто, знаешь… стал что-то задумываться о семье, детях. Пора уже, наверное. Опять же, вот как смотришь на Шона с Рыж, Манки, остальных наших женатиков… как-то хочется такого. У тебя такое бывает? — Да что ж сегодня за день-то такой. Точнее уже ночь глубокая.

— Нет, у меня такого не бывает. Меня все в моей жизни устраивает, — соврал я и поднялся. — Я спать.

ГЛАВА 13

Василиса.

Утро началось как в сказке про Хаврошечку — с первыми петухами, примерно в начале четвертого. Неугомонная Леся подхватилась и пошла в машину, разумеется, ворчащий Шон потащился за ней. Я проснулась от двойного шарканья ногами и переругиваний громким шепотом возле самого крыльца. Все же жизнь в квартире за наглухо закрытыми пластиковыми окнами приучила меня к полной тишине ночами, а здешние тонкие стены явно не справлялись хоть с какой-то звукоизоляцией. Даже после того, как супружники угомонились и вернулись в кровать, долго не могла вернуться в спасительную дрему и прикорнула уже ближе к шести. А в семь по мне уже плясали, вырывая из мира грез одномоментно и безжалостно. Нет, я, конечно, люблю детей. Теоретически. Но когда их четверо, и они с разбегу плюхаются на меня все вместе с визгами и криками… Наверное, я еще не совсем готова к материнству. Хотя я единственная по женской линии в нашей семье, в таком «солидном» возрасте до сих пор не успевшая побывать замужем официально и обзавестись даже одним представителем породы шумных полуросликов. Моим мольбам дать мне еще хоть полминутки никто не внял, так что в половине восьмого заспанную, но уже основательно потрепанную «побудкой» меня щебечущая Леся и такая же на зависть веселая и бодрая Машка тащили в четыре руки выбирать гидрик для единственной в нашей городской тусе девочки-кайтерши. Пройдя буквально десять метров от домика, в котором провела ночь, я уткнулась взглядом в вывеску, оформленную на куске огромного «плавника». Корявые буквы, где-то выжженные чем-то вроде старых наборов для выжигания по дереву, где-то процарапанные чем-то острым, а где — просто дорисованные угольком — гласили: «Бомж Бутик. Часы работы проверять по виндгуру». Я склонила голову набок, наверняка со стороны выглядя, как удивленный спаниель, и невольно ища руками фотик, уже освобожденный от вчерашних гигов для сегодняшней съемки.

— Это есть что? — да, фраза прозвучала коряво, согласна. Но, во-первых, мне был нужен кофе, без него я человек разумный лишь отчасти, а во-вторых, я пыталась все поставить рядом эти два слова, и у меня пока никак не получалось.

— Прям оксюморон какой-то! — пробормотала я, потирая виски.

Тем временем Машка уже говорила по телефону с неведомой Плюшей, которую слезно умоляла открыть контейнер с «тряпочками и резиночками, пока не задуло», а Леся только хитро жмурилась. Я же, привалившись спиной к ближайшей стенке, сделала попытку еще прикрыть глаза. Но она бесславно провалилась, так как через пару минут к нам подошла симпатичная загорелая блондинка в ярком коротком топе и цветастых широких шортах, которые, несмотря на нарочитую небрежность, выглядели на ней совершенно уместно и даже женственно.

— Плюша, Плюша, милая, скорее открыва-а-ай, — занудила Рыж, царапаясь в стенку контейнера, — открывай нам свою пещерку с сокровищами, хоть позырюу-у-у.

— А че просто позыришь, у меня там очки кайфовые, топов куча, даже парео натащила, а еще бордовые шорты есть, возьми на сейчас, а Шон доносит потом, — гремела ключами девушка, вытаскивая из пазов скобы амбарного замка.

И в следующие сорок минут я выпала из состояния невыспанности и легкого торможения. Машка меряла летние гидрокостюмы таких бешеных расцветок, какие я пока еще ни на ком не видела, Леся восторженно пищала, примеряя десятки очков в огромных белых, желтых, флуоресцентных оправах, вытаскивая из ящиков и коробок цветастые парео и прикидывая на себя такие же разноцветные шорты, как те, в которых красовалась хозяйка этого склада овеществленного позитива.

— Плю-у-уш, а у меня столько денег с собой нет, — спохватилась Машка, прижимая к себе выбранный ею гидрик цветов перепутавшейся радуги.

— Ну и передашь потом с кем-нибудь или на карту кинешь. Делов-то. Тока желательно до конца лета, — добродушно хмыкнула блондинка.

— Вот еще, ты же говорила, что мелкого повезешь маме и заодно еще товар собираешься везти. Машка, не суетись, ща мы Митю попросим, он расплатится, а ты ему потом кинешь на карту, нам-то ближе и проще разобраться, — разрулила финансовый вопрос Рыж, набирая телефон мужа.

— Люби-и-имый, а бабла валом? А ты за Машкин гидрик можешь Плюше отдать? А я тебе чичи присмотрела, а когда ты их на каталку брать не будешь, я их буду у тебя тырить. Они такие кайфо-о-овые, — на одном дыхании вывалила Леся в трубку. Слушая ответ, отодвинула телефон от уха, закатила глаза и зашевелила губами, наверняка передразнивая супруга:

— Бу-бу-бу-бу-бу. Короче, мы тебя жде-е-ем у Плюши в контейнере, — крикнула она, поднося телефон только ко рту, не думая слушать ответ, отключилась.

Вошедшему мрачному, как туча, Шону на нос моментально водрузили огромные очки в широченной белой оправе, и девчачий хор тут же затянул:

— Кру-у-уто.

— Шон, красава.

— Ну я же говорила тебе, а тебе лишь бы побурчать не меня. Да если бы не я, ей Богу, ходил бы как чучело!

Мужчина, оказавший в очевидном меньшинстве, только и мог что вздохнуть, и мне было необыкновенно интересно наблюдать за сменой эмоций на его лице от раздражения и смирения типа «чего с бабья возьмешь?» до совершенно добродушной улыбки, когда он наблюдал за нахально-умильными манипуляторскими действиями собственной жены и ее группы поддержки, где совершенно неожиданно оказалась и я.

Оплатив покупки и поболтав с Плюшей, которая по совместительству была еще и женой того самого гуру кайтсерфинга, который, как я поняла из разговора, несколько лет назад обучал многих моих новых друзей, Шон все же нашел в себе силы сделать волевое лицо и дал команду загружаться по машинам. И я привычно двинулась к машине Федоровых, но на заднем сидении торчали головушки моих беспощадных утренних «побудителей», которые уже вовсю смотрели включенный им Шоном мультик. Я растерянно оглянулась на Лесю, которая как по эстафете «передала» мой взгляд Шону. Теперь мы вдвоем смотрели на него, вопрошая. Шон, заметив нашу заминку, кивнул в сторону огромного внедорожника, за рулем которого уже сидел Арсений. Заднее сидение полностью было забито досками и огромными рюкзаками с кайтами, и только переднее пассажирское пока пустовало.

— У Седого место свободно! — беззаботно пожав плечами, сообщил и так уже очевидную вещь Шон.

Я подзависла, ища и не находя выход из столь неловкой для меня ситуации. На секунду посетила глупая мысль, что Арсений как-то это подстроил, но потом, снова поглядев на увлеченно уставившихся в экран детей в количестве четырех особей, подумала, что кишка тонка у него договориться с этими стихийными бедствиями. Вот я же утром и минуты сна не смогла выторговать.

— Русалыч, ты чего? Стесняешься, что ль? — своим обычным «шепотом» спросила Рыж. — Ну, хочешь, езжай с Шоном, а я с Седеньким поеду.

Если я думала, что мое замешательство не может быть больше, то, похоже, ошибалась.

— Да нет уж! — тут же постаралась отшутиться. — Вероломно предпочту немного тишины милейшему обществу.

Отвернувшись, пошла к внедорожнику Арсения, еле сдерживаясь от того, чтобы не закусить губу. Он же, увидев, что я шагаю в его сторону, выпрыгнул из машины и, обойдя ее, галантно распахнул дверцу. Я, понимая, что мы наверняка находимся под пристальным наблюдением, изобразила улыбку и буркнула:

— Доброе утро, — избегая смотреть ему в глаза.

— Доброе. Как спалось на новом месте? — будничным тоном спросил он.

Ужасно.

— Замечательно.

— Я тут тоже всегда сплю, как убитый.

Ага, я заметила прошлой ночью.

Захлопнув дверцу, Арсений вернулся на свое место и проводил взглядом отъехавших Федоровых, и не думая заводить двигатель.

— Тебе помочь пристегнуться? — полоснул он по мне взглядом, защелкивая свой ремень.

— Зачем это нужно? Тут ехать всего-ничего!

— Хочешь куда-то ехать в моей машине — пристегнись! — опять это его приказной тон.

Я раздраженно уставилась на него, но Арсений смотрел прямо перед собой, игнорируя мой гневный взгляд.

— Скажи, это только в моем присутствии в тебе просыпается такой тиран, или есть еще кто-то такой же осчастливленный?

— Не понимаю, какое отношение тема тирании имеет к вопросам безопасности на дорогах, но мы сдвинемся с места, только когда ты пристегнешься, — Арсений по-прежнему не смотрел на меня и говорил безразличным, так не свойственным ему тоном.

Вздохнув, я подумала, что действительно чрезмерно реагирую. Он ведь прав, если уж честно. Пристегиваясь, почему-то вспомнила, что Марк никогда не просил меня об этом, наоборот, рисуясь тем, что плевать хотел на правила.

Мы вырулили на дорогу и пару минут ехали в полной тишине. Я осторожно косилась на его профиль, на большие кисти с длинными красивыми пальцами, которыми он сжимал руль, а потом опустила глаза вниз, невольно отмечая, как играют под одеждой мускулистые бедра, когда он жмет на газ или тормоз. Элементарные вещи и движения, но странным образом притягивающие мой взгляд и что-то пробуждающие глубоко внутри. Что-то, чего я признавать не хотела, но и игнорировать не могла. И еще этот его запах…

— Вообще-то, кое в чем ты права, — неожиданно сказал Арсений, практически пугая меня.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно уставилась я.

— Твои слова о том, что на тебя я реагирую не так, как нас всех. Так было раньше, и сейчас должен признаться, что рядом с тобой я… другой. — Похоже, ему тоже не слишком легко было говорить со мной.

— Другой? Ты, как всегда, весьма снисходителен к себе и своим недостаткам. — Черт, мне самой неприятно стало от того, насколько ядовито я прозвучала. Оно того не стоит!

— А ты, как всегда, беспощадна и категорична, — буркнул Арсений в ответ, и я заметила, как его руки крепче сжали руль.

Мы снова замолчали и еще какое-то время ехали в некомфортной для обоих тишине. Но мне почему-то стало неловко за свой почти грубый тон и слова. Веду себя, как ребенок, в самом деле, хоть зарекалась же!

— Что ты пытаешься мне сказать? — спросила, вздохнув и сожалея, что не имею природного дара дипломатии. Хотя в любом случае хождения вокруг да около это не для нашей с ним ситуации.

— Наверное, что я сожалею, что раньше делал столько ошибок, — тихо ответил Арсений и наконец покосился на меня, отрывая глаза от дороги.

— Наверное?

— Я сожалею, — он резко выдохнул. — Очень.

— И?

— И считаю, что нам нужно серьезно и спокойно поговорить. — Теперь уже я смотрела только перед собой, не желая выдавать те смешанные эмоции, что все сильнее подымались внутри.

— И о чем же ты хочешь говорить?

— Обо всем. Но больше всего о нас. — В этот момент мы въехали на песчаную дорогу, по обеим сторонам которой уже виднелись разложенные горки снаряги, и я была безумно рада, потому что испытала острую потребность бежать от него как можно быстрее и дальше.

— Не думаешь же ты, что тебе достаточно сказать пару слов, и я забуду все и прощу? Все годы, когда ты мне жизнь отравлял, когда устроил мне проклятый монастырь и зону отчуждения, пока сам жил в свое удовольствие и гулял где и с кем хотел! Теперь ты это все тактично именуешь ошибками и хочешь, чтобы я поверила, что ты изменился? Но я не хочу и собираюсь тебя прощать!

— А я и не прошу простить, между прочим! Уж не за то, что не подпускал к тебе всяких придурков и неудачников точно! — Арсений резко затормозил и развернулся ко мне, отстегивая свой ремень.

— Это было не твое дело! У тебя не было никакого права! Сам-то что творил тогда! — уже почти кричала я, судорожно дергая не поддающийся проклятый замок.

— Так тебя бесит то, что я к тебе никого не подпускал или что сам гулял? — Ох, ну да, конечно!

Арсений резко протянул руку и накрыл мои борющиеся с ремнем пальцы, мгновенно отстегивая его. А меня прямо тряхнуло от этого мимолетного контакта.

— Ты как был наглой самодовольной скотиной, так ею и остался! Так что нам нечего ни вспоминать, ни обсуждать! — я распахнула дверцу, буквально вываливаясь наружу.

— Есть! У нас есть одна ночь, и мы поговорим о ней, хочешь ты этого или нет! — громко сказал он мне в спину.

Я понеслась вперед, безумно радуясь, что Арсений остановил машину достаточно далеко от всей компании, и остается надежда, что его последнюю фразу просто не услышат.

Немного запыхавшись от быстрой ходьбы по песку, в котором мои ноги в новеньких, только купленных сланцах, утопали по самую щиколотку, я, наконец, подошла к мангалу, вокруг которого уже вились стайкой разноцветных райских птичек дамы из нашей компании.

Круглый в талии фельдмаршал зычно покрикивал на суетящихся рядом добровольных адъютантов и помощников:

— Женьчик, не надо чистить, она же молодая! Самый смак в шкуриночке, ты только если пятнышки заметишь — их срезай, и разрезать ее тоже не надо. На вот еще, одень перчаточки силиконовые, а то руки потом коричневые будут. Све-е-ет, ты обещала баранью тушенку привезти, а де она? Не, не вижу, о, все-все, сиди, нашла уже. Ой, девочки, я щаз такой плов узбекский приготовлю. Веганский! Вон, даже кумовья-мясоеды пробовали и оргазмировали! Просто ну чистый восторг и в грудях томленье! — Рыж сновала рядом с мангалом, порхая между наваленных сумарей с продуктами и выискивая нужные ей ингредиенты. — Ну разве я не молодец, Русалыч, вот скажи, ты что, совсем-совсем не выспалась из-за меня, да?

— Ну, если не считать, что среди ночи ты вспомнила, что чего-то или кого-то не замочила, и целых сорок минут не давала нам всем спать, после чего я тоже проворочалась до самого утра, то все норм, — позевывая в кулак, невольно улыбнулась я.

Сказать, что мой взгляд не искал одну тупую дурью башку, значило обманывать саму себя. Я хоть на периферии, но пыталась отследить, как Арсений раскладывается на песке пляжа, проигнорировав друзей, уже входящих в лиман, как аккуратно и тщательно расправляет длинные стропы, как, нарочито не скрываясь от любопытных глаз, переодевается в гидрик, явно красуясь накачанным торсом и посверкивая белоснежными булками. Заметив этот выпендрежный мужской стриптиз, я невольно вспыхнула. И покраснела аж до кончиков ушей, поняв, что это мое невольное подглядывание не осталось незамеченным одной слишком уж глазастой рыжей кучерявицей.

В отличие от остальных, Арсений ушел катать в море. Опять один, как тогда, когда я фотографировала его в шторм. Сегодняшняя погода на шторм не тянула, но, в отличие от совершенно гладкого лимана, море было покрыто барашками, и довольно приличный накат вылизывал песчаный берег с усердием наслаждающегося сахарной косточкой пса.

— Да ладно тебе ворчать, на свежем-то воздухе в три раза быстрее высыпаешься, — легкомысленно махнула свободной рукой Леся, доставая огромный закопченый казанок из пакета. — Вот он мой родименький, вот он мой любименький, — приговаривала Рыж, подтаскивая его к мангалу.

— Что помочь-то? — спохватилась я.

— На-ка вот, поднимешь эту дурынду на мангал? Только тут смотри, вот, видишь выемки, вот тут надо запендюрить, чтобы не перевернулся.

С огромной доской, на которой горой высились порезанные овощи, к нам подошла улыбчивая Света — еще одна всеобщая любимица в этой тусовке. Она отличалась от Рыж, как вода от огня, была немногословна, спокойна, но от ее внимательного взгляда не укрывалась ни ненамазанность детей защитными кремами, ни пустая чашка в руке подруги, рядом с ней было уютно и как-то тепло, что ли, как в кресле-качалке рядом с камином, полным тлеющих углей.

— Лесь, держи, как ты просила — все порезано крупно. Лук с морковкой не перемешивала. Травки твои все вот тут, в отдельном стаканчике.

— Шветик, ты — ангел. Забери мой палантин, а то я его сейчас усявкаю, — стащив платок и поменявшись с подругой ношами, Рыж, наклонившись над казанком с раскалившимся маслом, стала аккуратно выкладывать туда овощи и специи в определенной последовательности, что-то при этом бормоча, приговаривая и помешивая огромной деревянной ложкой. И уже через пять минут ее ворожбы у огня от казанка пошел умопомрачительный специфический аромат, характерный для блюд узбекской кухни. Рядом с казаном притулился большой походный котелок, судя по потертостям и вмятинам, прошедший не один километр по горам и долам, куда под присмотром вездесущей Леси Света высыпала молодую картошку, щедро приправляя ее бараньей тушенкой.

Третья «повариха» вскрывала банки, рубила зелень, чистила и резала овощи на салаты, складывая их в огромные миски, больше похожие на тазики для стирки белья. Заметив мой недоуменный взгляд, они все втроем расхохотались.

— Наши змееносцы жуть какие голодные с каталки выходят, прям ямы желудков! Так что этот скромный перекус заметут и не заметят. Зато с голодными сравняются и смогут уже заняться чисто суровым мужским делом — шашлыком. Нам они только мангал прогреть и позволяют, — похохатывала Женя, водружая несколько килограмм салата на разложенный походный столик. — Тут самое главное — от песка уберечь всю снедь. А то меня аж всю передергивает, когда он на зубах хрустеть начинает. На вот лаваши пока, тут на доске не очень удобно, но ты постарайся порезать на одинаковые квадратики, а я туда брынзу с зеленью накручу.

Мы в восемь рук хлопотали у стола и мангала, распространяющего запахи, от которых рот моментально наполнялся слюной, и даже слегка кружилась голова. Я сейчас, наверное, понимала состояние «ямы желудка»: на свежем морском воздухе, стоя практически босыми ногами на еще прохладном песке и отворачиваясь от жаркого при этом солнца, я чувствовала нагулянный зверский аппетит и тайком таскала то неровно отрезанный кусочек сыра, то редиску, то выхватывала из-под ножа Жени очередной стебелек темно-зеленого до синевы укропа или пряной, бьющей в нос своим резковатым ароматом кинзы.

— Кстати, а я все спросить хотела, откуда все эти ваши клички, ну, например, почему Седой-то? Разве у него есть седина?

— А это не из-за волос, — ответила крутившая рядом со мной лаваши Света. — Я тоже спрашивала у своего. А он говорит, Шон сказал, что когда они познакомились, у Арсения глаза были такие… как пепел седой, светло серый. Так и прилепилась кличка — Седой и Седой. — А я в этот момент покрылась холодным потом, ведь знала же, что такими серые глаза Сени становятся в моменты бешеной ярости. Господи, он что, дрался с Шоном? А Света тем временем продолжала: — Мой — Манки, потому что его первый кайт был именно этой фирмы. Серега — Авангард, потому как его магазин так называется, Макс — Экстример, любит полихачить, Директор, так просто потому что он директор в своей компании, так что по-разному клички прилипают. На вот, заверни все эти лавашики в целлофан и пошли, я тебя пофоткаю, а то все ты кого-то, а сама так и не засветилась на песочке.

Время летело незаметно, и потихоньку начали выходить на берег наши, первой вернулась довольная Машка, которая тут же полезла таскать со стола вкусняшки и начала тоненько повизгивать над казанком с «наконец-то полезной», как она выразилась, едой. Затем накатались профи. Арсений по-прежнему вытворял что-то совершенно сумасшедшее у самой кромки пляжа. Но я старательно смотрела куда угодно, лишь бы не потянуться опять к фотоаппарату, чтобы продолжить кадр за кадром составлять собственный альбом персонального наваждения. В какой-то момент я почувствовала, что почва уходит из-под ног, и завизжала пойманным за хвостик поросенком. Народ захохотал, а Геша, незаметно подкравшийся сзади, подхватил меня на руки и понес к воде с криками:

— Светик, фоткай с раскадровкой. Ща я Русалку в море выпускать буду.

Я в поисках опоры вынуждена была обхватить его шею.

Но не успел он дотащить меня до мокрого песка, как сбоку раздалось требовательное рычание:

— Геша, прими кайт.

Обернувшись, молодой человек еле успел отпустить меня, как ему в руки практически воткнулся огромный мокрый змей, чуть не завалив ничего не понимающего парня. Тот обнял сердито шелестящего на ветру змея и, немного отойдя от воды, уложил взбрыкивающее строптивым жеребцом снаряжение на песок.

Все веселье сползло с меня как опавшая пена для ванны, когда я увидела Арсения, шагающего к нам и буквально испепеляющего обоих бешеным взглядом. Казалось, сейчас он начнет дымиться, и его гидрик оплывет и сползет лохмотьями, как в фильме ужасов. У меня все мышцы свело до одеревенения в ожидании неминуемо надвигающейся катастрофы в его лице. Вот сейчас точно разразится тот самый отвратительный скандал, в которых мой сводный братец всегда был профи. Ярость, бушующая в глазах Арсения, будто перетекла в меня, рождая не меньшую ответную злость, и я решительно шагнула вперед. Не желаю, чтобы все окружающие стали невольными свидетелями очередной попытки загнать меня в угол, а ни в чем не повинный парень вообще пострадал из-за свойственного Арсению приступа бешенства.

— Не надо! — прошипела я, оказавшись лицом к лицу с ним и вперив взгляд в его седые, как верно подметил кто-то, от злости глаза.

— Веселишься? — ответил он, и я узнала ту самую хрипотцу в голосе, что пробивалась всегда, когда он выходил из себя.

Арсений остановился, потому что я преградила ему дорогу, но при этом продолжал убивать бедного Гешу взглядом.

— А тебя это, как всегда, бесит? Тебе нужно видеть меня вечно несчастной и в одиночестве? — Я, сама не осознавая, уперлась ему рукой в грудь, требуя всего его внимание себе. И, естественно, я его получила. Арсений медленно, явно борясь со своей психованной натурой, опустил глаза на мои руки, а потом посмотрел в мои. И я ощутила себя пойманной в тот водоворот дикой стихии, что сейчас бесновался в его взгляде. Меня аж до печенок пробрало, до такой степени, что зубы лязгнули, как от озноба.

— Меня бесит, что кое-кто не знает, когда руки нужно при себе держать, а не тянуть их ко всему, что движется! — прорычал Арсений, не позволяя мне теперь вырваться из западни, в которой я оказалась, решившись глянуть ему прямо в лицо. И это выводило меня из себя, но не умаляло мою решимость противостоять ему.

— Ну да, конечно, ты ведь у нас живой пример подобного поведения! Можешь прямо инструктаж проводить!

— Никогда в жизни я не прикасался к женщине, которая этого не хочет!

— Во-первых, ты нагло врешь! А во-вторых, кто сказал, что я этого не хотела?

— Седой, ты чего? — опамятовал наконец Геша. Напрасно он напомнил Арсению о своем существовании. Глаза напротив опять словно подернулись дымкой бешенства, фокусируясь на нем!

— Не смей! — снова зашипела я разъяренной змеей. — И ты еще имеешь наглость говорить мне о том, что сожалеешь? Да ты ни на грамм не изменился! Как был мерзавцем, ради собственного удовольствия отравляющим мне жизнь, так и остался! Отвали от меня раз и навсегда!

Последние слова я почти прокричала.

— Ребята, да вы чего? — я обернулась на встревоженный голос Геши, намереваясь попросить уйти его от греха подальше.

Если уж никуда не деться от выяснения отношений, и эта гадкая сцена уже начата, то я выскажу Арсению все, что думаю. Один раз, но полностью. Но вот ни лишних свидетелей, ни случайных пострадавших при этом не хочу.

Взглянув через плечо, я обмерла от прилива стыда и досады. Рядом с Гешей стояли Рыж и Шон, и я не знала, как давно они там и что успели четко расслышать.

— Седой, мужик, мне тут позвонили. Прям срочно нужно в город. Подкинешь, а? — тон Шона совершенно непринужденный, хотя взгляд колкий и настороженный.

Арсений уже открыл рот, явно собираясь отказаться, но мужчина не дал ему такой возможности.

— В моей вся гоп компания последние сорок серий Маши «досматривает». Их сейчас вытащить из машины не вариант. Выручай!

Арсений молча кивнул и, резко развернувшись, пошел переодеваться.

— Да что это тут было вообще? — почти возмущенно воскликнул Геша.

— Ой, Геш, я че тут приперлась-то, там же у тебя телефон прямо весь из себя разрывается — затараторила Рыж, неловко пытаясь поймать улетающий с ее плеч яркий платок практически перед лицом обалдевшего парня. Платок не ловился, так и норовя обмотать голову Геши, Леся кружила вокруг него хроменькой подбитой утей, чертыхаясь и смешно всплескивая свободной рукой. — Ой, Русалыч, а это не твои шлепочки такие желтенькие сейчас прям вот уплывут, а? Небось, потеряла, когда тебя на руках-то таскали. Геш, так это, телефон, вон, аж сюда слышу звон. Ой, пятку наколола, Геш, руку дай, а? — и, продолжая что-то бухтеть и причитать, наступая на раненую ногу, деловито утащила на буксире вконец загипнотизированного ее постоянным мельтешением и тарахтением молодого человека.

Поймав действительно качавшиеся на воде сланцы, я постояла, глядя на море и подставляя свое пылающее от стыда и злости лицо ветру. Да сколько же это будет продолжаться? Неужели нормально жить и общаться я смогу только вдали от дома, а стоит вернуться, и Арсений постоянно будет появляться адским видением, портить любой хороший момент и распугивать всех вокруг? Что мне с этим делать?

Ты и так уже сделала — не расхлебаешь, отозвалось у меня внутри. И так-то было хреново, так еще и усугубила тогда все той ночью. И самое ужасное, что я могла сколько угодно сожалеть, что она — эта самая ночь — была, но вот о том, что во время нее произошло, сожалеть при всем желании не выходило. Могла злиться, ненавидеть, что забыть ни одной секунды не могу, но только не жалеть.

ГЛАВА 14

Арсений.

С самого момента, как Шон с чрезмерно озабоченным видом уселся рядом со мной и мы стартанули со спота, он не замолкал ни на минуту. Такое чувство, что он целенаправленно втягивал меня в совершенно бессмысленный сейчас разговор, пытаясь довести меня до окончательного бешенства. Хотя, о чем это я. Естественно, целенаправленно. Во-первых, Шон никогда не страдал ранее привычкой чесать языком не по делу просто для заполнения эфира, а во-вторых, его цепкий пристальный взгляд (после того как они с Рыж застали нас с Василисой в момент обострения на пляже) никак не вязался с показной общей расслабленностью. Я терпел сколько мог, коротко угукая и кивая, почти молясь, чтобы друг унялся и прекратил эту долбаную психоатаку. Но Шон проявил свойственную его характеру настойчивость и целеустремленность, теперь задавая такие вопросы, на которые требовались более развернутые ответы, нежели невнятное мычание. Рассуждал с заумным видом о зрелищности и безопасности олдскульных труков по сравнению с молодыми адреналинщиками, так и норовящими бахнуть сложный трук в анхукте. Да еще и настойчиво спрашивал моего мнения о каждом, как будто не говорили об этом уже раз сто раньше! И тут меня прорвало. Резко уйдя в обочину, я нажал на тормоз.

— Да какого же хрена! — рявкнул, разворачиваясь к Шону, невозмутимо смотрящему на меня. — Это ты ведь нарочно, да?

В ответ тот лишь поднял одну бровь, глядя прямо в глаза.

— Если хочешь спросить — прямо спрашивай!

— И о чем я должен спросить, по-твоему? Почему с того момента, как вы встретились с этой загадочной Русалкой, ты как не в себе? Или почему она чуть шею себе не свернула и косоглазие не заработала, стараясь делать вид, что на тебя не смотрит, но при этом не пропуская ни движения? Могу еще поинтересоваться: с каких это пор ты стал на друзей бросаться и на женщин рычать?

— Бросаться? Да ему руки переломать надо, дебилу! Потащил Ваську в воду холодную! А ей нельзя, у нее… проблемы… короче… потом, — последние слова я, смутившись, пробормотал почти под нос.

Я чуть сгоряча не ляпнул про ее прежнюю болезненность и вечные простуды. Про то, что чихать раньше начинала от любого сквозняка или посидев со своим дурацким альбомом на берегу с вечно отсутствующим взглядом. Всегда чертовски хотелось знать, где же она витает, если не видит и не чувствует, что тупо промерзает. А еще этот ее велик идиотский, на котором задницу морозила в любое время года. Вечно возвращалась с прогулок с почти синими губами и еле разгибающимися побелевшими пальцами. Если честно, злился тогда и на Марину. Почему она, на хрен, считала, что зимой, когда город пустой, эти дурацкие Васькины прогулки на велике безопасны?

Продолжалось все, пока я не прекратил это, расхренячив долбаную железку с колесами, якобы случайно переехав отцовской машиной, которую тот мне частенько доверял выгонять из гаража, еще до получения прав. Тогда это тоже вызвало новый виток войны между нами. Она ведь точно знала, что не бросала свой велосипед на выездной дорожке и что это моя вина. Но вот убедить в этом родителей ей не удалось… хотя она и не очень-то пыталась. Сказала один раз, а потом забила. Но мне было плевать, потому что в результате я получил, что хотел. Васька ходила теперь в школу в моем так ей ненавистном сопровождении, а я уж не забывал проследить за тем, чтобы не могла, сразу выйдя из дома, снять теплую куртку и переобуться в выпендрежные туфельки за первым же углом, как делали другие девчонки. А когда пыталась возмутиться — без зазрения совести стучал Марине. Ибо не хрен! Хотя, вспомнив это, я тут же ощутил и очередной приступ стыда. Потому что один раз Васька попыталась совершить бунт, одев слишком короткую, на мой взгляд, юбку. На требование переодеться, когда мы столкнулись при выходе из комнат, она послала меня шепотом, но глядя так, что я понял: не отступит, мелкая засранка!

— Посмотри сам, с кем гуляешь, — практически выплюнула она мне в лицо. — Что-то я у твоих подружек не видала юбок в пол.

— Это потому, что им есть что показать, а на твои тощие лягушачьи лапки не взглянешь, чтобы не обрыдаться. Спрячь и не позорь меня, ради Бога!

Твою ж дивизию, как же мне сейчас стыдно за эти слова! Да и тогда было не айс видеть, как расширились и заблестели непролитыми слезами огромные зеленые глазищи, от которых у меня в голове уже тогда мутилось. Но в то время я стремился достигать нужной цели, не заморачиваясь на этическую сторону используемых средств. А сейчас мне хотелось думать, что изменился. Но вот, видимо, не очень. Стоило увидеть, как идиот Геша тащит Василису к холоднющей сейчас воде, меня прямо переклинило. Весело придурку этому, а она с простудой сляжет наверняка! Ведь сто процентов в своей Москве только еще больше захирела, откуда здоровью-то там взяться? А то, что меня бесил сам факт, что он ее руками своими хватал… ну… это уже другой вопрос совсем.

Блин, а ведь день начинался не так уж и плохо.

Даже после короткой, но провальной попытки еще раз втянуть ее в разговор, я не собирался особо ругаться с ней. Так. Ну не мог не вспомнить, что все-же что-то общее у нас есть. Потому что молчать об этом не собираюсь, забывать тоже. И ей не дам.

Васька, не привыкшая выходить из машины на ветру, наверняка просто не удержала дверцу и в результате шарахнула ее так, что я даже увидел секундный испуг и сожаление в ее зеленых сердитых зенках. Кому другому не преминул бы сделать резкое замечание, но она так смешно загребала ногами в своих новых дурацких шлепках — сразу видно, совершенно отвыкла ходить по песку — что моя досада на нее мигом испарилась, и я не выдержал и даже хохотнул. А она как услышала, обернулась, но, увидев мою улыбающуюся рожу, вздернула свой нос, украшенный первыми майским веснушками, и рванула в сторону наших девиц. Хотя досада тут же вернулась. Вот наверняка теперь еще себе напридумывает, что я злорадствую, что сумел ее в очередной раз из себя вывести.

Хотелось догнать и, схватив за плечи, встряхнуть и сказать, что я изменился, все поменялась, вот только мои чувства, что к ней испытывал, по-прежнему не та стихия, которую я могу хоть ненадолго оседлать. Прижать сопротивляющуюся к себе у всех на глазах и прошептать, как же жутко я хочу, чтобы она рассмотрела меня другого. Не противника в противоположном окопе, а… ну хотя бы, черт с ним, друга. Посидев в машине и проводив ее взглядом, призвал в помощь все выработанное годами терпение и опять напомнил себе, что бегать, настаивать и давить, забив на желания других, это больше не мой метод и образ жизни. Да, мне хотелось чудесного превращения нашей извечной войны в мирную благодать — как в сказке, но ведь и там дурному, налажавшему всего один раз царевичу пришлось топать черте куда и пыжиться, совершая подвиги. А что же говорить о моем эпичном списке косяков длиной в пару кварталов? Да уж, пару жизней налаживать все придется, особенно учитывая нашу с Василисой способность вести вменяемый диалог. Вот прям уже согласен быть сказочным дурачком, которому обломится найти какую-нибудь волшебную хреновину, что все исправит. Мдя. А все потому, что я никогда и не думал учиться мириться или извиняться перед женщинами. В юности что я делал, когда одна девчонка злилась на меня? Правильно, шел и находил другую в хорошем настроении. Став старше, вообще стал избегать самих возможностей конфликтных ситуации с женщинами, нутром ощущая растущее напряжение и сразу исчезая. Вот только сейчас развернуться и уйти, оставив все как есть, не вариант. Вот не хочу я никуда уходить и даже в сторонку отходить! Уж это я знаю совершенно точно.

Особо не спешил раздуваться — оценивал обстановку. Прошелся, поздоровкался со ставропольцами и краснодарцами, побалакал за жизнь, позырил на нового Вайнмановского Маниака — красивый, но, блин, ну слишком пафосный, да и цена… не то что бы я не мог себе такой позволить, мог, и легко, просто… на фига? Вот эти вот вечные понты, что дороже денег. Не люблю я этого. Никогда не любил, даже в юности, когда все велись на это из-за отсутствия опыта и мозгов. Почему-то снова вспомнился наш тандем с Марком в свое время. Он тянулся ко мне, потому что ощущал, что мне насрать на бабки его папашки, перед которым все заискивали, и одно время мне казалось, что он так и не будет испорчен их влиянием. Понятно, что в определенном смысле мы не были святошами, но я в жизни не строил отношений с женщинами на товарно-денежной основе, и Марик — пока тусовался со мной — тоже. Быть не жадным и тратиться, желая сделать приятное, — это одно. А тупо купить право оказаться между чьих-то ног… ну, по мне это отстойно… Ай, ладно! Вечно меня несет мыслями куда-то! Короче, меня мои старенькие змеи вполне себе устраивают, главное — повезло мне с ними, с обоими, выдерживают мой характер. Я же на них еще учился лет пять назад. А сколько раз я на них убирался? А сколько раз комкал их нещадно, когда надо было срочно срываться с каталки на работу? Ладно, лирика это все. Неуместная. Как, впрочем, и то, что в присутствии моей занозы мне тяжело держать себя в руках и вести себя привычно отстраненно, так, каким меня всегда и видели в этой тусе. Обычно я просто кайфую, дышу, летаю, наслаждаюсь каждым движением, и мне плевать кто, как и в каких ракурсах меня видит. А тут я постоянно слежу за ней взглядом: где, с кем, что говорит, куда смотрит, над чем смеется, кого фоткает, как одета, не мерзнет ли. Увидел эти сланцы, еле сдержался — песок-то еще холодный совсем, а она вырядилась, балбесина. Вот сейчас была бы моя воля — как натянул бы носки пуховые… по самые уши! Ага, скафандр с автономной системой жизнеобеспечения не забудь, ехидно добавило подсознание.

Покачав головой, я достал всю снарягу, замерил анемометром ветер и решил, что сегодня буду выгуливать свою Фурию.

Запустили меня наши девицы. Вот не нарадуюсь, что Васька влилась в эту компашку, тут народ… правильный. И жены кайтерские все классные, про Лесю с Митей вообще не говорю, остальные пары тоже уже проверенные временем. Это не то, что большинство моих знакомых вне этого круга. Либо бесятся, меняя жен каждые пару лет, как устаревшие модели тачек, то, соблюдая внешние приличия, таскаются налево при любой возможности. Уж по мне честнее те, кто никак не может определиться или, скажем, не хочет сделать одну конкретную женщину несчастной, сочтя ее пригодной на роль жены. И я понимаю ту скрытую тоску, что звучала ночью в Гешином голосе. Глядя на них на всех, я тоже хотел приходить домой, слышать запах борща, рассказывать, как прошел день, бурчать, что всю зарплату опять спустила на несуразный хлам, укутывать одеялом вечно раскрывающуюся во сне Ва… Интересно, а она это делает? Раскрывается? Или наоборот укутывается и стягивает себе все одеяло? Стало как-то противно. Вот столько всего я знал о ней, когда жили рядом. Что любит есть, чем занимается в течение дня, что из этого ей нравится, а что нет, и то, как подрагивают ее ноздри, когда старательно игнорирует сам факт моего существования или просто на что-то злится. Даже почти точно помню, когда у нее «эти» дни. Но вот как она бы рядом повела себя во сне… Пару часов не считаются, потому что не уверен теперь, что она тогда вообще спала.

Понятно дело, что я не мог не выпендриться, зная, что лягушонка моя рядом и, скорее всего, смотрит вместе со всеми. Уж что-то, а зрелищных труков я за это время выучил немало. И можете в меня плеваться, да только покажите того мужика, что не пользовался любой возможностью произвести впечатление на ту, чей взгляд хочется притянуть навсегда. Да все мы выпендрежники, но это — чертова генетическая потребность, что ли. Вывернуться наизнанку, демонстрируя, какой ты супер мужик, самец, в, мать его, офигительной форме. Кусок гребаного павлина, хоть самый маленький, но сидит в каждом из нас. Какими бы продвинутыми философами мы себя не мнили, посадите в одном пространстве с каждым женщину, что заставляет выпрыгивать тебя из кожи, и все — был уравновешенный умник, а стал полоумный идиот, которому или отовсюду загребущие руки чудятся, или двух слов связать внятных не сможет. Ага, и давайте, прочешите мне сейчас лекцию о ревности, как признаке неуверенности в себе! Могу хоть стопятьсот раз быть уверенным, но вот в присутствии Василисы все куда девается, испаряется, как дым, оставляя одну мою паранойю в обостренной форме. Так что начал я с бич старта с пробежкой. Понятно дело, народ повопил, посвистел, но я решил отъехать немного в сторону. Чтобы уж не так сильно бросалось в глаза, что я практически «работаю на камеру», а точнее выступаю для одного единственного, но такого важного зрителя.

Итак, я бахал чуть в сторонке, с учетом, чтобы меня видели. И при этом бахал такие трюки, которые раньше даже не пробовал, пару раз убрался, как скотина, об воду, аж до зеленых мушек в глазах. Но все крутил и крутил фронтрол на 720 в анхукте, пытаясь довести его до 1080. Когда чувствовал, что надо дать башке отойти — выпрыгивал на бэкрол с грэбом или ван фут, посматривая за тем, как народ на берегу щелкает зеркалками. К тому времени, как увидел, что наши начинают уже потихоньку выползать из лимана, я тоже уже малехо подустал. И решил, что сейчас еще пару раз закручу мега кайтлупы, выпрыгну повыше, и можно уже закругляться. И даже один крутанул. И вот с высоты-то почти птичьего полета увидел подкрадывавшегося к Ваське Гешу. Наверное, моя злость передалась моей Фурии, ибо она так взбрыкнула, что приземлился я об воду… убрался, короче. Что со-о-овсем не добавило мне ни позитива, ни добродушия. А тут этот любозвон потащил ее в ледяную воду! Твою мать! Я в зимнем гидрике, и то руки-ноги подзадубели, а она с голыми ногами!

Когда оказался с разгневанной Василисой лицом к лицу, меня окончательно перемкнуло. Мы словно вернулись в прошлое, где она грудью бросалась на меня защищать мудака Марка. В голове вообще помутилось, и если бы не Шон с Рыж, черт его знает, чем бы все закончилось. Для Геши точно бы травматологией, а Василиса бы наверняка получила, что хотела. Подтверждение, что я как был неуправляемым чудовищем, отравляющим ей жизнь, так им и остался.

Я посмотрел на Шон, терпеливо ожидающего, когда я вернусь из своих размышлений.

— Тебе ведь не нужно в город, — невесело усмехнулся я.

— Ну почему же. Я там живу, между прочим. Как и ты, — спокойно ответил он.

— Спасибо, что уволок меня. Я… когда это касается Васьки… короче, не хватает мне слегка здравомыслия.

— Я бы сказал «с этого места поподробнее», но, думаю, что смысла нет. Тем более, кое-что уже сопоставил в голове. Вот она, значит, какая, эта твоя Васька, про которую ты мне весь мозг вынес в незабвенный день нашего знакомства.

— Да ладно, мужик, ты тоже в долгу-то не остался! Если бы твоя Леська знала, кто отслеживал все ее перемещения и благодаря чему вы с ней сталкивались в таких неожиданных местах и так надолго… Точно как в ее присказке сняла бы мне штаны и набила морду. Вот даже и не сомневаюсь в ней. А она про Ваську знает? Ты рассказывал?

— Зачем? — пожал плечами задумчиво вперившийся в окно Шон. — Это не моя тайна, а твоя. Мало того. Если ей удастся раскрутить твою зазнобу на разговор, то хер мы с тобой что из нее вытащим. Тот еще, млин, спецагент под прикрытием. Балаболка балаболкой, а никакой важной инфы из нее не выцарапаешь, научили, блин. И вот потому-то, братишка, я тебя и понимаю. Сам намучался в свое время.

Это я и так знал. Рыж при всей ее внешней поверхностной легкости, кипучей энергии, которая реально временами могла сбить с ног неподготовленную к этому живому шквалу жертву, и привычку болтать без умолку, вроде вываливая все свои мысли не фильтруя, была на самом деле очень многогранной и часто загадочной для меня натурой. Очень внимательной, не упускающей мелочей, что неудивительно, учитывая, где и кем ей довелось в свое время поработать. А иногда мне даже казалось, что она обладает какой-то сверхъестественной эмоциональной восприимчивостью и способностью читать людей буквально с первого взгляда или фразы. В силу своей профессиональной деятельности я тоже уже научился улавливать вибрации, исходящие от окружающих. Вот только у нас специфика, так сказать, была разная. Я-то ориентирован на скрытую угрозу в людях и мог нутром учуять, до какой степени опасен кто-то и как далеко способен зайти в агрессии, а она искала и находила некие струны для сближения, обладая способностью мгновенно внушать доверие. Все на себе проверено.

— Но, слышь, Седой, — Шон снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд был суровым на грани осуждения, — если бы я раньше увидел, как ты с Русалкой общаешься, то быть бы тебе не Седым, а Рапаном.

— Не понял… — я тут же напрягся, реагируя на это изменение в настроении друга.

— А че тут непонятного? — криво усмехнулся Шон. — Мы же с тобой за мидиями ходили в прошлом сезоне? Ходили. Помнишь, как рапан на них охотится? Подползает такой, сверху накрывает и херак — насильно створки открывает и жрет.

— А ты поэт, Шон, — хмыкнул я и, отвернувшись, потянулся к зажиганию.

— А ты дебил, Седой, — в голосе Шона прорезалось уже самое настоящее раздражение, и он оттолкнул мою руку от ключа. — Нет, теперь уж погодь, мужик. Послушай такого же дебила. Я девчонку всего второй раз вижу и то понял — она только сверху такая холодная, да неприступная, что твоя мидяйка. А внутри у нее — мягкая, нежная сердцевина, а в случае с Русалычем, еще и с жемчужинкой. А ты чисто хыщный рапан. Я, ей Богу, тестя своего теперь понимаю. Особенно когда у самого дочь растет. Так и хочется идиота дрыном по хребтине перетянуть. Авось просветление тебя посетит.

Резкий прилив гнева заставил машинально сжать кулаки. Какого хрена, собственно? Вот таких у нас разговоров еще не бывало!

— Да за что? — сдержанно рыкнул я.

— За то, что с женщиной, которую ты любишь, если реально любишь, а не просто хочешь вставить пару раз, так себя не ведут, — Шон говорил все так же ровно, но такое было чувство, что температура воздуха в салоне от каждой его фразы подскакивает градусов на десять. — И не хер на меня глазами сверкать! Это Лесе моей про свою недолюбленность детскую рассказывай, она тебе жилетку подставит и пожалеет, по-матерински да по-сестрински. Ты же девчонке дышать не даешь, кислород ей перекрываешь. Вот она и бежит от тебя, потому что ей воздуха не хватает рядом с тобой.

— Да с чего ты это взял?

— С того, что я еще вроде не глух и не слеп и все видел своими глазами. Ты на том берегу мог бы — точно сожрал бы ее с потрохами. А про пацана я вообще молчу. Боюсь представить, что его ждало.

— А что мне, смотреть, как она заигрывает с Гешей? — огрызнулся я, заводясь все сильнее.

— О-о-о, мужик, да ты конкретно поплыл. Где заигрывает? Это называется — коммуникация. Общается она. Понимаешь? Просто разговаривает с адекватными людьми.

— Да ни хера он не адекватный. Я что, не вижу, как он на нее смотрит? — ага, а еще болтает — не заткнешь. Мечтатель-камикадзе.

— Так правильно смотрит. Любой бы смотрел — как на красивую, умную, веселую девушку. Не дуру, не охотницу за баблом, не столичную стерву, а классную девчонку, с которой хочется долгих интересных отношений. Сечешь? А тебе-то от нее чего надо?

— Да ни черта мне не нужно! Просто бесит, что она вечно ведется на всяких придурков, тех, кто ее внимание ни на грамм не заслуживает! И все! Хорош на этом! Считаю сеанс мозгоправства оконченным, доктор Шон!

— А вот я не считаю! — спокойствие с него как ветром сдуло, и теперь Шон практически орал на меня. — И пока что я наблюдаю единственного недостойного придурка, и это ты, мой друг!

— Спасибо, что просветил! А то я не знаю это с первого дня, как только ее рассмотрел!

— Да прям расплачься давай! Что-то я за все время твоих по ней пьяных страдашек так и не вкурил — ты бесишься, потому что сам хотел ей предложить больше или просто тупо не хотел, чтобы это делал кто-то другой? И хрен с ним раньше, но сейчас-то ты должен был хоть чуть поумнеть и определиться.

— Должен! Но толку-то мне определяться? Сдался я ей весь такой, мать его, определенный! Сам же вот сказал, что я идиот и недостоин.

— Да не пофиг ли тебе на то, что я сказал, и на то, что думаешь сам. Когда степень собственного идиотизма и осознание несовершенства останавливало мужиков от завоевания женщин? Или бабы, думаешь, выбирают только правильных и идеальных? Было бы так, ты бы по сей день в девственниках ходил! У тебя же на лбу написано, какой ты засранец.

— Там зеркальце имеется, не хочешь в него посмотреться и свою надпись прочитать? — отмахнулся я.

— А я и без зеркала все знаю. Там крупными буквами написано: «Упертая козлорогая скотина».

— Какой ты у нас самокритичный! Вот прям не замечал за тобой раньше!

— А я тоже не припомню тебя в роли истеричной псины, что сама не жрет и никому не дает!

— А что мне предлагаешь — каждый раз в сторону смотреть, когда к ней очередной неудачник подкатывать будет, только потому, что я точно знаю, что сам я ее недостоин?

— Охренеть у тебя логика, мужик! — невесело рассмеялся Шон. — Значит, душить ее и жизнь портить вполне себе достоин, а вот показать, как она нужна тебе, что готов ковриком под ножки лечь, недостоин? А может, на самом деле не очень-то оно тебе и надо? Гордыня дороже счастья будет?

— Да иди ты!

— А я ходил и бегал, если припоминаешь. Да ты вспомни, сколько лет я Рыжую свою приучал к мысли, что не только ей без меня никуда, но и мне, чуешь разницу? мне без нее жизни нет. Что она — мой воздух, которым я дышу, а я — тот мир, в котором ей комфортно и безопасно. А ты? С тобой Русалке комфортно? Безопасно ей с тобой? Или она тупо боится, что любой ее неверный взгляд, любое ее движение, ну, как там говорят — шаг вправо, шаг влево? приведут к бойне или другой катастрофе. Ты ее контролируешь так, что она себя в капкане чувствует.

— Я ее оберегаю! — не выдержал я.

— Ой ли? Оберегать, как живое, свободно дышащее существо — это одно. А вот сберегать как вещь, собственник, гребаный скряга — типа, нужно — не нужно, но пусть мое будет — это совсем другое, Седой.

— Ну знаешь… Как могу! — Я уже больше всего на свете хотел прекратить этот разговор.

— Вот именно как можешь. Но на то ты и человек, теоретически разумный, чтобы новому учиться и расти по жизни. Ты должен стать той морской водой, тем легким течением, приносящим свет и пищу, для которых мидия раскроется сама, по своей воле. Потому что по-другому она жить не сможет. Существовать — да. За стеклом, в аквариуме где-то. Но это будет только видимость. И я, братан, говорю тебе это потому, что смотрю на тебя и себя вспоминаю. Потому и советую, по-братски. Эх, молодой еще совсем. Гарячий джыгыт. Покакаешь — и пар идет.

— Все сказал? — фыркнул я, чувствуя, как злость откатывает. — Или у тебя еще поэтические сравнения меня и Васьки с моллюсками припасены?

— Теперь все. Нет, я, конечно, могу еще долго на эту тему изгаляться, но вот, боюсь, ты не готов еще меня услышать, непросветленный ты наш!

— Ой спасибо, что снизошли, великий мастер, до меня неразумного, но на сегодня реально хватит!

— Хватит так хватит, — беспечно пожал плечами Шон. — Хотя мне кажется, что по хребтине все же доходчивей было бы.

Когда выезжал на дорогу, было, чего уж врать, желание развернуться и поехать обратно. Свербело внутри от мысли, что теперь Василиса осталась там одна, и на пути у Геши никто не стоит. Шон, казалось, прочел мои мысли и, покачав головой, пробормотал: «Тяжелый случай». Он отвернулся к окну, явно давая мне свободу самому решить, в какую сторону двигаться. Я же сжал зубы, гоня все картинки напридуманного Гешей их совместного с Васькой счастья, и поехал в сторону города.

Оставшийся путь проделали в молчании.

Шон покопался в бардачке, нашел там диск с «Dead Can Dance», и следующими его словами были:

— Бывай, мужик, — когда он вышел у своего дома.

Я же проводил его задумчивым взглядом и не спеша поехал домой. Застал отца непонятно что делающим в любимых клумбах Марины. Никогда не видел его интересующимся этими садово-огородными мероприятиями и, если честно, сомневаюсь, что Марина, когда вернется, будет в восторге от его попыток помочь. Хотел сказать об этом, но, столкнувшись с его взглядом, ощутил, как слова застряли в горле. Сердце стиснуло от его неприкрытой тоски и приступа собственного стыда. Ведь я даже не подумал, погрузившись в свои переживания по поводу отношений с Василисой и рабочие напряги, что оставляю его на выходные одного в пустом доме, наедине с невеселыми мыслями. Хороший же из меня сын!

— Как она? — спросил, пожимая протянутую руку.

— Так же. Ухудшений нет, и лечащий не понимает, почему она пока не приходит в сознание. Говорит, должна уже, — пробормотал отец, пристально глядя на розовые кусты прямо перед собой.

— Тебе, может, помочь? — кивнул я на растения, опуская свою спортивную сумку на дорожку.

— Нет, — покачал он головой. — Боюсь, тогда ущерб точно будет фатальным, — едва заметно улыбнулся он. — Марина нам тогда головы поотрывает.

— Это к бабке не ходи. Тогда пошли, чаю попьем?

Он кивнул и выбрался из клумбы. А я шел позади него, думая о том, что не замечал за ним раньше привычки так сутулиться.

ГЛАВА 15

Василиса.

Не знаю, сколько я оставалась на берегу вдали от всех. Ходила, а точнее уж, металась туда-сюда, стараясь просто сосредоточиться на том, как оседает гнев внутри и успокаивается дыхание, будто подстраиваясь под мерный звук накатывающих волн. Вопрошать себя и космос, ну почему все так, а не иначе, — больше не было желания. Похоже, Арсений из тех, кто никогда не меняется, по крайней мере, во всем, что хоть как-то касается меня. Может, для всех окружающих он и оброс толстым слоем цивилизованности и адекватности. Может, и сам в это верит. Что-то же он пытался мне сказать и вчера вечером, и сегодня утром. Даже извинялся за прошлое в своей неповторимой манере. Но в его случае извиниться вовсе не означает измениться. И то, что произошло только что, — подтверждение этому на все сто процентов. Очевидно, что совершеннейшей глупостью с моей стороны было надеяться, что у нас с ним получится выстроить сколько-нибудь вменяемые отношения, без постоянного наслоения теней из прошлого. Ни черта из этого не выйдет! Единственное, что между нами должно быть — это постоянное безопасное расстояние. Вот и все тебе отношения и разговоры. Разумом это все понималось абсолютно четко, вот только в глубине груди что-то противно ныло. Монотонно, вроде уже и обыденно за все эти годы. Такая боль, к которой привыкаешь, которая уже неотъемлемая часть тебя, но, хоть сто лет пройди, болью она от этого быть не перестанет и не исчезнет. Сначала о возвращении в общую тусовку и думать не могла. При мысли подойти и посмотреть в глаза всем этим замечательным людям после того, чему они стали свидетелями…

Я глядела на всю компанию издали. Интересно, Рыж и Геша уже обсудили со всеми произошедшее? Какие выводы все сделали? Нет, не хочу я опять об этом! Иначе единственное желание, которое возникает — это развернуться и идти без остановки. Во всех ситуациях раньше я выбирала одиночество и переваривание чего бы то ни было в себе. До появления в моей жизни Кирюши моей реакцией всегда было уйти, сбежать — на пустынный берег, закрыться в своей комнате, просто отойти подальше, становясь для всех невидимкой. Но раз я решила меняться, то больше так поступать не следует. Неважно, до какой невыносимой степени мне некомфортно сейчас будет вернуться, я все равно это сделаю. В конце концов, мне надо как-то отсюда уехать. Стало тоскливо от мысли, что больше не выйдет погрузиться в чудесную атмосферу, окружающую этих людей, как искрящийся радужный шар, заражающий своей легкостью и теплом все и всех. Но… не знаю, как так вышло, что Арсений стал частью этого, однако факт остается фактом. Это его друзья, его мир. И если нам в одном пространстве никак не ужиться, то уйти придется мне. Вряд ли эти замечательные люди потерпят повторение сегодняшних событий. И какое им дело, кто прав, а кто виноват. Тут все просто. Арсений свой. Я — нет.

Я пошла к остальным, преодолевая собственное внутреннее сопротивление, словно оно било порывами ураганного ветра в лицо. Однако, когда подошла, никто не смотрел на меня косо, не донимал вопросами.

— Нет, ну ты так со своими прогулками голодной останешься, Русалыч! — тут же напустилась на меня Леся. — Тут же все после каталки, как оголодавшая стая пираний. Сточат и посуды не оставят! Я тебе еле отвоевала всего понемногу.

Она сунула мне в руки тарелку. Я уже было открыла рот сказать, что не голодна, но тут мой желудок взбунтовался, напоминая, что толком в нем сегодня ничего и не было, и громко возвестил об этом окружающих. Народ дружно заржал, кто-то сказал «наш человек», и мое смущение от такого самовольства организма растаяло.

Мне казалось, что я из-за своих переживаний и вкуса-то еды не почувствую, но как бы не так. Уже через минуту я уплетала и плов, и рагу, и лавашики так, что в самом прямом смысле за ушами трещало. Вот и понимаешь после этого людей, которые стрессы заедают. Не знаю — из-за свежего воздуха или из-за нервотрепки, но аппетит у меня открылся просто зверский. И на душе как-то отлегло, и все на краткий момент показалось не таким уж мрачным и неразрешимым. Как мало, однако, иногда нужно для если уж не счастья, то хотя бы спокойствия.

Но когда возле стола появился Геша, пропадавший до этого непонятно где, все мое спокойствие рассеялось. Парень смотрел на меня так, что было понятно — он намерен получить хоть какие-то объяснения случившемуся на берегу. Вот только я не уверена, что хочу их давать. Я напряглась, наблюдая, как он, вроде поддерживая непринужденную беседу, постепенно обходит стол, приближаясь ко мне. Вздохнув, отставила уже почти пустую тарелку, гоняя в голове возможные ответы.

— Русалыч! — теплые руки Леси легли мне на плечи, заставив вздрогнуть. — Мы это, повертаем к дому уже! Если у тебя вдруг планы не поменялись, то идем собираться!

Я вздохнула с облегчением, когда увидела, как Геша нахмурился, но отступил. Очевидно, что бы он так ни хотел у меня спросить, делать этого в присутствии Рыж не собирался.

В машине почти все дорогу Леся, отчаянно фальшивя, распевала старые песни группы «Браво». И это странным образом действовало мне на нервы. Она выглядела совершенно беззаботно и не смотрела на меня многозначительно, но чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее натягивались какие-то струны внутри, реагируя на невидимые глазу вибрации.

— Русалыч, а ты прям вот сильно-пресильно торопишься? — неожиданно спросила Леся, прикручивая музыку.

— Ну, собственно… — начала я.

— Вот и прекрасно. Сейчас я Настену свекрови закину — ее там ждут, а тебя хочу чайком волшебным напоить. Из травок, что мы с мамулей сами выращиваем или на горке ее любимой собираем — получишь органолептический оргазм в чистом виде!

— Да я как-то чай…

— Вот именно. Как-то! А я тебе как надо все сделаю! — решительно заявила Рыж, сворачивая в частный сектор. Пока она провожала разморенную после сытного обеда на свежем воздухе Настену, я судорожно перебирала вежливые поводы отказать настойчивой приятельнице. Но вот именно вежливых не нашла.

Да, конечно, первым делом я хотела по возвращении в город зайти в больницу, но, судя по тому, что никто так и не позвонил за эти сутки, никаких изменений не произошло, а значит, полчаса туда-сюда погоды не делают. К тому же, если что я уже и успела понять, это то, что единственный способ вырваться от Леси — это трусливо сбежать. А это больше, как говорится, не наш метод.

Впервые зайдя в квартиру Федоровых, я в очередной раз убедилась в непохожести этой парочки на большинство моих знакомых. Даже моя мама, обладавшая замечательным вкусом и умевшая уютно обустроить любое жилище, стремилась заполнить помещение коврами, подушками, тяжелыми портьерами, мелкими, милыми безделушками, по мне, так лишь собиравшими на себя пыль, которую я, сколько себя помню, вынуждена была ежедневно протирать. Здесь царили свобода, чистота и простор. Большое по местным меркам пространство — квадратов шестьдесят — объединяло в себе прихожую, гостиную и кухню. На одной из стен висело огромное зеркало, так расположенное напротив дверей на шикарный балкон с видом на море, что делало комнату ровно в два раза больше, и казалось, что в ней можно катать на велике. Вот он, кстати, стоит. Прямо под вторым стенным пролетом, на котором в хаотичном, вроде как, порядке были расположены крепления для кайтерских и серфовых досок, вёсел, фотографий Шона, выполняющего труки, Леси на огромной доске с веслом, плавающей в море Настены с маской и трубкой, сфотографированной прямо под водой… Окна на четырнадцатом этаже были чисты до прозрачности и не занавешены вообще ничем, являя взору захватывающий дух вид на бухту и горы. Хайтечная кухня оранжевого цвета, буйная зелень до потолка в огромных вручную расписанных горшках и всего два больших квадратных кресла напротив утопленного в стенной нише телевизора — вот и вся обстановка — как бы сказала моя бабуля: «Бедненько, но чистенько».

Леся загремела чашками и блюдцами, хлопнула кнопку чайника, а сама полезла в настенный шкафчик, через несколько секунд вытащив из него с десяток небольших подписанных баночек. И спустя пару минут по квартире поплыл божественный аромат душистых южных трав. Я прекрасно понимала, что все это «чаепитие» затеяно с одной целью — поговорить. Поэтому растягивать эти китайские церемонии не было смысла.

— Мы с вашим Седым не вчера познакомились, — без всякого перехода сказала, довольно невежливо обрывая Лесю на полуслове.

— Это я поняла, — кивнула она, даже не меняя выражения лица и не отрываясь от своего занятия, — чего не пойму, так это что вы такого друг другу сделали, что при сближении так и норовите рвануть и окружающих зацепить.

— Друг другу?! — как я ни старалась сдержаться, но накопившееся за столько времени возмущение поперло из меня, как вскипевшее молоко из кастрюли. Может, уже и хотелось бы, да вот обратно не запихнешь. — Я никогда ничего ему не делала! Это он мне жизнь отравлял изо дня в день, каждый день, без перерывов на выходные и праздники!

— Седой? Наш Сеня? — в голосе Леси явно звучало недоверие. Ну, еще бы, они-то его знают в образе сияющем и непогрешимом — в отличие от меня. Вот не хотелось мне вываливать наружу все это, но тут, как говорится, Остапа понесло. И плевать, что потом со мной и говорить, наверное, не станут, и что Леся тут не при чем, собственно, но остановиться я уже не могла. Рассказала ей все от первого дня нашего знакомства и практически до последнего. Конечно, о той ночи умолчала. Но в остальном ничего не утаивала и, рассказывая без остановки, будто снова все переживала. Каждое обидное слово и поступок Арсения, каждую его ухмылку, полную торжества, когда видел, как глубоко задел меня. Каждую доходившую до меня сплетню о его прилюдных насмешках надо мной и все косые взгляды из-за этого.

Высказав все, я словно выдохлась и невольно сгорбилась на стуле, будто зажатая до этого внутри обида была каким-то ребром жесткости внутри, а теперь оно исчезло. Сказать, что мне полегчало после этого моего откровения, я не могла. Скорее уж, в душе стало абсолютно, прямо-таки до звона пусто. Я уставилась в кружку с давно остывшим травяным чаем. По-хорошему — встать и уйти, ясно, что сказать больше нечего, и никакой реакции я от Леси и не жду, ибо зачем мне она, собственно? Но я перевела взгляд на вид за окном и продолжала сидеть, ощущая, что снова начинаю злиться на себя за отсутствие сил просто подняться и выйти за дверь, оставив и Рыж с ее мнением, и всех тех, кого узнала за последние сутки навсегда за спиной.

— Знаешь, вот слушаю тебя и чувствую какую-то прям бьющую по мозгам неправильность всего рассказанного, — сложив руки на груди, покачала головой Рыж, от чего из ее наспех закрученного узла волос несколько прядей кудряшек радостно вырвались на волю, дразнясь и мельтеша прямо перед глазами.

— А что правильного может быть в том, что он все детство гнобил меня? — я стиснула кулаки и продолжала упорно смотреть в окно.

— Да в том-то и дело, что не вяжется у меня твой рассказ с тем Арсением, которого я знаю последние лет пять. Ну вот никак не вяжется. — Она потянулась к планшету, лежавшему на подоконнике, и принялась водить пальцем по экрану.

— Ты считаешь, что я вру? — взвилась я.

— Тц-тц-тц, смори-и-и горячая какая, а еще русалка. Погоди. Дело не в том, что ты говоришь неправду. Мои глаза и мой опыт тоже меня не обманывают. Все эта хрень напоминает мне анекдот коротенький, даже не анекдот, а присказку такую: «Если на клетке со слоном увидишь надпись „Буйвол“ — не верь глазам своим». Вот я и не верю. Тут что-то не так.

— Вот и мама моя так сказала, когда я ей пожаловалась пару раз. Она его сторону приняла! Знаешь, как обидно было — до слез! Моя! Моя, а не его мама верила ему, а не мне! А ведь она должна была меня защищать! А сказала мне чуть ли не то же самое, что и ты сейчас! Что, мол, я не разобралась как следует, что, мол, давай прямо сейчас очную ставку проведем. Да зачем мне эта ставка! Это из-за него со мной девчонки не то что дружить, разговаривать не хотели, так смотрели… Как на шлюху! Только… одна тогда со мной общалась… И то потом… Предала.

— Значит, все-таки одна общалась? И кто же, если не секрет? — оживилась Леся.

— Да ты ее не знаешь, наверное, ты же старше нас. Была такая у меня Ольга подружка. Лукьянова ее фамилия, если тебе это что-то скажет.

— Э-э-э, пипе-е-ец, — всплеснула руками округлившая то ли от удивления, то ли от возмущения глаза Леся. — То есть ты мне сейчас говоришь, что твоей единственной подругой была Сучка Леля? Ты серьезно?

— В смысле?

— Во всех смыслах. Сучка Леля, в девичестве Лукьянова, ныне мадам Зарицкая, — презрительно фыркнула Рыж.

— Зарицкая? Она? — жар прилил к лицу, и перед глазами мелькнула яркая картинка из прошлого. Ольга верхом на Марке, голая и потная. Я мотнула головой, гоня прочь это видение.

— Хотя чему я удивляюсь, — пробормотала вслух.

Но Леся, казалось, не заметила моего замешательства, и я была этому рада. Говорить сейчас еще и о таком — это был бы перебор для меня сегодня.

— Ой, да ладно тебе! Эту бл… короче, прости Господи, весь город знает. Кому она только не нагадила. У нее та еще репутация. И вот смотри, какая штука вырисовывается. Если бы я сперва узнала, что твоей лучшей подругой была эта… которая эта, потом бы я тебя увидела, но не у моря, а в какой-нить официальной обстановке, типа вот этой, — и Леся развернула ко мне планшет, показывая нашу с Киром фотографию на одной из московских тусовок, — то моим первым впечатлением совершенно точно стало бы негативное. Наверняка я бы в этом потом разобралась. Но! Только в том случае, если бы не только ты, но и я этого захотели бы. Понимаешь? Знаешь, я вот тебе сейчас тебе задачку одну подкину. Ща, погодь пять сек, — пробормотала Леся и начала что-то судорожно искать в планшете. — Я в конце десятого класса решила, что хочу быть психологом. А мой дед мне тогда сказал: «Как только разберешься со своими проблемами окончательно, чужие станут неинтересны». И я в то время начиталась ну просто кучу литературы. До сих пор иногда почитываю. Так, ради зарядки для ума. На практикующего психа не тяну, но кое-что интересненькое помню. Где же это, блин, «Оружие»… А, вот, нашла. Та-а-ак, пролистаю немного. О! Вот! — Леся в очередной раз поправила упрямо выбивающиеся из пучка локоны, уселась на собственную ногу, подобрав ее под себя на широком стуле, и побарабанила пальцами по столешнице.

— Во. Я тебе сейчас зачитаю несколько совершенно истинных, то есть, не ложных утверждений об одном очень знаменитом человеке, а ты попробуй угадать, о ком я.

— Зачем?

— А я тебе потом скажу. Ты же все равно пока никуда не торопишься. Ведь нет?

Я лишь покачала головой, подумав, что зря я, наверное, рассказала все человеку, который заведомо является союзников Арсения.

— Ну, поехали. Итак. Утверждение номер один: «Молодой человек из весьма известной, состоятельной и довольно порядочной семьи поступил в одно из самых престижных учебных заведений страны. Вместе с ним учились исключительно одаренные дети, а преподаватели делали все возможное, чтобы ученики максимально могли реализовать свои творческие возможности».

Утверждение номер два: «Упомянутый молодой человек не особенно утруждал себя учебой. Учился он крайне нестабильно, совершенно не уделяя внимания основным дисциплинам».

Утверждение номер три: «Главным его увлечением было чтение эротической литературы, в чем он впоследствии не стеснялся признаваться и что, безусловно, наложило глубокий отпечаток на всю его последующую жизнь».

Утверждение номер четыре: «Окончив учебное заведение, он, в отличие от своих одноклассников, даже не пытался найти постоянную работу и жил, в основном, за родительский счет. Он увлекся игрой в карты на деньги, а кроме того, был неравнодушен к женщинам легкого поведения и спиртным напиткам. Деньги для игры в карты он добывал случайными заработками».

Утверждение номер пять: «Достаточно поздно он обзавелся семьей, взяв замуж женщину намного моложе себя, в результате чего ревновал ее постоянно ко всем мужчинам, так или иначе пересекавшимся с ней».

Утверждение номер шесть: «Благодаря семейным связям, ему удалось получить определенную должность, но он был ею недоволен, поскольку считал себя гораздо более достойным».

Утверждение номер семь: «Возможно, этому способствовало то, что практически все его одноклассники заняли очень видные посты на государственной службе. Кто-то из них стал генералом, а кто-то — даже министром. Этот человек совершенно не думал о том, что его одноклассники добились своего видного положения в обществе, благодаря целеустремленности и ежечасному труду, тогда как сам он готов был трудиться, в основном, только для того, чтобы оплатить карточные долги и расходы на праздный образ жизни».

Утверждение номер восемь: «И вполне вероятно, что это чувство послужило тому, что молодой человек чуть было не встал на путь государственной измены».

Утверждение номер девять: «Спасло его только то, что он был очень суеверен, как, возможно, и другие люди, не имеющие твердой жизненной позиции. И именно суеверие помогло избежать ему участия в преступлении, направленном на подрыв основ государственности, что, безусловно, окончилось бы долгим тюремным заключением».

Утверждение номер десять: «Окончилась история этого человека весьма печально. В приступе ревности он попытался убить предполагаемого любовника своей молодой жены, однако был убит сам».

Утверждение номер одиннадцать: «Правоохранительные органы, изучив материалы дела, постарались этот инцидент замять, и сделали это достаточно успешно».

И из этого мы видим, к чему может привести отсутствие ясных жизненных целей и четких нравственных принципов. Поучительная история этого человека известна практически каждому в России. И имя его…

Леся оторвала взгляд от планшета и вопросительно уставилась на меня.

— Что?

— Что-что. О ком речь?

Я равнодушно пожала плечами.

— Ну, не знаю, может, депутат какой. Только я в политике не очень. Не уверена, что прямо так уж все знают печальные судьбы убитых депутатов.

— Вот в том-то и дела, моя милая Русалочка, что это никакой не депутат. Речь идет об Александре Сергеевиче Пушкине.

Дернувшись, как от разряда лечебного дорсенваля по губе, я уставилась на грустную Лесю.

— Что за… ерунда? Откуда этот маразм?

— А это, милочка, ни разу не маразм.

— Да как вообще про такого человека можно такую ересь писать?

— Во-во, в точку! Я вот сидела, слушала тебя и думала: «Как, твою Бога душу мать, такое можно говорить про Арсения». Но мы сейчас не о нем. Давай разберем по порядку. Ты же помнишь, где учился Пушкин?

— В лицее, эээ, Царскосельском.

— Точно. А то, что у него был низший балл по математике, банан по-нашему, знаешь? А эту его строчку «…читал охотно Апулея, а Цицерона не читал» помнишь? Что написал Апулей, надеюсь, в курсе? Или вот еще такая строчка: «… Когда ж вновь сядем вчетвером С блядями, вином и чубуками»… Ну, то, что Наталья Гончарова была намного моложе Александра Сергеевича, это понятно, что там у нас дальше… А, одноклассники, ну вот тут по ссылкам дают, что учившийся с ним Иван Иванович Пущин был судьей Московского надворного суда, что по тем временам было намного круче, чем камер-юнкер при дворе — это титул самого Пушкина в том же возрасте. Ну, не айс, как бы не совсем солидно. И про то, что Александр Сергеевич сочувствовал декабристам, ты тоже точно помнишь из школьного курса литературы. Вот, про суеверия прикольно. Существует такая версия, что он не поехал в Санкт-Петербург 14 декабря из-за того, что дорогу ему перебежал заяц, что тогда было очень дурной приметой. Ну, и с Дантесом тоже все, вроде, понятно. А сам Дантес умер в солидном возрасте на девятом десятке.

Леся захлопнула крышку планшета, сложила руки на столе и, уперев в них подбородок, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

— Понимаешь, дело не только в том, какую подать информацию. Дело еще и в том, как ее подать. Вот эта штука, — и она постучала пальцем по экрану планшета, — это отрывок из книги двух очень крутых тренеров по НЛП. И именно вот эта книга очень здорово раскрывает значение правильно подобранных слов для подачи той или иной информации. Так что простое слово может стать оружием или инструментом очень неприятной манипуляции сознанием. — Леся поморщилась, потянулась и с кряхтеньем потерла спину, задев при этом стоявшую на столе баночку с корицей, которую она добавляла в свой чай.

— Хорошо, что не соль, а то поссорились бы, — тоскливо протянула я, глядя на рассыпавшийся по столу порошок.

— Фу, дурында чешуйчато-хвостатая, с чего бы мне с тобой ссориться? Я ни с кем никогда не ссорюсь и ни на кого не обижаюсь. Я либо злю, либо злюсь. Но любить при этом все равно не перестаю.

Я неопределенно пожала плечами, так и не решаясь встретится взглядом с человеком, к которому, пожалуй, второму после Кирилла инстинктивно тянулась в поисках то ли защиты, то ли понимания, то ли просто сочувствия.

— Слу-у-ушай, тебе Машкин гидрик-то понравился? — вдруг резко сменила тему Леся, настойчиво заглядывая мне в глаза.

— Д-да, — удивленно посмотрела я на нее.

— А плов, правда, вкуснющий был, который веганский?

— Не то слово.

— А что, я реально так ужасно пою, как говорит мой сатрап и деспот? — Рыж по-прежнему не отрывала от меня своего прямо-таки гипнотизирующего взгляда в то время, как я судорожно пыталась найти обтекаемый ответ на этот провокационный вопрос.

— Да и фиг с ним, — снова резко развернула разговор женщина. — Давай-ка мы лучше вернемся к нашим барашкам. То, что ты очень добрый ребенок, мне видно невооруженным глазом. То, что ты хотела и собиралась подружиться с этим паразитом с самого начала — тоже не вызывает ни малейшего сомнения. Поехали дальше. Ниче, что я вслух думаю?

Я неопределенно помотала головой, все еще огорошенная такими странными изгибами разговора.

— На первый твой доброжелательный порыв этот засранец, конечно, сказал какую-нить брутальную подростковую херь, так? Ага. Киваешь. Первое негативное впечатление тем самым создал, а дальше, я так поняла, закреплял. И что, бил? За косички дергал?

— Нет, ты что. Я же все рассказала. Дразнил вечно, пакостил исподтишка, смотрел… презрительно так. Как на лягушку. И вот, кстати, лягушонкой и называл все время, — почему сейчас из собственных уст это звучит как-то уже не обидно, а, скорее уж, глупо?

— В коробчонке? — хмыкнула Рыж.

— Не поняла…

— Ну, лягушонкой в коробчонке? Как в сказке про Царевну-лягушку?

— Тебе весь список? Лягушонкой костлявой, тощей обычно. Василисой Прекрасной, Снежной Королевой. Но это в глаза. За глаза как только не обзывал, до меня доходило…

— А он вообще хоть раз сделал тебе больно? — прервала меня Леся.

— Ну-у-у, неприятно, да, было дело. Когда тащил домой с пляжа после той позорной сцены. Выставил меня… не хочу говорить кем перед парнем.

Леся кивала и водила пальцем по рассыпанному на столе порошку корицы, рисуя непонятные зигзаги и стрелки.

— А гадостей, значит, тебе делал много и всегда?

— Да все годы, пока в армию не ушел. Да и когда вернулся, не намного лучше опять было. А потом я уехала.

Леся пожевала губы, покрутила на пальце локон и вдруг предложила:

— Подсядь ко мне сюда, вот так, чтобы было видно.

Недоумевая, я передвинулась с табуретом прямо к ней и уставилась на странную схему, нарисованную на пятне рассыпанной корицы на столе.

— Зырь. Видишь стрелки? Вот. Вот сюда смотри, — и она взяла зубочистку, повторяя следы на столе. — Это я наблюдала за тобой во время разговора и во время последних вопросов отмечала, куда направлены твои глаза. Ну, как в сериале, где Тим Рот играет, «Обмани меня», старенький, но я его очень люблю. Вот смотри, — она навалилась на меня, поправляя подушку под спиной и снова пытаясь свернуть в узел непослушные рыжие кудряшки.

— Вот эти три стрелочки — это твои ответы на дурацкие вопросы про гидрик, плов и мое пение — это называется «калибровка», долго объяснять не буду, но с помощью таких вот калибровочных вопросиков тренер отмечает, куда направлен твой взгляд, когда ты вспоминаешь то, что реально произошло с тобой в его присутствии. То есть, я тоже знаю, что было на самом деле — это как бы микродвижения, сопровождающие твою визуальную, слуховую и тактильную память, — она отчертила пальцем дорожку, отделяющую одну схему от второй. — Теперь смотри сюда — это схема твоего краткого пересказа ваших отношений в целом. Гляди: взгляд вправо вверх — так ты смотрела, когда вспоминала о вашей первой встрече. Вот вправо вниз — это ты рассказывала, как он тебя тащил с пляжа. А вот сюда — влево вниз, заметь, не вправо, как все до этого, а влево — сюда ты посмотрела, когда говорила о том, что он сделал тебе ну очень много гадостей. И знаешь что?

— Что? — Непонимающе уставилась я на задумчиво пережевывающую зубочистку Лесю.

— Я, конечно, на истину не претендую, все же просто любитель, а не профессиональный тренер, могу и ошибиться, причем здорово. Но даже если не принимать во внимание все эти полушаманские штуки с НЛП, а просто руководствоваться моим опытом и хоть немного здравым смыслом, сдается мне, что кто-то, кому это было нужно, очень много дул тебе в уши, говоря о нем гадости, а ты потом так же очень много об этом думала. И ты вспоминаешь по большей части не то, что он натворил реально, на самом деле, а то, что кто-то, кому ты верила, как себе, рассказал о якобы сделанном им. Чуешь разницу? Прям как в правдивой истории про Пушкина. Вроде, информация верная, но подана так, что… Хотя, — Леся подняла палец и покачала им прямо перед моим носом, — в одном он умудрился накосячить прям пипец как знатно. Вот когда этот юный поборник морали тащил тебя с пляжа после того, как выбесил тебя, он тебя, по ходу, «заякорил», причем заякорил на жесткий негатив по отношению к нему. Есть такая техника, только точно не скажу, не помню, откуда это. Иногда это происходит не осознанно, а, скорее, случайно или по наитию. Я сейчас в деталях тебе не расскажу, просто с того момента все, что касалось его, окончательно стало для тебя неприятным, несправедливым, гадким и мерзким, даже если оно таковым не было… Фууух, сама уже запуталась, что я тут наговорила, но чует моя рыжая, пардон муа, попенция, шо разгребать вам тут обоим и разгребать.

— Да нечего тут разгребать! Ты тоже его защищаешь! Ну вот все и понятно. Стоило ли столько разговоров разводить, если результат тот же. Арсений хороший, я — отстой! А чего я, собственно, ожидала?

— Да нет, рыбулька моя, мой сердитый солнечный ежик, — грустно покачала головой Леся, — не его. Херли мне защищать здоровенного лба. Он сам кого хочешь защитит. Скорее, тебя и твое сердечко. От очень больших ошибок, которые может совершить человек, если смотрит на мир сквозь слезы старых обид, часть из которых может быть и надуманна. Ты сейчас наверняка сердита на меня и расстроена, но все же… все же я тебя сейчас, знаешь, о чем попрошу? Просто не спеши с выводами. Очередными. Попробуй взять паузу, успокоиться, покрутить, помусолить, что ты слышала, видела и чувствовала от него плохого сама, своими ушами, своими глазами, на своей шкуре. А что из этого тебе о нем рассказывал кто-то. Кому ты тогда доверяла.

Я вскочила и начала нервно собираться.

— Не вижу, что тут мусолить! Все сто раз кручено-перекручено. Спасибо за чай и извини за бесполезно потраченное на меня время, — я понеслась к выходу, будто Леся собиралась метнуться мне наперерез, как командос.

Рыж не стала спорить, а уж тем более заступать мне дорогу, но казалось, я отчетливо ощущаю ее взгляд между моих лопаток. Сейчас он был для меня как напористое прикосновение, настойчиво и непрерывно толкающее меня прочь отсюда. Невнятно попрощавшись, я понеслась вниз по лестнице, не собираясь дожидаться лифта. Шла по улицам, ругая себя на чем свет стоит. Я что, мазохистка какая-то, в самом деле? Разве не понимала, что Леся так или иначе, чтобы она там не говорила и заумно не рассуждала, но все равно примет сторону Арсения? Все всегда поступали именно так. Это, очевидно, моя проклятая карма! Если бы, и правда, в нее верила, то решила бы, что я нагрешила нешуточно в прежних жизнях: сколько не беги, а дорожка все по кругу!

Может, все в Лесиной схеме и логично, и правильно, вот только не понимает она до конца нашу с Арсением ситуацию. Или это я, увлекшись описанием своих обид, не смогла объяснить все четко. А-а-а! Да какая разница! Скорее всего, дело в том, что она не верит и в половину того, что я сказала. Так какой вообще был смысл распинаться? Чтобы услышать, что это я все предвзято воспринимаю, а на самом деле все не так уж страшно? Но ведь это не она так жила! У нее же вывеска на всю грудь — безмерно счастливая и всеми любимая женщина! Ей просто не понять, не прочувствовать на себе. Для нее это просто почти смехотворные, наверное, полудетские обиды, которые я не могу отпустить, и все это можно решить парочкой задушевных бесед в уютной обстановке. Но это не так. Не так! Даже если и есть толика правды в ее выводах, и большей частью я узнавала о гадостях, вытворяемых Арсением вокруг меня, с чужих слов, это ведь не значит, что он этого не делал. Иначе вокруг меня не было бы такой зоны отчуждения, как вокруг чумной. И все предположенные Лесей насчет него заблуждения не отменяют того, что он реально делал и говорил! И эти его «Извини, наверное» ничего не исправляют! Так что хватит! Вопрос с прошлым я для себя закрываю! Вот прямо так, как есть! Нечего в этом больше ковыряться и выискивать то, чего там нет! Я отказываюсь выдумывать оправдания этому совершенно чужому для меня человеку. Вернулась домой не ради Арсения, прошлого и его мифического влияния на мое будущее. Арсения нет в моем будущем! И это просто прекрасно! Хотела я что-то прояснить между нами? Считай, прояснила. Ничего не поменялось! Арсений, как всегда, местная мега-звезда вот и пусть себе дальше сияет и упивается собственной значимостью. А я буду стараться свести наши пересечения к минимуму. И уеду обратно, как только с мамой все будет хорошо.

Оглянувшись вокруг, я осознала, что какое-то время наворачиваю круги по больничному парку. Как я дошла сюда и сколько уже хожу — вспомнить не получалось. В выходной день больница почти опустела. Ясное дело, что с разрешения лечащих врачей или даже без них ее стены покинули все способные передвигаться. Поэтому, немного пообщавшись с дежурной медсестрой, я выпросила возможность снова увидеть маму хоть одним глазком. Постояв, как прошлый раз, в дверях палаты, я обласкала взглядом родное лицо, слушая вполуха торопливый рассказ о том, как за мамой тщательно ухаживают и какие-то малопонятные медицинские термины.

— Когда она очнется? — тихо спросила, когда передо мной закрылась крашеная белой потрескавшейся краской дверь.

Женщина пожала плечами и погладила меня по рукаву.

— Все хорошо будет. Ты верь, главное, — заверила она меня.

Выйдя наружу, я какое-то время стояла на крылечке. В этот момент прямо на территорию буквально влетела черная, низко усаженная «Феррари». Повизгивая тормозами, она вихляла по подъездной дорожке, предназначенной для скорых, объезжала редких прохожих, не снижая при этом скорости, и резко замерла, практически уткнувшись хищной мордой в ступени крыльца. Мне подумалось, что так можно нестись, только если в салоне кто-то при смерти. Едва машина замерла, вверх взлетела дверца этой понтовой тачки, и оттуда вывалился мужчина, одетый во все черное под стать своему автомобилю, с дорогим сотовым, прижатым к уху.

— Да уже вижу! — услышала я, когда он вцепился в меня таким знакомым взглядом.

У меня одеревенела спина при первом же взгляде на него. Марк всегда был любителем привлекать к себе внимание любым возможным образом, и тут, похоже, тоже ничего не поменялось.

— Значит, правда это, — громко сказал мой бывший жених чуть более хриплым, чем я помнила, голосом, быстро поднимаясь ко мне. — Ты вернулась, Василиса.

ГЛАВА 16

Арсений.

Больше часа мы с отцом чаевничали на кухне. Говорили мало, но долгие паузы между краткими обыденными вопросами-ответами не ощущались тягостными, как бывало частенько в прежние времена. Единственная тема, которую избегали, это ближайшие планы. И так было понятно, что все сейчас как замерли на низком старте в ожидании долгожданных новостей из больницы. Я старался отстраниться от всех своих размышлений, которые и так-то не отпускали меня, а после этого странного разговора с Шоном только множились и разворачивались в новое русло. Но особого успеха в этом деле уклонения от очевидности не достиг.

Неужели он действительно прав? Я что, настолько плох в своем отношении к Василисе? Ладно, признаю, раньше это, может, и было так… Да хорош жеманничать! Это было так. Без может. Но сейчас-то все поменялось совершенно! Или нет? Если мой друг, открывающий рот только по делу и совершенно не склонный давать советы, о которых не просят, затеял этот разговор, значит, я дал для него повод. И, похоже, не один. И выходит, это только мне кажется, что я изменился, а окружающим совершенно очевидно, что веду я себя по-прежнему. Что же тогда говорить о самой Василисе?

Но как же справиться с той мутной волной всевозможных эмоций, что поднимаются во мне рядом с ней и мгновенно застилают, казалось бы, кристально чистый секунду назад взгляд? Почему только в ее присутствии я начинаю смотреть на мир и окружающих сквозь призму какого-то первобытного собственничества и абсолютной нетерпимости? Ведь в том, что это именно так, тоже нужно сознаться перед собой. В моем восприятии любого ее действия и всего, что хоть как-то ее касается, есть нечто реально нездоровое. Причем, если уж судить откровенно, плохо не только одной Василисе от того, как меня на ней глючит. Мне и самому хреново, и когда накрывает, и больше всего — после. Осознавать, что с тобой случается временное помутнение рассудка, и ты не отдаешь себе отчет, что делаешь и говоришь в этот пусть и краткий момент, совсем нерадостно. Ведь никакие сожаления и последующие извинения не отменят случившегося, не сотрут память. Тогда где и как найти ту панацею, которая станет избавлением для обоих? Что, если единственный способ не душить, как выразился Шон, это только соблюдать максимальную дистанцию? Челюсти свело при мысли о необходимости держаться на расстоянии от Василисы отныне и всегда. Нет. Нужно найти другой способ. Не хочу верить, что его не существует. Я многому научился за эти годы. Сдерживаться, не цеплять случайно или нарочно людей, не быть эгоистичным, не требовать, чтобы окружающие принимали мой взгляд на жизнь как истину и терпели меня, каким есть. Но вот относиться по-другому к этой единственной девушке, видимо, нет, не научился. Можно ли оправдаться тем, что, раз ее не было эти годы рядом, то у меня просто не было возможности как-то работать над собой в этом направлении? Оно, конечно, можно, вот только искать своим любым действиям оправдания я тоже перестал какое-то время назад. Потому как это не более чем самообман и трусость.

И все замечательно в моих, по сути, правильных размышлениях, вот только с тем, что я все чаще смотрю на часы и прислушиваюсь, не пришла ли Васька домой, все настороженнее, ничего поделать не мог. Как и с тем, что раздражение и беспокойство из-за ее отсутствия нарастало в геометрической прогрессии с каждым временным отрезком, который преодолевали стрелки на старинных кухонных часах. Сто раз уже рука невольно тянулась позвонить Шону с наводящими вопросами или вообще плюнуть на реверансы и набрать напрямую Рыж. Но я сдержался. Зато вот Геша таким сдержанным не оказался. Телефон подпрыгнул на столе, когда я уже мыл посуду.

«Нужно поговорить. Можешь через час быть? Где — сам придумай».

Сначала решил отказаться. Наговорился я сегодня, хватит. Но с другой стороны сейчас, когда иррациональная злоба на парня схлынула, я четко понимал, что он заслуживает объяснений. Я бы себя на его месте наверняка ощущал более чем странно. Уже подъезжая к кафе, прислушался к себе. Нет, не чувствовал я никакого гнева на Гешу сейчас. Покачав головой, усмехнулся. Вот Шон говорит, что я Ваське кислород перекрываю, а она меня, похоже, отбрасывает вниз по эволюционной лестнице. Из человека разумного в неандертальца превращает. Вот нет ее рядом — и Геша вполне себе нормальный парень, и я адекватен, а вот появись она — опять невротиком стану? Повод задуматься и держаться подальше? Ага, сейчас!

Я сразу рассмотрел Гешу в зале кафе. Еще бы, в отличие от шумно веселящихся и активно общающихся людей вокруг, он сидел один и наглядно являл своей мрачной физиономией пример того, как должно выглядеть дурное настроение.

— Ну привет, — я опустился на стул напротив.

— Виделись уже, — не слишком дружелюбно буркнул парень.

Пару минут мы играли в гляделки, пока Геша наконец не перевел взгляд в окно, за которым сгущались весенние сумерки. Он хмурился и шумно вздыхал, очевидно, подбирая слова. Я сначала хотел дать ему возможность высказаться, но процесс затягивался. Геша сжал в кулаки лежащие на столе руки и снова резко выдохнул.

— Хочешь мне врезать? — просто спросил я.

На самом деле понимаю его сейчас. Это тот момент, когда чувствуешь, что ничего конкретного человеку предъявить не можешь, по крайней мере, облекая в слова. Да, я не сказал, что меня и Василису связывают давние отношения, но ведь он, если честно, и не спрашивал. Я его за язык не тянул, когда он мне все свои мечты, с Васькой связанные, выбалтывал, уж скорее наоборот, предпочел бы всего это не слушать. А то, что он сейчас чувствует себя дурак дураком, поняв, что между понравившейся девушкой и приятелем что-то есть, тут уж сам и виноват. Но по себе знаю: от понимания собственной глупости двинуть по роже хочется ничуть не меньше. Может, даже наоборот.

— Очень хочу, — кивнул Геша. — Но еще больше я хочу узнать: то, что я видел на берегу, это то, что в прошлом, или что-то, что между вами сейчас?

— Считаешь, это твое дело, и я обязан отвечать? — Я не злился… так, слегка напрягся.

— Может, и не мое. Но я-то уже спросил, — Геша глянул мне в лицо, и я заметил в его глазах огонек упрямства, которого раньше там не замечал. Можно подумать когда-то присматривался.

— То, что между нами, родом из прошлого. Но я намерен сделать это настоящим, — я не стал добавлять, что настоящим оно должно стать совсем в ином качестве. Не его это, собственно, дело.

— Ты намерен, — повторив, кивнул Геша, словно подтверждая что-то для себя, и посмотрел уже с вызовом: — Но это совсем не значит, что Ру… девушка согласна с такими твоими планами на будущее?

Вот, если честно, на мгновение накрыло той самой злостью из прошлого, и захотелось, наклонившись вперед, зарычать: «А куда она, на хрен, денется!». Но я же, мля, новый человек, совсем не та эгоистичная, навязывающая свое мнение скотина. Ведь так?

— Если хотел узнать о ее планах, так что же ее не спросил? — проглотив свой гнев, ответил я равнодушно. Ну, или мне так казалось.

— Я хотел. — Хотел он, в другую сторону хоти, чувак! — Но подумал, что правильнее будет сначала поговорить с тобой и расставить все по местам.

— Ну давай, расставляй.

— Русалка не твоя девушка.

— Нет, — чуть не добавил «пока что».

— И если я все верно понял, она не горит особым желанием ею становиться, — усмехнулся засранец.

— Ну, я-то еще и не предлагал, так что это вопрос спорный, — ответил я ему аналогичной усмешкой.

— В таком случае все даже проще. Раз я официально не влезаю и не разбиваю состоявшуюся пару, значит, считаю, что имею право ухаживать за девушкой.

— Как миленько! Вот только ты даже имени девушки до сих пор не узнал. Не до хрена ли в таком случае у тебя самоуверенности?

— Ну, не больше, чем у тебя. Мы сейчас в равном положении. — Да хрена с два в равном! — Выбор будет за Русалкой. — Дурацкое какое прозвище! — Но не пытайся меня пугать и пробовать давить. Добровольно я не сойду с этой дистанции.

— По-твоему, это какое-то, мать его, долбаное соревнование? — Боже, как же у меня кулаки зачесались. Вот кто придумал это проклятую необходимость вести себя цивилизовано? Вот в прошлом рубанул бы хорошего парня Гешу на месте, вот и все тебе соревнование и теория гребаного отбора!

— Дело не в том, как это назвать, Седой. А в том, что тебе придется теперь считаться с тем, что мне нравится эта девушка. И я намерен добиваться от нее взаимности! И считаю твое сегодняшнее вмешательство на берегу впредь недопустимым! У тебя нет права вести себя подобным образом.

Да ты посмотри, все что-то в последнее время права свои качают!

— А теперь меня послушай! Эта девушка — моя сводная сестра. И у нее, между прочим, есть парень в Москве! Так что закатай губу и вернись на твердую землю! Она не для тебя!

На самом деле мне хотелось сказать ему, чтобы тупо отвалил и хлыща столичного с собой захватил! Думать о Ваське не смел, что и без него у меня головняков с ней хватает и за себя реально не ручаюсь, если дальше продолжит мелькать с ней рядом, а тем более руками трогать чужое… Но я ничего из этого не сказал. Прям горжусь собой! Я, блин, образец сдержанности, и дайте уже мне чертову медаль!

— Доброй ночи, мужик, — я поднялся и решил уйти от греха подальше.

— Тогда и ты последуй своему же совету, Седой! — громко сказал мне в спину Геша. — А то что-то не похоже, что ты на нее смотришь по-родственному или тебя волнует наличие парня. Я всегда относился к тебе с уважением и не хочу ни в коем случае конфликтовать, но и отступаться не собираюсь.

— Да делай, что хочешь! — отмахнулся я и ушел, чтобы не разбить тут что-нибудь к чертовой матери.

За все и за всех опять пришлось отдуваться боксерской груше в офисном спортзале. Таким темпом в скором времени светят непредвиденные расходы на замену инвентаря. Ну, лучше уж так. Сейчас мне вовсе некстати воскрешать едва подзабытую славу ходячей катастрофы. Для одного из владельцев охранного предприятия такая репутация отнюдь не является удачным рекламным ходом. Сейчас не лихие девяностые, которые частенько поминает недобрым словом отец. Да, конечно, мы тесно сотрудничали и помогали полиции в случае рейдов и на массовых мероприятиях, и, попадись я им, меня, скорее всего, не в отделении закроют, а домой отвезут. Но такой вариант еще хуже. Объяснений тогда с отцом не избежать, а ему сейчас оно надо — еще моими проблемами голову забивать?

Вот поэтому я минут сорок, потея, лупил грушу, выпуская хоть часть злобы. Конечно, у меня перед глазами иногда мелькало и лицо Геши, и смазливая морда Васькиного столичного ухажера, и мерещились еще всякие безвестные мужики… Пять гребаных лет! Сколько их было? Почему именно сейчас это стало так актуально? Ведь раньше я думал об этом, но быстро отпускал такие мысли. Почему же сейчас это больше не работает?

У входа в зал кто-то нарочито громко прочистил горло. Резко развернувшись, я увидел Лешку Молотова — одного из охранников, которые дежурили сегодня в офисе. Бывший контрактник-десантник, на пару лет старше меня, старший в своей группе быстрого реагирования, которые мы сформировали с отцом на случай всяких экстренных моментов на объектах. Понятно, что большую часть времени мужикам приходилось скучать и дремать в комнате отдыха на долгих суточных дежурствах. Но когда случались такие форс-мажоры, как недавно на заводе, они тут же оправдывали свое существование.

— Что? — рыкнул, не в состоянии резко отключится от потока злости на все эти мазохистски разжигаемые видения, которые я остервенело вбивал в грушу.

— Шеф, извини, что прерываю твою медитацию, — усмехнулся парень, — но, похоже, пасут тебя.

Не сказать, что я сильно удивлен, или это впервые.

— С чего взял?

— Серый седан, совершенно тонированные стекла, номер скрыт. Подтянулся за тобой. Стал так, чтобы не попасть в зону фронтальных камер. Они же не в курсе, что у нас весь периметр просматривается. За все время никто не покинул салон.

— Может, ждет кого? — решил уточнить я.

— Очень вряд ли. У нас тут одни офисы, и сейчас выходные. Я сто пудов знаю, что в здании напротив тоже никого, кроме сторожа, нет. У нас ни сегодня, ни вчера ни один арендатор не появлялся. Некого ему ждать.

— Вот, значит, как, — я подхватил с пола сброшенную до этого футболку, пошел на выход.

— Шеф? Ты куда? — встревоженно спросил Леха.

— Пообщаться, — не мог сдержать злорадной ухмылки, наверняка, похожей больше на оскал. Кажется, я все-таки найду сегодня какую-то мишень, кроме многострадальной груши.

— Может, ну его на хрен, и лучше ментов тогда? — парень поравнялся со мной, с беспокойством заглядывая в лицо.

— А что предъявить? Они ничего не нарушают. Вот если сейчас зацепятся со мной, тогда и вызывай. Хотя бы личности выясним.

— Тогда я с тобой! Мало ли… — решительно сказал Леха, когда мы проходили их пост.

Второй охранник оторвался от мониторов и вскочил.

— Че за движняки? — почти радостно спросил он, поводя плечами, будто разминаясь.

Вот все-таки народ мы с отцом собрали на фирме замечательный. Все бывшие вояки и спецы и всегда готовы впрячься, безумно скучая на гражданке.

— Мужики, спокойно. Я один пойду. Иначе разговора не выйдет.

— Ты нам, конечно, начальник, но если что с тобой… нам батя твой головы посносит, — возразил Леха. — Так что ты как хочешь, но я с тобой, а ты, Сань, на подстраховке.

— Остальных будить? — деловито осведомился Саня, глянув на приоткрытую дверь комнаты, где дремали остальные.

— Да не надо пока суету наводить, — отмахнулся я. — Может, люди вообще приехали на тихую улицу потрахаться.

— Ага, очень удачно место выбрали! — фыркнул Леха.

Здоровенный Саня пробухтел недовольно, что вечно все веселье без него, но подчинился и остался внутри, выпустив нас с Лехой. Но веселья и нам не обломилось. Едва за затемненным стеклами авто поняли, что мы направляемся в их сторону, то мгновенно завелись и сорвались с места с визгом покрышек и даже не включая фары.

— Фигня какая-то, — досадливо почесал затылок Леха. — Не хотят ребята общаться.

— А я тебе говорил — давай один пойду! — вздохнул я.

— Ну, по крайней мере, понятно, что они тут по твою душу были.

— Или просто влюбленная парочка просекла, что в из сторону в темноте прут два амбала с не пойми какими намерениями!

— Ну, или так. Но если без шуток, кто тебя пасти может и зачем? — посерьезнел Леха.

Я промолчал, размышляя. Вариантов, учитывая текущие дела фирмы, несколько.

— Просто хотелось бы определиться: это твои личные неприятности или они всей нашей конторы? — не дождавшись ответа, нахмурился он.

— А если мои личные, то что?

— Да, в принципе, без особой разницы, просто хотелось бы знать, чего ожидать и как себя вести.

— Как только я сам буду точно знать, обещаю поставить всех вас в известность.

— Ладно, шеф. Просто будь в курсе, если твои личные дела пойдут так, что нужно будет… слегка уклониться от буквы закона, можешь рассчитывать на меня.

Я глянул искоса на невозмутимое лицо бывшего десантника. Знаю, что эти слова не попытка лизнуть зад владельцу фирмы. Никакого пафоса или заискивания в тоне Лехи не было. Он просто спокойно ставил меня в известность, что могу на него положиться, и я точно знал, что так оно и есть.

— Личные, говоришь? А ради конторы, значит, нет?

— Не-е-е, шеф. Все дела конторы нужно вести строго в рамках, так сказать. Слишком много народу может пострадать в случае чего. Если, не дай Бог, подставимся, и фирму закроют, мне что, охранником в супермаркет идти?

Я просто кивнул, прекрасно зная, что он прав. Как бы дела не пошли, подставлять сам ЧОП нельзя.

— Ладно, я домой тогда, — сказал я, зная, что любые слова благодарности сейчас будут излишними.

— Давай я за тобой проедусь, — предложил Леха.

— Не надо. Не думаю, что они сегодня еще объявятся, — отмахнулся я.

Подъехав к дому, я немного постоял перед воротами, размышляя, что сказать отцу и как. Ясное дело, что теперь до него уж точно дойдет инфа о сегодняшнем эпизоде. Ничего не случилось, но он же не мальчишка вчерашний, которого я могу успокоить парой оптимистичных фраз. Значит, нужно дать ему понять, что у меня все под контролем, и его вмешательство особо не требуется. Вот только тогда я должен владеть всеми фактами и иметь четкий план действий для любого варианта развития событий. У отца с этим строго. С ним общими словами не отделаешься.

Пока я размышлял, на нашу улицу свернула машина с мощными ксеноновыми фарами, яркий свет которых заставил меня прищуриться, и спустя полминуты затормозила около моего джипа. Мгновенно свело судорогой челюсти, когда я узнал до омерзения знакомую тачку Марка. Он что, совсем страх потерял — вот просто так взять и припереться к нашему дому? Я же его, суку, в этой его консервной банке прямо тут в асфальт укатаю. Но если мне казалось, что я разозлился сразу, то названия тому, что я испытал, когда Марик выскочил из тачки и галантно открыл пассажирскую дверь, у меня вообще не было. Потому что из машины выбралась Василиса. И она улыбалась этому ушлепку! Ярость бухнула внутри, в единое мгновение выжигая все мои сегодняшние размышления и выметая напрочь все долбаные установки из башки. Это опять со мной происходило — когда твой разум моментально переключается в режим «уничтожить это нахрен!». Все пространство просто сужается до единственного узкого тоннеля от тебя до цели. До места, где в эту секунду сосредотачивается вся бушующая в тебе агрессия. И, возможно, уже несколько минут спустя я пожалею обо всем и жалеть буду долго, но прямо сейчас, выпрыгивая из джипа, я ощущал нечто вроде извращенного кайфа, злобного предвкушения того, как дам полную свободу своему гневу.

Я уже видел, как побледнело и вытянулось лицо сукина сына, и почти ощутил, как будут болеть мои костяшки, после того как я обращу его физиономию в кровавое месиво, а я буду наслаждаться каждой минутой этой боли. Между нами оставались считанные метры, когда калитка распахнулась, и на улицу решительно шагнул отец.

— Стоять! — рявкнул он так, что странно, как уцелели стекла в окружающих домах. Не зря у его подчиненных никогда не было и тени мысли ему не подчиниться. Не сказать, что меня его приказ остановил и полностью привел в чувство, но притормозил точно.

— Арсений, Василиса, — в дом! — тем же тоном, не терпящим никаких возражений, приказал он, — Марк — домой!

— Я вообще-то поговорить хотел… — все же попытался возразить Марк, и меня снова накрыло от самого звука его голоса. Но отец встал между нами, словно непробиваемая стена.

— Марк, тебе не рады в этом доме. Личных разговоров не будет. Есть что сказать по делу — в офис в рабочие часы, — отрезал отец.

Я стоял, даваясь бурным дыханием и стараясь прогнать хоть немного красную пелену из сознания. А еще силился рассмотреть выражение лица Василисы в полумраке улицы. Что я там увижу? Злость сродни собственной? Разочарование? Или страх за этого засранца? Неужели она все же испытывала к нему тогда настолько сильные чувства, что одной встречи достаточно, чтобы вернуть их?

— Ладно, как скажете, дядя Максим, — слух резануло то, что он называет отца, как когда-то в нашей юности. — Приду в офис. Я не гордый!

Давай, сука, приходи! Буду ждать с нетерпением!

Марк прыгнул в машину и с пробуксовкой сорвался с места. Отец демонстративно распахнул калитку пошире и дернул головой, давая знак нам с Васькой шевелиться. Она первая без единого слова проскользнула во двор, а я пошел за ней, чувствуя на затылке тяжелый взгляд отца. Почти вбежав в дом, Василиса прямиком понеслась к лестнице.

— Стоп! — опять последовал окрик отца. — Василиса, на кухню зайди!

Моя Снежная королева сверкнула гневно через плечо зелеными глазищами, но, однако, подчинилась.

— Ты тоже иди давай! — подтолкнул меня в спину голос отца.

На кухонном столе возвышалась большая бутыль в оплетке из толстого шпагата в компании двух стаканов.

— Сели и поговорили! Вы у меня не выйдете отсюда, пока не сможете друг с другом как нормальные люди разговаривать. Скоро Марина вернется, и ей совершенно не нужно, чтобы вы тут ходили вокруг и искрили!

Он с грохотом захлопнул за мной дверь, оставляя нас с Василисой наедине.

ГЛАВА 17

Василиса.

Думала ли я за эти годы, что скажу, случись мне снова встретиться с Марком? Да, сотни раз. И об этом, и о том, что, может, не так нужно было уйти, по-другому как-то поступить? Все всем высказать. Разбить, уходя, всю посуду. Никогда не проводить ту ночь с Арсением, которая не отпускает до сих пор. Или наоборот — проведя ее, не сбегать, а гордо бросить признание в лицо Марку и увидеть в его глазах боль и ярость сродни своей. Но с другой стороны… что, если, поступив так, я не увидела бы в нем отражения собственных эмоций, а только безразличие? Это бы окончательно раздавило меня или нет? Первое время доводила себя этими мыслями до состояния, граничащего с истериками. Сидела в постели ночами, сгрызая ногти, не в силах унять болезненно бухающее в груди сердце. Злилась, мучилась, плакала и все пыталась забыть. Но ничего не забывалось. Зато постепенно все будто стало выцветать. Каждая эмоция потеряла прежнюю остроту, слезы из соленых стали пресными. Злость и обида трансформировались сначала просто в печаль, а потом и вовсе обратились безразличием, утратив все краски. Просто иногда, глядя фильмы, где были эпизоды, схожие с этими событиями в моей жизни, я стала бесстрастно констатировать тождественность ситуаций, но уже не страдала и не примеряла на себя чужие реакции на подобное. Так, словно та ночь стала тоже не событием моей жизни, а чьим-то чужим киношным эпизодом. И вот сейчас, стоя неподвижно на больничном крыльце, я не могла возродить в себе ничего из того, что испытывала к Марку. Вот просто совсем ничего. Хотя помнила каждую его физическую черту и с легкостью отметила изменения.

Марк был привычно безупречен: от его дорогущих туфлей ручной работы до идеальной стрижки и модной щетины строго определенной длины на его щеках и подбородке. Каждый предмет гардероба сидел на нем так, будто был сотворен руками искусных мастеров специально для него… хотя так оно, скорее всего, и есть. Он всегда придавал большое значение тому, во что одет и как вообще выглядит. И сейчас ничего не изменилось. Рубашка, ремень, штаны, часы, равные стоимости небольшой квартиры… ничего случайного. Все стильно, выдержано, идеально. Ну да, Марк… он такой… Марк. С момента его прихода из армии я никогда не видела его в джинсах или хоть немного небрежно одетым. Даже будучи нетрезвым, он никогда не был расхристан и неряшлив. И тогда это мне в нем очень нравилось, заставляя за ним тянуться, борясь со своей вечной рассеянностью. Рядом с ним мне было важно не расслабляться, следить, как я выгляжу, соответствую ли ему. И мне тогда казалось, что это хорошо. Сейчас, спустя время, я отдавала себе отчет, что собой почти и не была в то время. Я пыталась быть кем-то другим, такой, какой, как мне казалось, место рядом с парнем уровня Марка. Сейчас же точно знаю, что долго этого бы не выдержала. Постепенно или сломалась бы или загнала себя. Так что хорошо, что все так, как оно есть.

Марк поднялся ко мне и остановился напротив, сунув руки в карманы брюк и оглядывая меня с ног до головы.

— Ты сейчас прямо как в юности, — без особого выражения сказал он. — Не такая, какой я тебя помню в то время… в последнее время, в общем.

Я подумала, что наверняка растрепана, да и одежда после пляжа и моего нервного демарша не в лучшем виде. Раньше бы я, скорее всего, смутилась и стала бы все одергивать и поправлять, пытаясь создать хоть видимость порядка. Но сейчас мне было все равно. Я просто сложила руки на груди и окинула его ответным оценивающим взглядом.

— Зато ты именно такой, каким я тебя запомнила, — ответила, поддерживая этот его лишенный эмоций тон.

— Я сожалею о болезни твоей мамы, Василиса.

Я, закусив губу, кивнула и буркнула «Спасибо». Не знаю, как нужно отвечать на слова сочувствия.

Марк шумно вздохнул и зачем-то посмотрел куда-то вверх, его рот искривился, как от горечи, и он шагнул еще ближе и протянул руки.

— Могу я хоть обнять тебя, что ли? — почти невнятно пробормотал он.

— Думаешь, стоит это делать? — я не отшатнулась и только невольно нахмурилась от пахнувшей на меня смеси запахов — эксклюзивного парфюма, кофе, табака и тонкой кожи его пиджака. В принципе, приятный запах, но у меня вызвал резкое отторжение.

— Нет, наверное, — Марк опять быстро сунул руки в карманы, а я еще раз посмотрела на него с ног до головы.

Нет, конечно, рассуждая с позиции той прежней меня сложно себя упрекать за увлечение этим мужчиной. Каким бы я не считала Марка сейчас и насколько бы не была обижена на него раньше, стоило признать один неоспоримый факт. Он действительно красив, настоящей мужской красотой, не приторной, столь модной сейчас, и не такой дикой и необузданной, как у Арсения, но однако же. Тут же захотелось себе врезать. Опять я это делаю. Именно то, что делала всегда, сколько себя помню, и что старательно старалась в себе искоренить. Сравниваю. Всех, любого встреченного мужчину я вольно или невольно сравниваю с Арсением. Чтобы я с собой не делала, но это оставалось неизменным, и неважно, насколько сильно меня это злило. Это как некое действие на уровне инстинкта, совершенно рефлекторно. Один взгляд, и щелк — в голове происходит чертова сверка с эталоном. Вот что за чушь в голову лезет! Я тряхнула головой, гоня это, а Марк, видимо, принял это движение на свой счет.

— Васенька… то есть, Василиса, можем мы поговорить? — быстро сказал он, выставляя перед собой руки, словно я собиралась обратиться в бегство.

— Не знаю о чем, — покачала я головой. Многовато для меня разговоров за один день.

— О нас.

— Нас? Сомневаюсь, что мы когда-то на самом деле были, — возможно, когда-то мне хотелось произнести эти слова гневно и трагично, но сейчас они прозвучали просто сухой констатацией факта.

— Были, — сначала, вроде, возразил Марк, но потом сдулся. — То есть, в какой-то момент мне так казалось.

— А потом ты перекрестился, и все прошло? — усмехнулась я.

Нет, мне не было ни больно, ни даже забавно. Никак…

Марк оглянулся и кивнул поздоровавшимся с ним двум пожилым женщинам, входящим в больницу. Их по их взглядам несложно было догадаться, какие выводы они сделали, увидев нас двоих, стоящих так близко. Ну да, здравствуй, маленький город и его сплетни. Хотя, о чем я? Разве в московской тусовке в своем кругу не то же самое? Сегодня ты пожмешь руку кому-то на улице, а завтра вам припишут любовную связь с извращениями, общих детей и развод с мордобоем. Марк скривился, как от кислятины, когда женщины скрылись в здании.

— Вась, давай уйдем отсюда, а? Удели мне полчаса. Одна чашка кофе в кафе за углом. Пожалуйста! Тебе ведь не сложно?

— Мне не сложно, только не пойму, зачем вообще! — ответила я. Сегодня у меня уже была одна чашка суперчая с беседой вприкуску, которые вместе оказались реально крепче, чем я могла употребить.

— Это нужно, правда… — Марк заглянул мне в лицо, чуть наклоняясь для этого, и я увидела в его глазах искреннюю просьбу и печать глубоко въевшейся вины. Такой, которая с тобой очень долго, и самостоятельно ее не отпустить. Я ведь с такой знакома не понаслышке.

— Поздновато для кофе, ну раз нужно, что ж тут сделаешь, — ответила я и, решительно обойдя Марка, стала спускаться по лестнице.

Он обогнал меня и схватился за ручку дверцы своей машины.

— Я пешком, это ведь за углом, — покачала я головой.

— Ладно, — согласился Марк, и мы молча пошли по аллее.

В кафе мы сидели напротив и глядели в окно на прохожих, ожидая наш кофе. Длинные пальцы Марка выстукивали нервную дробь по столешнице, а я просто ждала, когда истекут те полчаса, о которых он попросил.

— Я знаю, что ты застала нас с Ольгой. Тогда… — без всякой подготовки выдал Марк.

Кивнула, а что, собственно, сказать? Видела и видела.

— Мне консьерж сказал потом, что ты заходила в тот день и быстро выскочила. — Видимо, Марк посчитал, что я нуждаюсь в пояснении. — Он даже твои пакеты из помойки тогда достал.

— Рада, что судьба пакетов сложилась благополучно. — Эй, стоп, много, слишком много сарказма.

— Я все это время хотел объяснить… попросить прощения, — шумно выдохнул Марк и потянулся через стол к моей руке. Я не стала дергаться и вырывать ее из его теплого захвата, просто смотрела на его пальцы на моих и чувствовала себя странно.

— За что извиняться, Марк? Судя по тому, что вы с Ольгой теперь женаты, все сложилось как раз правильно, так что единственное, о чем нужно пожалеть, это о потраченном впустую друг на друга времени.

От моих слов об их с Ольгой браке Марк опять скривился и достал из кармана сигареты и серебряную зажигалку. Кивнув на них, он взглядом попросил разрешения закурить. Не помню за ним этой дурной привычки, но все мы меняемся. Пожала плечами, и он с наслаждением затянулся, будто не курил сто лет.

— Наш брак с Ольгой отдельная история и к нам с тобой, можно сказать, никакого отношения не имеющая, — хмурясь, пробурчал он. — Я здесь не для того, чтобы об этом говорить. Пришел сказать тебе, что сожалею о том, как у нас все вышло. Не о том времени, что мы провели вместе. Нет. Это было здорово — быть твоим парнем, хоть и неправильно. У меня не было права морочить тебе голову тогда, как и молчать о многих вещах раньше. Но понимаешь… Как бы тебе объяснить все это… Сенька… Он был моим другом, ты же помнишь, мы были всегда не разлей вода… но он всегда был на шаг впереди. Ну, знаешь, это, конечно, глупо и по-детски, но мы, вроде, были всегда равны, но он вечно немного лучше… Короче, подумал тогда: «Какого черта! Я могу получить то, чего больше всего хочет он». Что-то по-настоящему хорошее, и стану в итоге победителем в этом соревновании, которого, вроде как, и нет. В общем, не знаю, поймешь ли, это чисто мужские заморочки, наверное. Но жизнь — такая сука, все равно расставила все по местам, и каждый получил, что заслужил.

Под конец Марк зачастил, жестикулируя рукой с сигаретой, а я наблюдала за выписывающим странные фигуры оранжевым огоньком и все силилась понять, что он вообще пытается мне сказать.

— Прости, я не совсем… — начала, но Марк тут же перебил меня.

— Ой, ладно, Вась, не важно это сейчас! Я просто хочу сказать, что был в тебя влюблен, на полном серьезе какое-то время… это не просто какая-то тупая конкуренция была или, черт знает, как назвать… но дело в том, что в большее это не переросло. Я, понимаешь… не мог понять тебя. Хотел, но не мог. С другими было все просто и понятно. Вот тут мотивы поступков, вот их желания и потребности, а с тобой — нет. Короче, это была слишком высокая для меня планка, и я сдулся. Свадьба была все ближе, и я просто впадал в панику. Сделать счастливой тебя у меня бы не получилось, а по-другому, типа, выходило бы, что я неудачник.

— Почему ты не поговорил со мной?

— Ха! А как ты себе представляешь этот разговор? Извини, дорогая, но я долбаный слабак, меня пугает то, что не могу никогда понять, о чем или о ком думаешь и чего хочешь, и поэтому бухаю и бегаю по бабам, с которыми просто и удобно? — Марк звучал почти зло.

— Считаешь, что молчать было лучше? — Все-таки ему удалось разбудить во мне ответную волну эмоций. — А если бы я не застала вас тогда? Мы бы поженились, и ты бы мучился и дальше и меня бы заставил? Как ты вообще себе представлял, что дальше, если уже тогда тебя это уже тяготило!

— Я… Понимаешь, я надеялся. Что пойму «как», когда мы станем ближе. Ты была слишком ценной, чтобы просто взять и отказаться от тебя добровольно. Ты… тебя нельзя не хотеть для себя, даже если совершенно точно знаешь, что не тянешь, сделать с собой ничего не можешь. Сенька этому живой пример.

Теперь я окончательно вышла из себя.

— Да что ты его сюда приплетаешь! Ты о нас хотел говорить — так говори, или давай разойдемся!

— Вась, не злись, — Марк осторожно погладил мои побелевшие костяшки, но в этот раз я быстро отодвинула руку.

— Я не злюсь. В прошлом ничего не поменяешь! Сейчас-то чего ты хочешь?

— Прощения за трусость мою. Знаю, предлагать остаться друзьями — это просто смешно, но и врагами быть не хочу. Чем больше времени проходит, тем больше меня все тяготит.

— Да не враги мы, Марк! Мы вообще никто! Злилась я на тебя раньше и сильно, но все давно прошло. И даже благодарна судьбе, что так вышло. Не сложилось бы у нас жизни. И я об этом не переживаю больше и не сожалею. Это все?

— Ну, наверное… Думал, много нужно сказать. А на самом деле особо-то и нечего, — пожал плечами Марк и затушил сигарету.

— Ну, так бывает. Я пойду уже, пожалуй, — поднялась я, так и не притронувшись к кофе.

Мы вышли наружу, на улице уже стемнело.

— Вась, давай я тебя домой подвезу? Мало ли.

Я задумалась — насколько глупо будет соглашаться.

— Вась, ну не думаешь же ты, что я на тебя в машине наброшусь? — усмехнулся Марк.

— Да нет, конечно. Просто… Арсений может быть дома.

— Арсений? Ну и ладно. Мне, как бы, и с ним, и с дядей Максимом нужно поговорить как раз, — оживился Марк, и я удивленно посмотрела на него. Неужели, пока меня не было, Арсений с Марком опять стали общаться?

Машина быстро летела, лавируя по извилистым улицам и буквально вжимаясь в дорогу.

— На самом деле я скучаю по тем нашим денькам, когда мы чудили с Сенькой. Вот уж было время беззаботное.

Ну, уж мне нечего тут вспомнить, так что поддержать тему не могу.

— Мне не казалось, что ты был рад его видеть, когда он на тебя с кулаками бросался, — ответила я, рассеяно глядя в окно.

— Знаешь, положа руку на сердце, получал я всегда за дело, — Марк резко затормозил у нашего двора и проворно выскочил в темноту, обходя машину.

— Ты еще скажи, что тебе это нравилось, — я, усмехаясь, выбралась, и тут же по спине ломанулись ледяные мурашки.

Мне не нужно было оглядываться и щуриться в темноту. Я уже просто знала — Арсений рядом. Словно теплый майский воздух стал ледяным январским в одно мгновенье и пробрал до костей. И естественно, я не ошиблась. Арсений вынырнул из темноты, как демон из преисподней, и стремительно надвигался на нас. А я одеревенела, ожидая катастрофичной по своим масштабам сцены. Но тут появился дядя Максим и встал между Арсением и Марком, как стена, и я выдохнула, пожалуй, впервые с того момента, как увидела несущегося, как локомотив, Арсения. В голове зазвенело, как на большой высоте, и я особо и не расслышала слов мужчин и только подчинилась жесту дяди Максима, потому что и сама хотела как можно скорее захлопнуть за собой дверь своей комнаты и положить конец этому чокнутому дню.

Но не тут-то было!

От резкого требования дяди Максима пойти на кухню я развернулась у лестницы чисто автоматически. Никогда прежде он не позволял себе говорить со мной в таком тоне, и я даже слегка опешила. Да я слышала, как он раньше, по словам Арсения, «включал командира», но никогда это не было направлено на меня или маму. Поэтому без единого слова возражения я пошла туда, куда он сказал, и только когда дверь захлопнулась, оставляя меня один на один с моим личным демоном и наваждением, пребывающим к тому же далеко не в лучшем расположении духа, поняла, что безопаснее было бы забить на приказы и идти к себе. Проклятущий день превращался уже не в абсурдную мелодраму, а в полноценный психотриллер, в котором цель любого из персонажей заключалась в том, чтобы вынести мне мозг. Вот только я не хочу исполнять тут роль жертвы. Хватит с меня! Ищите другую актрису для этого дурдома.

Я, было, решительно рванула к двери, обходя Арсения с другой стороны стола, и даже внутренне отстраненно усмехнулась тому, как, наверняка, по-дурацки это выглядит. Возможно, Арсений и не собирался гоняться за мной по кухне, но, с другой стороны, от него чего угодно можно ожидать. Я уже схватилась за ручку, благо кухонная дверь у нас не запирается, но тут мне в спину прилетело откровенно насмешливое:

— Опять сбегаешь? Как всегда?

Да чтоб тебя!

Развернувшись на пятках, увидела, как Арсений подошел к столу, с усилием раскупорил огромный 3-х литровый бутыль темного стекла, оплетенный толстым, прибитым пылью шпагатом, и, понюхав темную жидкость, доходящую до самой пробки, налил в один из оставленных на столе стаканов почти половину.

Да, меня вряд ли можно назвать смелым или волевым человеком — даже в страшном сне я не могла представить себя за свершением нечто героического и свойственного, как утверждал один из величайших поэтов, русским женщинам. Я боюсь скорости, закусываю чуть не до крови губу при взлете и посадке самолета, держусь подальше от выпивших мужчин и ненавижу столь любимый Киром ресторан «Седьмое небо». Но уж кому-кому, а этому гаду позволять упрекать себя в трусости? Ну нет, не бывать этому больше! Я покажу тебе новую Василису!

Я метнулась к столу и успела выхватить стакан чуть ли не у самого рта опешившего от моего рывка Арсения. Делая первые торопливые глотки и от злости практически не ощущая вкуса того, что пью, я наблюдала за тем, как мое персональное чудовище моментально изменился в лице, став почему-то не в меру довольным, уселся на краешек стола, сложил руки на груди и уставился на меня немигающим взором. И чем меньше жидкости оставалось в моем стакане, тем явственнее и шире была его улыбка — не ехидная, не злая и даже не самодовольная, а, скорее, предвкушающая и даже немного лукавая.

Уже после третьего или четвертого глотка поток мягкого тепла достиг моего почти пустого желудка, а оттуда рванул по телу во всех направлениях.

— Ба, сестренка, я могу, положа руку на сердце, заявить, что я тебя уже уважаю, — поддразнил меня Сеня, когда я с грохотом стукнула опустошенный стакан о стол.

В голове слегка зашумело, и я сделала шаг назад, опираясь о холодильник, с вызовом глянула на Арсения. Довольная улыбка стала еще шире, он поднял бровь и покачал головой. От его недавнего гнева уже и следа не осталось, да и мой собственный странным образом стал трансформироваться. Вот всегда в этом мужчине меня поражали и сбивали с толку эти его резкие перемены настроений.

— Будем считать, что я опоздал и должен тебе штрафную. — Он взял второй стакан, поставил его рядом с моим и налил только себе. Следя за тем, как льется тягучая, маслянистая даже на вид непрозрачная жидкость цвета лепестков любимых маминых черных тюльпанов, я запоздало подумала, что надо было, наверное, поинтересоваться, что пьем. Или хотя бы сперва просто вдохнуть аромат, пригубить, покатать на языке крохотный глоточек, как учил меня Кир. А так, залпом, толком и не поняла ничего, кроме того, что это чертовски вкусно. Но как-то не до того мне было.

— Но уж поскольку мы с тобой находимся пока в разных весовых категориях, то чтобы догнать тебя, мне придется свою дозу увеличить, — объяснил «братец», наполнив свой стакан доверху.

Аккуратно, так и не дав возможности закону гравитации восторжествовать над явлением поверхностного натяжения жидкости, он поднес стакан к губам и сделал первый большой глоток. Я с приоткрытым ртом следила за мягким перекатом кадыка на смуглой шее и тем, как, закатив глаза от видимого удовольствия, Арсений медленно облизнул собственные губы. А я невольно до боли закусила свою, ненавидя ту волну жара, что прокатилась по телу от этого зрелища. Вот ведь наглая, самодовольная сволочь! Мое лицо и уши буквально запылали. Уж не знаю, от чего больше — от вина, коварно растекающегося в крови, от раздражения на себя и за реакции непокорного тела, с которыми не могу справиться, или от подозрения, что Арсений прекрасно знает, как на меня действует, и делает это нарочно. Решила остановиться на том, что нарочно. И вся моя злость и решимость магическим образом начала испаряться с той же стремительностью, как раскручивался водоворот непривычной легкости в голове.

— Нектар и амброзия. Согласись? Шон прав. Его тесть — реально очередное воплощение бога Бахуса на нашей грешной Земле. Знаешь ли ты, смертная, что посчастливилось испить нам этой ночью? — голос Арсения изменился, став каким-то обволакивающе-торжественным, размеренно-бархатистым, будто он не о домашнем вине мне рассказывал, а практически открывал мне древние сакральные тайны. Я удивленно моргнула. Какого черта! Я не знаю его таким совершенно!

— Божественный Саперави урожая 2011 года, растущего на западном склоне горы Воркотун, собранный в полнолуние, давленный в огромной чугунной ванне, перебродивший с мезгой под водяным затвором, трижды перелитый и хранимый в двадцатилитровых стеклянных бутылях в недрах бездонного изобильного подвала известной каждому уважающему себя кайтеру Ивановки — это где родители Леси живут… — сбившись с загадочно-гипнотического тона, наконец, невпопад закруглился доморощенный сомелье. А я вдруг поняла, что почти улыбнулась, и даже невольно прикоснулась к губам, сама себе не веря, что в считанные секунды попалась на этот его шутовской трюк.

— Это что, так ты очаровываешь женщин? Изображая из себя мастера разговорного жанра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык. Да какая мне, на фиг, разница, как он это делает? Снова накатила волна жара, но теперь от смущения и от ожидания ответного язвительного выпада, в результате которого я же и окажусь проигравшей. Еще бы, у Арсения-то годы тренировок, а вот мне ни разу не удалось выйти победительницей из рискованного спора с ним. Вот сейчас наверняка напомнит мне без церемоний, что меня-то ему вообще очаровывать не пришлось.

Но Арсений словно и не услышал моей реплики. Почтительно обхватив бутыль двумя руками, он плеснул немного в мой стакан. Темно-пурпурная жидкость лениво стекла по стенкам стакана, оставляя за собой характерные «дамские ножки», присущие плотным винам.

— Давай-ка, торопыжка, чин-чин за то, чтобы наши близкие были здоровы, — сказал он совершенно серьезно и даже с оттенком печали в голосе.

При всем моем желании уйти отсюда как можно быстрее я не могла отказаться выпить после такого тоста. Арсений же поставил стакан на стол, а не протянул его мне, словно демонстрируя, что не собирается пересекать некую границу.

— Только не спеши опять, — предупредил он. — Такого вина больше нет. И за последние пять лет ничего подобного ни разу не получилось.

Он снова налил себе почти полный стакан, поднес к губам и вдруг усмехнулся, покачал головой, как будто понял что-то важное, и даже глянул на дверь, которой дядя Максим обозначил нашу переговорную территорию.

— А знаешь, предпоследнюю бутыль этого вина Шон с Лесей распили прошлой осенью. После жуткой ссоры. Накосячил Шон, прикинь? Даже Шон иногда лажает, — сказал так, будто это что-то из разряда совершенно невероятного, хотя, может, так и есть. Не мне судить, мы ведь не настолько хорошо знакомы с Шоном. — Да так по-крупному, что Леся с ним три недели не разговаривала. Ты можешь себе представить Рыж молчащей три недели? Я — нет. Зато представляю, как очканул наш мистер Всезнайка. Не зря же выпросил у тестя сразу две бутылки. Этот Саперави такой добрый, что может поспособствовать зарытию не только примитивного томагавка, но целого зенитно-ракетного комплекса С-400. Ну, по крайней мере, вполне себе очень очевидный… — тут он сделал незамысловатое движение руками возле собственной талии, изображая беременную Лесю, — …результат примирения Шона и Рыж лично мне виден. Тебе, я думаю, тоже. Я, увы, на такой эффект даже рассчитывать не смею, но… — он прервал свой все больше удивляющий меня монолог и, глубоко вздохнув, пригубил, топя в вине грустную усмешку.

Не знаю, как насчет молчащей Леси, но Арсения, беззаботно трещавшего без умолку добродушную ерунду, я точно себе не могла представить. Ни в страшных снах, ни в смелых мечтах. Что, черт возьми, за новая версия моего сводного братца, обратившегося за несколько минут из привычного агрессора в почти меланхолика? Или это его очередная роль, которую он тестирует на мне?

Осторожно прикоснувшись своим стаканом к его, я вдохнула аромат перезревшей вишни и спелого граната и отпила небольшой глоток, прикрыв глаза и сосредоточившись на сигналах, подаваемых вкусовыми рецепторами: бархатное, нежно обволакивающее небо, не терпкое, но слегка покалывающее язык, оставившее долгоиграющий шлейф привкуса сочной лесной ежевики. Нектар? Амброзия? Тысячу раз да! Эликсир вечной жизни, достойный чаши Грааля. Боже, я преступница! Как посмела я махом проглотить полстакана вина, которое надо смаковать крохотными глотками, каждую драгоценную каплю крови земли, отданной добровольно.

— Вот же черт, — услышала я бормотание Арсения и открыла глаза, почти теряя то восхитительное ощущение от божественного вкуса, что на несколько секунд заставил перестать существовать все вокруг.

Арсений смотрел прямо мне в лицо, не отрываясь, и от этого как током прошило, потому что уже однажды видела это выражение, так похожее на еле сдерживаемый гнев. Воспоминание о нем обнаженном, склоненном надо мной с лицом, искаженным голодной потребностью, что сильнее любой воли, хлестнуло по нервам так жестко, что я резко отвернулась, почти расплескав вино.

— Не боишься, что я напьюсь и превращусь из лягушонки в крушащую все Годзиллу? — сказала, делая еще один маленький глоток.

— Ва-а-ась, — неожиданно тихо и хрипло протянул мое имя Арсений, и я невольно обернулась, потому что все существо отозвалось на странные вибрации в его голосе. — Прости меня ты, ради Бога, за все.

— За все? А за что именно? — просипела, гася несколькими быстрыми глотками неожиданную сухость.

— За грубость, за насмешки, за подставы эти мелочные и глупые. Я был идиотом. Жестоким, эгоистичным идиотом.

— Это точно, Сень, — странно, злость вдруг улетучилась. Непонятно, от его слов или от этой все растущей волны тепла, причем почему-то не в голове, а где-то в районе сердца. Центр груди словно наполняли гелием, который лишал всякого веса весь привычный груз многолетних обид. От этого становилось говорить легко и нисколько не болезненно. — Ты был настоящим придурком и жестоким засранцем, а мне безумно не посчастливилось стать твоей излюбленной мишенью.

— Любимой, — глухо отозвался он.

— Что, прости?

— Не излюбленной, Вась, а любимой мишенью. И совершенно неслучайной. «Не посчастливилось» — это когда тебе на дороге в зад случайно въезжает какой-то дебил, потому что клювом по сторонам щелкал. А в том, что я творил каждый раз рядом с тобой, не было ничего случайного, — Арсений поставил стакан и шагнул ближе.

Я подумала, что мне тут особо некуда от него пятиться, хотя даже и не сделала попытки вернуть между нами расстояние, которое он сейчас украл наглым образом.

— Это что — твое развернутое извинение? — я попыталась посмотреть в темное окно, но Арсений протянул руку и коснулся моего подбородка, вынуждая смотреть на него. Нет, он не сжимал и не давил, его пальцы едва ощущались, но в кухне вдруг катастрофически упал уровень кислорода, и в животе зародилась какая-то предательская дрожь.

— Именно так. Моя главная вина не в тех полудетских гадких прозвищах и цепляниях, хотя и это было отвратительно, и я умоляю простить меня за дурость. Гораздо хуже другое. Я изводил и наказывал тебя за собственную неспособность стать другим, таким, у кого был бы шанс. Потому что решил для себя, что его не будет в любом случае — что бы я ни сделал и как бы не вывернулся наизнанку. Поэтому я просто боялся признаться даже себе, как ты на меня действуешь и что значишь. Я только бесился и злился на те эмоции, что перли из меня, и хлестал тебя же ими.

Арсений, говоря это, окончательно уничтожил расстояние между нами, его рука с подбородка скользнула мне на затылок, обхватывая его уже более властно. Он вдруг наклонился, практически упираясь своим лбом в мой. Он не смотрел мне в глаза, прячась за своими потрясающими густыми ресницами, и обжигал резкими выдохами лицо.

— Я должен был перед тобой открыться, рискнуть показать, что же творится со мной изо дня в день просто потому, что ты входишь в комнату. Сделать хоть раз именно то, что хотел, а не то, что делал, и тогда, черт его знает, может, я не просрал бы все.

Разве сейчас не самое время закатить глаза и потребовать разъяснений, что он имеет в виду? Добиться однозначной ясности, разложить по полочкам. Но сердце трусливо запрыгало, ища укрытия. Разве я готова к ясности? Что, если она не то, чего я жду? Может, ну его, пусть пока все как есть? Только как оно есть? Господи, собрать бы в кучу мысли и прекратить это головокружение!

— А мне так казалось, что ты всегда и делал именно то, что хотел, — почему я не отталкиваю его? Почему не отстраняюсь сама? Почему реально уплываю от того, как близко его рот к моему? Да закончатся эти долбаные вопросы, наконец?

— Не-е-е! — усмехнулсяся Арсений, и его ресницы щекотнули мою щеку, вместе с дыханием заставив на мгновение прерваться мое собственное. Мышцы шеи свело от борьбы с примитивной потребностью просто чуть повернуть голову и… — Каждый раз, глядя на тебя, я хотел совершенно определенных вещей и точно их не делал. Ты даже представить не можешь, ка-а-ак хотел. Хотя тогда это было ничто по сравнению с тем, чего и как желаю сейчас. Но, к сожалению, здесь опять ты, я и третий лишний — алкоголь.

Арсений отстранился, а я осталась стоять с пылающим лицом и едва сдержала разочарованный выдох.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Что сейчас я прошу прощения за прежние косяки, а не собираюсь совершить новые. Я не хочу, чтобы у тебя был повод сказать потом, что во всем виновато вино. В следующий раз, когда я тебя поцелую, у тебя не будет никакой возможности истолковать все превратно или потом включить заднюю.

Эти слова будто отрезвили меня, моментально испаряя эффект и от алкоголя, и от недавней близости Арсения.

— Когда ты меня в следующий раз поцелуешь? Когда, а не если? — нет, я даже не злилась, а просто обалдела от его нахальства.

— «Когда», Вась, именно «когда». И тогда, я обещаю, никаких остановок не будет. И обратно у тебя повернуть и исчезнуть больше не выйдет. Решишь, что хочешь меня, и я больше не отпущу, Васенька, — Арсений говорил это без пафоса, нажима и особых эмоций, просто доводя до моего сознания очевидную для него самого инфу.

— Знаешь, Сень, это самая дурацкая попытка попросить прощения, которую я и представить могу! — торопливо допив вино и сожалея о каждом неоцененном по достоинству глотке этого сокровища, я на автомате вымыла и поставила на место стакан.

— Ну, я старался, — пожал он плечами. — И может, это и по-дурацки, но честно. Я не собираюсь морочить тебе голову, Вась. Я хочу тебя. Всегда хотел. Когда снова получу, то это будет насовсем. Никакой больше беготни и метаний.

Нет! Я не слышу это сейчас! Не слышу, и мои ноги не трясутся от этого его проклятого «хочу»!

— Не получишь! И я не собиралась тебя целовать или тебе это позволять! Ни сейчас и ни когда-то в будущем! — браво, теперь сама поверь в то, что сказала!

— Как скажешь, дорогая! — беспечно пожал плечами этот мерзавец, и его тон стал суховатым. — Время покажет. А сейчас давай все же придем к некому соглашению. Отец прав. Нам нужно перестать напрягаться в присутствии друг друга. Марина, когда вернется, будет нуждаться в покое. Я читал, что больные люди более тонко чувствуют настроение близких и острее реагируют. Поэтому предлагаю временно, а лучше навсегда забыть все наши разногласия, спровоцированные, признаю, моими прежними косяками, и стать дружной и счастливой семьей.

— Принято! — без всяких колебаний ответила я и протянула ему руку. На самом деле я понимала, что мне нужно как можно скорее покинуть одно с ним на двоих замкнутое пространство, но раз пошла такая пьянка, нужно довести все до конца. — Но я не потерплю любого твоего вмешательства в мою жизнь или общение с кем бы то ни было!

— Марика имеешь в виду? — недобро усмехнулся Арсений. Я прямо замерла в ожидании вспышки гнева, но ее не последовало.

— Не важно. Кого угодно!

— Принято, — сжал он мою руку. — Торжественно клянусь, что ты больше никогда не ощутишь моего вмешательства.

— Почему мне кажется, что это не то, о чем я говорила? — Да я в этом почти уверена!

— Потому что ты мнительная и привыкла подозревать меня в худшем? — попытался придать своему лицу невинное выражение Арсений.

— А это не потому ли, что ты мне давал достаточно поводов?

— Согласен. Прежде да. Но не сейчас.

Ну, да, конечно. А там, на улице, он несся, наверное, обнять Марка по-братски.

— Надеюсь, что так. А теперь извини, я спать. Что-то много всего за сегодня.

— Не имею возражений, — поднял Арсений обе ладони, поддерживая этот взятый нами тон. — Спокойной ночи, Василиса!

— Спокойной ночи, Арсений! — все, теперь прочь отсюда и как можно быстрее. И попробуйте обвинить меня в бегстве на этот раз.

Выйдя из кухни, я увидела дядю Максима, сидящего в зале на диване. Это он дежурил на тот случай, если мы с Арсением решим поубивать друг друга? И сколько из сказанного он слышал? В доме нормальная звукоизоляция, но дверь кухни слишком тонкая преграда. Однако мужчина меня не остановил и не задал ни одного вопроса, поэтому уже через минуту я была у себя. Нужно в душ и уснуть мертвым сном. И в этот момент мой взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежал мой телефон. Твою же дивизию, только такая законченная раззява, как я, могла мало того что забыть его на зарядке, так еще и ни разу не вспомнить о нем в течении более чем суток. Браво, Василиса! И как ты собиралась в случае чего получить новости из больницы? Бестолочь! У меня противно заныло под ложечкой от предчувствия того нагоняя, который мне светит от Кирюши. Взяв телефон, я поморщилась, как от зубной боли. Полсотни неотвеченных и почти в два раза больше сообщений. Просто прекрасно! Вздохнув, открыла самое последнее и со стоном рухнула на постель.

«Мне плевать на все, и я тоже не буду отвечать на твои звонки, даже не пытайся. Прилетаю завтра в девять двадцать в Анапу. Доберусь сам. Целую. РS. Сочувствую твоей заднице!»

ГЛАВА 18

Арсений.

Я проводил уходящую Василису взглядом и, только когда она закрыла за собой дверь, с шипением выдохнул. Судя по тому, как тянуло в паху, мои яйца ненавидели меня в этот момент искренне и отчаянно. Да чего уж там. Я сам себе хотел двинуть за то, что сначала приблизился к Ваське настолько, а потом взял и отступил. В какой чертов момент я стал мазохистом и дебилом? Надо было или не прикасаться вовсе, или тогда уже не отпускать! Хотя нет, конечно, сделать еще один шаг, позволить себе чуть больше было бы фатальной ошибкой. Во-первых, это бы дало повод моей занозе еще больше закусить удила, как только бы она пришла в себя. А во-вторых, допусти я хоть короткий поцелуй, и у меня бы крыша ушуршала, только я ее и видел. Так что все верно, Сеня, все как раз как надо.

— А твоего мнения никто не спрашивал, — пробормотал вслух, поправляя несогласный с доводами разума член.

Прикрыв глаза, я позволил себе еще немного сладкого самоистязания, припоминая в мелочах ощущение кожи Василисы, когда коснулся ее подбородка. И сводящую с ума тяжесть и мягкую шелковистость волос, когда скользнул в них пальцами. Чуть вздрагивающие губы так близко, что понадобилась вся сила воли, чтобы создать между нами больше расстояния, а не уничтожить его совсем, о чем неистово скулила каждая клетка в теле. Господи, как же просто, казалось бы, шагнуть еще ближе, вжаться каждым сантиметром, показывая без прикрас свою в ней невыносимую потребность. Наплевать на краткий миг, насколько это примитивным и похотливым мерзавцем сделало бы меня в ее глазах. Один глоток, всего один. Разве он не полагается тому, кто помирает от жажды? Должно же быть и для таких косячащих придурков немного милосердия?

Но очевидно что-то, и правда, стало меняться у меня в голове. Потому что неожиданно в мыслях возникло видение странного подобия весов. На одной чаше были «Я хочу», «Прямо сейчас», «Мне нужно», «Плевать на завтра», а на другой лишь одно-единственное «Навсегда». И оно и перевесило. Вот и весь расклад. И не важно, каким несправедливым ощущался этот выбор к собственным мучительным желаниям. Как говорится, хочешь чего-то стоящего, Сеня, завяжи член узлом и терпи.

Сейчас лучше обдумать, до чего мы только что договорились с Василисой, и что это мне дает или правильнее будет сказать — чем грозит?

Я извинился. Ну ладно, попытался извиниться. И учитывая мой «гигантский» опыт на этом поприще, все еще очень даже неплохо вышло. По крайней мере, я был искренен. Но, очевидно, мою Снежную королеву не слишком это впечатлило. Ну и ладно, какие наши годы, будем пробовать снова и снова. Знать бы еще, что не устроило больше: выбор слов, момент не подходящий, или она просто пока не готова отпустить то, что было между нами? Женщины! С одной стороны, я, вроде, знаю о них все, а с другой, абсолютно ничего! Вот, например, я абсолютно точно видел, что Василиса реагировала на мою близость и прикосновения. Еще как реагировала! Я заметил и проступивший румянец, и сбивчивое дыхание, и расширенные зрачки. И да, обозначившиеся сквозь ткань соски я тоже разглядел, ну не слепой пока ведь. Но! Зная эту девушку слишком давно, я вполне мог отнести все эти признаки на счет сдерживаемой злости, а не возбуждения. Да к черту! Я знаю, что она загорелась, как спичка, так же, как и я, стоило только подойти ближе, еще даже не прикасаясь. Уверен, усади я ее на стол прямо там, она бы не остановила меня, и одна из многочисленных моих эротических фантазий с ней в главной роли обрела бы реальное воплощение. Или мне прилетело по морде, а может, и похуже, и случился бы катастрофический скандал. Ну, тоже один из возможных вариантов. Но суть не в том. Получилось бы что-то или нет — это ничего не изменило бы в целом. Сто процентов к моему образу законченного засранца добавилась бы еще пара черточек, дорисованных ее собственным чувством вины из-за того, что поддалась мне. А нам это надо? Ни хрена не надо. А что надо? Правильно — время и примерное поведение, которые пошатнут мой прежний образ подлой вражины Арсения в глазах упрямой и недоверчивой Васьки. Э-э-эх, отмотать бы время вспять! Но раз никаких волшебных средств исправить прошлое нет и не предвидится, будем делать, что можем, в условиях неприглядной реальности. Пока же единственный положительный для меня вывод — Васька ко мне неравнодушна. Раз есть хоть какие-то эмоции, значит, бескрайние ромашковые поля френд-зоны мне пока не светят. И кстати, надо еще сказать спасибо отцу за то, что остановил меня и не позволил внести пару изменений в безупречный образ бывшего дружка-товарища. А то был бы наглядный пример для Василисы, как я встал на путь исправления. Ага, прям не просто встал, а бегу по нему бодрой рысцой.

Но, однако же, то, что счастливо удалось избегнуть открытого столкновения перед ней, не значит, что снимался вопрос, какого черта Марк вообще опять нарисовался рядом. И раз сейчас это уже не прежний я, то Василису об этом спрашивать, само собой, не буду. И еще надо подумать, как подойти к допросу с пристрастием Маркуши. Если он просто передаст ей, что я тряс его по этому поводу, это же будет воспринято как вмешательство? Похоже, да. С другой стороны, он долго не сможет ничего сказать, если будет валяться в коме в больнице, как однажды по его вине моя лягушонка. Вот только жаль, я не такой ювелир, чтобы прибить до нужной кондиции, но не убить насовсем. Может, его Ольге вломить и использовать ее как союзницу, чтобы вынудить Марика держаться подальше? А что, это же, типа, я ни при чем? Но с такими союзниками, как Оленька, и врагов не надо. Только и смотри, чтобы зубы ядовитые в зад не вонзили, если хоть чуть ушами прохлопаешь. Нет, Ольга точно мне не помощница в деле удержания Васькиного экс-женишка, ныне своего муженька на расстоянии. Вот, мля, вечно с нами, мужиками, так. Сначала мы обещания даем, а потом ломаем голову, как бы их исполнить так, чтобы и все довольны, и без особых жертв. Или это только у меня так? Спросить мистера Всезнайку? Нет, пока погожу с этим и побуду просто в ближайшее время милым пушистым зайчиком.

Дверь в кухню открылась практически бесшумно, и на пороге появился отец.

— Значит, все-таки ты и Василиса, — произнес он, задумчиво глядя на меня, не спрашивая, а, скорее, утверждая.

— Ну, еще пока не так. Но я буду стараться, — чувствовал себя как-то неловко, если честно, озвучивая свои намерения таким образом.

— Помнишь наш разговор? Если не уверен — даже не начинай, — отец смотрел строго, я бы даже сказал, с легким оттенком угрозы.

Поздно, пап. Причем поздно стало давно и навсегда.

— Я уверен. Но все будет непросто, — я не стал прятать взгляд. Больше нечего скрывать.

— Ну, насколько я помню, ты вечно любил создавать сложности. Видимо, пришло твое время разруливать их. Потянешь хоть?

— А куда денусь? За меня этого никто не сделает.

— Хорошо, — кивнул отец, все еще хмурясь. — Но имей в виду — тут накосячить у тебя нет права, Арсений. Только не с Василисой. Так что думай сто раз, прежде чем что-то сказать или сделать. Считай, с этого дня ты сапер.

— Да уж знаю.

— Иди спать, сын, — сказал он, разворачиваясь. — А о Марке и сегодняшнем инциденте перед офисом мы поговорим завтра на работе.

Вот, зараза, все же доложили! Но, с другой стороны, чего я ждал. Наши мужики в первую очередь его люди. Он принимал большую часть из них на работу, так что нормально, что ему они и считают нужным дать любую инфу. Так что только угукнул. Сказать сейчас, что хотел как лучше, чтобы меньше волновать его — только хуже сделать.

У себя прислушался к звукам за стенкой, но у Василисы было тихо. Представил ее спящей, и в груди заныло от желания просто вытянуться рядом, уткнувшись лицом в ее волосы всех немыслимых переливов золота, и пролежать так до утра, слушая, как она посапывает во сне. Вот ведь странная штука — расстояние между нами. Не важно, была она в Москве или тут, как сейчас, за стенкой, только пока от этого ближе не ощущалась. Скорее уж наоборот. Считанные сантиметры разделяющей нас стены были преградой больше, чем полторы тысячи километров. По крайней мере, воспринимались именно так.

Утром я с удивлением обнаружил Василису на кухне, одетой как на выход. Она сидела напротив отца и пила свой чернющий кофе, насыщенный аромат которого пропитал насквозь воздух. Тут же пришлось прикусывать себе язык, чтобы не спросить, куда это она намылилась. Сегодня же поставлю парня ходить за ней и так все знать буду. Быстро подошел и раньше, чем она успела среагировать, чмокнул в щеку, вдыхая ее уникальный запах полной грудью так, словно это помогло бы сохранить его внутри на весь оставшийся день.

— Доброе утро всем, — для того чтобы сразу отстраниться, потребовалась немало сил, хотя тело и бунтовало, требуя движения в совершенно противоположном направлении. Но я — гребаный чемпион по борьбе с собой — сумел, позволив себе лишь обласкать голодным взглядом изгиб ее шеи и выступающие ключицы, по которым так хотелось провести губами. Васька сверкнула на меня своими зелеными глазищами, удивленно-настороженно приподняв одну бровь, а я только внутренне ухмыльнулся. Ну, мы же теперь, типа, дружная семья, так что привыкай для начала. И да, я, не имея возможности получить все, что хочу, буду хитро урывать кусочки хоть чего-то.

— Васенька, тебя подвезти? — спросил отец, когда уже поднимались из-за стола.

Интересно, спросить прямо сейчас «куда» будет ошибкой? Наверное, да. Так что вспоминаем — я сапер.

— Нет, спасибо! Я такси вызову, — улыбнулась она и покосилась на меня. Ожидает, что начну настаивать или допрашивать, куда едет? Хотелось бы, ох, как хотелось бы, но, однако, Сеня, сделай лицо кирпичом и представь себе в деталях саперную лопату.

— Хорошо! Будь на связи, — сказал отец, и в ответ Василиса помахала своим телефоном. — Увидимся. Что, Сень, поехали?

Когда мы отъехали от дома на приличное расстояние, и я затормозил на светофоре, отец повернулся ко мне.

— Василиса предупредила, что сегодня ночевать дома не будет, — спокойно сказал он.

Смысл фразы влетел в мою голову, словно прямой удар в переносицу. А как день хорошо начинался-то!

— Почему?

— К ней парень ее московский прилетает, — ответил отец, пристально наблюдая за моей реакцией.

Вот, значит, как. Красавчик лакированный явился проверить сохранность границ своей территории личной персоной! Есть, видно, нюх у засранца. Да только хрен тебе, а не границы! А Василиса, значит, вчера мне об этом сказать забыла или не посчитала нужным? Одна радость, что хотя бы ее ночевка вне дома не связана с Марком. Или это никакой не повод для радости?

— Сень, я подумал, что приглашать его остановиться у нас будет ошибкой.

Очень верная мысль.

— Они номер снимут в гостинице.

Номер… номер с одной большой кроватью… да чтоб тебя! Долбаный, мать его, я сапер! Тот самый, что сейчас готов сам рвануть, как осколочная мина.

— Не веришь в мою способность вести себя пристойно?

И правильно, папа, делаешь. При мысли, что будет происходить в том проклятом номере, у меня кровь не просто закипала — кислотой становилась, что сжигает все внутри, начиная с сердца.

— Это ты мне скажи, должен ли я в нее верить. Я попросил Василису о совместном ужине сегодня, чтобы познакомиться с Кириллом. Если не чувствуешь себя в состоянии справиться, то, думаю, тебе лучше на нем не присутствовать.

А вот это уж дудки. Не упущу возможности рассмотреть соперника поближе. И посмотрим, у кого после этого ужина несварение будет. Сзади стали сигналить, и я понял, что давно уже зеленый.

— Я прекрасно справлюсь и, конечно же, буду. Мы ведь семья, и нам нужно знать людей, которые важны для Василисы. — Ну, надо же, какой я правильно ориентированный, аж самому тошно. Отец оставил мое высказывание без комментариев, за что я ему был сейчас очень благодарен.

— Ладно. Они позвонят попозже, после того как парень устроится и отдохнет.

Лучше бы этот парень в темпе купил себе билет на обратный рейс. А я бы прямо всплакнул, провожая.

Подъезжая к офисной парковке, с удивлением обнаружил стоящую там ненавистную черную «Феррари». Причем припарковался Марик кое-как, перегородив сразу два места.

— В руках себя держи! — в приказном тоне сказал отец, выходя из машины.

— Да не проблема! — Пока он не приближается к Ваське, с этим, и правда, никаких трудностей.

Сквозь затемненные стекла спорткара не было почти ничего видно. Отец постучал по окну, но никакого ответа не последовало. Тогда он попробовал открыть дверцу, и она поддалась. Марик спал сном беспечного пьяницы на переднем сидении. Ублюдок не изменил своим привычкам и по-прежнему ездил пьяным за рулем. У меня зачесались кулаки устроить ему освежающее пробуждение.

— Марк! Зарицкий! Подъем! — рявкнул отец, и тот открыл глаза, ошарашенно озираясь. — Какого черта ты делаешь перед нашим офисом в таком состоянии?

Марк буквально вылетел из машины, приложивший об крышу головой. Он болезненно зашипел и схватился за виски. От него отчетливо разило перегаром, и выражение глаз было еще абсолютно одурманенным.

— У вас в офисе можно разжиться приличным кофе или одно дерьмо? — просипел он.

— У вас что, в семейном гнездышке весь кофе перевелся, а купить не на что? — не удержался я от насмешки. — Так сказал бы сразу, я бы тебе пожертвовал, а ты бы с супругой поделился. Сюда бегать не пришлось бы.

— Ольга была у тебя? — тут же вскинул глаза Марк.

— Была, была. Она оперативнее тебя оказалась.

— Чего она хотела? — Марк явно был не на шутку встревожен.

— Так! Мы не станем ничего обсуждать тут на улице на глазах у десятков людей, — резко прервал нас отец. — Шагайте внутрь. Марк, думаю, тебе понадобится не только кофе, но и душ, прежде чем ты сможешь вести осмысленную беседу.

— С каких пор наш офис стал приютом для бомжующих сынков миллионеров? — презрительно скривился я.

— Арсений! — одернул меня отец.

— Да, ладно! Милости просим, господин Зарицкий! — бросил я и, не оборачиваясь, зашагал к офису.

Минут через сорок отец велел мне зайти к нему. Марк сидел, вальяжно развалившись в кресле для посетителей, и только подрагивающая рука с чашкой кофе и то, как он поморщился от громкого рингтона отцовского телефона, выдавали, как ему хреново. Да, я все еще прекрасно помню, каково это — просыпаться с ощущением, что во рту нагадили сто кошек, а в голове работает установка для заколачивания свай.

— От головы что-то дать? — спросил мрачно взирающий на моего бывшего дружка-собутыльника отец.

— Топор, — буркнул тот, отхлебнул кофе и скривился.

— Это я мигом смотаюсь, — ответил я, привалившись плечом к дверному косяку. Не хочу проходить дальше и смотреть в его рожу.

— Ага, я всегда знал, что в этом смысле могу на тебя рассчитывать, Сен, — вяло огрызнулся Марк.

— Так, Марк, — жестко, но вежливо прервал его отец, — если у тебя есть что-то по делу, то мы тебя слушаем. Если нет — извини. Нам нужно работать, а ты, думаю, найдешь, чем себя занять.

— Да есть у меня по делу, причем по вашему! Совет у меня. Или, скорее уж, предупреждение!

Неужто он настолько придурок, что рискнет мне из-за Васьки угрожать? Я весь подобрался, испытывая нечто сродни злорадному возбуждению, как бойцовский пес, который уже видит ринг. Давай, будь мужиком, вякни что-нибудь и дай мне законный повод!

— Это касается того куска земли с заводом, из-за которого вы на днях с командой приезжих бодались.

Черт, я почти разочарован.

— Никто ни с кем не бодался. Ребятам хотелось земли — на нее им и предложили прилечь, — усмехнувшись, ответил я. — Заодно и дождаться провожатых с мигалками, чтобы, не дай Бог, не случилось чего на обратной дороге. Продемонстрировали южное гостеприимство в полном объеме. Они к нам со всей душой, и мы им тем же и по тому же месту.

— Думаешь, это весело? — Марк развернулся в кресле и одарил меня мрачным взглядом.

— Думаю, это ни разу не твое дело!

— Еще как мое, если перец, которому вы костью поперек горла стали, бизнес-партнер моего отца!

— Так ты сюда семейные финансовые интересы защитить пришел? Что, тоже сейчас угрожать начнешь? Или хоть денег для начала предложишь?

— Я сюда пришел, потому ты, Сен, был моим другом. И даже если мы с тобой перецапались, то с твоим отцом, тетей Мариной или Василисой нет. А это всех касается.

Вот лучше бы имени ее вообще не произносил, зараза!

— Я не истеричная сучка, чтобы с кем-то тупо цапаться! Я тебе морду бил, причем за дело!

— А я что, когда-то утверждал, что это не так? Может, я и ни хрена не исправляюсь и не исправлюсь никогда, но это не значит, что я не знаю, в чем не прав! Но сейчас разговор не обо мне! Вы очень серьезному дядьке дорогу перешли! И не просто серьезному, но и жутко злопамятному.

— А так мы обычно имеем дело, конечно, с детсадовцами! — фыркнул я и все же прошел и плюхнулся в кресло напротив него.

— Ты не понимаешь! За ним из девяностых такой шлейф тянется — мама не горюй. Но ничего не доказано, и поэтому он сейчас уже не бандюган, у которого руки по локоть в крови, а уважаемый человек и даже уже без пять минут депутат. А такие, как он, не обладают ни терпимостью к тем, кто нарушает их планы, и не стесняют себя рамками закона, добиваясь нужного результата.

— Ну, нам не впервой с подобным дело иметь, — я покосился на отца, который хранил молчание, и только то, как он хмурил брови, выдавало степень его беспокойства.

— Не думаю, что это так, — удрученно покачал головой Марк и поставил чашку. — Сейчас все хоть немного держатся в рамках законности и края видят. А этого динозавра, отец говорит, и в девяностые называли беспредельщиком.

— Если он такой, то с чего твоему папашке дела с ним иметь? Хотя о чем я спрашиваю, он ведь…

— Арсений! — отец рявкнул так, что чашка на столе звякнула. И мне вдруг стало стыдно. Ладно, тут я по-любому не прав. Наши с Марком терки это одно, а пытаться проходиться по его отцу, желая больше задеть его, каким бы не считал, это непорядочно и совершенно излишне.

— Прошу прощения! — буркнул я недовольно. Еще один пункт к вопросу умения сдерживаться.

— Не то чтобы у отца был особый выбор отказаться от сотрудничества с ним, — вздохнув, сказал Марк. — Такие люди его не предоставляют.

— Я понимаю, о чем ты, — сдержанно кивнул отец. — Считаешь, что из-за этого объекта они могут решиться всерьез давить на нас? Мы ведь не владельцы, а просто наемные работники.

— Ну, дело то как раз в том, что сам владелец этого проклятого завода забрал всю семью и свалил пережидать неприятности за границу. Так что остаетесь крайними вы. И я вам настоятельно советую расторгнуть с ним договор и самоустраниться из этих разборок. Не пофиг ли вам, кому в итоге достанется этот кусок земли?

— Мы так не поступаем, — веско произнес отец. — Это наша репутация, и она основа бизнеса. Кто станет доверять охраной фирме, сбегающей, как только запахнет горячим? Меня даже собственные люди не поймут!

— А репутация стоит здоровья или жизни? — раздраженно выкрикнул Марк. — И, возможно, не только ваших, но и членов семьи, близких?

— По-моему, ты переоцениваешь степень угрозы. — Вообще-то такой поворот событий я предвидел, но пока не обязательно это озвучивать. — Этот вшивый завод не стоит таких усилий со стороны этого твоего серьезного дядьки.

— Да плевать всем на завод этот! Им нужна земля под ним и в прилегающей территории. Там выходит почти три гектара пригодной для высотной застройки земли. И это в 500 метрах от моря! А ты можешь себе хоть представить, какие это бабки, если натыкать там отелей или даже элитных высоток! Да они за десятую часть этой суммы вас живьем в землю закатают! — Марк вскочил, в гневе размахивая руками.

— Да пусть рискнут только! Зубы обломают! — рыкнул я, однако, признавая, что Марк тут прав.

— Об тебя может, об дядю Максима, а как быть с тетей Мариной, которая в больнице? А с Василисой? — с упреком посмотрел на меня Марк.

— Да Василиса вообще не твоя забота! Ты про нее и думать забудь!

— Я, может, и идиот в твоих глазах, Сен, но то, что мой поезд с Василисой ушел давным-давно, прекрасно понимаю! Не делай стойку не в ту сторону! Мы с ней поговорили и все выяснили раз и навсегда.

— Поговорил он! А ты вообще в курсе, что твоя жена-истеричка являлась ко мне и угрожала Ваське, если вас вместе хоть раз увидят! Не скажешь, чего она так озадачилась? Что-то из-за шалав, с которыми ты постоянно повсюду светишься, она не особо переживает! Бабы угрозу своему положению нутром чуют.

— Сен, я тебе клянусь, что по поводу Василисы никаких иллюзий не питаю и в ее сторону и шагу не сделаю, — в голосе бывшего друга я не расслышал ноток фальши, но злиться все равно не перестал.

— Прекрасно, потому что в противном случае способности ходить вообще лишишься! Одним мордобоем я не ограничусь! — предупреждение никогда не будет лишним.

— А то я не понимаю! — неожиданно озлился на меня Марк. — Это только ты сам тупил настолько, что отказывался понимать, что по-настоящему всегда видел только ее. Со стороны виднее было!

— И потому, что виднее, ты на нее лапы наложить пытался? — Вот не умеет кто-то заткнуться, когда нужно.

— Если ты был таким дураком, что упорно отказывался от такой девушки, то почему было не попробовать! Но сейчас это все уже совершенно неважно!

— Я тебе сейчас челюсть сломаю, будешь кисель через трубочку сосать, и это будет неважно! — В глазах опять начинало темнеть от гнева.

— Хочешь двинуть мне? Почему? Потому что видел то, что ты видеть отказывался? Что, тебе полегчает, если хоть часть собственной вины сможешь в меня вбить? Ну так давай! Только в этот раз обещаю, что отвечать буду не как раньше, а в полную силу!

— Это, типа, я должен испугаться? — презрительно хмыкнул я.

— Это, типа, ты должен понять, что за свои косяки я готов получать, а за свои ты уж как-то сам, мужик!

Как же мне хотелось ему сейчас врезать, до такой степени, что аж колбасить начало. Но осознание того, что он в чем-то прав, и новые установки самому себе совершили, мать его, чудо. Я сдержался и только, обойдя стол отца, уставился в окно, вцепившись обеими руками в подоконник.

— Вы закончили? — спокойно спросил отец, все это время наблюдавший за нами, но и не подумавший вмешаться.

— Закончили, дядя Максим, — глухо ответил Марк.

— На данный момент, — бросил я через плечо.

— Прекрасно. Тогда, может, мы вернемся к обсуждению вопросов безопасности? — ровный голос отца быстро наводил порядок в бардаке, творившемся в моей голове. — Итак, ты, Марк, считаешь, что отказаться от этого объекта будет самым простым выходом из данной ситуации?

— Да, считаю. Пока на вас еще окончательно не закусили.

— Нет, это не выход, — не согласился я, припоминая в точности условия в документах. — Если мы в одностороннем порядке разорвем договор, там нам такую неустойку впаяют, что мы долго не расхлебаем! А если разойдется слух о том, что мы заднюю включаем, то с нами дел никто иметь не будет. И, значит, можно сразу ЧОП закрывать и народу на выход указывать! А у нас как-то нефтекачки на черный день не завалялось!

В кабинете на несколько минут воцарилась тяжелая тишина.

— В таком случае у нас нет особых вариантов, — медленно произнес отец. — Потерять фирму мы не можем, это не только наш источник существования, но и тех, кто от нас зависит, и кроме того — дело принципа. Значит, мы соблюдаем договор. Если сам клиент захочет его расторгнуть — его право, мы переубеждать не станем. Насколько я знаю, последнее заседание суда по этому заводу состоится через две недели. Потом все это должно уже стать неактуально.

— Ну, раз так… — огорченно ответил Марк, — очень советую вам вертеть головой во все стороны, быть готовыми к любой провокации и прикрыть тылы в виде тети Марины и Василисы. Со своей стороны я избавлю тебя, Сень, от проблемы в лице Ольги. Отправлю ее на несколько недель прошвырнуться по Европе. А вы уж тут разберитесь. Но еще и учтите, что никто не отменял мести просто ради самого ее факта. Так что сразу не расслабляйтесь.

— Мы учтем все это, Марк. Спасибо! — отец поднялся и протянул ему руку.

— Не за что! — Марк ответил крепким рукопожатием и, глянув на меня, пошел к двери. — Удачи и будьте осторожнее.

Я постоял с минуту, а потом молча вышел следом и догнал его на парковке.

— Почему ты рассказал все это? Если у твоего отца с его партнером не выгорит с нашим объектом, то разве это не удар по вашему карману? — сказал ему в спину.

— Может, и удар, Сен. Но не такой, чтобы мы это, и правда, особо ощутили. И не то, из-за чего стоило бы стать такой сволочью, какой, впрочем, ты меня давно считаешь.

Марк уселся в свою тачку и посмотрел на меня снизу вверх.

— Обдумайте и взвесьте все риски еще раз, прошу, — сказал он с искренним беспокойством, от которого неприятно сдавило грудь. — Может, есть способ выскочить из этого, пока не поздно. И береги Василису, Сен. А то, клянусь, морду бить приду тебе уже я.

Развернувшись так, что на асфальте остались черные дымящиеся следы от покрышек, мой бывший друг мгновенно исчез в потоке машин. Рисовщик, мля!

ГЛАВА 19

Василиса.

Как только хлопнула входная дверь, я выдохнула и дотронулась до полыхающего места на щеке, которого несколько минут назад коснулись губы Арсения. Вот и зачем он это сделал? Это что, его новая манера доводить меня? Теперь безупречным поведением, за которым мне так и чудится изощренная насмешка. Я ведь прекрасно заметила, как недобро прищурились его серые глаза, когда он увидел, как я одета, и уже готовилась к какому-то ходу с его стороны. Весь завтрак сидела с одеревеневшей спиной и ждала, что он начнет задавать наводящие вопросы мне или дяде Максиму. Конечно, Арсений, скорее всего, не решился бы на какую-нибудь выходку в присутствии отца, но он вполне мог вернуться, сделав вид, что забыл что-то. На самом деле я еще минут десять не двигалась с места и ждала, что дверь хлопнет, и он явится назад с допросом.

Но не дождалась. Ну и что это значит? Что Арсений всерьез и по-настоящему готов следовать условиям заключенного нами вчера на этой кухне договора? Так и хотелось крикнуть: «Да ни в жизни не поверю!». Но, с другой стороны, вот сегодняшнее утро… да ничего, блин, не доказывает утро это! Ведь если я должна поверить в то, что Арсений стал меняться на самом деле, значит, стоило крепко задуматься и обо всех его остальных словах. «Когда, а не если!». Не сдержавшись, фыркнула, отказываясь сейчас вспоминать, что действительно в тот момент сопротивлялась желанию поцеловать его. Боже, я, кажется, сама в себе заблудилась. Хватит надумывать себе, один завтрак ничего не значит. Пусть хоть до вечера продержится, а там посмотрим.

Мне не особо нравилась просьба дяди Максима о совместном с Кириллом ужине. То есть, она мне совершенно не нравилась. И хотя одна часть моей натуры желала посмотреть, чем это обернется и насколько хватит у Арсения приличного поведения, другой это казалось ужасной перспективой, способной обернуться как минимум членовредительством, и поэтому я всерьез размышляла, как придумать повод избежать этих опасных семейных посиделок. Проблема заключалась еще и в том, что Кирюша, скорее всего, откажется мне подыграть в этой ситуации, если я, скажем, придумаю ему острую диарею после перелета. Он и раньше-то частенько говорил, что желает хоть разок сам взглянуть на моего личного демона. Любопытный, смотри, какой! Вот попортит тебе этот психованный Арсений лицо, и весь график съемок насмарку!

А все потому, что одна рассеянная клуша не в состоянии вспомнить о такой простой и необходимой вещи, как телефон! Надо гвоздями к руке прибить или к уху, чтобы не забывала больше! И все равно. Вот зачем ехать-то? Нет, я, конечно, понимаю, что Кирюша и спортом всерьез занимается, и в прекрасной форме, но что это по сравнению необузданной дикостью Арсения? Еще и учитывая его воспитание. Да Кир же еще только вежливо здороваться будет, а этот… может с кулаками кинуться! Принесло же!

Неожиданно поймала себя на том, что досадую больше на Кирилла, чем на неуправляемость Арсения. Нет, ну это нормально разве? Просто, похоже, братца я воспринимаю уже как неизбежное зло, стихию, с которой глупо спорить и препираться, легче переждать. А вот у Кирилла, как у человека разумного, должно быть соображение, чтобы не бодаться с этим почти природным катаклизмом, а избегать встречи с ним. Но уже садясь в такси, я одернула себя. В конце-концов, Кирюша взрослый человек и мужчина, как ни крути, сможет за себя постоять. И к тому же на ужине будет дядя Максим, так что, может, все еще и обойдется, а я тут рефлексирую раньше времени.

— Ну и ладно, — пробормотала себе под нос.

— Что говоришь, красавица? — с акцентом спросил водитель.

— Ничего. Это я сама с собой, — ответила и поймала в зеркале заднего вида взгляд, в котором не было удивления. Ну, еще бы, чего только не повидаешь на его работе. Раз Кирилл не хотел, чтобы я встречала его в аэропорту, то, поразмыслив, послала ему сообщением адрес и название уютного отеля в центре, где и собиралась его устроить. Он не ответил мне согласием, но, учитывая, что отказа тоже не последовало, сейчас ехала туда, чтобы дождаться на месте. На ресепшене уточнила наличие номеров, но снимать пока не стала, потому что до конца не была уверена в дальнейших планах.

Села в фойе так, чтобы видеть вход, и отчаянно сдерживала зевоту, пытаясь набросать в планшете эскиз очередного костюма и одним глазом поглядывая на снующих туда-сюда людей. Высокую и статную фигуру Кирилла узнала, еще когда он только подошел к прозрачным дверям, и, не сдерживая улыбки, рванула навстречу. Он же, заметив меня, привычно бросил на пол свою объемную сумку и, сверкнув улыбкой, останавливающей столько сердец, гостеприимно распахнул объятья.

Я, как обычно при встрече, чуть не повисла на нем, как мартышка на дереве, но вовремя вспомнила, что мы не дома, и заметила рядом с ним крупного мужчину средних лет, который с легким любопытством смотрел на меня. Поэтому только порывисто обняла Кирилла за талию, вдыхая уютный знакомый запах, и, приподнявшись, чмокнула куда-то в скулу.

— Привет! Все время забываю, какой же ты дылда! — пробормотала, потершись носом об его плечо.

— Зато я прекрасно помню, что ты у меня мелкая такая, — Кирилл поцеловал меня в макушку и, сжав, покачал из стороны в сторону. — Мелкая заразина!

— Кирюш, я не специально! — я задрала голову и, состроив максимально раскаивающееся выражение лица, посмотрела в его насыщенно-голубые глаза.

— Потом, — ответил он, отстранился и посерьезнел. — Василиса, позволь тебе представить профессора Николая Ивановича Скрябина, ведущего невропатолога не только столицы, но и вообще страны, настоящего волшебника, способного поднять кого угодно!

Я моргнула, уставившись на спутника Кирилла, и мужчина улыбнулся мне сдержанно, но доброжелательно. Он был почти лысым, с темно-карими внимательными глазами и крупными, но вполне приятными чертами лица. Сейчас, внимательней взглянув на морщинки вокруг его глаз, я поняла, что он старше, чем мне показалось вначале.

— Николай Иванович, это и есть Василиса, маме которой требуется ваша срочная и бесценная консультация, — представил меня Кир, приобнимая за плечи.

— Рад знакомству, милая девушка, — кивнул мужчина. — Но я говорил вам уже, Кирилл, что навел справки и получил вполне лестные рекомендации о лечащем враче Марины Кринниковой, поэтому мой визит и осмотр мало что могут изменить. Но если вы так будете чувствовать себя спокойнее, Василиса, то кто я такой, чтобы отказать!

Я, скрывая удивление, посмотрела на Кирилла, а он еле слышно сказал: «Все нормально». Конечно, нормально. Но можно было и предупредить, чтобы я не стояла тут, хлопая глазами дура-дурой.

— Да, конечно, если маму осмотрит медицинское светило такого уровня, то я буду чувствовать себя гораздо увереннее.

Мужчина неожиданно рассмеялся от моих слов, и я подумала, что ляпнула какую-то глупость.

— Да уж, светило, — весело покачал головой мужчина и погладил немного блестящую лысину, еще больше смущая меня.

Я же ничего такого не имела в виду вообще-то.

— Вы, наверное, устали и хотите отдохнуть после перелета, — пробормотала я, пытаясь переключить внимание.

— Да какая усталость, я вас умоляю, Василиса! — отмахнулся доктор. — Полтора часа лету. Нет, давайте-ка мы сразу в больницу, потом, если успеем, перекусим, и вы меня быстренько на обратный самолет посадите.

— Да, я сумел выпросить профессора только на полдня, — со вздохом подтвердил Кирилл. — На больший срок он свою клинику оставить не может. Так что давай, Лиска, показывай, куда ехать.

Мы быстро поймали такси и усадили доктора на переднее, сами забрались назад.

— Как ты это устроил? — прошептала я в самое ухо Кирилла.

— Ну хоть для чего-то сгодились мои связи! — так же тихо ответил мне мужчина.

Связи связями, но я не наивная. Наверняка прилет сюда столичного медика такого уровня обошелся Кириллу в кругленькую сумму. Сейчас никто ничего не делает просто так.

— Кирюш, я тебе все компенсирую, — и тут же у меня перед носом оказался его здоровенный кулак, скрученный в дулю.

— Я те компенсирую, — пригрозил он.

В больнице нас, оказывается, уже ждали. Мамин лечащий врач буквально бегал по крыльцу туда-сюда, провожая взглядом все проезжающие мимо машины. Глядя практически сквозь нас, молодой доктор кивнул нам с Кириллом и тут же полностью сосредоточил свое внимание на столичном госте. Они оживленно о чем-то заговорили. Николай Иванович спрашивал, лечащий отвечал, оба сыпали какими-то малопонятными терминами, а потом они просто вошли в двери реанимационного отделения, а нам преградила путь дежурная сестра.

— Извините, не положено, — строго сказала она, не сводя глаз с Кирилла.

— Ну, раз нельзя, значит, нельзя, — улыбнулся Кирюша во все идеальных тридцать два, и женщина зависла, едва рот не открыв.

Я, уже давно привыкшая к тому, как на него реагируют женщины (и не только), просто пошла и уселась на кушетку, собираясь ждать результатов. Кирилл примостился рядышком, и я положила голову ему на плечо.

— Сильно будешь ругаться? — тихо спросила, наблюдая за тем, как дежурная сестра звонит кому-то, старательно делая вид, что не рассматривает нас.

— Зависит от многих причин.

— Каких?

— Если ты была занята и не могла позвонить, я пойму и только чуть побурчу. А если просто забыла обо мне, надаю по заднице для улучшения памяти.

— Бить людей непедагогично! — буркнула я, улыбнувшись.

— Зато очень эффективно и сильно освежает. Лиска, я, правда, очень волновался, — в голосе Кирилла все-таки прорвался упрек.

— Прости. Знаешь ведь, какая я растяпа. Я просто забыла телефон. Ты… в порядке? — мы оба знали, о чем я спрашиваю.

— Да что со мной, дураком здоровым, будет. Ты мне скажи, в порядке ли ты.

— Я… в общем… я немного странно.

— Хм. Странно из твоих уст может означать что угодно. Уточнишь? — он чуть шевельнул плечом, понукая меня поднять лежащую на нем голову, чтобы заглянуть в лицо, но я не поддалась.

На посту дежурной как бы невзначай стали появляться все новые дамы разных возрастов в халатах, которые старательно делали вид, что шепчутся вовсе не о нас. Точнее, совершенно, вот абсолютно не о Кирилле.

— Еще минут пять, и за автографами потянутся, — привычно отметила я.

— Угу. Зубы не заговаривай. Обижал тебя опять, что ли?

— Да, в принципе… нет, не обижал. Все наоборот. Кирюш, он извинился.

— Да ладно? Вот прям так взял и сказал: «Прости засранца»? — хмыкнул Кир.

— Ну да. Именно так.

— Неужто повзрослел мужик? А ты?

— А я его, кажется, хотела поцеловать, — я знала, что могу сказать ему все, даже то, в чем и сама не могу разобраться.

— Да неужели? — в его вопросе и близко не было удивления.

— Угу.

— Кажется, это значит, ты в этом не уверена?

— М-м-м… Не знаю. Зато уверена, что делать этого не стоит ни в коем случае.

— Почему?

Он что, шутит со мной? Я отстранилась и внимательно посмотрела в его глаза. И не нашла там и тени веселости.

— Потому что это будет самой большой глупостью с моей стороны.

— Глупость что? Сделать то, чего тебе самой хотелось? Причем так сильно, что ты это за столько лет не отпустила?

— Я не… Ты о чем мне сейчас говоришь? — нахмурилась я.

— О том, что, может, тебе стоит следовать своим желаниям и инстинктам, и, может, ты наконец освободишься! — Кирилл погладил меня по щеке.

— Поверить не могу. Считаешь, что сейчас время и место говорить об этом? — я одарила его гневным взглядом, но это, похоже, нисколько не произвело на него впечатления.

— А что не так с ними? Лиска, если ты будешь все время ждать подходящего времени, то станешь как я. Не решишься ни на что и никогда. Чем больше тянешь, тем больше трусишь.

— Кирилл, не ты ли грозился приехать несколько дней назад и набить Арсению морду, если он обидит меня?

— А он обидел? Словом или делом? Я от своих слов не отказываюсь. Только скажи. Давай, можем поехать прямо сейчас и устроим эпичную битву у тебя на глазах! Или я буду его держать, а ты бить, — нет, он надо мной издевается.

— Да не обижал он меня! — фыркнула я, толкая его в плечо.

— Прекрасно. Тогда в чем проблема, Лис? Почему бы тебе не довести все, что было между вами, до некоего логического завершения. Позволь себе все то, что хочется, и перестань мучиться мыслями, как это могло бы быть.

— Ты кто такой, пришелец, и куда дел моего Кирюшу?

— Я тот, у кого было несколько дней без тебя и куча времени, чтобы обдумать многие вещи и кое-что понять. Осталось дождаться, когда и ты тоже начнешь понимать. С прошлым надо прощаться, так или иначе. А лучше всего так, как подсказывает тебе сердце.

— Ерунда какая-то! Чем то, что я позволю себе поцеловать Арсения, поможет мне попрощаться с прошлым? — я закатила глаза к потолку, всячески демонстрируя абсурдность его идеи.

— Ну вот ты его поцелуешь, и это будет так ужасно, например, что ты больше никогда и не подумаешь о таком. И прекрати закатывать глаза, или точно дам по заднице!

— А если это не будет ужасно?

— Тем лучше, — пожал плечами Кирилл.

— Чем лучше? Кирюш, ты сегодня точно выспался? Сам не понимаешь, о чем говоришь! Ты его даже не видел! Вот пойдешь со мной сегодня на ужин и увидишь, о ком речь, своими глазами, — насупилась я.

— Вот и посмотрю, — Кирилл чмокнул меня в висок и обнял за плечи. — А ты не хмурься, это вредно для кожи.

В этот момент в дверях появились оба врача.

— Пойдемте-ка в ординаторскую, — кивнул мне Николай Иванович.

— Иди, я тебя тут подожду, — сказал Кирюша.

— Я считаю, что вашу маму нужно обязательно перевезти в Краснодар, в новый реабилитационный центр, как только она очнется. То есть завтра, — едва мы вошли, ошарашил меня столичный доктор.

— Завтра? — моргая, повторила я.

— Максимум послезавтра, это я практически гарантирую.

— Но мы хотели нанять профессиональную сиделку…

— Ох, прекратите! — досадливо махнул на меня рукой Николай Иванович. — Никакая сиделка не заменит тех тренажеров и аппаратов для восстановления координации и наращивания новых нейронных связей, которыми оборудован центр. Это совершенно новая метода по лечению и реабилитации после инсультов. Половина заимствована из космических технологий. Таких заведений всего три по стране, и вам несказанно повезло, что один из них у вас практически по соседству. Я вас уверяю, того, чего там добьются за месяц, вы дома никакими массажами и тренингами и самым идеальным уходом не добьетесь и за полгода. К тому же там работает один из моих самых талантливых и любимых учеников, и я даже могу пойти на то, чтобы лично выбить место для вашей мамы в стационаре. Причем я настаиваю, чтобы вы перевезли туда больную сразу же, как очнется!

— Если вы так считаете, доктор…

— Считаю, считаю, милая девушка!

— Могу я узнать, что должно быть сделано с нашей стороны… чтобы вы позвонили своему ученику, — разговоры о деньгах вечно коробили меня, и я покосилась на маминого лечащего, безмолвно присутствующего в кабинете.

— Ах, вы об этом! — снова махнул рукой Николай Иванович. — Поверьте, все более чем щедро оплачено и так.

Достав свой телефон, доктор около десяти минут вел оживленную беседу.

— Ну вот, — сказал он, отключаясь. — Место ждет вас! Палата одноместная, с условиями для проживания сопровождающего, все включено.

— Кто-то из нас сможет вместе с ней там жить? — я чуть не подпрыгнула от радости. Мысль о том, что мы должны увезти маму и оставить ее там на попечении, может, и прекрасных специалистов, но совершенно чужих людей, угнетала меня.

— Не сможет, милая девушка, а просто обязан! Плотное и непрерывное внимание и поддержка близких один из немаловажных факторов успеха в лечении. Так что решайте, кто туда поедет. Засим у меня все!

Я еще какое-то время смотрела на него, пока он не улыбнулся мне открыто и ободряюще.

— Успокойтесь, Василиса, все будет с вашей мамой хорошо. А сейчас бегите к Кириллу, пока его местные медсестрички у вас не похитили, и езжайте поешьте и поговорите с семьей.

— Но ведь мы договаривались…

— Да-да, я помню. Но я решил, что раз уж прилетел, то изучу и остальных больных по моему профилю, пока время есть. Не переживайте — и покормить, и в аэропорт меня есть кому отвезти. А вы идите!

Я, все еще немного ошарашенная, вышла в коридор, чтобы застать Кирюшу в окружении целой стайки женщин в белых халатах. Он что-то им рассказывал, а они хихикали, прикрывая рты, чтобы не шуметь. Обычная картина.

Увидев меня, Кирилл распрощался с поклонницами и подошел.

— Ну как?

— Николай Иванович сказал, что все будет хорошо, — я, наконец, позволила себе с облегчением улыбаться. — И велел идти нам на все четыре стороны. Но если ты очень занят, я подожду.

— Не-е-е, врач сказал идти, значит пойдем, — он, состроив «звездное лицо», помахал дамам и повел меня к выходу.

* * *

— М-м-м-м… Боже ж мой, какой же это кайф, — Кирилл стонал, закатывая и томно прикрывая глаза и облизывая блестящие от влаги губы. — Лиска-а-а, это же просто экстаз!

— Прекрати, — я не могла прекратить смеяться, глядя на его искусные гримасы. — На нас и так косятся. По-моему, половина зала тебя уже узнали.

— Ну, узнали и узнали, что ж поделаешь. Дадим еще им и пищу для сплетен, — он положил очередной кусочек запеченного на мангале баклажана в рот и снова прикрыл глаза пушистыми светлыми ресницами и издал долгий и протяжный чувственный стон. — Обожаю эти специи и вообще все. Ну почему это только на юге так умеют готовить? Тут что, угли другие, или заклинания шепчут над этим кулинарным восторгом?

— Понятия не имею. Я как-то не сильна в том, что касается готовки на гриле.

— И правильно! Женщине вообще нечего делать рядом с мангалом, кроме как попивать винцо и громко и непрерывно восхищаться мужчиной, который творит там в этот момент нечто шедевральное! — Кирилл изящно взмахнул своей вилкой, словно она как минимум волшебная палочка.

— Вот не знала, что ты у меня шовинист!

— Я не шовинист, я против порчи продуктов. Природа и люди не для того тратят на них ресурсы, чтобы потом просто взять и выкинуть, — Кирюша прикончил свое блюдо и взялся за десерт. — Вот не дано дамам — за редким исключением — управляться с мужскими приспособами. А некоторым и более того. Ну, согласись, кофе у тебя выходит отвратительный, да и картошку ты жаришь просто ужасно.

Я пожала плечами, а что тут скажешь. Так и есть. При всей моей любви к ароматному божественному напитку я умудрялась всегда чудесным образом его испохабить. А картошка… ну-у-у, это отдельная история. Подумаешь, кого волнует, что она у меня делилась вечно на, мягко говоря, о-о-очень зажаренную и, ну скажем, немного сыроватую. Я уже давно смирилась, что не дружу с этими продуктами, но вот Кирилл вечно прямо-таки восхищался этой моей способностью портить их раз за разом.

— Кому вообще нужна картошка, если я непревзойденно режу салат! И еще рагу могу замечательно готовить.

— Ну, тут не могу не согласиться. — Он закрыл глаза и покатал на языке кусочек пирожного. — М-м-м, как думаешь, если я включу звезду и пройду на кухню, они откроют мне парочку секретов?

— Ну, ты всегда умудряешься получать все, что только пожелаешь, так что очень даже может быть, — сказала я раньше, чем подумала, и тут же натолкнулась на такую болезненность во взгляде Кирилла, что у меня желудок скрутило узлом. — Прости.

— За что? Разве ты что-то можешь сделать с тем, что все так, как есть, но не делаешь? — поднял брови Кирюша, и улыбка моментально вернулась на его лицо, тут же стирая печаль и из глаз.

Я улыбнулась в ответ, хотя, как всегда, внутри горькой пеной осело сочувствие. Я подтянула к себе свой десерт и тут услышала знакомый голос, который век бы еще не слышала.

— Ну, надо же, какие люди! — Ольга, покачивая бедрами, подошла вплотную к нашему столику. — Васька, ты все-таки осмелилась вернуться.

Она произнесла мое имя так, как могла бы выплюнуть кличку презираемого животного. Я оглядела бывшую подругу, которая постукивала по столу пальцем с очень сложным и, очевидно, чрезвычайно дорогим маникюром. Белоснежное платье наверняка от кутюр не выставляло напоказ ее роскошное тело, но и не позволяло не заметить или не оценить его по достоинству. Яркий, на мой взгляд, для этого часа, но все же не вульгарный и идеальный макияж. Шлейф эксклюзивного парфюма, который, однако, ощущался удушливым. Или, может, так кажется из-за того, что воздух почему-то загустел у меня в легких. Если о своей встрече с Марком я думала много и часто, то о том, что однажды придется столкнуться и с Ольгой — никогда. Я словно вычеркнула ее, стерла из памяти, вырвала и выбросила прочь, как поступала с неудавшимися рисунками. Ее просто не было для меня, и все. Поэтому увидеть я ее была как-то не готова. Она же стояла и смотрела на меня, как на кошку, которая нагадила, а теперь еще и вернулась на место преступления. Так, как будто это не я ее, а она меня застала с собственным женихом в постели. В нескольких метрах позади маячили еще две женщины, образом и подобием напоминающие саму Ольгу — очевидно, ее спутницы или нынешние подружки, и перешептывались, мечась неприятно-любопытными взглядами от меня к Кириллу и явно старающиеся не пропустить ни единого слова.

— Почему бы мне и не вернуться в родной город, Ольга? — если честно, мне не хотелось говорить с ней. Вообще. Хотелось сделать вид, что ее просто тут нет.

Кирилл, услышав имя моей бывшей вероломной подруги, откинулся на стуле, сверля ее откровенно презрительным взглядом.

— Ну, после того, при каких позорных обстоятельствах ты сбежала, не думала, что ты рискнешь опять сюда явиться, — искривив свои красивые губы, громко произнесла она, а потом повернулась к Кириллу, улыбнулась откровенно обольстительно и снова чувственно качнула бедрами, переступая с ноги на ногу. — Могу я к вам присоединиться?

Ее вопрос звучал скорее как утверждение, и я вся напряглась, зная, что Кирюша, в силу своего воспитания, не привык поступать с женщинами невежливо. Но глянув ему в лицо, с удивлением обнаружила там такое выражение прямо-таки арктического льда, какого, пожалуй, не видела никогда.

— Формат нашего с Василисой свидания не подразумевает присутствия третьих лиц! — он растянул губы в улыбке, от которой кого угодно насквозь морозом бы пробрало. Кого угодно, но, очевидно, не Ольгу.

— Свида-а-ания? — насмешливо протянула она. — А Сенька-то знает, Васька? Неужто разрешил?

Я резко вдохнула и едва не сорвалась, чтобы заорать Ольге в лицо, что это не ее собачье дело и пусть убирается отсюда. Но в этот момент Кирилл накрыл мои руки, которые я, оказывается, судорожно сжимала, своими теплыми ладонями. А я посмотрела пристально и изучающе в глаза женщине, которую когда-то считала близким человеком. И неожиданно клубок злости и обиды, который мгновенно скрутился внутри с ее появлением, вдруг осыпался невидимым пеплом. За всей этой позой, вызывающей успешностью, за злостью и наглостью трусливо пряталось что-то такое жалкое, пустое, мелочно несущественное, что у меня пропало всякое желание хоть как-то отвечать. Оно того просто не стоило. Зато Кирилл не отказал себе в удовольствии.

— Дорогуша, возможно, мне следует позвать охрану данного заведения, чтобы они указали вам на дверь? Я просто не особо люблю прикасаться к ядовитым насекомым руками, а то бы задал вашему движению единственно верное направление, — Кирилл говорил подчеркнуто спокойно, сохраняя маску идеально вымораживающей вежливости.

Физиономию Ольги исказило выражение такой рафинированной, прямо-таки чистейшей злости, что меня затошнило от ее интенсивности, излучающейся в пространство вокруг нас. Она наклонилась вперед, и ее ухоженные пальцы скрючились, будто она невыносимо хотела вцепиться ему в лицо.

— Кирилл Аронов, да? — прошипела она. — Может, ты и звезда столичная, и любимец публики, но в этом городе никто не посмеет меня вывести за дверь. Я Ольга Зарицкая! Иначе уже завтра этой вонючей забегаловки просто существовать не будет! Ты, Кирилл, лучше будь умным мальчуганом и забери эту дуру Ваську с собой обратно в Москву. Причем, чем быстрее, тем лучше!

— Странно, у меня нет информации, что тут закрытый город, — невозмутимо усмехнулся Кирилл.

— Для нее, — Ольга ткнула в мою сторону пальцем, — закрытый!

— Показывать на людей пальцами невежливо, вам, мадам Зарицкая, родители этого в детстве не рассказали? — голова Ольги дернулась, будто Кирюша отпустил ей пощечину, упомянув родителей.

— Мое воспитание не ваше гребаное дело! — сдавлено взвизгнула она.

— И почему это, собственно, мой родной город может оказаться для меня запретной территорией? — вмешалась я.

— Почему? Неужели ты не в курсе, что каждый тут, глядя на тебя, видит никчемную жалкую неудачницу? Такое унижение: весь город знал о предстоящей свадьбе с самым завидным женихом в городе, и тут — упс, и он предпочел тебе другую!

Я едва воздухом не поперхнулась.

— Что? Все было не так!

— А кого волнует, как было на самом деле? Тебя ведь тут не было, чтобы объяснить или опровергнуть, вот все вокруг и пришли к такому выводу! Хотя, посмотри на себя и на меня. Разве могло быть по-другому? — Ольга выпрямилась и говорила нарочито громко, привлекая к нам внимание всех посетителей ресторана.

— Знаете, мадам Зарицкая, то, что у одного мужчины в городе оказался такой отвратительный вкус, и он имел глупость жениться на вас, не значит, что все остальные его жители совершенные идиоты. Хотя, возможно, и у этого бедняги просто не было выхода? — рука Ольги все же метнулась к щеке Кирилла, реагируя на его шпильку, но он перехватил ее, удерживая крепко, но болезненно.

Издав яростный вопль, Ольга обрушила на нас целую лавину изощренной ругани, от которой портовые грузчики бы зарделись, и, развернувшись, вылетела из ресторана. Я сделала несколько вдохов и выдохов, стараясь выгнать из легких отравленный этой женщиной воздух. Неужели я когда-то, и правда, могла доверять ей во всем, считать необыкновенной, совсем не такой, как все окружающие меня? Да уж, она явно необыкновенная сука! Как там ее назвала Рыж? Леля Сучка? Точно!

— Кирюш, прости! Я не думала, что так все… — промямлила, виновато глядя на него.

— И за что ты извиняешься, интересно? — возмущенно нахмурился Кирилл. — Ты что, ответственна за появление на этом свете всех существующих стерв или конкретно этой?

— Нет, конечно. Но она испортила настроение и обидела тебя.

— А тебя, что ли, нет? Лиска, я не барышня кисейная, чтобы обижаться на пару нецензурных слов неадекватной тетки. Но один вывод я все же сделал.

— И какой же?

— Если я раньше еще и думал, стоит или нет встречаться с мужской половиной твоей семьи, то теперь вижу, что это просто необходимо.

— Ну, Кирюша, послушай… — заканючила я.

— Не-е-ет! Даже и не пытайся! — отрезал он.

— Кирю-у-уш…

— Лиска, я вот прямо сейчас звоню и отменяю все съемки на ближайшие две недели! — прищурившись, пригрозил Кирилл и ткнул пальцем в мой телефон. — Давай звони и назначай место и время.

Я подчинилась, и он протянул руку и погладил меня по щеке, поддразнивая:

— Хорошая Лиска. Послушная какая… — я показала ему язык.

— Ну а теперь пойдем, ты мне покажешь город. Хочу на него посмотреть твоими глазами. — Он подозвал официанта, вложил в поданную папочку со счетом купюру, раза в два с половиной перекрывавшую стоимость съеденного, и, отодвинув мой стул, подал мне руку. А проходя мимо так и не последовавших за Ольгой ее приятельниц, приостановился и, проникновенно глядя им прямо в глаза, медленно и четко проговорил:

— А вам бы, девы Гадаринские, лучше держаться подальше от вашей местной бесноватой. А то в самый ответственный момент подходящего стада свиней рядом может не оказаться.

ГЛАВА 20

Арсений.

Каким же клиническим идиотом я чувствовал себя, стоя перед зеркалом! Вот прямо словами не передать! Форменный придурок. Что я пытался в нем высмотреть? «Свет мой зеркальце скажи, я ли Ваське всех милее?». Не, это не из нашей сказки. Какая разница, во что я одет и до какого блеска выбрился? Как будто Василиса когда-то обращала внимание на мой внешний вид! Наверняка весь ужин будет только и ждать от меня какого-то подвоха или того, что я сразу с порога начну морду ее бойфренду рихтовать. Ан, нет! Никак не раньше десерта, дорогая! Сладкое ведь всегда в конце!

Но если серьезно, то вопрос, как я это вытерплю, был чрезвычайно актуален. Нельзя было налажать ни словом, ни делом, ни, твою дивизию, даже помыслом, который настороженная Василиса могла срисовать в моих честных глазах. Может, вообще поесть дома, а там даже рот для еды не открывать, а то, не дай Бог, само что-то выпадет? Ну да, а еще можно завязать глаза, заткнуть воском уши, на руки наручники… Прямо на БДСМчик какой-то тянет. Осталось только Василису в обтягивающий комбинезончик упаковать и хлыстик вручить… Та-а-ак, прекрасно. Васька в комбинезоне в облипку, здравствуй, эрекция! Как ты сейчас необычайно кстати!

На какой-то момент мне эта идея с посещением ужина перестала казаться хорошей. Хотя было бы, на мой взгляд, справедливее, если бы таковой она резко показалась этому столичному гостю. Как там его? Кирилл Аронов? Что женщины в нем находят? По мне он какой-то весь… чересчур. На всех фото и видео прямо идеален до тошноты и совершенен в каждой мельчайшей детали. Разве мужик таким быть должен? А как тогда быть с тем, что женщины больше любят всяких засранцев, а с идеальными им скучно? Это что, еще один миф? Или плохие парни хороши только для веселья, почудить по молодости, а напостоянку все же предпочитают вот таких? Хотя с чего я взял, что этот Кирилл так же идеален внутри, как выглядит снаружи? Жизненный опыт мне подсказывал, что все с точностью до наоборот. Но тогда, зная Василису, вообще непонятно, зачем она рядом с ним.

Я потер переносицу и ухмыльнулся. Нет, ну надо же, дожил! Торчу тут перед зеркалом и мучаюсь размышлениями о другом мужике, вздыхая, как гимназистка! А всего то и надо — настроить себя на изображение доброго, любящего брата, желающего познакомиться с парнем своей сестренки. Я это могу? Не исключено. Буду стараться, по крайней мере. И кстати! Официальная должность брата должна иметь некий бонус! Если мне не понравится отношение этого Кирилла к Василисе, я ведь могу ему навалять по-братски? Ну, в воспитательных целях. Нет? Или там вызвать на мужской разговор и вежливо попросить держать свои лапы подальше, в идеале связанными за спиной, причем до самой посадки в самолет? Что, тоже не катит? Ну, а что мне тогда сделать? Задавить этого хлыща приезжего позитивом? Или устроить ему культурную программу, типа, знакомство с городом, завтра рыбалка в море и прочие мужские радости до изнеможения, чтобы сил у него оставалось только на поспать, и он сам был рад сбежать отсюда как можно быстрее? Черт, вот как-то не хватает у меня опыта в плане построения далеко идущих коварных планов. Так, чтобы все изящненько, как в кино. Типа, вот смотри, Василиса, какой твой парнишка слабак и нытик, а я тут вообще ни при чем, я хотел как лучше. Мне вот гораздо проще двинуть ему разок, дабы избежать любого недопонимания относительно моего отношения к его тут пребыванию. Мляяяяя!

— Сын, ты готов? — спросил отец, появляясь в дверях.

— Готов, — да уж, почти спекся заранее и еще более готовым быть уже не могу. Весь день кипел, все переваривая по кругу. И вот сейчас понимаю, что ничего путного не наварил таки.

— Сень, последний шанс, — сказал отец в дверях. — Я найду объяснение твоей неявки для Василисы.

А то она так расстроится, что пытать расспросами прямо будет! Слезами обольется!

— Пап, клянусь быть душкой! — ухмыльнулся я, практически проталкиваясь мимо него к выходу.

До ресторана мы ехали молча. Я делал вид, что чрезвычайно увлечен уличным движением, а отец — что верит в этот мой спектакль.

Вот только когда в зал вошли, у меня аж челюсти свело. Нашел их взглядом сразу, будто других людей и не было тут вовсе. Я увидел, как Василиса наклонила голову к мужчине, который сидел к нам спиной, и внимательно слушала, что он ей говорил. При этом ее глаза сверкали таким искренним весельем и расслабленностью, что мне, несмотря ни на что, захотелось так и стоять тут и любоваться на нее такую. На тоненькие, едва наметившиеся морщинки у глаз, на радостный прищур, на легкий румянец. На то, как прикрывает изящными пальцами губы, словно сдерживает сама себя от желания расхохотаться в голос. Как качает головой, пытаясь не сорваться, а потом, не выдержав, наклоняется и утыкается лбом в мужское плечо, пока ее собственные сотрясаются в пробившемся все же на поверхность смехе. Вот только я остро нуждался, чтобы это было мое плечо. Я желал ловить эти вибрации ее раскованного веселья всем телом и впитывать нутром. Я хотел наклониться и вдыхать запах ее волос, пока она будет так близко, и готов язык до кровавых мозолей стереть, болтая. Вот только знать бы, о чем именно. Васька-Василиса, что заставляет тебя так смеяться, что каждый звук для меня и как пытка, и как кайф в чистейшем виде?

Ладонь отца легла прямо между лопаток — одновременно и поддержка, и самое последнее предупреждение. Пап, я помню. Все помню и справлюсь.

Василиса и ее… друг поднялись нам навстречу.

— Добрый вечер! — мягкий, хорошо поставленный голос, ростом выше меня сантиметров на пять, но явно легче. Руки из-за роста длиннее моих, значит, будет иметь преимущество, которое надо учитывать, если… Э-э-эй, стопэ-э-э! Я же не спарринг-партнера оцениваю! Русоволосый, ближе к блондину даже, модная, идеально оформленная эспаньолка, темно-серый костюм сидит так, будто он в нем родился, и тот рос вместе с ним. Жемчужно-серая рубашка максимально подчеркивает яркую голубизну глаз и белоснежность зубов. Скалится он, ослепнуть можно. Расстегнуты две верхние пуговицы, явно призванные будить воображение окружающих женщин, заставлять их желать видеть больше. Су-у-ука-а-а! Да я что, совсем уже умом тронулся? Да когда мне было тупо не насрать, как выглядит другой мужик? Мне вообще случалось увидеть столько деталей и хреновых намеков в каждом нюансе внешности кого-то своего же пола? Да черта с два! Да все сигналы у женщин, которые несет в себе манера одеваться, смотреть, говорить я знал, как дважды два, нутром чуял. Мне хватало одного взгляда, чтобы понять — обломится потрахаться сразу, придется поуговаривать или не светит вообще. А тут я рассматривал с точки зрения привлекательности и скрытых знаков другого, мля, мужика! Хотя меня ведь оправдывало то, что я просто искал в нем недостатки?

— Максим Григорьевич — мой отчим, Арсений — мой сводный брат, — между тем решила представить нас друг другу Василиса. — Это Кирилл.

И? Кирилл — кто? Друг? Любовник? Жених?

Однако пояснений не последовало, и я нашел в себе силы пожать протянутую руку Кирилла-нет-четкого-статуса. Была идейка повторить утренний фокус с братским поцелуем, но я решил, что в такой момент Василиса может воспринять как вызов или провокацию. Поэтому сидел тихо, как мышь под веником, как бы мне узлом не сворачивало кишки от роли молчаливого наблюдателя. Хорошо, хоть лицо не сводило судорогой от выжимания улыбки.

— Кирилл, рад познакомиться с человеком, который является частью жизни нашей Василисы в последнее время, — отец вежливо кивнул. Не разделяю радости, пап, но доволен, что ты выбрал столь обтекаемую формулировку. — Как вам город?

— Замечательно! Я бывал тут и раньше, но никогда вместе с Лисой. Она показала мне его со своей собственной стороны.

Вот, значит, как. То есть, это стоило понимать, что они весь день гуляли, а не занимались ничем криминальным за закрытыми дверями номера? Неужто не соскучились? Я цепко рассматривал лицо Василисы, губы, щеки, шею, пока она что-то торопливо и активно жестикулируя рассказывала. Садистки издевался над собой, ища там признаки страстного воссоединения влюбленных. И, если честно, еле сдерживался, чтобы не расхохотаться злорадно, не находя ничего подобного. Никаких припухлых от поцелуев губ, ни легкой красноты на нежной коже от его щетины, ни даже следов той томной поволоки, что всегда прячется в женских глазах после хорошего секса или их возбужденного блеска в предвкушении. И что это значит? Мальчик Кирюша так плох в постели, или вообще ничего не было?

— Сень, ты что думаешь? — обратился ко мне отец. Упс, кажется, я слегка пропустил часть разговора, занимаясь выискиванием тех признаков, которые были для меня сейчас важны. И вот теперь поздравляю, Сеня, ты выглядишь полным идиотом, и все смотрят на тебя, желая услышать твое мнение, вот знать бы еще о чем? Василиса замерла с чуть приоткрытыми губами, глядя на меня выжидательно, и я как никогда хотел дать тот ответ, который ей был нужен. Но весь предыдущий разговор для меня звучал как бла-бла-бла где-то на заднем плане. Хотя, вроде, было что-то про Марину и больницу… вот черт, давай, покажи себя сейчас бесчувственным чурбаном, которому наплевать на то, что для нее важнее всего.

— Эм-м-м… Вам это кажется хорошей идеей? — будем считать, что выкрутился.

— Думаю, это не просто хорошая, а прямо замечательная идея, — влез Кирилл-кто-его-вообще-спрашивал. — Это потрясающий суперсовременный центр. К тому же совсем рядом. До Краснодара тут, как я понимаю, пара часов езды. Вы сможете навещать Марину Владимировну и Василису так часто, как позволят дела.

Как это навещать? Где?

— Ну что же, считаю это тоже наилучшим выходом, — вздохнув, кивнул отец. — Только у меня есть одно возражение, и надеюсь, ты, Василиса, меня поймешь и пойдешь мне навстречу. Я настаиваю на том, чтобы мы сменяли друг друга в центре. Скажем, каждые три дня или неделю.

— Но ведь… — начала Василиса, но Кирилл самым наглым образом сжал ее руку, лежавшую на столе, останавливая. Эй, засранец, не смей ей рот затыкать!

— Лиска, думаю, это справедливо и правильно. Ухаживать за тяжело больным человеком очень сложно, в первую очередь именно морально. Так что нужен отдых и отвлечение.

Что это еще за идиотское прозвище? Значит, на меня она за подобное злилась, а ему ничего, можно. Вот где в мире справедливость?

— Мне не нужно! Это моя мама, Кирюша! Мне не будет тяжело! — упрямо нахмурилась Василиса.

— Лиска-а-а, — укоризненно протянул он. — К тому же твоей маме будет приятно видеть всех своих близких.

Василиса посмотрела на скатерть перед собой. Ей не хотелось соглашаться, и одна часть меня желала встать на ее сторону. Не важно, насколько верно то, в чем ее убеждают отец и этот Кирилл, если ей это не нравится и не комфортно. Но, однако же, по здравому размышлению я снова решил промолчать. Поддержи я отца и Кирилла, она могла воспринять это враждебно, а встань на ее сторону, тоже Бог его знает, к каким выводам приведет.

— Ладно. Вы правы. Простите, я веду себя немного эгоистично, — пробурчала она не слишком довольно. — Но, дядя Максим, у вас ведь работа. Будет ли вам удобно оставлять все на несколько дней.

— Вась, я уже и так собирался передавать большую часть дел Арсению. Вот и пусть прямо сейчас берется. Сень, ты как? — отец вложил в вопрос смысл, который понял только я.

— Я справлюсь, пап, — не до конца еще понял, и, само собой, искать плюсы, когда дело касается здоровья Марины, как-то некрасиво с моей стороны, но, с другой стороны, выходит, мы будем с Василисой один на один по несколько дней. Это ведь хорошо? Если Кирилл — тот, кто это устроил, то мой ему респект за это. Но благодарность не снимает моих остальных к нему вопросов.

— Кирилл, я не знаю, как и благодарить вас за то, что вы для нас и для Мариночки сделали, — с искренней благодарностью в голосе произнес отец. — Я понимаю, что наверняка вы понесли затраты, и…

— Прошу вас, не нужно! — поднял руки Кирилл и нахмурился. — Я не считаю, что материальный вопрос вообще должен подниматься в данных обстоятельствах. В любом случае это наши с Василисой взаимоотношения, и мы в этом аспекте все выяснили. Так, Лиска?

— Ладно, — отступил отец. — Мы всегда можем вернуться к этому позже.

— Готовы сделать заказ? — официантка появилась у нашего стола, прерывая разговор.

— Да, милая, теперь готовы, — Кирилл одарил девушку явно хорошо отрепетированной улыбкой, от которой та заморгала и зависла. — Лиса?

— М-м-м? Нет, давайте вы, — Василиса рассеянно мотнула головой, погрузившись в свои мысли.

Вот тот самый всегда мучавший меня ее взгляд в никуда. Заставляющий меня смотреть бесконечно на нее, силясь разгадать, уловить хоть малейший намек на то, где и с кем сейчас ее мысли. Я с трудом заставил себя отвести глаза от Васькиного лица, попутно на мгновение попав под прицел голубых зенок столичного гостя, прочесть выражение которых мне не удалось. Едва сдержал желание бросить вызов хотя бы во взгляде и поэтому уставился в стол. Мля, посмотрите на меня! Ну, овца овцой! Обратный ход эволюции прямо налицо.

— Ты как всегда, — тепло улыбнулся Кирилл, и Васькина легкая улыбка в ответ стала новым жирным куском для пропитки моей ревности. Кирилл уважительно кивнул отцу, подчеркивая его приоритетное право в выборе в силу возраста.

— Нет, прошу, сначала гость! — проявил ответную вежливость отец.

Перечисляя блюда, Кирилл уточнял их состав и даже способ приготовления, продолжая доводить бедную девчонку до заикания внимательными взглядами из-под ресниц, полными такого натурального любопытства. Нет, он не флиртовал. Это абсолютно точно, уж рыбак рыбака, как говорится… Но за то, что он прекрасно видел, какое впечатление производит на свою собеседницу, я просто зуб даю. Растерявшаяся официантка явно приписала часть его интереса к кулинарии себе, это четко читалось в тех коротких опасливых взглядах, которые она бросала на Василису.

Василиса же нисколько не обращала внимания на происходящее прямо перед ней напротив, задумчиво уставилась в свой экземпляр меню. Что это? Полная уверенность, что твой парень заслуживает доверия на все сто, безразличие даже если это не так, или она просто давно привыкла к тому, как на столичную звезду реагируют посторонние? В любом случае мне казалось, что Кирилл мог быть посдержаннее и не так открыто в ее присутствии наслаждаться собственной популярностью. Что же, будем считать, что первый минус в нем я откопал. Мужик реально тщеславен. Ну, как говорится, с почином меня!

Когда, наконец, господин гурман покончил со своим заказом, загудел отцовский телефон, оповещая о сообщении. А спустя несколько секунд на столе подпрыгнул и гаджет Василисы.

Пока отец доставал свой из кармана, Василиса глянула на экран и, вскрикнув, вскочила, опрокидывая стул. Мы все моментально оказались на ногах, а она попыталась метнуться в сторону, едва не запнувшись за поваленный предмет мебели с таким видом, словно забыла, что мы вообще тут присутствуем, как и все остальные. Кирилл успел молниеносно схватить ее за локоть, тормозя и не давая упасть. Обернувшись, она уставилась на нас широко распахнутыми глазами.

— Надо ехать в больницу! — сообщила она, глядя так, словно совершенно не понимала, почему мы еще на месте.

— Марина очнулась! — голос отца дрогнул, когда он, наконец, взглянул на экран.

— Он же сказал, Кирюша! — шокированное выражение на лице Василисы сменилось счастливым. — Он сказал! Поедем, скорее!

Уже садясь в машину, подумал, кто еще этот самый «он» и что там такого сказал. Но когда сидевшая позади Василиса подалась вперед, не замечая, что вместо спинки сидения схватилась за мое плечо и, обжигая дыханием правую половину лица, стала подсказывать более короткую дорогу, мне стало наплевать на все. И даже на то, что и сам знал каждую лазейку через дворы получше нее, еще и учитывая, что она не жила в городе последние пять лет, и все сильно поменялось. Василиса возмущалась, когда я не сворачивал туда, куда она указывала, но я не возражал ни единым словом и просто хотел, чтобы она подольше не замечала, что стискивает мое плечо и что ее лицо так близко к моему. О красочных картинках того, как я резко торможу, и она еще больше валится вперед, а я, наплевав на всех, разворачиваюсь и целую ее и перетаскиваю себе на колени, я скромно умолчу.

Припарковался я чуть в стороне от закрытых на ночь больничных ворот, чтобы, если что, не перекрыть доступ «Скорой». По аллее Василиса неслась впереди всех, взрывая тишину больничного парка звонким стуком каблуков. Какого черта она вообще их нацепила? Всегда ведь терпеть не могла. Не хватало еще сейчас ногу подвернуть на этой корявой плитке! Хотя перспектива таскать ее пару недель на руках была весьма приятной. Ну да, мечтай, Сеня, мечтай! Она скорее научится за день на костылях галопом скакать, как призовая лошадь, чем мне это позволит.

В дверях отделения нас встретила уже знакомая медсестра.

— Ой, да куда ж вас столько! — всплеснула она руками, увидев, как три здоровых мужика практически перекрыли собой весь не особо широкий больничный коридор. — Нельзя так сразу! Слабая она еще совсем.

— Пожалуйста-пожалуйста, — Василиса в прямом смысле не могла стоять на месте, и пожилая женщина с упреком покосилась на ее ноги. Чертовы каблуки создавали столько шума, соприкасаясь с кафельным полом. И тогда моя сумасшедшая заноза просто скинула туфли. Я едва не заорал на нее. Какого черта, ей что здесь — Африка? По холодному полу босой шастать? Но взглянув на Василису, понял, что она меня и не услышит толком сейчас. Кирилл же наклонился и поднял ее туфли, словно это было самой обычной вещью в мире, а я разозлился на свою тормознутость. Сам не мог, что ли, пошевелиться?

— Сеня, Кирилл, нас с Василисой только пустят, и то ненадолго, — отец выглядел тоже почти таким же радостно растерянным, как и приплясывающая на месте Васька, и смотрел, словно извиняясь.

Я, конечно, тоже не отказался бы собственными глазами увидеть Марину, но внутри и так уже попустило скрученное тугой пружиной беспокойство за нее, так что я могу и подождать. В отличие от отца и Васьки, которую уже почти колбасило от ожидания.

— Идите, конечно! — тут же ободрил его я. — Мы вас тут подождем.

Быстро надев халаты, отец и Василиса исчезли за дверями отделения. Постояв несколько минут, Кирилл огляделся и присел на низкую для его роста кушетку, поставив Васькины туфли на сидение между своих широко расставленных длинных ног. Первое возбуждение от радостной новости схлынуло, и меня неожиданно прямо до невозможности взбесил этот его жест. В нем мне мерещилась откровенная демонстрация прав долбаного собственника на саму Василису и все, что с ней связано. Справляясь с удушливым гневом, я решил, что будет благом, если я не буду доводить себя подобными мыслями, тем более, когда оба сдерживающих фактора отсутствуют. Поэтому счел за благо выйти на крыльцо подальше от этого гребаного… Кирилла. Оставалось лишь молиться, что мужик умеет читать знаки судьбы и останется смирно сидеть на кушетке со своим трофеем. Фетишист гадский!

Но, как обычно, фортуна была не на моей стороне. И, спустя всего несколько минут, Кирюша появился на крыльце, держа выводящие меня из себя туфли в левой руке. Проклятое творение какого-то модного дома издевательски поблескивало чем-то в свете уличных фонарей, словно насмехаясь надо мной.

— Нужно поговорить, не находишь?

Он, мля, может говорить нормально, а не так, будто вечно находится под прицелом камер?

— Не думаю, что тебе понравится со мной разговаривать, — я очень старался просто ответить, а не откровенно огрызнуться. Не уверен, что получилось. Да и хрен с ним!

— Потому что тебя так трясет от ревности, что при всем желании скрыть не получается?

А вот это уже откровенная, ничем не прикрытая насмешка. Но, мать их, саперы так легко не сдаются. Засунув сжатые кулаки поглубже в карманы на всякий пожарный, я решил, что, если парень хочет поиграть в слова, то ради Бога!

— Мне казалось, твоя основная профессия актер, нет? — в тон Кириллу ответил я. — Но выходит, еще и психотерапевтом шабашишь. Что, совсем плохо платят служителям муз?

— А тебя больше интересует, насколько больше тебя я зарабатываю и, соответственно, могу себе позволить потратить на свою девушку, или насколько насыщенно мы проведем сегодняшнюю ночь в люксе? Кстати, обожаю джакузи. Очень советую…

Эх, гори она огнем моя несостоявшаяся карьера сапера! Подорвался я весь, как есть подорвался! Окружающий мир все еще стремительно перекрашивался из черноты ночи в кроваво-красный, а мой кулак уже смачно встретился с челюстью этого долбаного мастера разговорного жанра. Боль такая желанная, на грани кайфа, пронзила кисть. И я прямо-таки наслаждался ею в этот момент. Она была правильной и до невозможности нужной мне, как воздух, весь это проклятый вечер, и теперь, дорвавшись, я собирался получить свою дозу сполна и сделать это вечер для Кирилла поистине незабываемым!

— Поговорить хотел? — рыкнул я с растущим раздражением, отмечая, что засранец устоял. — Ну так теперь давай потрындим.

Теряю сноровку, или он, и правда, крепок? Обычно я ронял большинство своих, скажем, оппонентов с первой попытки. А этот мало что все еще ходящий, но еще и говорящий. Плохо, Сеня. Совсем плохо! Надо исправлять.

— А я все ждал, когда же из тебя попрет! — Кирилл уклонился и вполне профессионально блокировал мою вторую атаку. Прекрасно! Так даже веселее. Никто не скажет, что я, скотина, опять измордовал беззащитного младенчика.

— Ну, таки ты дождался, сука! — я получил неожиданное удовольствие от того, что теперь Васькины туфли валялись на ступеньках, а не находились в лапах этого…

Прилетевший в челюсть мощный удар ненавязчиво мне напомнил, что торжествовать и щелкать клювом следует, только если твой противник валяется в отключке на земле.

— Как же мне это хотелось сделать все эти годы! — сказал Кирилл, довольно скалясь, и я едва уклонился от его следующего выпада, одновременно посылая свое весьма теплое приветствие его печени, от которого он с резким выдохом согнулся и отшатнулся. Вот, кстати, все же зря я ему сразу по морде. Эх, теперь не избежать разборок с Василисой и отцом. Ну, да что уж теперь!

— Какой же ты придурок, Сеня! — кашляя, просипел Кирилл. — Ты ведь ни одной ее слезинки не стоишь и не будешь стоить, пока справляться со своим гадским характером не научишься!

Ну, на самом деле я и сам это прекрасно уже знал. Но это не его собачье дело!

— Я смотрю, ты еще не наговорился? — Я ждал, пока он выпрямится, как-то не приучен бить того, кто ответить прямо сейчас не может.

— Э-э-э, мужики, а че тут у вас происходит? — из темноты к крыльцу неожиданно подошло несколько парней явно кавказкой наружности. Они выглядели взъерошенными и агрессивными. Наверняка так же, как мы сейчас с Кириллом.

— Мимо валим молча! — огрызнулся я.

— Э-э-э, слышь! Ты че так борзо разговариваешь? — тут же взвился один, поменьше других ростом. Стопроцентный керосинщик. Сейчас начнет накручивать остальных, бросаться, как истеричная шавка. А рубани его, остальные тут же впишутся, только этого и ждут. Я таких с первого взгляда в толпе вычисляю, еще до того как рот раскрывают. Из темноты к первым персонажам подтянулись еще несколько, тихо переговариваясь и ожидая развития событий. Хреновасто — многовасто. Двор совсем пустой, и отступать в сторону отделения не вариант. Пока ментов вызовут, мы там такого шума наделаем, что ой-ей!

— О! Вы гляньте! — гнусаво завопил опознанный мной провокатор. — Они туфли бабские не поделили. Они сто пудов голубки!

— Слышь, гость столичный, ты бы шел внутрь, а то на улице прохладно становится, — буркнул я Кириллу.

— Если так сильно рот раскрывать, юноша, есть очень большая вероятность получить травму внутренних органов, да и зубы случайно выпасть могут, — игнорируя мой дельный совет, ответил этому застрельщику организованной стаи Кирилл. Вот это он зря. Теперь точно мы с ними по-доброму не разойдемся. Ну, не то чтобы я совсем этим расстроен.

Ему ответили длинной тирадой, в которой из печатных были разве что «пошел на» и «засунь в». Я хотел ему сказать, что спорить с ними не стоит, нужно уж сразу бить, но, если честно, адреналин, уже гудевший в крови, требовал продолжения банкета в любом виде, так что… почему бы не повеселиться? Я снял пиджак и аккуратно повесил его на ручку двери. Кирилл, хмыкнув, последовал моему примеру, пока мы заканчивали слушать что, кому из нас и в какое естественное отверстие засунуть, чтобы порадовать молодежь эротическим шоу однополой любви.

— Весьма подробная инструкция, — ухмыльнулся Кирилл. — Но несколько путанная. Не хотите показать наглядно, на собственном примере. Мы с приятелем наверняка бы почерпнули массу новых и полезных знаний. Если уж учиться, то у тех, кто реально практикует и досконально разбирается в вопросе.

Вот не люблю я болтовни перед дракой, но Кирилл сейчас мне прямо нравился. С полминуты у гопоты ушло на переваривание и осознание оскорбления.

— Ах вы пидары! — рванулся на нас с истошным воплем керосинщик. Ну, наконец-то!

Дальше, если честно, у меня не было времени раздумывать и анализировать. Драться против толпы страшно, только если не понимаешь принципов их стадных попыток налететь и растоптать. Если не позволишь уронить себя сразу, то быстро выясняется, что среди желающих тебя ударить нет особо жаждущих получить в ответ. Толпа — это как волна-цунами. Нахлынет на тебя и постарается размазать. Окажешься на земле — тебя будут топтать долго и со вкусом, торжествуя легкую победу. Устоишь — и это стадо быстро теряет запал. В такой бойне лишь одна серьезная проблема — некому спину прикрыть. Но в этот раз она автоматически отпала, потому что Кирилл без всяких объяснений как-то сам собой оказался позади меня.

Разгоряченные кавказские парни навалились на нас всем дружным коллективом, но свалить нас у них не вышло. Дальше уже оставалось отражать беспорядочные удары все же не желающих так просто отступить противников. Раздался треск ломаемого дерева.

— Вот это уже похуже будет, — пробормотал за моей спиной Кирилл, слегка запыхавшись. — Почему у вас все еще не установят антивандальные лавочки! Провинция глухая, тоже мне!

— Чего приперся-то в эту провинцию, столичный герой? — огрызнулся я, наблюдая, как к нам бодро приближается давешний провокатор с длинным куском дерева наперевес.

— Тебе, идиоту, мозги вправить!

— Что, все же трудишься не по профилю?

В этот момент темноту парка прорезал яркий свет фар и резкие проблески полицейского маячка. Значит, все же наши танцы с волками… пардон, шакалами не остались незамеченными, и кто-то вызвал органы.

Естественно, нападающие тут же бросились в рассыпную, и мы с Кириллом не сговариваясь кинулись за ними, чтобы поймать хоть кого-то.

Спустя тридцать минут мы сидели на твердокаменных скамьях, привалившись спинами к прохладной стене в коридоре ближайшего отделения полиции, ожидая, когда придет наше время быть опрошенными. В обезьяннике бушевали наши новые знакомцы, продолжая бессильно изгаляться в красноречии теперь уже не только в наш адрес.

— Мдя, — протянул Кирилл. — Вечер удался. Сто лет так уже не развлекался. Теперь-то, когда пар спустили, можно и поговорить нормально. Как думаешь?

Я покосился на его разбитую губу и пришедшую в негодность дорогущую рубашку.

— А ты уверен, что потянешь еще один… диалог?

— А ты?

— Да я как огурчик, — я повел плечами, стараясь не скривиться.

— В смысле овощ? — фыркнул Кирилл, глядя в потрескавшийся потолок в подозрительных разводах.

— В смысле не пошел бы ты!

— Я-то пойду однозначно. Вот только сделаю я это один или с Василисой — будет зависеть только от того, излечим ли твой кретинизм.

ГЛАВА 21

Василиса.

К тому времени когда Арсений и дядя Максим уселись напротив нас с Кириллом в ресторане, я уже практически перестала дергаться по поводу предполагаемых эскапад моего братца. В конце концов, вспомнилось прежнее положение вещей до моего отъезда. Сколько бы я ни силилась и не напрягалась повлиять на его поведение, мне все равно никогда не удавалось. Так что приму, что будет. И если Сеня устроит скандал, не постеснявшись даже присутствия отца… то так Кирюше и надо. Сам не то что напросился, а буквально вымучил у меня эту встречу. Нет, конечно, я ни в коем разе не хотела для Кирилла никакого членовредительства или других неприятностей. Но и его это настойчивое желание познакомиться с моей семьей меня изрядно раздражало.

Номер мы все же сняли, чтобы Кирилл мог принять душ и переодеться. Я хотела съездить домой, подготовиться к ужину, но оказалось, в этом нет необходимости. Большей частью в багаже Кирилла оказались почему-то мои шмотки. Он, очевидно, решил, что мне дома просто ну никак не обойтись без шелковых комбинезонов от Версаче, босоножек от Джимми Чу и прочих выпендрежных творений дизайнерской мысли. Хотя чему удивляться. Кирилл любил, чтобы его окружали красивые и качественные вещи, причем это касалось всего и всех. И если в повседневности он с легкостью переносил то, что мой основной принцип в выборе одежды это комфорт и удобство, то в том, что касалось парадных выходов, уже я всегда подчинялась его желанию довести мой образ до состояния, близкого к совершенству. Поэтому даже удивилась, что легко отделалась, когда не услышала ни единого слова о макияже. Кирилл просто погладил большим пальцем мой нос и щеки, где уже радостно повысыпали ненавистные веснушки, и снова чмокнул в макушку.

— Ты успела немного загореть, — сказал он, надевая пиджак.

— Это твой способ мне мягко намекнуть, что я стала похожа на далматинца? — усмехнулась я, обуваясь.

— Глупости. Тебе очень идет. Зачем только ты все время с ними борешься?

— Потому что они ужасны!

— Они великолепны, как и вся ты!

Оказавшись лицом к лицу с Арсением, я едва сдержала желание прикусить губу и возмутилась вопиющей жизненной несправедливостью. Почему кто-то такой невыносимый должен так выглядеть в этом проклятущем костюме, что мне нужно столько усилий, чтобы отвести глаза? Они никак не хотели отлипать от его гладко выбритых щек (хотя мне все время казалось, что мне нравится у мужчин небольшая щетина), от резко очерченных скул, от смуглой мощной шеи. Да далась мне шея эта! Вот почему? Потому что эта одна из граней его невыносимости, вот почему! Опустив взгляд, я разозлилась на себя еще больше. Смотреть на его большие ладони и длинные сильные пальцы тоже не было особо удачной идеей. В первый момент я так и ждала, что он ляпнет какую-то гадость, уж слишком злобно-оценивающе он изучал Кирилла. Так, словно хотел препарировать и разложить прямо тут.

Но шли минуты, Арсений молчал, переведя теперь напряженный взгляд на меня, и мне пришлось изо всех сил стараться не встречаться с ним глазами, когда я рассказывала дяде Максиму о визите столичного профессора. Это его тщательное рассматривание ощущалось почти как прикосновение, и у меня по коже то и дело пробегал озноб, когда Арсений снова и снова останавливал свой взор на моих губах. Тут же накрывало воспоминание, что еще вчера его собственные находились в считанных сантиметрах от моих, и голова снова начинала кружиться от запаха и вкуса вина в его дыхании. И все это жутко выводило меня из себя, поэтому я горячилась, сбивалась, рассказывала все чересчур эмоционально, стараясь отключиться от всего того, что со мной делает само присутствие Арсения и это его пристальное внимание. Желудок свернулся узлом, и ни о какой еде я даже думать не могла. Зато Кирилл, похоже, был всем доволен и чувствовал себя под расчленяющим взглядом Арсения превосходно, изводя по своему обыкновению официантку расспросами. Неужели он на самом деле не понимает, даже после всего, что узнал от меня, чем может это закончиться? Вот это вряд ли. Тогда чего добивается?

Но после СМС из больницы все эти вопросы в одно мгновенье вымело из моего разума, как и не было. Все, что я понимала в тот момент, это что могу прямо сейчас увидеть маму — живую, улыбающуюся, а не ту неподвижную, безжизненную, опутанную трубками восковую ее копию. Я отказывалась даже запоминать маму такой. Она красивая, цветущая, теплая, родная, а скорбная картина, где она на себя не похожа, пусть исчезает, стирается без следа.

Медсестра, которая вела нас с дядей Максимом, повернула в другую сторону от реанимации, и я затормозила, непонимающе оглядываясь.

— Перевели ее в интенсивную, — пояснила медсестра, заметив мое замешательство, и открыла дверь с соответствующей надписью. — Только никаких волнений, ей нельзя. И не больше десяти минут. Пока тяжело ей будет.

— А разве никто из нас не сможет с ней остаться? — встревожился дядя Максим. — Мне лечащий говорил, что как только из реанимации переведут, мы сможем дежурить. Палата-то одноместная.

Мужчина говорил шепотом, а я была раздосадована задержкой.

— Это вы у него и спрашивайте. У меня таких инструкций нет, — так же шепотом ответила сестра.

Я, наконец, проскользнула внутрь и на секунду замешкалась, увидев кровать с немного приподнятой головной частью. Мама — смертельно бледная, жутко осунувшаяся — смотрела на меня совершенно ясными, влажно-блестящими глазами. Я столько ждала, чтобы она пришла в себя, но оказалась не готова к силе душевной боли в ее невыносимо пронзительном сейчас взгляде.

— Ма-а-ам… — сглотнув, практически проскулила я и поплелась ближе на враз одеревеневших ногах.

Правая рука мамы дернулась, когда она потянулась ко мне, и я не смогла устоять и опустилась прямо на пол, подхватывая ее обеими своими и прижимая к лицу. Она пахла больницей, какой-то химией и совсем немного собой. Вспомнив предупреждения медсестры, я огромным усилием не позволила себе расплакаться перед мамой. Нельзя. Не здесь и не сейчас. Подняв голову, я собрала все силы, чтобы изобразить улыбку.

— Мариночка, родная, — мне было очевидно, что дядя Максим тоже отчаянно борется с волнением и дрожью в голосе.

— А-а-асенка, — невнятно произнесла мама ломающимся голосом, и меня будто в живот пнули от вида того, как искривился ее рот в попытке говорить. Левая сторона тела ведь была парализована и поэтому, несмотря на усилия, отказывалась слушаться.

— Да, она здесь, — сказал Максим Григорьевич, выручая меня, пока не могла справиться с эмоциями. — Мы все здесь, с тобой. Заждались уже.

Из глаз мамы покатились слезы, и она попыталась что-то сказать, но мы смогли разобрать только «зачем».

— Очень соскучилась, мам, вот и приехала, — ответила я, стараясь уловить смысл сказанного ею. — Поживу тут, пока вам не надоем.

Моя попытка сымитировать веселье оказалась неуместной и провалилась, потому что мама слабо замотала головой и снова что-то попыталась произнести, но то ли сил не хватало, то ли пока собственное тело отказывалось повиноваться, и это привело только к новой волне слез, и прибор рядом с кроватью издал противный звук.

— Мариночка, солнышко, не надо разговаривать пока. Мы со всем справимся. Ты окрепнешь и все-все нам расскажешь. А сейчас не надо. Прошу.

Было странно трогательно слышать, как огромный мужчина, такой всегда суровый и властный практически ворковал над мамой, вытирая ее слезы и стараясь успокоить.

Но сейчас мама, казалось, не замечала его усилий и отказывалась отвлекаться. Она стала повторять одно и то же слово, глядя на меня.

— Прости… прости… прости…

Я онемела, не понимая, за что она могла бы просить у меня прощения, тем более сейчас.

— Мамулечка, прошу, не надо так волноваться. У нас столько времени впереди. Ты мне все-все скажешь, и я тебе, — я что-то говорила снова и снова, уговаривая, и дядя Максим мне словно вторил, стараясь успокоить маму.

Она, наконец, обессиленно откинула голову, как будто соглашаясь, и только гладила меня по лицу пальцами, не сводя мокрых глаз. Я же сама не знаю, как смогла удержать собственные слезы. Казалось, слова у всех иссякли, хотя желание сказать еще так много никуда не делось. Просто теперь мама переводила взгляд с меня на дядю Максима, и этого было достаточно для продолжения нашего безмолвного разговора. Слова подождут, не настолько уж они важны.

— Пора уже. Ей отдыхать надо! — кажется, медсестра появилась слишком быстро. Не могли наши десять минут закончиться так быстро.

Но возмущаться и выяснять это, конечно же, совершенно неуместно. Мамины глаза стали тревожными и заметались между нами, а прибор опять противно запищал, пугая меня почти до паники.

— Все хорошо, мы вернемся, — торопливо пообещала я, понимая, что еще совсем чуть, и я не справлюсь с эмоциями.

— Может, все же можно кому-то остаться? — я видела, как дядю Максима аж потряхивать стало от беспомощного выражения в маминых глазах, но он держался, не выдавая свой гнев. — Разве не видите, она не хочет, чтобы мы уходили.

Медсестра же достала из судочка наполненный шприц.

— Она сейчас все равно спать будет. Вы поверьте, так лучше будет. Нельзя ей переутомляться. Идите.

Я погладила мамину руку и выдавила из себя улыбку.

Едва оказавшись за дверью, я больше не могла держаться. Зажав рот, я бежала по коридору, пока не добралась до окна в его конце и, уткнувшись лбом в стекло, позволила себе плакать. И я не могла сказать, чего больше в моих слезах. Радости от того, что мама жива и снова с нами, или горя от степени ее боли и осознания, что до счастливого конца еще ой как далеко. Реальная жизнь не кино, где лежавшие при смерти, едва очнувшись, счастливо уходят в обнимку с родней в закат. Нет, теперь для меня стало совершенно очевидно, что до этого пройдет много дней и масса усилий. Да, меня предупреждал мамин лечащий, да, я читала в сети. Но одно дело читать и слушать, а другое — увидеть своими глазами родного человека, страдающего от боли и неспособности даже справиться со своим телом. Нет, сейчас я не боялась и не собиралась даже мысли допускать, что мы все вместе с этим не справимся. Может, все страхи и отчаяние еще впереди. Но пока я ни думать, ни подпускать их к себе не хочу. Сильные руки Максима Григорьевича легли мне на плечи, и только тогда я ощутила, что меня колотит, как в лихорадке. Я одновременно обрадовалась и смутилась из-за его поддержки, и слезы тут же иссякли. Извечное мое неумение и стыд проявлять сильные эмоции перед кем-то сработало как выключатель. Ведь он и сам не меньше меня нуждается в поддержке, я же видела, каково ему, так есть ли у меня сейчас право малодушно истерить, оттягивая внимание на себя?

— Васенька, мы справимся, — пробормотал мужчина, может, даже больше себе, нежели мне. — Нас вон сколько. Что нам эта болячка. Тфу!

Так мы и стояли какое-то время, достигая оба некоего возможного сейчас покоя.

— Васенька, я пойду поговорю с лечащим. Он дежурит сегодня. Ты со мной или к парням пойдешь?

Секунду я подумала, что, может, стоит уже пойти и посмотреть, как там Арсений и Кирилл, но потом решила — какого черта! Взрослые мужики, пусть делают, что хотят! У меня и без них проблем хватает.

— С вами.

Едва мы успели войти в ординаторскую и поздороваться, следом в наши спины буквально влетела молодая медсестра.

— Там… драка, — запыхавшись, выдохнула она.

Я вскипела мгновенно. Ну, все, братец, тебе, черт возьми, конец!

Я хотела рвануть разбираться, но дядя Максим схватил за локоть так резко, что меня на месте развернуло.

— Стоять! — громыхнул он своим властным голосом так, что заполошная медсестричка аж шарахнулась от нас. — Отставить лезть в мужские разборки!

Я сначала оторопела, а потом снова озлилась аж до красной пелены перед глазами.

— Да как вы… Почему?! — сформулировать внятную речь, пока мозг во власти гнева, не выходило.

— Потому что пусть случается, что должно! — уже мягче, но все так же настойчиво ответил мужчина.

— Вы что, не понимаете? Он же Кирилла по стенке размажет!

Перед глазами встало искаженное бешенством лицо Арсения и то, как он совершенно остервенело наносит удар за ударом, глядя на противника совершенно белыми от гнева глазами.

— А вот это ты или сильно льстишь Сеньке или недооцениваешь своего друга, — без тени насмешки возразил дядя Максим.

— Это все потому, что он ваш сын? Поэтому ему все можно? — я почти сорвалась в истерику и разумом понимала, что говорю то, о чем пожалею, но слов уже не остановишь.

— Василиса, я понимаю, ты сейчас нервничаешь. Но повода так думать я, вроде, никогда не подавал! — укор в тоне мужчины был очень сдержанным, но не почувствовать и не устыдиться я не могла.

— Я… Просто… Вам не понять, — я отмахнулась, смиряясь с тем, что сказать можно так много, но на самом деле особо нечего. Гнев и обида кипят, а толку? В чем передо мной виноват дядя Максим? В том, что привез с собой человека, который стал моим наваждением и наказанием? Но у него был разве другой вариант? И разве, приведя в мою жизнь это затяжное несчастье по имени Арсений, не он в тоже время вернул к жизни маму и окружил ее трепетной заботой, защитил от всех невзгод, стал опорой. И это сто раз перевешивало все мои претензии к его сыну. И самое странное, что с моего возвращения домой, с каждой вспышкой гнева на Арсения собственные чувства и переживания, связанные с прошлым, становились все сумбурней и смазанней, что ли. Так, словно четкие линии и яркие краски в картине прежних событий выгорали, и вот уже невозможно выделить в их сплошной череде ничего остро цепляющего, по-настоящему болезненного. Нет, у меня не началась прогрессирующая амнезия. Просто на старый, выцветший холст будто начинали накладываться свежие краски новых эмоций и событий, постепенно скрывая от меня все предыдущее. Как и все чаще всплывал вопрос. Не происходило ли все так только потому, что я сама позволила всему катиться именно по этим рельсам? Может, и тогда все могло быть по-другому, но я не стремилась ничего взять в свои руки и только делала, что убегала и принимала чужие правила.

Максим Григорьевич мягко подтолкнул меня в коридор и тихо закрыл дверь в ординаторскую, отрезая нас от взглядов медперсонала, с удивлением взирающего на семейную сцену.

— Васенька, ты уже достаточно взрослый человек, чтобы в полной мере понимать — если с людьми не общаться, не говорить им о том, что с тобой происходит, то очень мало шансов быть действительно правильно понятой. О многих чувствах можно догадаться, заметить, будучи достаточно внимательным, но проблема в том, что каждый из нас чужие подмеченные эмоции и даже поступки трактует, исходя из собственной логики и созданной им самим картины мира. А это часто не совсем верно относительно того же самого у другого человека. Одни и те же эмоции и поступки могут выглядеть совершенно по-разному для разных личностей.

— Почему мы сейчас говорим об этом? — нахмурилась я, впрочем, почти утрачивая весь свой гнев.

— Потому что пора начать разговаривать, Василиса. Понимаешь меня? Не кипеть и носить в себе, не додумывать, а вести диалог и научиться видеть реальное положение вещей. И это касается не только тебя и Арсения, но и всего и всех вокруг. Научись говорить, взвешивать, а потом уже принимать решения и делать выводы. И еще думать о том, что каждый твой поступок касается других людей, которым ты небезразлична, и может причинить боль, если не объяснить его причины, даже если ты хотела совсем обратного.

— Вообще-то я так и поступаю. Всегда!

— Правда? А разве несколько минут назад ты не определила Арсения виноватым во всем за одну секунду? Ты не колебалась и не раздумывала, а желала помчаться вперед и спросить с него за все, и не важно, какова степень его вины или ее отсутствия.

— Да откуда вы… — развернувшись, я столкнулась с цепким и всезнающим взглядом дяди Максима. Неужели меня так легко прочитать? И ради Бога, мы же не будем говорить на эту тему здесь и сейчас? И вообще, все это мое дело. Мое и больше ничье. — Вот вы тут учите меня уму-разуму, а там может кому-то плохо!

— Было бы плохо, уже внутрь на носилках внесли, Василиса, — неожиданно повеселел мужчина. — А от того, что парни иногда друг другу бока помнут, им обычно только лучше становится. Кровообращение и мышление очень стимулирует.

Шутник, тоже мне.

Когда, наконец, мы вышли на крыльцо, то застали там человек пять сестер и санитарок, которые живо обсуждали события. В конце подъездной аллеи развернулась полицейская машина и быстро скрылась за поворотом, мерцая проблесковым маячком.

— Ну, и что тут у нас случилось? — зычно спросил Максим Григорьевич, тут же привлекая внимание всех женщин к себе.

— Да вот… массовая драка! — теребя отворот халата, ответила пожилая санитарка.

Погодите-ка, массовая? Что это должно значить?

— Это же ваши ребятки? — обратилась к нам полная женщина средних лет. — Ох и молодцы они! Как они эту шпану-то погоняли! Совсем же достали нас. Как ночь — так приходят, гадят, шумят, фонари бьют, лавки ломают. Утром больные выходят гулять, а кругом одни бутылки пивные да шприцы. Опять же, постоянно пристают к кому-то. Полицию вызовешь — пока приедут, мерзавцев уже и след простыл. И на завтра все по новой, еще и гадости нам на стенах пишут, мол, отомстят за то, что вызываем. Ну, теперь попались голубчики.

Я растерянно моргала, силясь понять, о чем вообще речь, и озиралась в поисках Арсения и Кирилла, но их нигде не было видно. Неожиданно ощутила, что моим ступням непривычно прохладно, и вспомнила, что скинула туфли в коридоре.

— Ваше? — молодая медсестричка плюхнула передо мной обувь, просмотрев на них с сожалением, а на меня почти с неприязнью.

— Мое. Спасибо, — поблагодарила я, обуваясь.

— Вот то тоже ваше. — Она ткнула пальцем в неясно сереющую в полутьме кучку одежды. Подойдя ближе, я узнала пиджаки Арсения и Кирилла. Господи, они что же, еще и раздевались? Что вообще тут произошло, в конце концов? Схватив оба предмета одежды, я ощутила смесь запахов обоих мужчин, и это отнюдь не добавило мне душевного спокойствия.

— Васенька, посмотри у Арсения в пиджаке ключи от машины. Надеюсь, они там, а то придется за ними в отделение на такси ехать. А когда мы его теперь еще дождемся.

— Какое отделение? Куда они вообще подевались?

— Вась, ты не волнуйся так. К парням местные гопники пристали. Но они у нас не промах, не дали себя в обиду, да еще, как я понял, задержали нескольких. Сейчас их повезли в отделение, чтобы опросить, это нормальная процедура в таких случаях.

Нормальная? Да что нормального в том, что на людей накидывается толпа отморозков? Я буквально вытаращилась на Максима Григорьевича, поражаясь его невозмутимости. У него единственного сына измордовали, а ему хоть бы хны. И моего друга тоже, между прочим! Избитые в кровь лица так и стояли у меня перед глазами страшными картинками.

— Васенька, ключи! — напомнил мужчина, выводя меня из ступора.

— Вот. Ищите! — сунула я ему в руки пиджак Арсения и отвернулась, чтобы скрыть слезы. Да что же это такое с этим невыносимым засранцем? Почему с момента моего приезда все время что-то происходит, и это так или иначе касается его? Никаких нервов на этого Арсения у меня не хватит!

В отделении дежурный дружески пожал руку дяде Максиму, осведомился, как идут дела, так, словно мы тут со светским визитом, и только потом показал, где искать обе наши пропажи. Повернув в длинный коридор, я увидела то, что, наверное, меньше всего ожидала. Арсений и Кирилл сидели на узкой для них двоих скамье плечом к плечу и о чем-то разговаривали. Причем, несмотря на активную жестикуляцию обоих, вовсе не было похоже, что они ругаются. Арсений с явной досадой сжал свой подбородок, но потом, зашипев, отдернул руку.

— Ну и что же ты предлагаешь сделать? Я пытаюсь, между прочим, все это время! — громко сказал он, и в этот момент они заметили нас. Оба сразу изменились в лицах и сели прямо.

— Пытайся лучше, или мне придется поступить так, как я сказал, — пробормотал Кирилл так, что я едва расслышала. Арсений же, недолго думая, быстрым, еле уловимым движением продемонстрировал Кириллу средний палец, при этом продолжая смотреть на меня. Он вглядывался в мое лицо так пристально, словно хотел влезть в голову и прочесть все мысли, и какое-то время я не могла прервать этот наш контакт даже для того, чтобы рассмотреть обоих. А посмотреть было на что. Двое роскошных и стильно одетых еще пару часов назад мужчин выглядели сейчас истрепанными бомжами, подравшимися из-за бутылки паленой водки. Разбитые губы, уже отчетливо проступающие будущие синяки под заплывающими глазами и на скулах, грязь и кровавые брызги и разводы на изодранных тряпках, бывших совсем недавно рубашками и брюками. Как только мы подошли, оба поднялись, позволяя мне еще лучше рассмотреть, так сказать, весь масштаб разрушений.

— Какой кошмар! — в ужасе прошептала я, обозревая обоих мужчин, а они при этом, как сговорившись, довольно оскалились.

— Все в порядке, парни? — невозмутимо спросил дядя Максим и пожал по очереди им руки, как будто они давно не виделись, а, скорее уж, ободряя и одобряя их этим. Что за странный и дурацкий мужской ритуал? Судя по довольным физиономиям, эти двое нисколько не чувствовали себя пострадавшими, несмотря на внешний вид, и в дополнительном поощрении явно не нуждались.

— Все прекрасно, Максим Григорьевич! — закивал Кирилл, а Арсений молчал, продолжая пристально смотреть на меня.

— Прекрасно? — не выдержала я. — Кирилл, ты с ума сошел? Ты лицо свое видел?

Как я не пыталась себя контролировать, но звучала практически как визгливая истеричка.

— Еще нет, Лиса. Но если судить по твоему взгляду, у меня его просто не осталось. Да ладно, Лиска, все не так трагично, как кажется на первый взгляд! — он склонил голову набок и заглянул мне в лицо, как нашкодивший щенок. Но я его слишком хорошо знала, чтобы поверить в то, что он, и правда, чувствует хоть какую-то вину.

— Очень смешно! — огрызнулась я и посмотрела на Арсения. Синяк на его подбородке обещал быть просто огромным, а из разбитой губы еще сочилась кровь. У меня от этого вида заболело в центре груди так, что вдохнуть было невозможно. Я прикрыла глаза, потому что смотреть на него такого было для меня мучительно. Арсений же, видимо, истолковал мою реакцию по-своему.

— Да, ты права, я опять во всем виноват и готов выслушать, какой я идиот, эгоист и мерзавец. Весь внимание, — усмехнулся Арсений и едва заметно скривился.

— Эй, не отнимай у меня лавры дебошира! — хохотнул Кирилл. — Я к этому болезненно отношусь!

В этот момент мне остро захотелось снова снять туфли, но уже для того, чтобы настучать ими обоим этим пустоголовым шутникам, за неимением ничего потяжелее.

— Веселитесь, да? В таком случае вы оба идиоты, эгоисты и мерзавцы. Но это сейчас совершенно неважно! Почему вам даже помощь не предложили? — возмутилась я и посмотрела на сбитые костяшки обоих. — Нужно лед было приложить! И ссадины обработать!

Дверь кабинета открылась, и оттуда в наручниках вывели двух изрядно потрепанных парней. Очевидно, им досталось серьезнее, чем Кириллу с Арсением. Увидев нас, один низко опустил голову, явно отказываясь встречаться взглядом, зато другой, наоборот, притормозил, несмотря на то, что сопровождающий полицейский настойчиво толкал его вперед.

— Э-э-э, слышь, прости, брат! — затараторил он, обращаясь к Арсению. — Я ведь тебя знаю, ты же Арс Кринников! Да? Ты еще моего брата старшего ронял на краевых соревнованиях! Аслан Дзагоев, помнишь?

— Помню, — буркнул Арсений. — Брат твой — достойный мужик, а вот ты такой в кого…

— Слышь, бра-а-ат, — заныл, продолжая оборачиваться, парень. — Я тебя не узнал! Я бы на тебя в жизни не попер! Прости! Мамой клянусь, больше никогда!

— Кринников, Аронов? — из кабинета выглянул мрачный мужчина в обычной одежде. Выглядел он усталым и помятым. — Давайте я вас опрошу быстро, а то задолбался, уже вторые сутки дома не был. То одно, то другое…

— Может, вы с ними пойдете? — предложила я дяде Максиму.

— Зачем? — удивился он. — Василиса, слава Богу, прошли те времена, когда я из неприятностей Сеню вытаскивал. Сам уже не маленький и кого хочешь вытащит. Садись, подождем.

Хоть помятый следователь и сказал, что хочет сделать все по быстрому, но, однако же, все затянулось никак не меньше, чем на несколько часов. В кабинет все время кто-то входил, отвлекая, то сам дознаватель куда-то надолго выходил, и казалось, это будет происходить просто бесконечно. Да уж, оперативность — явно не сильная сторона органов нашего правосудия. Когда, наконец, мы смогли покинуть отделение, на часах было почти два часа ночи.

— Есть предложение всем вместе поехать к нам, привести себя в порядок, уложить Василису спать и обсудить некоторые важные вопросы, — сказал дядя Максим. — Я хочу, чтобы мы уже часам к восьми были опять в больнице.

Я уже открыла рот сказать, что у нас с Кириллом, собственно, есть место для ночлега, но он опередил меня.

— Я только за. Надеюсь, во что переодеться найдется? А то появлюсь среди ночи, оборванный и грязный в гостинице, и завтра уже весь интернет будет сплетнями пестреть.

— О, да надо же. А твоей живописной физии, конечно, никто впоследствии не заметит. Особенно режиссер! — раздраженно пробурчала я.

— Эту проблему я решу. Позже, — я снова поразилась тому, что в Кирилле что-то неуловимо изменилось. После того как мы вместе прошли тот тяжелый период, он никогда не срывал съемки, относился к работе очень серьезно и ответственно. И вот сейчас просто отмахивался, как будто не видел в том, что запорет график, ничего существенного. Неужели все снова? Наверное, в моих глазах отразилась паника, потому что Кирилл моментально стал серьезным, положил ладони на плечи и чуть присел, вынуждая смотреть ему в лицо.

— Ли-и-ис. Со мной все в полном порядке! Клянусь тебе! — очень тихо сказал он, глядя открыто, заставляя поверить. — Прости, если напугал. Я не хотел этого.

— Что-то не так, — в ответ прошептала я.

— Что-то изменилось, да, — кивнул Кирилл. — Но это правильные изменения. Все как надо.

— Уверен?

— Абсолютно!

— Хорошо.

Я глянула через его плечо, встречаясь взглядом с Арсением, уже ожидая увидеть злость и услышать какой-то гадкий комментарий. Но, однако же, он хоть и хмурился, но смотрел скорее уж изучающе, что ли, нежели злобно.

— Поехали, время-то не резиновое, — поторопил нас дядя Максим.

Дома Арсений взялся сразу показать Кириллу гостевую и обеспечить его всем необходимым, и оба быстро ушли на второй этаж, оставляя меня стоять в гостиной не у дел, недоуменно взирающей на это.

— Васенька, по чайку? — спросил Максим Григорьевич, и я согласилась, тут же отправляясь на кухню. Похоже, никакого моего участия в остальных мероприятиях никому не требовалось. Все прекрасно и без меня обходились, а я еще и переживала! Не знаю, по какой причине Кирилл и Арсений поладили между собой. И тем более не могла понять, почему меня это в какой-то мере злило. Хотя могу. Кирилл вообще-то приехал ко мне, а мой братец каким-то непостижимым образом умудрился узурпировать себе его внимание. Все прям как раньше! Все видят только Сенечку — единственного и неповторимого! Так. Стоп! Я что, в самом деле, в любом действии и поступке Арсения буквально выискиваю плохую и способную обидеть меня сторону? Мне бы радоваться, что парни нормально общаются, а я же — не-е-ет — умудрилась откопать и в этом криминал. Почему? Просто потому что я не способна поверить в то, что Арсений, и правда, изменился? Что-то с этим нужно делать. Иначе я так и буду топтаться на месте, замкнутая в клетку из реальных и надуманных обид, которую весьма тщательно строю для себя сама, когда так хочу разломать ее к чертовой матери. Так что мне делать? Начать искать в Арсении те стороны, которые в нем видят другие, и в упор не замечаю я? Но ведь для этого нам придется больше общаться. Именно общаться в прямом смысле слова, а не то, что было до этого. «А может, не надо? — трусливо заныло что-то глубоко внутри. Может, ну его, и все и так сойдет? Может, не нужно никому из нас это общение, будем просто не замечать друг друга?»

— Вась, поможешь мне? — в дверях кухни стоял Арсений в одних своих потертых джинсах, с мокрыми волосами, и протягивал мне пластырь.

Я завороженно проследила за каплями воды, стекающими с волос по смуглой груди, ниже, по невозможному рельефу торса, исчезая в темной дорожке, ныряющей под пояс штанов. В горле разом пересохло так, словно окружающий мир стал раскаленной пустыней, и именно эти чертовы капли остались последней в нем влагой. Я сглотнула так громко, что и сама испугалась этого звука и резко развернулась, давя шумный выдох.

— Вась, пластырь… я там сам не достану, — хрипло напомнил о себе Арсений. Будто я могла забыть!

Обернувшись, я посмотрела на мое личное наваждение. Арсений уже повернулся спиной и уперся ладонями в стол, слегка наклоняясь вперед, давая мне доступ к глубокой царапине на лопатке. Он стоял, опустив голову и глядя прямо перед собой, и совершенно не выглядел расслабленным. У меня болезненно потянуло внизу живота и от этой его позы, и от того, как вдруг стало тесно от его большого тела в просторной, вроде, кухне, и от запаха, присущего только ему, который не могли бы уничтожить, наверное, тонны воды и литры самого пахучего геля для душа. Он пах моей слабостью, моей бессонницей, всем тем, чего я боялась в себе и отказывалась признавать. Пластырь. Ничего сложного, просто взять чертову липкую полоску и наклеить. Я шагнула ближе и, взяв пластырь, протянула руку к его спине. Как только пальцы ее коснулись, Арсений вздрогнул, и вся кожа покрылась крупными мурашками, которые не увидел бы только слепой. Чайник засвистел, пугая меня. Я, надеюсь, научусь когда-нибудь не замечать этого мужчину и то, что происходит, как только мы сближаемся? Да, Василиса… А ты та еще фантазерка!

ГЛАВА 22

Арсений.

Одно неуверенное касание теплых пальцев к моей коже, и зрение и слух отказали за ненадобностью. Все мои способности что-либо чувствовать и воспринимать мгновенно сконцентрировались там, в этих крошечных точках контакта. Невыносимо хотелось выгнуться, как одуревшему от валерьянки коту, и, развернувшись, начать ласкаться, тереться лицом, всем телом о ее ладони, живот, бедра, нахально вымогая больше. Даже если нет никаких шансов получить ничего, кроме оплеухи и возмущения в ответ. Василиса провела по моей лопатке, изучая место, куда прилепить чертов пластырь, и мне пришлось сжать зубы, задерживая дыхание. Прикрыв глаза, я стал умолять про себя: «Ну, давай же, погладь меня еще. Смелее, Васька! Проведи ладонью вдоль позвоночника и посмотри, что можешь сотворить со мной! Обопрись второй рукой на поясницу, ведь так тебе будет удобнее, клянусь! Наклонись вперед, так, чтобы соски коснулись спины, прижмись бедрами сзади… я же долбаный пострадавший, нельзя оставлять мои травмы без тщательного внимания!»

Видение того, как Василиса прижимается ко мне сзади, как ее ладони, обследовав спину, отправляются на поиски новых проблем со здоровьем, проскальзывая под руками на грудь, а оттуда медленно, вытягивая из меня все жилы, ниже, чтобы обнаружить там одну очень насущную проблему. Вот прямо колом стоящий вопрос жизни и смерти! И найдя его, она, конечно же, предложит мне помощь, ибо как же оставить страждущего в беде? И как бы я активно ей содействовал в моем излечении! Вот прямо не покладая рук. Содействовал и содействовал. Снова и снова. Самоотверженно и до полного изнеможения.

— Все! — голос такой тихий, что мог просто почудиться, и волна холода от того, как быстро Василиса отстранилась.

Что значит все? Какое, на хрен, все? Еще же ничего и не начиналось! Я открыл глаза, чтобы тут же столкнуться с чуть насмешливым взглядом Кирилла, стоявшего в дверях. Нам что, резко воду отключили? Чего он так быстро-то примчался? Ладно я мылся со скоростью света, а он чего? Василиса тут же загремела чашками, а Кирилл, подойдя вплотную, прошептал так, чтобы слышал только я.

— Мазохизм практикуешь? И как успехи?

Вот же говнюк глазастый!

— Со дня на день из любителей в профи перехожу, — огрызнулся я так же тихо. — Если так пойдет, к концу лета инструктором стану.

— Самосовершенствование это прекрасно, но, как говорится, помни о времени! — сказал он уже громче, и Василиса посмотрела на нас с подозрением.

Как будто я забывал! С момента нашего странного разговора в коридоре отделения я не переставал думать о его словах.

— Ты знаешь, для чего я на самом деле приехал? — спросил он, провожая взглядом пробежавшего мимо парня с какими-то бумагами в руках.

Да плевать я хотел, для чего ты приехал, ты скажи лучше, что сваливаешь незамедлительно, порадуй дядю.

— Так ты сам сказал — мне в морду дать! — однако фыркнул я.

— Ну, в морду — это так, для удовлетворения низменных потребностей психики и чисто удовольствия ради. — Кирилл вытянул длинные ноги. Лось самодовольный.

— Ну и как удовольствие?

— Вполне себе. Причем оно как-то неожиданно получилось обоюдным, хотя это и не входило в мои планы, — Кирилл хмыкнул и потер ребра.

— Ну, извини, дорогой! Я привык заботиться об удовлетворении партнера. Но в следующий раз, если есть острое желание продолжить, можем поиграть в одни ворота.

А чего уж мелочиться? Для Василисы уже отмазки есть — вон, в обезьяннике надрываются, так что можно вернуться и продолжить с того же места. А то ведь явно охота человеку, а я парень отзывчивый и не жадный.

— Да конечно извиню, особенно когда ты перестанешь быть таким тупым засранцем и начнешь делать то, что должен! — Тон Кирилла резко поменялся, теряя признаки веселости.

— И чего же это я задолжать тебе успел? — тут же интуитивно напрягся я в ответ.

— Не мне. Лиске. И себе, между прочим.

Как же бесит, что он зовет ее этим дурацким именем! Оно какое-то раздражающе интимное, что ли. Будто у него есть право на эту интимность… ну ладно, может, и есть, но я собираюсь это в ближайшее время исправить!

— А тебе не кажется, что ты сейчас опять нарываешься? Я, конечно, могу быть с тобой милым, но это в том случае, если ты о Василисе говорить не будешь.

Отвыкай считать ее своей, столичный гость.

— И почему это? Думаешь, права не имею? Я вот так не считаю!

— А я всегда подозревал, что у людей искусства со счетом плоховато! Скажу прямым текстом — тема с Василисой закрыта! — Хоть и сдерживался, но в пустом коридоре вырвавшийся у меня рык гулко отразился от стен.

— Она будет закрыта только тогда, когда я буду видеть ее счастливой и в безопасности! Пока ни того, ни другого не наблюдаю!

Нет, он действительно ни черта не понимал прямых и непрямых сигналов об опасности.

— У нее мать в больнице, придурок, с чего ей быть счастливой? А что касается безопасности, тут не тебе меня учить!

— Может, и не мне. Но именно я сегодня стал свидетелем явления перед Лиской одной весьма колоритной особы. Некой госпожи Зарицкой. Знакомый персонаж? — Еще какой, мля, знакомый! — И, боюсь, если бы не мое присутствие, она бы Василису с дерьмом смешала и по стенам размазала. И что-то никого, бросившегося на защиту, я не пронаблюдал.

Злость и стыд за свою нерасторопность отвесили мне душевный пинок в живот.

— Ладно. Мой косяк. Признаю. Но я его исправлю в ближайшее время.

— Слушай, Кринников, ты хоть понимаешь на самом деле, какая она?

— Ольга?

— Василиса!

— А как ты думаешь? Мы вместе выросли! Я знаю о ней все!

— Знал. О ней. Не ее.

— Послушай, умник! Я годами с нее глаз не сводил! Так что кончай тут эту словесную эквилибристику.

— Это про те годы, которые она с содроганием вспоминает?

Вот же сука! Может, в драке он противник не из самых сильных, но вот словами может все равно, что нож под ребра сунуть. И самое противное, что сейчас двинуть ему и заткнуть — это равносильно тому, что самому себе поражение нанести.

— Конечно, это совершенно не твое дело, столичная штучка, но за это я уже извинился! И если будет нужно, сделаю это еще хоть сто раз! Но, опять же, это только между мной и Василисой, а ты свой длинный нос сюда не суй! — Как же хочется двинуть ему локтем по ребрам, чтобы заткнулся, но не судьба, Сеня.

— Извинился, говоришь? А зачем вообще так делал?

— Если я скажу, что был эгоистичным безмозглым придурком, это сойдет за объяснение, неуемный ты?

— Был?

Да как же ты уже достал! Хочешь поговорить. Давай!

— Да, был. Надеюсь. — Я посмотрел на него прямо, отказываясь уже скрывать вызов. — И раз уж у нас тут пошел вечер откровений, хочу тебе сказать, гость ты наш с Севера. Я намерен сделать так, чтобы Василиса не вернулась обратно в твою Москву, так что ты лучше начинай искать себе новую подружку!

Кирилл сощурился в ответ, но скорее уж изучающе, чем в гневе.

— Ну, раз так, то я тебе тоже скажу, горячий южный парень. Василиса мне друг, человечек, любимый мною всей душой, и дорогой моему сердце как никто, а не просто подружка! Мне, конечно, очень нравится, как ты бесишься и от ревности на пену исходишь, и я бы и дальше продолжил в том же духе. Но это расстраивает Лиску до такой степени, в какой она и сама себе не признается. Поэтому избавлю тебя от страданий, хоть, как по мне, ты еще этого не заслужил, и скажу, что эту черту мы никогда не переходили, и она даже не маячит на нашем с Лиской горизонте.

Информация медленно просочилась в тот отдел мозга, которому была предназначена. Не переходили, значит. Друг все-таки. Ладно. Тело словно получило дозу обезболивающего, и мрачный, облезлый, дурно пахнущий коридор полицейского отделения показался вдруг почти милым местечком.

— Надо же, как тебя попустило! — рассмеялся Кирилл, пристально глядя на меня. Да ладно, мне, вроде, всегда удавалось неплохо управляться с тем, чтобы не демонстрировать истинных эмоций окружающим. Но, видимо, не сегодня. Да и похер.

— Но ты, Кринников, раньше времени не расслабляйся. Потому как это только первая половина моего заявления. Если за то время, пока мама Лиски не встанет на ноги, ты ни черта не сделаешь с вашими отношениями и не перестанешь доставлять ей страдания самим фактом своего существования, я приму все меры, чтобы больше у тебя такой возможности не было. И прежде чем ты сейчас даже рот раскроешь сказать мне, как я не прав, я тебе отвечу в колоритном стиле наших сегодняшних знакомцев: мне совершенно, вот прямо абсолютно, насрать на твои трудности и возможную вину Лиски в сложившейся у вас тупейшей ситуации! Она мне друг, а ты левый мужик, которого знать не знаю. И да, я вижу, что ты хочешь ее так, что аж кишки узлом, и что не переболеешь ею никогда, как и она тобой. Но считаю: если нет шанса вам добиться того, чтобы близость друг к другу не истязала обоих, то к черту такую близость! Не сможешь сделать вашу общую болячку любовью, я увезу от тебя Лиску как можно дальше и дам ей хотя бы спокойствие.

— Увезешь? Да хрен ты угадал! Не отпущу, ясно?

— И как, собственно? Как и раньше будешь окружать и давить собой? Украдешь и запрешь в каком-нибудь неприступном доме в горах? Кринников, жизнь не старая советская комедия. Поэтому тебе не передо мной нужно тут на дерьмо исходить, не гнать от Лиски всех, не создавать вокруг зону отчуждения, чтобы быть единственным на горизонте. Во-первых, это не сработает, понятно? Во-вторых, я тебе не позволю, в этом уж будь уверен. Ты же не полный мудак, я же вижу, хоть и не сокровище. Так сделай, чтобы и она это увидела!

Да что за времена такие настали! Все только и делают, что поучают, пытаются напугать и осыпают сомнительными комплиментами!

— Чтобы увидела, должна захотеть увидеть! — огрызнулся я, признавая, однако, его правоту.

— А вот это, как я уже сказал, не мои проблемы. Решай их как хочешь. Могу только немного подсказать. Лиска не вражеская территория, которую тебе нужно брать с боем. Она вообще не выносит конфликты, поэтому то, что ты столько лет вынуждал ее противостоять тебе, было для нее настоящим мучением, и, думая об этом, я хочу врезать тебе снова. Она не зверек, которого нужно приручать подачками и обманными трюками. Не капризная фифа и стерва, которой принципиально загнать тебя под каблук и самоутвердиться, поэтому даже если станешь вдруг пресмыкаться — это тоже не сработает. Единственное, что тебе поможет — это полная откровенность. Перестань трусливо прятать собственную уязвимость перед ней, как делал все эти годы, прикрываясь насмешками и агрессией. Ты же влип в нее, потонул давно со всеми потрохами, и сам прекрасно знаешь это, но все корчишь из себя черте что. Нет у тебя никакого пространства для маневров, ты причалил, все, конец! Признай сам и покажи ей правду, только так, возможно, сможешь добиться доверия.

— Показать, говоришь? Ну и что же ты предлагаешь сделать? Я пытаюсь, между прочим, все это время!

— Пытайся лучше, или мне придется поступить так, как я сказал, — резко понизил голос Кирилл, потому что в этот момент мы заметили Василису и отца, идущих явно по наши души.

— Я чай не буду, — тихо сказала Василиса, когда отец присоединился к нашей компании.

Ну да, кофеманка Васька у нас. Чай никогда особо не любила. Или опять просто сбегает?

Кирилл положил ей руку на лоб, отодвигая волосы и ласково вынуждая поднять к нему лицо, как это делают с детьми. Сделал он это таким привычным движением, и Васька, совершенно не раздумывая, подчинилась ему, слегка запрокидывая голову и прикрывая глаза, что ощущалось — это самая для них обычная вещь. У меня аж зубы заныли от зависти к тому, как она реагирует на его прикосновения. Ни тени напряжения или желания отстраниться. Просто принимает их как самую обыденную вещь в мире. Хотя нет, не буду я завидовать. Не хочу я, чтобы она так на меня реагировала. Надо, чтобы как у меня — сразу и в жар, и в холод, и кожа как будто на два размера усадку дала, и в паху больно и сладко, а мозги как у обдолбанного… Завидовать не буду, но вот как ни крути, сам факт его рук на ней бесит неимоверно. Я дико желаю заграбастать себе все права на любые к ней прикосновения. Нежные, случайные, обыденно-мимолетные, заботливые, страстные и самые бесстыдные. А сейчас только и могу, что смотреть на изгиб ее бледной шеи и вспоминать, как же пахнет и ощущается ее влажная от пота кожа. Да, определенно, мастерство в сложном и неблагодарном искусстве самоистязания при помощи не в меру богатого воображения растет прямо на глазах!

— Устала? — озабоченно спросил Кирилл. — Мне кажется, или ты горячая?

Я тут же насторожился, как гончая. Неужели заболеть умудрилась? Запросто ведь. Ей же одного сквозняка хватит, и сляжет. И после этого мне говорят, что ее запирать нельзя? Да меня любой суд оправдает, так как это действия, исключительно направленные на сохранение жизни и здоровья одной упрямой особы! Ну, еще это будет очень способствовать моему спокойствию и адекватности, но это уже несущественные подробности, к делу отношения не имеющие, и этому самому воображаемому суду о них знать не обязательно.

— Нет, Кирюш, просто устала. Надо же еще вещи собрать, — ответила Василиса. — Давайте решим, что у нас за планы на завтра, и я пойду сумку соберу и прилягу. Нет у меня столько выносливости, как у вас, мужчины.

Вот над выносливостью мы еще, даст Бог, поработаем, моя хорошая. Будем часто и подолгу работать. Будем тренироваться, сил не жалеючи, с полной выкладкой. Так, чтобы в конце могла говорить только: «Сеня» и «пожалуйста». В идеале это же самое стонать. А вообще-то нахрен мне это «пожалуйста»? С каких это пор я таким принципиальным приверженцем вежливости стал? Достаточно одного «да» в здравом уме и твердой памяти. А потом уж пусть хоть материт последними словами, хоть дверями перед носом хлопает, я уже не сойду с маршрута.

— Я планирую к восьми уже быть в больнице, Васенька, — ответил отец, усаживаясь на свое место за столом. — Нужно столько вопросов по перевозке решить. Марину, скорее всего, на реанимобиле или на «скорой» везти надо, так что буду связи и знакомства подключать, чтобы сразу организовать, а то можно днями ждать. Не думаю, что все это решится прямо моментально, поэтому ты вполне можешь выспаться.

Василиса тут же поменялась в лице. Слетела с нее расслабленность, как и не было. Губы сжались, выдавая эмоции, а ноздри затрепетали, как всегда в моменты гнева. Вот, конечно, понимаю, что отец хочет как лучше и старается щадить Василису, но я видел, как тревога каждый раз вспыхивает в ее глазах, когда он это делает. И это поднимало во мне ответную волну раздражения. Похоже, не совсем доходило до отца, что Василиса не беспомощная и не ребенок, и нужно уступить ей немного территории вокруг его обожаемой Марины, потому что она такая же ее, как и его. Конечно, ее долго не было, но это сейчас не имеет значения. Васька вернулась, она хочет и готова в полной мере заботиться о матери, а все попытки отца подвинуть ее под благовидными предлогами воспринимаются слишком болезненно. Он всегда был собственником во всем, что касается Марины, и человеком, привыкшим взваливать на себя решение всех проблем без разбора. Нет, он никогда не бил себя в грудь коленом и не орал «мое», но уже давно подвел их отношения к тому, что все, абсолютно все нужды или желания этой женщины были его проблемами. А ее единственной главной заботой был он сам. Он ни в чем Марину никогда не ограничивал, ничего не навязывал. Просто стал незаменимым во всем, даже в элементарных мелочах. Я всегда с удивлением наблюдал, как он ее слушает. Так, словно нет в этот момент ничего важнее, пусть хоть камни с неба. Будто даже спустя столько лет вместе все еще благоговел перед ней и боялся пропустить хоть слово. В юности я не мог понять источника такой тяги одного человека к другому. За что можно кого-то любить вот так? Почему? Красота? Всегда есть и будет кто-то красивее. Понимание? По-моему, отец всегда понимал и чувствовал Марину гораздо больше, чем она его, несмотря на все, что там принято говорить о солдафонских замашках бывших военных. Секс? Черт, в этом плане я как-то не мог думать об отце и женщине, практически заменившей мать. Но из своего опыта тоже знал, что секс — каким бы хорошим он ни был — вещь достаточно легко достижимая и не является чем-то исключительным. Все зависит от грамотно выбранного партнера и прилагаемых усилий. Тогда что? Удобство? Идеальное совпадение? Терпение? И только сейчас я понимал. Нет причин. Кроме одной. Это просто была она. Большего ему и не нужно. Как там сказал наш гость столичный? Он причалил. Все. Выходит, у меня с Васькой так же? Чего же я, дурак, не видел и не понимал этого? Как жить собирался, если бы не вернулась?

Да обыкновенно! Как живут миллионы людей рядом с кем-то, кто не тот. Мало, что ли, таких? Ходят, небо коптят, ни о чем не парятся, помирать не собираются. Не знают и знать не хотят, что может быть вот так, чтобы глаз не отвести, чтобы душу наизнанку. Или знают, да трусливо прячутся, сам разве не такой же был? Ведь всю юность как «йо-йо» на резиночке скакал вокруг моей занозы. Чем дальше от нее, тем мощнее тянуло назад, вот и врезался в нее со всей дури, не в силах порвать гребаную связь, но и не желая с ней смиряться из ослиного упрямства. Да и те пять лет, что ее не было, жил? Разве что наполовину. На ту самую, в которой у человека все, вроде, есть: работа хорошая, друзья настоящие, увлечения, чтобы нрав свой укротить и душу радовать, ну и женщины, не монах небось. Но вот вторая половина звенит пустотой, как давно покинутый дом, куда и самому заглядывать неохота, потому что там только холод до костей и сквозняки.

— Нет, я могу и потом поспать, — решительно заявила Василиса. — Кирюша, ты с нами в Краснодар?

Кирюша, мля. А Арсюшу спросить не хочешь, дорогая?

— Да, Лис, я вас до центра провожу, а потом меня Арсений в аэропорт подкинет, — бодро ответил столичный гость, чем заработал подозрительный взгляд Василисы.

— Точно, такой был план, — без особого энтузиазма подтвердил я. — Я провожу Кирилла на самолет, а потом вернусь к вам. Вы решите за это время, кто первый остается с Мариной, а кого я забираю домой.

Теперь Василиса вопрошающе смотрела на отца. Я понимал, что она будет настаивать на том, чтобы остаться первой, и мысленно умолял отца, чтобы он не уперся. Он вздохнул под прямым взглядом Василисы.

— Хорошо, давайте разберемся на месте, — хмурясь, сказал он. — Мы же вообще еще не знаем, что там и как.

Прекрасно! И этот мужчина вещал мне о терпении и мудрости! Очевидно, когда дело касалось Марины, эти опции у него в мозгу отказывали. Вот теперь понятно, в кого я такой.

— Ладно, утро вечера мудренее, — ответила Василиса, однако из ее уст это прозвучало не миролюбиво, а, скорее уж, упрямо. — Спокойной ночи!

Василиса удалилась и выглядела при этом не слишком довольной. Прекрасно, еще этого не хватало!

— Мне, собственно, на сегодня тоже впечатлений хватило, — сказал Кирилл, усаживаясь, однако, за стол. — Но я бы хотел опять поднять тему с некой неприятной особой по имени Ольга Зарицкая. Так как Василисе тут еще оставаться, и ясное дело, что в четырех стенах она сидеть не будет, то считаю уместным вопрос о том, как ее оградить от нападок этот малоадекватной особы.

Отец хмуро посмотрел на меня. Он страшно не любил недостатка информации, из-за которого не мог видеть всю ситуацию. Но тут уж моей вины не было. Сам узнал об инциденте совсем недавно.

— Василиса и Кирилл случайно столкнулись с Ольгой в ресторане, — пояснил я, не уточняя, что, возможно, никакой случайности и не было. Если Василису увидел кто-то из знакомых, то вполне вероятно, что объявилась мадам Зарицкая там совершенно намерено.

— Думаю, тебе нужно связаться с Марком и уточнить, насколько быстро он собирается… устранить эту проблему, — отец не рекомендовал, а отдавал приказ.

— Да прямо с утра и сделаю. Уточню и когда, и как надолго. В любом случае я собирался ставить человека, чтобы ходил за Василисой. — Тут уж чего утаивать.

— То есть, о проблеме ты знал? — нахмурился Кирилл.

— Ольга навестила меня первым, как только узнала о возвращении Василисы. — Не слишком мне понравился взгляд, направленный на меня, но промолчать не вариант.

— В чем ее проблема? — недоуменно нахмурился Кирилл.

— Ну, она выскочила замуж за того парня, который был женихом Василисы. — Ох, вот не люблю эту тему. Не важно, как все обстоит сейчас, но называть Марка женихом Васьки для меня по сей день все равно, что камни жевать.

— То, что потрахушки в будущей супружеской постели все-таки имели продолжение, я и сам уже понял, — раздраженно выпалил Кирилл, но потом, смутившись того, что ляпнул, кивнул отцу: — Пардон, мой язык.

— Парни, не уверен, что некие моменты, относящиеся к личной жизни Василисы, должны дойти до моих ушей, но, видимо, сейчас такая ситуация, что этого не избежать, — вздохнул отец. — Поэтому давайте без подробностей, но внятно.

— Наверное, с моей стороны тоже не особо хорошо обсуждать это за спиной Василисы. Просто скажу, что именно то, что она застала своего жениха и эту Ольгу в весьма недвусмысленной ситуации, и послужило толчком к ее отъезду из города. — Кирилл посмотрел прямо мне в глаза с нечитаемым выражением. — Помимо прочего, конечно.

Вспышка гнева была такой же, как всегда у меня, когда дело касалось Васьки. Мгновенной и ослепляющей, не оставляющей места разумным мыслям. Какого черта? Что он знает о том, что случилось между мной и Василисой? Она этим с ним поделилась? Что, на хрен, у них тогда за отношения? Если, как он говорил, они не были близки, то с чего бы ей делиться столь интимным? Я неправильно понял это его: «Мы не переходили эту черту»? Я прожигал в Кирилле глазами дырку, а он, полностью игнорируя мою реакцию, продолжал:

— Мне понятно, что Василисе дико неприятно встречаться с женщиной, предавшей ее подобным образом. Чего я не улавливаю, это почему сама Ольга так бесится? Ее же буквально трясло при виде Василисы, я видел это совершенно отчетливо.

— Возможно, она переживает за свой брак, как и любая женщина, — пожал плечами отец.

— А разве у нее есть повод? У них не слишком хорошо все сложилось с ворованным женихом?

Отец покосился на меня.

— Думаю, там все сложилось именно так, как могло бы в их ситуации, — ответил я. — У Ольги нет разумных причин так рефлексировать. Просто она, — «Сучка», — э-э-э… чрезмерно реагирует.

Надо же, а я, оказывается, мастер дипломатии!

— В любом случае ее муж пообещал в скором времени увезти ее, и проблема устранится сама собой, — поддержал меня отец.

— Ясно. Просто я бы хотел точно знать, что Василиса в безопасности. Или мог бы задержаться, если с этим трудности.

А вот этого не надо! Мы люди гостеприимные, но всему есть пределы! Езжай ты, столичный гость, домой, там по тебе бомонд ваш слезами изошелся.

— Нет у нас с этим проблем!

Возможно, я был слишком резким, но, если честно, достал меня уже этот Кирюшенька. То и дело тычет мне в физиономию прошлым. Прямо как очень отважный глупый мальчик, дразнящий питбуля сквозь забор палкой, не зная, что для того перемахнуть ограду — не хрен делать, и остается он с этой стороны чисто из уважения к хозяевам. Может, его мотивации и благие изначально, но у меня имеется лимит на направленные в мой адрес педагогические моменты. И на этой неделе он точно исчерпан. Тем более, Василиса ушла, и милым я быть больше не обязан. Так что я решил не дожидаться, пока Кирилл доведет меня до греха, опять ляпнув что-то про уходящее время, и, быстро попрощавшись, пошел к себе. Под Васькиной дверью еще виднелась полоска света, и я на секунду почувствовал себя псом, желающим сунуть нос под дверь кухни и пролежать там до утра, вдыхая такой желанный запах.

Упав на постель, я привычно вслушивался в звуки за стеной, начиная заранее скучать, если следующие дни мне придется провести без них. И неожиданно вместо обычных похотливых фантазий пришла пугающая мысль. А что, если не так уж и не прав Кирилл? Что, если так и не выйдет у нас, у меня, сблизиться с Василисой? Вдруг наш случай это как раз то, что называют «не судьба»? Бред, конечно, ни в какие судьбы и их линии, которые изменить нельзя, я не верю. Всегда считал, что эти сопливые, упаднические рассуждения — просто отмазка для слабаков и тех, кто не хочет чего-то на самом деле по-настоящему сильно. Еще могу понять, когда девушка парню говорит, театрально заламывая руки: «Прости, любимый, не судьба!». Это, типа, чтобы не оскорбить окончательно, сказав правду, что ты размазня, дебил, лентяй, и твой член не найти и с микроскопом. Но если мужик несет такую ересь, то это у меня вызывает как минимум чувство брезгливости. И вот теперь посмотрите на меня, лежу тут и предаюсь унынию, позволяя этим «а если» и «вдруг» сверлить дырки в мозгу и моей решимости. Остро захотелось отвесить себе душевный пинок под зад, а следом и Кириллу, чтобы не поселял такие мысли у меня в голове! Какие, на хрен, могут быть сомнения? Мало было для них времени? Никаких задних скоростей или пробуксовок, Сеня! Да, я чертов танк, но и на танке можно совершать балетные па. Сам видел. Так что, никуда ты, Васюня, не денешься с подводной лодки!

ГЛАВА 23

Василиса.

Вместо того чтобы просто взять сумку и начать собираться, я забралась на кровать и уселась, поджав ноги и прислонившись спиной к стене. Той самой, за которой спит Арсений. Обвела взглядом комнату, стараясь сосредоточиться и понять, что нужно обязательно взять с собой, а что вряд ли понадобится. Но вместо этого мысли снова и снова сворачивали к тому моменту, когда мы оказались с Арсением один на один на кухне. Мои пальцы, которыми я к нему прикасалась, словно имели отличную от всего тела температуру, будто грелись изнутри так сильно, что, коснувшись своей щеки, я невольно вздрогнула.

— Поздравляю, Василиса! Совершенно очевидно, что ты чертовски возбуждена! — тихо сказала сама себе и уставилась на руку, которой лепила пластырь к коже Арсения. Гладкой, загорелой коже, среагировавшей на мое прикосновение. Или правильней будет сказать, что реагировал, конечно, сам Арсений. Но погодите-ка! Разве мне не должно быть это безразлично? Нет! Вот уж безразличной к этому демону в человеческом обличии быть никогда не удавалось. В его присутствии я ощущала себя не просто всегда живой и не отстраненно взирающей на плохое и хорошее, как это было обычно. Нет, когда он рядом, или даже происходит нечто, во что он так или иначе вовлечен, я — просто чокнутый гейзер эмоций и ощущений!

Но что тогда? Мне поступить так, как сказал Кирилл? Позволить себе пройти по этому пути до конца? То есть, если мне хочется этого мерзавца Арсения, мне нужно пойти и взять, что хочется, и больше не страдать ерундой, пытаясь найти логику там, где ее в принципе быть не может. Ведь если следовать этой самой логике, меня не должно тянуть к нему, потому что я ненавижу бабников, нахалов и тиранов. Но, однако же, совершенно бессмысленно обманывать саму себя и начинать руки заламывать, вопрошая — как же я так могу? Да еще в такой-то момент! Что я за дочь, если, вместо того чтобы думать о завтрашнем дне и том что предстоит, я сижу и пытаюсь анализировать свои непотребные желания относительно Арсения? Того самого, кто отравлял мою жизнь.

Но вот она я, а вот они мои мысли. И они о нем, а не о том, как все будет обстоять завтра. Есть этому объяснение? Есть, очевидно. Пока я очень смутно представляю, что и как будет обстоять технически с маминой перевозкой. И никак повлиять на обстоятельства не могу, даже если буду сидеть тут и рефлексировать хоть до самого утра.

Но если исходить из этой схемы, то на наши обстоятельства с Арсением я повлиять могу? Да, очень смешно! Как? Пойти сейчас в комнату по соседству и предложить себя в качестве игрушки на ночь, как в прошлый раз? Ну, нет! И в первый-то раз мой глупый и импульсивный поступок запутал все так, что до сих пор не разберусь. С чего мне хотеть еще раз прыгнуть на те же грабли? В надежде на что? Да ни на что! Арсений Кринников и женские надежды на что бы то ни было — вещи взаимоисключающие. Я же помню вереницу всех этих дурочек, что, оказываясь рядом с ним на короткое время, ходили, глядя на окружающих так, словно они королевы мира, единственные и неповторимые. А я жалела их и немного злилась. Потому что знала — Арсений не может останавливаться! Как та глупая девочка из мультика. Одну ягодку беру, на другую смотрю, третья мерещится, и так далее и до бесконечности! И почему ни одна из них в упор не видела ближайшего будущего и не делала выводов из того, что происходило у нее прямо перед глазами, понятия не имею.

Хотя… Я ведь тоже в упор не видела до последнего, что происходило между Ольгой и Марком. Или, может, у Арсения сверхспособность — заставлять девушку рядом с собой ощущать себя суперстар, путь даже и на неделю, день, час? Ведь не все его пассии были недалекими и ограниченными, значит, понимали, что он не из тех, кто когда-то останавливается. А-а-а, да Бог с ним, с прошлым. Вывод один — Арсений кобель. Я кобелей не люблю. Не люблю, но, видимо, желаю. Просто прекрасно! Я бы хотела, если уж сближаться, то с человеком, который хочет быть со мной пусть даже не навсегда, но надолго. А не рассматривает в качестве военного трофея, желая получить от меня не любовь и привязанность, а просто капитуляцию. А та наша ночь была признаком слабости с моей стороны и показала ему мою уязвимость. Арсений по натуре победитель. Не важно в чем. То, что между нами, из-за моего бегства осталось незаконченным. А противостояние длилось слишком долго, чтобы так вот взять и забыть его. Вот поэтому он и наворачивает вокруг меня круги, как акула, цапнувшая раз и просто ожидающая, когда жертва дойдет до кондиции. А потом он слопает меня с потрохами, поковыряет моей прежней гордостью в зубах и пойдет дальше, не оглянувшись. Ладно, я, в очередной раз поразмыслив, убедила себя, что мой сводный брат мерзавец, игрок и сжирающий мои нервы монстр. Но со мной-то что, черт возьми, не так?

Столько лет я провела в окружении привлекательных мужчин, некоторые даже пытались флиртовать со мной, но ни единого раза нигде даже не шелохнулось. Я ощущала себя польщенной их вниманием, но дальше этого не шло. Ни разу не возникло в голове «А может быть?». Я абсолютно беспристрастно взирала на них, отмечая достоинства и недостатки, находя кого-то худшим или лучшим человеком, но это не имело и оттенка романтичного интереса. Да вообще никакого интереса, кроме иногда профессионального. Так почему же мужчина, в ком я вижу один лишь бесконечный список косяков, прямо-таки высочайшей пробы концентрат всего отрицательного влечет меня, волнует, вынуждает вот сейчас сидеть и ломать голову над природой собственных чувств к нему?

Безусловно, мою реакцию на Арсения тоже и близко романтикой не назовешь. Я что, желала видеть его на одном колене с шикарным букетов, мямлящим что-то про высокие чувства? Он мог такое сделать, только чтобы жестоко поглумиться позже, и никак не иначе! Да и не нужно мне от него такое. Ни цветы, ни слова, ни обязательства. Все гораздо прозаичнее и физиологичнее. Надо сказать себе это. Я его хочу. Хочу его руки на мне, хочу этот взгляд неумолимо голодный. Желаю полной потери контроля над собой, когда не отдаешь себе отчет, что именно происходит с твоим телом. Мечтаю снова испытать безоговорочное вторжение, захватывающее не только тело, но и отпускающее поразительным образом сознание. Погрузиться еще в некое безвременье, где нет ни сомнений, ни угрызений совести, ни сожалений. И все это по какой-то необъяснимой причине мне необходимо только от него и не требуется с другими.

Выходит, не только он один завяз в этом нашем противостоянии, но и у меня возникла какая-то проклятая патология, дурацкая зависимость. Мне нужно снова увидеть именно его сильное обнаженное тело, хищно нависшее надо мной. Ощутить его тяжесть на себе, твердость в себе, мощь вокруг себя. Поймать и впитать момент той сокрушительной открытости и уязвимости, что я уловила в его исказившемся за мгновение до оргазма лице. Испытать то секундное торжество от краткого ощущения, что в этот миг сосредоточено все для него во мне. Что в моих силах дать или отнять, оттолкнуть или одарить… Глупая иллюзия, самообман. Но, однако, выгнать, стереть из памяти этого не удалось. Может, не было ничего подобного, и все мне почудилось, дуре одурманенной? Может, память, щадя, позже все щедро приукрасила и дорисовала. И в этом причина всех моих терзаний и дискомфорта рядом с ним. Я хочу не только снова испытать все, но и увидеть: было или не было. А не только в том примитивном вожделении, что он вызывал во мне каждой агрессивной линией большого тела, своим запахом.

Так что теперь? Да ничего! Я не настолько идиотка, чтобы отправиться в осознанное путешествие по полю из граблей! Кирилл не прав. Не выйдет у меня сначала взять, что хочу, а потом просто разжать руки и отпустить на все четыре стороны! Это не в моей натуре. Да, у меня нет опыта в отношениях, наверное, это стыдно и говорит о моей замкнутости и эгоизме. Но лучше я и дальше останусь при своем и сохранюсь целой, чем разрешу себе ненадолго быть другой, чтобы в результате полностью разрушиться. Потому что как только позволю тому, что я чувствую к Арсению, превратиться из животного влечения в нечто большее, даже в элементарную привычку видеть его все время рядом, у него появится эта власть — разломать меня на миллион осколков, которые уже никто потом не соберет. Может, я мало что понимаю в мужчинах, ничего не смыслю в настоящих отношениях, но я точно знаю, что близость, не важно, в какой форме — дружба, простая привязанность, любовь — вызывает тяжкую зависимость и безжалостно ранит, исчезая. Нет уж, хватит, я позволяла себе оставаться жертвой достаточно долго, чтобы теперь еще и добровольно попробовать на вкус новые нюансы этого состояния. Поэтому, Василиса, все хотелки отключаем и садовый инвентарь обходим десятой дорогой.

Свернувшись калачиком на постели, я лежала, прислушиваясь к звукам в доме и ожидая, когда ко мне зайдет Кирилл. Ведь он должен зайти, нам о многом поговорить нужно. Но следующим, что услышала, был стук в дверь и голос дяди Максима:

— Васенька, вставай! Тебе перекусить надо успеть!

Подорвалась, растерянно хлопая глазами. Я, выходит, уснула, и сама не собралась, и Кирюша, если и заходил, то не стал будить. Вот ведь, как это меня угораздило так отключиться? Стала носиться по комнате, бросая в сумку все, что казалось необходимым и попадалось под руку. И это неожиданно огрело меня по голове воспоминанием о том, как вот так же ранним утром судорожно собиралась, еще и не зная, куда и зачем, просто испытывая желание бежать на грани паники. И торопилась, потому что понимала — если задержусь, явятся в родительский дом Арсений или Марк, и все вылезет наружу, будет скандал и черт его знает какие последствия. А я ни к чему из этого не готова была совершенно. Вообще не представляла, как смогу смотреть в глаза всем, когда откроются все обстоятельства и нужно будет как-то заново собрать себя из руин, что остались от глупой неудачницы по имени Василиса, наворотившей такого. А еще знала, что, если столкнусь с мамой, ничего не смогу объяснить и просто струшу, останусь. А Арсений не преминет сделать так, чтобы я не забыла ни единого момента из моего поражения перед ним. Я сама, идиотка истеричная, вложила в его руки идеальное орудие пытки, которым он может истязать меня до бесконечности. Нет, я не могла этого перенести. Не сейчас, когда и так все развалилось, и все мои надежды обратились прахом и обманом. До сих пор начинало трясти так, что аж зубы лязгали от того, что услышала утром под дверью.

Я тогда тоже задремала, отказавшись осмысливать последствия того, что сделала. Позволила разуму просто уплыть в блаженную расслабленность вслед за каждой мышцей тела. Закрыв глаза, спряталась от взгляда Арсения, прочитать который не могла в тот момент, да и неважно это было. Это оказалось так легко — просто лежать, прижавшись к большому горячему телу, не отдавая себе отчет, чье оно и какой будет расплата. А может и не будет ее, может, это останется просто неким фактом в жизни, не имеющим последствий. Тем, что иногда происходит с каждым и совершенно необязательно к чему-то приводит. Проснулась от какого-то шума и глухих голосов. Неожиданно вздрогнула, мгновенно замерзая, оказавшись в одиночестве в постели. Выскользнула в прихожую и прислушалась к мужским голосам.

— Мне жаль травмировать твою детскую неокрепшую психику, Марик, но тебе ловить тут больше нечего! — каждое слово Арсения буквально излучало презрение и торжество, и меня моментально скрутило от понимания. Вот она, отдача и расплата. Зря я надеялась на то, что все это растворится, как ночной туман.

— Ты не посмел бы! — Марк, похоже, был скорее шокирован, нежели зол.

— Марик, а ты не попутал? Забыл, с кем говоришь? Я не посмел бы? Я? — Арсений засмеялся грубо и цинично, и от этого у меня внутри все сжалось еще сильнее, что едва не вывернуло из-за мощного приступа дурноты. — Это как ты посмел думать, что вообще могло быть по-другому! Никаких, мля, на это шансов!

— Ты же не совсем дурак, чтобы так поступить! — я почти видела потрясенное лицо Марка. Больно ли ему сейчас так же, как мне? И если да, то почему мне почти плевать?

— Поступить как? Воткнуть гребаный собственный флаг, на котором написано: «Сеня был тут первым»? Я делал такое раньше, неоднократно, так что никаких проблем не возникло, дружище!

Дура, дура, какая же я дура. Сама все сделала, сама! Я прижала руки к животу от неожиданной противной тягучей боли, которая, родившись под диафрагмой, стекла туда свинцовой тяжестью и, казалось, обосновалась там навечно.

— Ты не поступишь с ней так! Ты же ничего ей не дашь! Будешь только брать и брать! — И снова не гнев, а скорее отчаянье.

— Поступил и поступлю снова еще не один раз! И все остальное — не твое собачье дело больше! Проваливай! — рявкнул Арсений, шире открывая дверь, и я шарахнулась в сторону комнаты.

— Сень, прошу, будь хоть раз не эгоистичной скотиной! Давай мы все сделаем вид, что этой ночью в твоей квартире ничего не было! Пусть все идет, как и должно было! — Зачем Марк это делает? Зачем просит после того, как поступил сам?

— Этой ночью в моей квартире было все! Все! — рыкнул Арсений. — И я не подумаю ничего скрывать! Так что ты давай, вали отсюда. Тебе после меня ничего не останется! Я все заберу, ясно? Моя долбаная чистая победа, Марик!

Победа, естественно, а я трофей, доставшийся без всяких усилий, вот кто я для него. Ну, а чего ждала? Это же Арсений, желавший сломить меня любым доступным способом столько лет. И вот я сама на блюдечке преподнесла ему его момент триумфа. Все, что ему остается, это наслаждаться и сделать так, чтобы всем стало об этом известно, а потом небрежно отряхнуться и пойти дальше, к новым завоеваниям.

— Не сможешь! Ты дурак, если думаешь, что тут победил. — Неожиданная горечь в голосе Марка, похоже, взбесила Арсения.

— Смогу, еще как смогу и сделаю! — Уже не презрение, а злость и откровенная угроза. — Пошел вон, неудачник! Давай, свободен!

Метнувшись обратно, я упала на постель, хранившую наши запахи, вниз лицом, позволив волосам закрыть меня от личного демона, что через несколько секунд проскользнул назад в комнату. Арсений стоял какое-то время и смотрел на меня, а я делала вид, что сплю, не желая сейчас увидеть в его глазах огонек мрачного торжества. О чем он думает сейчас? Перебирает в голове все способы, какими меня теперь сможет унизить? Смакует, насколько глубоко уязвит, как только я проснусь? Хочет с наслаждением понаблюдать за тем, как буду снова отчаянно пытаться выстроить новую оборону, а он будет с легкостью ее разносить в пыль, и теперь его союзниками станут все, до кого он собирается донести факт своей легкой победы? Каждый, в чьих глазах я буду видеть или подозревать тень посвященности, будет выступать на его стороне. Нет, я не хочу давать ему всего этого. Я не могу драться и победить, недостаточно у меня для этого характера, но я могу хотя бы не позволить ему подержать свой долгожданный трофей в руках и в полной мере покайфовать от него.

Арсений наклонился и взял прядь моих волос, потирая их между пальцами, понюхал и протяжно выдохнул. А я вся сжалась от того, как хотелось закричать и накинуться на него с кулаками. Но, собственно, за что? Он, как мужчина, просто взял добровольно предложенное, не соблазнял и не заставлял. А вот то, как он намерен поступить как человек… тут только моя вина и глупость, что выбрала его.

Еще раз прерывисто вздохнув, он что-то пробормотал неразборчиво и отстранился, осторожно отпуская волосы. Я не могла видеть, но слышала, как он быстро оделся, и потом негромко хлопнула входная дверь. Вскочив, я заметалась по его квартире, судорожно одеваясь. Я уеду, уеду и вернусь только тогда, когда во мне будет достаточно смелости и спокойствия, чтобы противостоять ему!

— Василиса! Ты готова? — это уже Кирилл.

— Да, — соврала я, и мотнула головой, стряхивая липкую паутину воспоминаний. — Почти!

Если решила начать выстраивать новые взаимоотношения с Арсением, мне нужно забыть все, что ранило и задевало в прошлом. Позволяя всем этим воспоминаниям быть настолько живыми, я сама ослабляю собственную волю. А она мне необходима в полной боеспособности, если хочу со всем справиться. И со старыми обидами, и этим иррациональным желанием, и с гневом, который рождается из взрывной смеси двух первых ингредиентов. Пожалуй, оставлю себе только память о том, как легко Арсений меня отпустил тем утром. Лишь слегка полоснув по гордости, хотя мог сразу пройтись по полной. Наверное, тогда он решил, что у него будет еще достаточно времени, ведь я четко видела белесые всполохи ярости в его серых глазах. Но он лишь спрятал ее за густой завесой своих невозможных ресниц, очевидно, размышляя, как позже ударить больнее. Но мой отъезд не оставил ему шанса. Что же, могу тогда позволить себе испытывать к нему нечто вроде благодарности. Ведь его желание оттянуть момент сыграло мне на руку. И «позже» превратилось в «никогда». Надеюсь. Если все то, что он говорит, все его извинения и попытки наладить новые отношения не очередная уловка. Господи, надо прекратить заморачиваться, а то вообще параноиком становлюсь, а должна думать не об этом.

— Ли-и-ис! Я войду? — крикнул из-за двери Кирилл.

— Ага! — отозвалась я, запихивая в сумку туалетные принадлежности.

Кирилл — как всегда свежий и превосходно выглядящий с утра. Причем общей картины нисколько не портили ни синяки, ни припухшая разбитая губа. Почему такая несправедливость, и мужчинам ничего не надо делать, чтобы быть привлекательными в любое время суток, а нам приходится вечно прилагать усилия? Считаю, у женщин должна быть какая-то огромная компенсация за это упущение природы или Создателя. Кирилл сунул нос в сумку и вздохнул.

— Горе ты мое! — пробормотал он и полез в шкаф что-то искать.

— Кирюш, да ну их на фиг, эти тряпки, — отмахнулась я. — Там же не тюрьма. На пару дней хватит. А потом выйду куплю что-то удобное.

— Лис, а если возможности не будет отлучиться? Будешь мучиться? — он достал мне две пары штанов для йоги и мои любимые свободные футболки, в которых я часто ходила дома в его квартире. — Ты же туда не на час и не на несколько. Скорее всего, и так будет не особо удобно и комфортно, это все же больница, а не санаторий, чтобы еще и одежда доставляла беспокойство и усиливала раздражение и усталость.

— Что в лесу сдохло, что ты, Кирюша, убеждаешь одеваться удобно, а не красиво, — подколола его я, застегивая сумку.

— Ну, во-первых, это не навсегда. А во-вторых, одно другого не исключает. Я сам стормозил и не подумал, что тебе будет там нужнее. А то подобрал бы компромиссные варианты, — подмигнул мне он, закидывая сумку на плечо.

— Вот тебе еще забот! — вздохнула я и привычно боднула его в широкую грудь.

— Лис… ну, а о ком мне еще заботиться? На кошек у меня аллергия, а собаку с такой работой не заведешь!

— Ну, спасибо! — фыркнула я, сто раз уже это слышала и готова услышать еще столько же.

— Давай приводи себя в порядок и спускайся, — Кирилл пошел к дверям, но потом резко развернулся. — Вот я склеротик! Я же тебе парфюм новый привез! Приглашали на презентацию одной компании. Там можно было в качестве развлекательной программы самому экспериментировать и создавать собственный аромат. Я для тебя сваял, мне кажется — самое то. Попробуешь?

Кирилл достал из кармана небольшую деревянную коробочку, инкрустированную серебром, и открыл. На темно-синей шелковой подкладке лежал изящный маленький флакон в старинном стиле. Боже, не знаю, как там аромат, но сама упаковка — уже истинное произведение искусства. У меня от удивления распахнулись глаза. Флакон был словно вырезан из цельного куска изумруда, настолько насыщенным был цвет толстого стекла, оплетенного серебряной вязью, и представлял собой подвеску на, казалось бы, массивной, но изумительно изящного плетения цепочке. Откупорив туго притертую крышку, Кирилл несколько раз провел перед моим лицом, предлагая принюхаться. Запах, и правда, был совершенно потрясающим, немного более сладким, чем выбрала бы я, но прекрасным и гармоничным.

— Замечательно! — пробормотала я, восхищаясь всем вкупе. И запахом, и упаковкой, и лицом Кирилла, который смотрел на меня, как нетерпеливый мальчишка в ожидании похвалы.

— Честно? Тебе правда нравится? — заглянул мужчина мне в глаза.

— Да, для первого опыта у тебя, оказывается, неслабые задатки парфюмера! — рассеялась я. — Спасибо огромное.

— Вот и я о том же. Брошу к черту съемки и пойду творить что-то по-настоящему прекрасное, а не его суррогат.

Кирилл, обмакнув стеклянную тонкую палочку в духи, отодвинул мои волосы и коснулся кожи за одним ухом, а потом за другим.

— Ну, все. Теперь ты неотразима! — усмехнулся он и на этот раз ушел, сунув коробочку с драгоценным флаконом в карман сумки.

Когда я бегом спустилась и выскочила за дверь, мужчины уже все были в машине и ждали только меня.

— Ты, естественно, не поела, — буркнул Арсений вместо приветствия, пристально разглядывая меня в зеркало заднего вида.

— Потом перехвачу чего-нибудь, — ответила я, и тут мне на колени плюхнулась пластиковая полупрозрачная коробка, в которой угадывались очертания бутербродов.

— Термос с кофе там, на сиденье посмотри. — Арсений завел двигатель, и мы тронулись.

Кирилл, подтверждая слова нашего водителя, продемонстрировал мне небольшой серебристый цилиндр. При этом смотрел он на меня, чуть усмехаясь, будто ему было страшно интересно происходящее.

— Спасибо, — пробормотала я и добавила чуть громче: — Большое.

Кирилл хмыкнул и водрузил на нос зеркальные очки, явно одолженные у моего братца, как и все остальное. Это не могло спрятать его разбитой губы и синяка на скуле, но хоть красочные фонари под глазами скрывало. От Арсения вообще никакой реакции не последовало. Он пристально смотрел только на дорогу. Дядя же Максим, похоже, уже вообще был мыслями в другом месте.

Закинув нас в больницу, Арсений увез Кирилла в гостиницу собираться. Я заходила в палату с замиранием сердца, боясь опять услышать вчерашние мамины извинения не понятно за что и не сдержать от этого эмоций. Но когда мы пришли, мама спала. Отчим стал над ее кроватью и какое-то время смотрел, как и я, на болезненно бледное осунувшееся лицо. Мои глаза защипало, и я их потерла, чтобы хоть пальцами остановить требующие выхода слезы. Дядя Максим тяжело вздохнул и, прошептав мне «нужно сделать несколько звонков», вышел из палаты.

Я же, тихонько переставив стул к самой кровати, уселась, положив руку рядом с маминой ладонью, но не прикасаясь, чтобы не разбудить. Глядя на маму — такую, как сейчас, я изо всех сил представляла ее полной жизни, привычно хрупко-красивой, сияющей радостной улыбкой в окружении ее любимых цветов или угощающей нас своим очередным кулинарным творением. Как она стоит, чуть склонив голову набок, и ожидает нашей реакции. Кстати, Сенька всегда выражал свои восторги ее стряпней особенно бурно, забавно мыча и закатывая глаза… и в эти моменты я даже готова была смеяться над его гримасами.

Момент, когда мама открыла глаза, я пропустила и спохватилась, только заметив, как катится слезинка по ее виску. Мама беззвучно произнесла мое имя, и я глупо закивала, будто это нуждалось в подтверждении.

— Мам, привет! — сглотнув, выдавила я. — Не плачь, пожалуйста. Все ведь уже хорошо. А будет еще лучше.

Я схватила ее руку и, наклонившись, прижала к лицу, тараторя без остановки и про центр, куда мы поедем, и про новое лечение, и про цветы ее, и еще Бог знает про что, лишь бы не раскиснуть самой. Но жжение в глазах становилось все ощутимее, в горле медленно, но неуклонно рос сухой ком, а нос предательски шмыгал. Мама в этот раз не пыталась говорить, а только слушала меня, глядя так, будто гладила глазами. И я была безумно рада, что она ведет себя именно так. Сейчас не время для чрезмерных эмоций или каких-то откровений. В чем бы я или она не считали себя повинными, мы можем выяснить это в более подходящее время.

Дверь тихо открылась, и вошел дядя Максим. Увидев нас с мамой, он взглянул на нее с нежностью, а на меня с легкой настороженностью, словно сторожевой пес, оценивающий степень проблем, которые могу доставить. Хоть меня и царапнуло, но я постаралась этого не показать.

— Машина будет через десять минут, девочки, — сказал он.

ГЛАВА 24

Арсений.

Васька вылетела из дома, одетая в легкий экстравагантный комбинезон, практически цвета хаки, но почему-то с золотистым отливом, и я тут почувствовал, что начинаю злиться. Нет, я все понимаю: днем уже жара, но в такую рань для нее еще очень прохладно, а она вырядилась… бестолочь! Красиво, не спорю, цвет высвечивал ее успевшую чуть загореть кожу, буквально магнитом притягивая к ней глаза. А сама ткань, будто издеваясь надо мной, чувственно льнула к ее изгибам, заставляя ощущать голод по таким желанным прикосновениям еще острее. Вот я и дожил до того, что завидую тряпке, потому что она может нахально обвивать и липнуть к Васькиному телу, а я нет. И это возвращало к насущному вопросу — для кого так выпендриваться? Очень хочется ей, чтобы какие-нибудь озабоченные врачи и медбратья глазами облизывали? Хотя… ее во что не одень, хоть в мешок с дырками, а результат не сильно будет отличаться. В зеркало заднего вида я на секунду позволил себе полюбоваться, как шелк мягко, почти любовно облегает ее грудь. Вот за что мне это? Ладно, знаю, что есть за что.

Я одернул себя, переключаясь на дорожное движение, на мысли о том, что нужно дозвониться чуть позже до Марка, так как он сейчас наверняка еще беспробудно дрыхнет после очередной пьянки, и уточнить его планы. На самом деле противно смотреть, во что он превращается. И почему-то стыдно. Так, словно в том, что он старательно и кропотливо изгаживает свою жизнь, есть моя вина. Да, когда-то мы отрывались вместе, чудили так, что сейчас и вспоминать страшно, но я ведь остановился, а он нет. Ну и при чем тут я? Он что, ребенок, за которого я должен нести ответственность, или зверек прирученный? Взрослый мужик уже, жить своим умом надо, а не ждать кого-то, кто примет за тебя решения.

Да и отца его я не понимаю. Зачем было потакать, выкупать из всех неприятностей, полностью лишая сына возможности ощутить на себе хоть какую-то ответственность за свои действия? Да, мой отец тоже вытаскивал меня, но не ранее, чем я осознавал всю полноту и глубину устроенной мною задницы, и всегда его помощь имела довольно длительные дисциплинарные последствия. Так, чтобы запомнил и второй раз уже не повторял. Так что приходилось проявлять креативность и каждый раз изобретать новый способ влипнуть в неприятности. Хотя давненько я этого не делал. Но учитывая реальное положение вещей с Василисой, вероятность косяка вселенского масштаба на этот раз очень и очень велика.

Всю дорогу до больницы Кирилл и Василиса тихо говорили о какой-то коллекции костюмов, выборе цветов и форм, эскизах и сроках. Очевидно, это было связано с ее работой, о которой я практически не имел никакого понятия. Причем, я видел, что отвечает она неохотно, явно не желая сейчас думать на отвлеченные темы, но Кирилл мягко, но настойчиво втягивал ее в этот разговор, сто процентов, нарочно снижая, таким образом, уровень ее тревожности.

С одной стороны, уважуха ему за такую заботу, а с другой, бесит, что он настолько глубоко и подробно посвящен во все аспекты Васькиной нынешней жизни, а я вот нет. Я даже половину терминов, что они употребляли, не понимаю. Это мое упущение, конечно, и реальный минус в ее глазах, скорее всего, и настроения нисколько не поднимало.

В какой-то момент у меня было намерение еще раз подробно поговорить с Кириллом о сути отношений, связывающих его и Ваську, но потом остановил себя. Не хочу я знать. Не имеет это для меня значения и моих намерений не поменяет, как бы все не обстояло на самом деле. Проведу для себя черту, за которой останется Васькина столичная жизнь и наличие или отсутствие у нее близости с кем-то. Я ведь жил эти годы своей жизнью? Жил. Задавался вопросом — с кем она? А то как же! Даже иногда позволял себе представить. Но старался быстренько выгнать эти мысли, потому что бесили неимоверно. Так что будем считать, что у нас, типа, равный счет, она там жила, как хотела, я тут, вроде как, себе ни в чем не отказывал. Но отныне этот парад свободы объявляю закрытым. Все это теперь имеет статус «было» и «где-то там». И Кирилла я тоже мысленно сунул в папку «было» и закрыл. Еще бы удалить за ненадобностью, но всему свое время. А сейчас есть она и я, начинающие все заново. Ну да, фундамент паршивенький, а что поделать?

Я дал Кириллу час выписаться и собрать манатки, а сам поехал в офис быстренько разобраться в ситуации, глянуть суточные отчеты, журнал дежурных и оставить ЦУ, так как сегодня там уже вряд ли появлюсь. Безуспешно несколько раз набрал номер Марка. Все-таки спит, придурок пьяный. Он вообще собирается выполнять свое обещание увозить свою стерву-жену или вообще забыл о нем, в очередной раз глаза залив? Звонок отца застал меня за делами. «Скорую» для перевозки Марины нашли на удивление быстро, все же связи отца сработали. Быстро все подбив, я рванул и подобрал вполне себе довольного Кирилла, стоящего с сумкой в окружении что-то тараторящих и снимающих его на телефоны женщин разных возрастов, причем не только наших местных, но явно и приезжих.

— Что, огласки избежать не удалось? — хмыкнул я, когда он, грациозно раскланявшись, уселся рядом в салон, провожаемый разочарованными вздохами дам.

— Да Бог с ним! — беспечно отмахнулся он.

— Кайфуешь, когда вокруг тебя восторженные поклонницы хороводы водят? — не удержался я.

— Завидуешь?

— А как же! Тоже так хочу. Научишь?

— Вряд ли, — усмехнулся Кирилл. — Ты, на мой взгляд, тут уже совершенно безнадежен, Кринников. Прошло твое время хороводов из поклонниц.

— Умник! — отмахнулся я, признавая при этом его правоту.

— Да и мое, похоже, подходит к концу, — гораздо тише пробормотал Кирилл, и я, глянув, заметил, как он резко посерьезнел и даже, можно сказать, ушел в себя.

Спрашивать, что столичный гость имеет в виду, не стал, появилось ощущение, что это нечто сугубо личное и даже интимное. А меня это не касается и не должно интересовать.

У больницы я застал нервно ходящего у ворот туда-сюда отца. Он выглядел мрачным и напряженным, когда уселся в машину и раздраженно глянул на нас.

— Почему так долго? — я понял, что этот вопрос ответа не требует. Просто это единственное, как он позволил прорваться своей досаде из-за того, что Василиса отстояла у него, очевидно, свое право ехать на «Скорой» вместе с Мариной. Понимаю его раздражение, но тут и у Василисы все права. С другой стороны, было бы гораздо приятнее провести пару часов дороги в обществе моей занозы, нежели мрачного, как туча, отца. Хотя тогда она опять наверняка общалась бы со своим Кирюшей, делая вид, что я предмет мебели. Нет, отец определенно лучше.

— Мы сейчас их быстро нагоним за городом, — все же ответил я.

Пока я лавировал по городу и выбирался на трассу, отец так и сидел хмурый и явно общаться был не настроен.

— Вон они, — почти закричал он, когда впереди замаячила «Скорая». — Живее, Сень!

Он впился глазами в задние двери микроавтобуса, словно мог привязать нас к нему силой взгляда. Клянусь, если бы можно было вышвырнуть бедного водилу и повести самому, отец так бы и сделал. Он разражался глухими ругательствами каждый раз, когда «Скорая» чересчур резко тормозила или совершала другие, на его взгляд, доставляющие Марине неудобства маневры. А вот слов, сказанных им одному идиоту, подрезавшему микроавтобус, я от вечно сдержанного отца вообще никогда не слышал и, наверное, уже и не услышу. Кирилл пристально, но осторожно наблюдал за отцом, время от времени переводя взгляд на меня. В общем, нам всем эта, вроде, не слишком длинная дорога в Краснодар показалась изнурительной вечностью. К концу мне казалось, что у меня спина окаменела, а отец вытирал пот со лба, как будто все это время ехали на нем.

«Скорая» нырнула в решетчатые черные ворота огромного ультрасовременного центра реабилитации, и отец выпрыгнул из салона почти на ходу, не желая ждать, пока я найду место для парковки. Машин тут оказалось битком, и отыскать место, чтобы приткнуть машину, оказалось не так и легко. Оно было довольно далеко, и топать до центра нам с Кириллом пришлось прилично.

— Кринников, если ты будешь так же трястись над Лиской, как твой отец над ее матерью, мне и помереть не страшно! — прозвучало вроде иронично, но повеяло чем-то далеким от юмора.

Кем себя возомнил этот гость столичный? Васькиным рыцарем без страха и упрека, ее единственным оплотом, опорой и защитой от всего мира? Гнев вспыхнул и погас практически сразу, будто его окатили мощной струей пены из огнетушителя. Ладно, чего уж там, у мужика, видно, есть основания так считать, особенно учитывая поведение Василисы рядом с ним. Как бы мне там не серпом по одному месту, но очевидного не сотрешь по собственному пожеланию. Безопасность и доверие — вот что она чувствовала рядом с Кириллом. Это читалось в каждом движении и взгляде. И я могу хоть захлебнуться от зависти, но факт останется фактом.

— Я те помру, Аронов! Чтобы из-за тебя еще Васька расстраивалась? Живи себе, лось вон здоровый! Вот только делай это где-то на расстоянии от нас. На большом! — огрызнулся я, когда мы почти бежали по длинной аллее к приемному отделению.

— Ну, будешь паинькой и пушистым зайкой, я, может, исполню твое желание! — язва приезжая, тоже мне.

Я раздумывал, что бы такого ответить этому умнику, но как только услышал взволнованный голос Василисы и увидел ее, все ядовитые замечания испарились из моей головы. А все потому, что она выглядела ужасно, так, словно прорыдала без остановки всю дорогу и явно была к тому же на взводе прямо сейчас. Ее глаза слезились, припухли и покраснели, как и нос, губы выглядели обветренными, да и вообще, было похоже, что состояние то еще. Щеки у нее горели, как от приступа гнева или от температуры, и это при том, что пару часов назад она была совершенно здорова! Прямо перед ней стояли отец, высокий тощий мужик средних лет в светло-голубых рубахе и штанах медработника и женщина в очках и белом халате. И выглядело это так, будто все они в чем-то пытаются убедить Василису, а она им возражает, всей своей позой демонстрируя несогласие и готовность уйти в глухую оборону. Во мне тут же словно взревела сирена, и уровень злости неуклонно устремился вверх. Понятия еще не имею, о чем речь, но и с первого взгляда меня бесит, насколько уязвимо и беззащитно смотрится она одна против них. Краем глаза тут же уловил, как Кирилл напрягся и недобро прищурился, увидев эту картину.

— Вы не понимаете! — Васька явно старалась не повышать голос и сдерживаться, но возмущение и обида исходили от нее волнами, разжигая во мне еще больший гнев. — Я не больна! Со мной все прекрасно, и я со всем могу справиться! Я должна быть с мамой, я, понимаете?

— Что здесь происходит? — я старался говорить спокойно, но, судя по тому, как резко все обернулись, получилось не слишком хорошо.

Заметив нас, Василиса тут же воспряла духом, хотя выглядеть от этого лучше не стала. Господи, ну что за недоразумение хилое она у меня! Ну от любого сквозняка сопли в три ручья и температура под сорок.

— Сеня, Кирюша, скажите им, что я не больна! — мне как бальзамом на душу, что первым мое имя прозвучало, но вот с ответом, которого она от нас ожидала, имелась некое затруднение. Потому что выглядела Васька как угодно, но не пышущей здоровьем. И в довершение, очевидно, чтобы сделать наше положение еще сложнее, Василиса несколько раз чихнула.

И забуксовал с подбором компромиссного варианта не только я, но и Кирилл. Повисла пауза. Наверное, выглядели мы весьма глупо, косясь друг на друга в надежде, что кто-то первый пойдет грудью на амбразуры. Вот трусливая столичная задница! Ладно, для меня последствия честности могут быть весьма плачевными, а ему-то чего бояться? Выручила всех мужиков, как всегда, женщина.

— Девушка, милая, да вы же почти всю дорогу кашляли, чихали и чесались! Даже если это и не простуда, то явно приступ аллергии, и какая из вас тогда сиделка для человека в столь тяжелом состоянии! — она говорила достаточно мягко, но решительно.

— Да у меня отродясь ни на что аллергии не было и откуда ей сейчас взяться! — голос Васьки дрогнул, и при этом она действительно нервно почесала шею возле уха. И когда отодвинула для этого волосы, стало отчетливо заметно большое пятно раздраженной кожи.

— Вот, черт, Лиска! — пробормотал раздосадованно Кирилл. — Похоже, это я тебя подставил!

— Что? — теперь все смотрели на него.

— Я не подумал… духи. Там же всякие экзотические компоненты были. Наверное, на какой-то у тебя непереносимость! — Кирилл выглядел таким виноватым, что мне прямо было его жаль. Но кроме этого еще и хотелось двинуть.

— Так, господа хорошие, — вмешался молчавший пока доктор. — Я все понимаю, но время не ждет, и мне нужно принимать больную, а этими препирательствами на пустом месте мы все только растягиваем. Аллергия там или нет, вы, девушка, и в самом деле сейчас здоровой не выглядите. А у меня в отделении и так очень тяжело больные люди, и рисковать допустить в одно с ними пространство человека с возможной инфекцией я просто не могу!

— Но послушайте! — Васька едва не плакала, и мне при всем понимании адекватности доводов хотелось наорать на всех и добиться, чтобы все было, как она хотела. — Нет у меня никакой инфекции, а если это аллергия, то я сейчас просто в аптеку ближайшую смотаюсь и куплю что-то, и все пройдет! Пожалуйста, я вас умоляю! Пустите меня ухаживать за мамой, я, честное слово, справлюсь!

Господи, если бы она на меня так смотрела и так о чем-то просила, я бы костьми лег, но сделал все что угодно. Но доктор остался глух к ее просьбе.

— Девушка, милая, ну вот что вы несете! Мало того, что определить на глазок, заразны вы или нет, я не могу, но и что это за отношение к себе? Что значит «куплю что-то и все пройдет»! Здоровье — это не шутки!

— Вы не понимаете…

— Нет, я как раз понимаю, что есть абсолютно здоровый член вашей семьи, способный прямо сейчас осуществить полноценный уход за вашей тяжелобольной матерью, в то время как вы приведете себя в норму и позже сможете сменить его. И меня, как руководителя данного отделения, это устраивает более чем. А в чем усматриваете проблему вы? Вы ведь все приехали сюда ради того, чтобы помочь близкому для всех человеку. Какое в таком случае может быть соперничество?

— Вы правы… извините, — Василиса сникла, смиряясь, и снова чихнула и прочистила горло. — Я веду себя глупо. Просто мне кажется, мама будет волноваться, если я опять исчезну.

— А вот тут я себе позволю вмешаться и сказать, что заметила во время перевозки, что ваша мама постоянно, не взирая на ваши уговоры, пытается о чем-то с вами говорить, девушка. А в силу того, что сделать нормально она это пока не может, сильно волнуется, напрягается, и мы имеем скачки давления. Это сейчас весьма нежелательно.

— Хотите сказать, что мое присутствие вредно для нее? — тут же опять ощетинилась Василиса.

— Вам честно? — женщина посмотрела на нее почти жестко. — На данный момент, да. Я врач «Скорой», а не психолог, но из ситуации вижу, что сейчас присутствие другого человека ваша мама перенесет лучше, чем ваше. За какое-то время она окрепнет и тогда сможет безопасно сказать вам все, что хочет, и это не приведет к тому ухудшению, к какому могут привести ее безуспешные попытки сейчас.

— Итак, мы, думаю, друг друга поняли, — подвел черту доктор. — Приятно будет увидеть вас вновь. Я готов к первичному осмотру вновь поступившей и жду сопровождающего для введения в курс наших дел и порядков, — он кивнул и направился вглубь коридора, чтобы скрыться за одной из дверей.

— Мне тоже пора, — заторопилась врач со «Скорой». — Извините, если вмешалась в личное, но я честно высказалась в интересах больной.

Мы остались вчетвером в коридоре. Василиса шмыгала носом и смотрела в пол. Выглядела она несчастней некуда, стоя в нескольких шагах, и словно подчеркивая этой дистанцией степень своего сейчас одинокого разочарования. И у меня прямо заболело все внутри от желания обнять ее и успокоить, дать понять, что одной ей уже никогда не быть, я этого просто не позволю. Отец за все время разговора не проронил слова и не пытался спорить с Василисой, и я ему был за это очень благодарен.

— Лиска, прости, что так подставил с этими духами дурацкими, — Кирилл выглядел почти несчастно. — Хотел порадовать. Порадовал.

— Да откуда ты мог знать? — печально отмахнулась она. — У меня же, правда, никогда и ни на что не было аллергии, а тут…

— Васенька, ну чего ты так распереживалась? Ну, подлечишься и вернешься сюда через несколько дней, здоровая, и сменишь меня. — Отец, конечно, уговаривал ее, но я видел, какие нетерпеливые взгляды бросает на двери, за которыми скрылся доктор. Как будто готов был бегом ломануться туда, и мы — единственное досадное препятствие, его удерживающее. М-дя, с актерским мастерством у него как-то не очень.

Василиса подняла, наконец, слезящиеся покрасневшие глаза и посмотрела на него все понимающим взглядом.

— Да, вы правы, дядя Максим. Пойдемте все объясним маме, — тихо сказала она и пошла по коридору, оставляя за собой этот, пусть и крошечный, кусочек первенства.

— Сень, моя сумка с вещами в багажнике, — сказал отец и догнал ее.

— Вот зараза! — как только они скрылись, Кирилл стукнул кулаком по стене. — Да как же я так облажаться-то умудрился!

В другое время я бы, может, и позлорадствовал. Но не тогда, когда это касалось здоровья моей занозы, поэтому сейчас просто промолчал и пошел за вещами отца.

Когда вернулся, то застал всех троих стоящих рядком в коридоре и задумчиво разглядывающих противоположную стену.

— Могу я увидеть Марину? — спросил, протягивая сумку отцу.

— Не в этот раз. Они ее уже сразу наверх на какое-то сканирование подняли, — ответил отец и, очевидно, больше не в силах скрывать свое нетерпение быстро пожал руку Кириллу и мне. — Сень, ты знаешь, что делать.

Потом он глянул на Василису и осторожно провел по ее плечу, будто она из фарфора:

— Все хорошо будет, — сказал он ей, словно чуточку извиняясь.

Она молча кивнула, снова чихнула несколько раз и почесала шею. Так, надо срочно с этим что-то делать. Отец, больше не оглядываясь, ушел от нас, а я сразу залез в телефон в поисках ближайшей клиники в Краснодаре, где есть аллерголог. Оказалось, что частная клиника с неплохими отзывами есть по этой же улице через несколько кварталов. Просто замечательно!

— У Кирилла рейс через два часа, надо отвезти его в аэропорт, — как-то устало сказала Василиса, когда мы вышли на длинную аллею, ведущую к выходу с территории центра. Неподалеку гуляли родственники пациентов, катая тех в сверкающих никелем удобных креслах. Выглядели все достаточно жизнерадостно. Василиса зацепилась за них взглядом, представляя, видимо, что тоже вот будет гулять с мамой.

— Кирилл прекрасно доберется и на такси, а мы с тобой едем к врачу! — отрезал я.

Василиса резко обернулась, распахнув свои зеленые глазищи, и я тут же узнал это возмущенное выражение и понял, что чуть перегнул. Да, я, мля, гений в вопросе того, как все испортить одной фразой! Она сдержала свой гнев в отделении, но сейчас я отчетливо читал по ее лицу, что получу полную отдачу за все. За свое и чужое. Спина прямо разом взмокла в ожидании взрыва с ее стороны. Ну и ладно, давай, Снежная моя королева, отморозь мне все по самое здрасти!

— Лиска, Арсений прав! — неожиданно вмешался Кирилл, переключая ее внимание на себя. — Никаких возражений с твоей стороны! Я что, малолетка, чтобы меня до самолета за ручку провожать?!

Зеленые, пылающие справедливым гневом озера сузились, превращаясь в прицелы лазеров. Василиса сжала кулаки, будто хотела врезать обоим.

— Вы! — прошипела она. — Оба… два…

Не досказав свою мысль, она резко развернулась и понеслась вперед, а я только и мог, что, шагая позади, любоваться ее порывистыми движениями и развевающимися волосами всех переливов золота.

— Кринников, придурок, прекрати лыбиться, или нам обоим конец! — шикнул на меня Кирилл, когда мы достигли ворот.

На парковке Василиса замялась, так как не знала, в какой стороне припаркована машина, но к нам так и не повернулась. Я двинулся к автомобилю, а Кирилл подошел к разгневанной упрямице и обнял ее за плечи, склоняясь к уху. Васька дернула головой, как будто не желая слушать, но Кирилл настоял, и она буквально на глазах оттаяла. Я отвернулся и пошел быстрее, не желая наблюдать за тем, как легко кому-то, но не мне, удается заставить Василису расслабиться и отпустить свой гнев. У меня это никогда не срабатывало. Все было, скорее уж, наоборот. Чем больше я прилагал усилий, тем выше была температура кипения. Может, засунуть гордость куда подальше и спросить у этого умника на гастролях, какой такой волшебный антифриз он использует, чтобы охлаждать Васькину горячку? Хотя смысла нет. Сто процентов у меня с ней чужие методы не сработают, какими бы чудотворными они ни были. Свои искать надо.

Мы ждали на парковке минут пятнадцать, пока приехало вызванное для Кирилла такси. Все это время они стояли поодаль и о чем-то тихо разговаривали, а я все старался смотреть куда угодно, но не в их сторону. Потому что выглядели они прямо-таки парочкой, причем из тех, кому комфортно и приятно в обществе друг друга, несмотря на то, где они сейчас находятся, и кому всегда есть о чем поговорить. И это не просто раздражало меня, разжигая понятную ревность и зависть, но и словно являлось лишним напоминанием о том, что я не допущен в некий внутренний круг моей занозы. Я, побывав внутри ее тела, оказавшись однажды ближе некуда, все еще был снаружи, извне, посторонним. Между нами так и оставался невидимый и нерушимый силовой барьер, и чем больше я в него ломился, тем прочнее он становился. И годы врозь этого не изменили.

Когда они прощались, то я увидел, как блестят глаза Василисы, но малодушно отнес это к усилению симптомов аллергии. Не хочу я думать, что она может плакать из-за Кирилла. А то не ручаюсь, что не возникнет желания добавить ему боевой раскраски. Подтверждая мой прежний вывод об отсутствии чувства самосохранения, Кирилл подошел ко мне и протянул свою лапищу для прощания. Я, поколебавшись секунду, пожал ее.

— Рад был, наконец, познакомиться, воплотить в жизнь некоторые экстремальные желания и благодарен за весьма креативную программу активного отдыха! — нагло ухмыльнулся он.

— Рад, что ты рад. Но обратно скоро не жду, — ответил я ему не менее нахальной усмешкой.

— Ну, жди, не жди, Кринников, но знаешь ведь — вернусь, если что, — взгляд Кирилла стал колючим, и он резко понизил голос, чтобы стоящая чуть поодаль Василиса не расслышала. — Скажу всего один раз. Я желаю тебе справиться, мужик, но если нет, то вернусь. И уже не посмотреть, а забрать то, чего не заслуживаешь.

— Обломаешься! — еще тише ответил я ему.

До клиники мы ехали молча. Перед кабинетом Василиса сердито на меня зыркнула.

— Ты не пойдешь со мной внутрь.

Ну да, моя заноза и ее границы.

Молча пожав плечами, я развалился в коридоре в мягком кресле и сделал вид, что страшно увлечен рассматриванием монстрообразного комнатного растения в здоровенной безвкусной кадушке. Василиса глянула еще раз, будто не доверяя моей незаинтересованности нисколько, но я выдержал безразличное выражение, и она, вздохнув, пошла в кабинет.

Время тянулось, я позвонил на все объекты, собрал их отчеты. Инструкций не понадобилось, в конце концов, работают у нас профи и в том, чтобы им начальство по сто раз повторяло одно и то же, не нуждаются. Еще пару раз попытался дозвониться Марку, но этот мудак так и не ответил, и это напрягало. Несколько раз мелькала симпатичная медсестра с какими-то приспособами в руках, одарив меня заинтересованным взглядом. Я чисто машинально ответил ей кривой улыбкой, как-то отстраненно подумав, что раньше она вполне бы имела шансы оказаться подо мной в ближайшее время. Но сейчас я на этом поле скорее зритель, возможно, циничный комментатор, даже могу претендовать на пост тренера, но больше никак не игрок. Наконец, Василиса появилась из кабинета, и вслед за ней вышла высокая женщина средних лет в светло-зеленом халате с очень короткой стрижкой.

— Доктор, я все поняла и запомнила, — немного недовольно сказала Василиса, посмотрев в мою сторону.

— Естественно, но повторить не грех, — отмела ее возражения доктор и подошла ко мне. — Как же вы так опростоволосились, голубчик, с парфюмом этим?

Мы с Василисой одновременно открыли рты, чтобы возразить, но она не собиралась нас выслушивать.

— Вот рецепты, — сунула она мне в руки бумажки. — Все есть в аптеке за углом. Сам приступ я купировала, но рекомендую проявить внимательность и посидеть на диете недельку. Однажды спровоцированная аллергическая реакция может повлечь за собой повторения не только на этот раздражитель, но и на другие тоже. Так же следует за нервишками следить. Стрессовые ситуации — прямая дорога к повторению.

Она еще минут пять инструктировала меня, а я испытывал свое рода удовольствие от того, что мои вечные неуклюжие и хаотичные попытки следить за здоровьем моей хилой немочи теперь прямо на глазах превращались в настоящую миссию, причем возложенную на меня посторонним и знающим человеком. Так и хотелось самодовольно сказать Ваське — вот видишь, человек знает, что за тобой нужен глаз да глаз, и с первого взгляда определил, кто способен исполнить присмотр в лучшем виде. Но, конечно, я просто кивал и даже не позволил себе ни пол взгляда самодовольного, ибо чревато мгновенным бунтом. Впрочем, Василиса, похоже, устала, или просто на нее начала наваливаться сонливость, о которой предупредила врач, так что выглядела она немного безучастной, а не сторожащей каждое мое неверное движение или выражение лица.

К моменту, когда я купил нужные лекарства и мы перекусили без единого, причем, возражения с ее стороны в неплохом уютном ресторанчике, день стал клониться к вечеру. Василиса уселась рядом со мной на переднее сиденье и пристегнулась уже без пререкательств после моего пристального взгляда. Видно, сил просто на это у нее не осталось, и она уснула, не успел я еще и из города выехать. Я, стоя перед светофорами, уже мог открыто смотреть на ее спокойное во сне лицо, а не бросать украдкой косые взгляды. На душе стало как-то щемяще тепло и уютно, просто от того, что она здесь, наедине со мной в этом замкнутом пространстве. Я позволил себе ненадолго представить, что это станет самой обычной вещью для нас когда-то. Я и она, в одной машине, едущей не важно куда — по делу, на спот к друзьям, просто проветриться. Главное — она рядом, спокойная, довольная, доверяющая мне настолько, чтобы просто уснуть, ни секунду не сомневаясь в собственной сохранности и безопасности. И пусть я знал, что сегодня это не так, что спит она из-за препарата, но ведь однажды… возможно… Тряхнул головой в сгущающейся темноте салона. С каких пор я стал поклонником этих почти робких «возможно-однажды-может быть»? Разве это мое?

Прикинув, я решил поехать по более короткой дороге через Шавгеновский перевал. Основная трасса сейчас будет просто забита фурами, предпочитающими передвигаться по ночам. А на эту дорогу они не совались — слишком много там очень крутых поворотов, узкое, зажатое между горами и обрывами полотно, уйти, если что, некуда, да и покрытие то еще. Зато для нас самое то — никакого движения, тихо, встречные машины не будут беспокоить Василису ярким светом фар. Да и дома будем гораздо раньше. То, что это было опрометчивое решение с моей стороны, я понял очень быстро. В силу своей не особой широкой известности машин там почти не было, тем более, ближе к ночи. И поэтому, когда минут через пятнадцать кто-то догнал нас и сел на хвост, это сразу встревожило меня. Пробовал притормозить и моргнуть, предлагая обогнать, но реакции не последовало, и это окончательно убедило меня, что я идиот и промухал проблему. Будучи полностью сосредоточенным на Василисе, ее самочувствии и собственных заморочках из-за наших отношений, я попросту не смотрел по сторонам. Других объяснений моей непростительной невнимательности у меня не было. Хотя объяснения — это не значит оправдания или решение проблемы. Так что самобичевание оставлю на потом. Уединенность и отсутствие случайных свидетелей развязывало руки нашим преследователям, задумай они что-то серьезное, но с другой стороны, и на федеральной трассе им бы ничего не стоило достать нас ночью. Скорее наоборот, зная как и имея четкое намерение на загруженной фурами дороге, даже проще устроить нам несчастный случай. Неужели все же рискнут зайти так далеко?

Я глянул на спящую и ничего не подозревающую Василису и решил пока не будить. Пребывающая в панике женщина не самый лучший спутник в такой ситуации. Вспыхнувшая злость очень быстро перешла в состояние холодной, горящей ровным пламенем ярости, равномерно перемешивающей адреналин в крови, напитывая им каждую клетку тела, и мозг стал работать в совершенно другом режиме. Найти место для быстрого разворота на этой узкой, зажатой между почти отвесным подъемом и глубоким обрывом дороге, извивающейся, как змея в конвульсиях, скоро вряд ли получится. К тому же этот маневр сделает нас легко уязвимыми. Да и не видел я в нем особых перспектив для улучшения нашего положения. И поэтому я, снова покосившись на спящую Василису, нажал на газ, поддерживая максимально возможную в таких условиях скорость. И то, что машина сзади старалась не отставать, сказало мне все, что нужно. Оставалась надежда, что это просто такая акция психологического давления, попытка подергать меня за нервы, проверяя на вшивость и ничем больше, кроме раздражающего преследования, это не обернется. Не будь со мной Василисы, я бы повел себя иначе, и, клянусь Богом, это они бы сейчас от меня бегали, а не я от них. Но с ней я был связан по рукам и ногам.

Глянул на экран телефона, но только для того чтобы подтвердить то, что и так знаю — здесь не ловит ни одна связь. Одна радость, что этот глухой участок дороги должен закончиться минут через сорок движения с той же скоростью. Но, возможно, наши преследователи тоже это знали и просто выжидали момента поудобнее. Спустя минут пять они резко ускорились, стараясь поравняться с нами. Я успел разглядеть в зеркало, как опускается тонированное стекло с ближней к нам стороны, и все понял. Дальше действовал уже совершенно интуитивно, руководствуясь одними инстинктами. Едва преследователи оказались параллельно нашей машине, резко ударил по тормозам, одновременно вжимая ладонью голову Василисы в подголовник, чтобы она не травмировала шею при рывке.

Ее испуганный крик, хлопки и вспышки трех выстрелов слились в один звук. Стекло с моей стороны треснуло и осыпалось грудой осколков. Плечо жестко обожгло. Отпустив Василису, я со всей дури нажал на газ, догоняя выскочивший вперед по инерции автомобиль ублюдков. Рявкнув: «Держись!», я въехал им в зад как раз в тот момент, когда они пытались войти в очередной крутой поворот на краю обрыва прямо перед нами. Удар был именно таким, как хотел — не слишком сильным, чтобы травмировать нас, и выскочившие подушки совсем его погасили, но достаточным, чтобы столкнуть уродов с дороги вниз.

Я мгновенно остановился на самом краю и практически на автомате — быстро и без суеты — освободился сам и, оббежав машину, вытащил Василису. Она явно была в ступоре, наверняка снова пережив всю ту боль, что случилось испытать тогда в аварии с Марком. Огромные зеленые глаза смотрели в никуда, а дыхание было поверхностным и неровным. Прости, прости, ради Бога, лягушоночка моя! Теперь у меня еще добавился один пункт к длинному списку, за что буду вымаливать прощения. Но это все потом.

Оглядевшись, оценил обстановку. Машина преследователей повисла в десятке метров внизу, уткнувшись в дерево. Никаких признаков жизни там никто не подавал, но это ничего не значит. К тому же никакой уверенности, что они одни, и не подтянется еще кавалерия, у меня не было. Такие скоты обычно стадами передвигаются. Значит, наша задача убраться как можно быстрее. Но дым, поваливший из-под капота моего внедорожника, стал непрозрачным намеком, что на нем нам больше не светит передвигаться. Ладно, тогда сейчас главное свалить с дороги, где мы как блохи на лысине. Тут-то через горы идти всего ничего. Но нужно было срочно приводить в чувство мое заледеневшее от страха сокровище.

— Васька! — сказал я не слишком нежно. — Слышишь меня? Ты цела?

Не дожидаясь ответа, я сам стал ощупывать ее в поисках возможных повреждений.

— Лапать меня прекрати! — неожиданно крикнула она, одновременно пугая и жутко радуя меня. Если психует и злится — значит нормально.

Выглядела она еще шокированной и дышащей, как загнанная лошадь, но взгляд уже был осмыслен. Она с ужасом посмотрела на дымящуюся машину, потом в ту сторону, где зависли наши преследователи.

— Какого черта произошло?! — ее голос дрожал, но это не было похоже на истерику, ровно до тех пор, пока она не наткнулась глазами на мой промокший от крови рукав. Вот тогда она закричала. Истошно и по-настоящему.

— Кровь! Боже, у тебя кровь! — ее затрясло, и я отчетливо услышал, как лязгали ее зубы, как от холода.

— А ну, хорош орать! — рявкнул я и тряхнул, приводя в себя. — Это царапина! Поняла?

Василиса сглотнула и неожиданно покорно кивнула. Ну и хорошо.

— Сейчас я возьму из машины все необходимое, и мы совершим небольшой романтический поход через горы. Ясно? — Василиса кивнула, но при этом прищурилась, и я решил уточнить. — Что тебе ясно?

— Что ты придурок, Сеня! Какой, к черту, поход, когда у тебя кровь?

— Васька, я тебе уже сказал, что это царапина, и если будешь хорошей девочкой, я тебе разрешу поиграть в медсестру и перевязать меня. Обожаю ролевые игры! — нахально усмехнулся я, поднимаясь и заставляя встать ее.

— Ты совсем дебил? О чем ты говоришь в такой момент? — тут же взвилась она, окончательно сбрасывая остатки паники из-за подступившей злости.

— О насущном и наболевшем, дорогая моя, — еще чуть подразнил ее. — Но если серьезно, нужно валить отсюда, потому что в любой момент могут подъехать подельники этих милых ребят, и вот тогда будет правда плохо. Машина не на ходу, значит, идем через горы пешком, тут расстояние фигня.

— Но ведь по дороге может кто-то проехать, кто поможет нам! Или мы можем позвонить, чтобы нам помогли! — растеряно заозиралась она, словно в поисках чуда.

Эх, заноза ты моя. На меня смотри, я твое чудо… хотя и наказание в одном лице.

— Связи нет здесь. И как ты определишь, что в подъезжающей машине не такие же мерзавцы? Думаешь, у них будет на машине значок, как у такси: «Плохие парни»?

Василиса захлопала глазами, с надеждой уставившись на меня, и губы ее задрожали. Внутри заворочалось что-то такое огромное и первобытное, что я ощутил себя долбаным пещерным медведем, способным сокрушить все и всех, только бы стереть это беспомощное и уязвимое выражение с ее лица.

— Что же нам делать? — сглотнув, спросила она.

— Слушать меня во всем, — запихнул свое желание обнять и укачать, как ребенка, успокаивая и сберегая. Сейчас нужны действия и жесткость, а не сопли и утешения. — Делать, как говорю. Я иду впереди. А ты за мной. След в след! Готова?

Сжав зубы, Василиса опустила глаза и кивнула. Вот и славно.

ГЛАВА 25

Василиса.

След в след. След в след! Черт бы все это… Я руки своей не вижу, а должна идти след в след. Да я всю жизнь с опаской относилась к вылазкам на природу! То комарье, то дым вечно в мою сторону, то еще какая напасть. И ладно еще пикник — приехал на машине и уехал на ней же. Но когда я видела дядю Максима и Арсения с огромными — выше их голов — рюкзаками, я постоянно вслед крутила пальцем у виска. Вот что, скажите мне, может быть такого нереально интересного в 40 километровом марш-броске по горам? Особенно если почти половину этого маршрута можно проехать на внедорожнике! Так нет же! Эти упертые дуреломы ходили только пешком. Причем летом уходили иногда на неделю. Возвращались заросшие, грязнючие, пардон, вонючие, но неизменно счастливые. Взахлеб рассказывали то о ночевке рядом с дольменами, то о праздновании Ивана Купалы с прыжками через костер и кулачными боями, то о скальных маршрутах, которые им подсказали местные альпинисты, где можно зайти без страховки, то о метеоритных дождях, которые в августе хорошо видны на горе Казак. Мама улыбалась и поддакивала, а я просто поджимала губы и уходила к себе в комнату — мне милее были мои книги и альбомы с рисунками, чем такое пацанское времяпрепровождение. А они, знай себе, продолжали веселиться на кухне, рассказывая маме, как издевались над енотами, оставляя им рядом с палатками хлеб без корки, который чистоплотные, но жутко шкодливые и вороватые зверьки тащили к воде, чтобы помыть, а мякиш, соответственно, в воде расползался, оставляя бедолаг голодными. Хвастались, что научились делать походную баньку, для которой нужен был только достаточно большой кусок полиэтилена; в лицах показывали, как на них выскочила косуля, которую эти дуралеи пытались поймать; заставляли меня потом пить воду из якобы лечебного родника — а она, вода эта, жутко воняла каким-то ржавым железом. В общем, эдакие дикие забавы альфа-самцов…

Но в данный момент я как никогда четко осознала, что, будь у меня сейчас выбор — с кем пережить ситуацию, в которую мы попали, я однозначно скажу — только с Сеней. Я могла сколь угодно много и долго сердиться на него за какие-то детские свои обиды или подставы, но в эту секунду понимала: если Сеня скажет «прыгать», я спрошу «насколько высоко». И это не дурацкий прием из тим-билдинга, а то реальное доверие, которое слабый испытывает по отношению к сильному, способному спасти и защитить.

Мне и в голову в тот момент не пришло пререкаться и оспаривать его решение, единственное на чем настояла — это немедленно, хотя бы поверхностно обработать его «царапину». Он нехотя смирился, и я решительно взялась за дело, так старательно убеждая себя не пугаться того, что увижу, что не заметила, что хмурюсь аж до онемения лицевых мышц. Но когда передо мной реально предстала картина сквозной раны, прошивающей мощную мышцу его бицепса, мне не просто заплохело, а прямо-таки все внутри оледенело и вскипело от созвучной боли. И дело не во всей этой крови и ужасном виде самого ранения, хотя, видит Бог, и этого мне было уже через край. Просто меня пугало до истерики и бесило до трясучки, что кто-то посмел причинить такую боль… ему. В душе пробуждалось что-то странное, незнакомо жестокое, непримиримо беспощадное. Хотелось броситься на виновных и рвать их зубами и ногтями, наплевав, что срываешь их до мяса… Никогда такого за всю жизнь не испытывала и просто зависла от силы этих эмоций и непонимания их источника. Откуда такое во мне? В человеке, для которого любой конфликт и факт агрессии мучителен и глубоко неприемлем.

— Васька, шевелись давай! Некогда тут задумчивого Будду изображать, — одернул меня Арсений, возвращая в мир неприятностей вокруг.

Я обработала и перевязала его рану уж как смогла. Мои познания в медицине не шли дальше эпизодов в кино с подобными ситуациями. Так что вышло, как вышло, все лучше, чем было. Критики со стороны Арсения не последовало, он только все время, пока я возилась, вертел головой, кажется, на все 360 градусов, настороженно всматриваясь в окружающее нас пространство.

Нам нельзя было больше медлить и оставаться у опасного места — в любой момент могли подъехать машины подельников наших преследователей. Поэтому единственное, на чем Арсений настоял перед тем, как выдвинуться, это чтобы я обула его неопреновые ботинки для каталки вместо своих модных босоножек на шпильке. Он хотел засунуть меня полностью в свой гидрик, но, заслышав звук двигателя на трассе, дал команду срочно следовать за ним. След, черт возьми, в след!

Арсений повесил мне на плечи свою здоровую прорезиненную котомку, в которую успел засунуть аптечку из машины и небольшой пледик, который валялся всегда на заднем сидении. Сам он надел рюкзак с кайтом, а на безмолвный вопрос в моих глазах лишь коротко усмехнулся и ответил:

— Берегу матчасть до последнего, по заветам Шона.

Я не знаю, сколько мы шли, куда мы шли, почему мы шли именно туда, зачем это было делать ночью. Вокруг пахло прелой листвой, свежей, даже не совсем по южному, зеленью, я изредка ойкала и спотыкалась, наступая на попавшие под ноги, мало защищенные тонкими прорезиненными ботинками, камушки и коряги. Арсений не останавливался, лишь крепче стискивая мою ладонь, и на несколько минут замедлял ход, чтобы я могла перевести сбившееся дыхание. Зря он переживал, что я замерзну в шелковом коротком комбинезончике — через несколько часов ходьбы по бездорожью, исцарапанная дикой ажиной, исхлестанная мелкими веточками, которые не успевал придержать идущий впереди меня Сеня, я была мокрой, как мышь, едкий пот затекал в глаза… Бо-о-оже милосердный, я же накрашена! Была! Я чуть не умерла со стыда, представив, на кого же стала похожа, столько раз вытерев лицо то тыльной стороной ладони, то краешком Сениной футболки во время пятиминутных привалов, которые он устраивал, заслышав, что я уже даже не дышу, а хриплю загнанной лошадью.

— Васюнь, ты что же это, совсем дыхалка никудышняя, — поддел меня в самый первый раз ни на секунду не запыхавшийся братец, сняв с меня ставшую за эти бесконечные часы втрое тяжелее сумку и вешая ее как второй рюкзак, только задом наперед. — Только тебе сейчас надо спину хоть чем-то укутать, а то протянет поясницу моментально, — нахмурившись, тормознул Арсений. Покопавшись в отобранной у меня суме, он вытащил тот самый небольшой пледик, сложил его наподобие платка и завязал его на мне крест-накрест, отчего я наверняка стала похожа на выгнанную за подснежниками в декабре падчерицу. Но, конечно же, стало и легче, и теплее.

— Сеня, я не ною, чисто интересуюсь — нам еще долго? — пропыхтела я.

Арсений бросил взгляд на часы, потом закинул голову, поглядывая на начинающий едва сереть небосклон.

— По идее мы уже почти подошли к Тхабу. А отсюда можно идти либо через Михайловский, либо через Возрождение. Второй маршрут чуть длиннее, но он проще для новичка. Но меня беспокоит другое. Не нравятся мне эти всполохи. Как бы нам под грозу в горах не попасть. Даже для меня удовольствие малое, — он покачал головой, и, будто бы в ответ на его негромко высказанное опасение, вдалеке всполыхнуло розово-сиреневым светом, а через несколько секунд раздался низкий, далекий, от этого не менее угрожающий рокот.

— Ну, вот и выяснили, что делать дальше. Давай, моя хорошая, знаю, ты совсем из сил выбилась, но надо шевелить поршнями и ускоряться. Держись за меня крепче.

И мы ускорились. То есть, Сеня, очевидно, по его собственному выражению зашевелил поршнями, а я, похоже, просто повисла на нем, еле перебирая трясущимися от усталости и непривычной нагрузки ногами. Минут буквально через двадцать, когда в лесу уже ощутимо посветлело и вовсю запели, засвистели, засвиристели птицы, мы вышли на увенчанный огромными камнями небольшой открытый взгорок, с которого неожиданно отчетливо моему взору предстала нарисовавшаяся на нашем пути скальная гряда.

— Монастыри. Успели, — пробормотал Арсений, по лицу которого уже непрерывными струйками тек пот. — Василиска, давай, вытаскивай из рюкзака кайт и насос.

— Зачем? — для настоящего удивления я была слишком вымотана, но даже в таком состоянии это его указание казалось как минимум странным. — Зачем тебе кайт? Ты хочешь туда взлететь?

— Взлететь? — Недоуменно переспросил Сеня. Очевидно, что он был очень сосредоточен, и смысл моего вопроса до него дошел не сразу. А потом понял и только улыбнулся. — Нет, Васюнь. Нам надо очень быстро обустроиться в укрытии. Давай, поспешай, а я пока постараюсь еще мягоньких веток наломать для настила. Да, и сумку вот эту резиновую тоже освободи. Я сейчас вернусь.

Он уже собрался уйти, но я вцепилась в его рукав.

— Скажи мне, что с тобой все нормально! — Несмотря на то, что в моем разуме просто не осталось места хоть для каких-то эмоций из-за изнуряющей усталости, беспокойство за Арсения сверлило изнутри мучительно и непрерывно, как монотонная зубная боль. И так же, как от нее, избавиться от этой проедающей нутро тревоги без медицинского вмешательства не выйдет.

— Да что мне будет? — Арсений изобразил свою обычную самодовольную ухмылку, и, вроде, и правда, выглядел в совершеннейшем порядке в отличие от меня, но в самой глубине души я чувствовала легкую фальшь, неверную ноту в звучании этой мелодии бесшабашности.

Следующему своему движению я никогда не смогу дать разумного обоснования. Это вышло само собой, чисто инстинктивно. Протянув руку, я положила ладонь ему на влажный от пота лоб. Не знаю, чего я хотела. Узнать, нет ли у него жара? Ощутить кожей, насколько правдивы его слова? Я что, эксперт в диагностировании состояния путем прямого контакта? Чушь! Я просто это сделала, потому что нуждалась именно в этом. Испугавшись в первый момент собственного порыва прикоснуться, я чуть не отдернула руку прочь, но Арсений, резко выдохнув, опустил веки, настолько неприкрыто демонстрируя мне удовольствие от одного простого касания, что меня пронзило необъяснимое желание дать ему больше. И не только ему. Медленно я провела пальцами по его брови, стирая влагу, скользнула по виску и скуле до челюсти, чувствуя, как она напряглась, и словно под гипнозом не могла оторвать глаз от его лица. Как так может быть, чтобы одновременно на нем — абсолютно бесстрастном и застывшем — отражались яркие оттенки стольких эмоций? Угроза, крайняя жажда, предельное напряжение и в то же время поразительное наслаждение этим моментом, которое он совершенно осознанно не желал прятать от меня. Это однозначно читалось и в его мрачно горящем тяжелом взгляде из-под опущенных ресниц, и в хищном подрагивании его ноздрей, и в судорожных рывках его адамова яблока. Опять сделав сама первое опрометчивое движение, я теперь замерла, совершенно завороженная и им, и мощным откликом моего тела и души. Это было как в одно и то же мгновение ощутить на себе всю земную гравитацию, беспощадно говорящую тебе, что ты создание из плоти и крови, с первобытными инстинктами и потребностями, бесстыдно заявляющими о себе в полный голос, наплевав, насколько это уместно сейчас, и в то же время болтаться в невесомости в миллионе километров от всего, хоть отдаленно похожего на реальность. Отблеск молнии прорезал темноту уже намного ближе, возвращая нас в привычное измерение с его насущными проблемами. Я отшатнулась, но Арсений поймал мою руку и мимолетно прижал ее к губам.

— Сейчас нет на это времени, Васюнь. Но ты вот это запомни. Продолжим с этого же места, — пробормотал он, и от ломкой хрипоты в его голосе, и ожога на коже от губ у меня мощно содрогнулось все внутри, в самой что ни на есть примитивной жажде, отрицать которую уже просто не выйдет. — А сейчас давай-давай, а то мало не покажется!

Я смутилась аж до удушья и попыталась найти столь спасительный гнев на Арсения за эту его самоуверенность и собственную идиотскую способность совершать в его сторону шаги, с последствиями которых я потом не представляю, что делать. Что-то происходило между нами и даже скорее во мне, нечто сродни свободному падению с огромной высоты или, вернее, добровольному затяжному прыжку в бездну, и в этот раз судьба не собиралась меня щедро наградить парашютом в виде извечных злости и обид. Их просто не нашлось ни в едином закоулке души, а шевелиться действительно нужно.

Арсений скинул с себя оба рюкзака, снял пропотевшую насквозь футболку и кинул ее прямо мне в руки, а сам убежал куда-то, ловко прыгая по огромным замшелым валунам. Тем временем я послушно вывалила на землю все наше скудное имущество: кайт и насос для него, цветастую одежду Сени для каталки, планку со стропами, гидрик, аптечку, какую-то непонятную штуковину, больше похожую на ключ, но только без характерных бороздок и зазубрин, и большую эмалированную кружку. Да, негусто.

Минут через десять вернулся Сеня с охапкой длинных мохнатых веток и, нервно глянув на небо, бросил мне:

— Васюнь, возьми в кармане бордшортов стропорез — ножик такой небольшой складной — и попробуй настругать хотя бы горсточку щепок или даже стружки вот из этой дровеняки. Только, пожалуйста, аккуратно, нож острый.

Он схватил насос, небрежно раскатал кайт и начал его быстро накачивать. Через минуту я не выдержала:

— Сень, мне страшно. И я не понимаю, для чего эти щепки, ветки… А из-за этого становится еще страшнее.

Не отрываясь от своего дела, Арсений одарил меня улыбкой, в которой не было и тени насмешки, и постарался объяснить в двух словах:

— Тогда сперва расскажу, чтобы не боялась того, что мы с тобой делаем. Я накачиваю поперечные баллоны змея, потом свяжу его стропами и сделаю что-то вроде надувного матраса, чтобы на нем можно было лежать. Скалы еще не прогрелись, они и летом-то не бывают теплыми под утро, а уж в мае так тем более. А тебе простывать нельзя. А от дождя мы с тобой спрячемся во-о-он в том полуразрушенном дольмене, видишь? — Сеня кивнул куда-то себе за спину. Обернувшись, я только сейчас внимательно рассмотрела, что то самое нагромождение камней на вершине взгорка — не что иное, как дольмен, с расколовшимся и накренившимся центральным камнем с характерным круглым «оконцем», пролезть в которое мог, наверное, только небольшой зверек, типа енотов, в изобилии водящихся в этих местах. Зато теперь в образованную отколотым куском плиты щель мог залезть не самый упитанный человек.

— А щепочки нужны на растопку, хочу успеть костерок развести, хоть небольшой, кипяточку сообразить, чтобы согрелась. Теперь не так страшно? — Он, наконец, отсоединил насос, схватил планку с аккуратно замотанными на нее стропами и резкими движениями начал их разматывать. Выбрав парочку, он собрал разложенный кайт гармошкой и принялся его обвязывать. Видя, что Арсений нервничает и закусывает губу при каждом новой порыве свеженького ветерка и очередного глухого раската, с каждым разом становящегося все более отчетливым и громким, я постаралась тоже ускориться, и через несколько минут на плоском камне передо мной лежала горка сухих щепок и стружек. Между тем мой «горец» уже утащил скомканный, наспех связанный кайт в укрытие, расправил его на уложенных на ровном каменном полу ветках, кое-где подтянул стропы, чтобы между наполненными воздухом баллонами не оставалось больших зазоров, и у него действительно получился практически надувной матрас, по крайней мере, на первый взгляд выглядевший вполне удобным, насколько это позволяли условия. Сеня тут же выскочил, огляделся, схватил несколько ровных плоских камней и тоже затащил их внутрь.

И в этот момент прямо мне на нос упала огромная холодная капля, предвестник будущей водной стихии, от чего я непроизвольно вскрикнула, моментально привлекая к себе внимание Сени. Он вскинулся, выхватывая меня взглядом, вздрогнул от прилетевшей и ему прямо в левый глаз капли, сморгнул и, цапнув разложенную для просушки на соседнем валуне футболку, сгреб ею все мои щепочки. Второй рукой он подхватил меня под руку и, мягко подталкивая в сторону дольмена, велел залазить и обустраивать «булки» на приготовленном специально для них роскошном ложе.

— Так, Вась, бегом распотроши аптечку, там должна быть грелка резиновая. Нашла? Да, это она. Давай ее сюда, сбегаю на речку, наберу нам чистой воды на чай, может, пару листиков травы какой для заварки цапну и прихвачу там еще немного плавника, пока сухой. Ты сиди тут. Сними с себя свои тряпки — вон пропотевшие все, мокрые, ты в них только мерзнуть будешь.

Только в этот момент я вспомнила о своей сумке, в которую Кирилл так заботливо уложил вполне себе удобные футболки и штаны, которые сейчас были бы весьма кстати. Но потом отмахнулась от этого. Во-первых, раньше надо было думать, когда от машины уходили, а во-вторых, я и с той ерундовой ношей, что поручил мне Сеня, не особо-то смогла справиться, а еще и добавлять, пусть даже и совсем немного, это был бы перебор. Да и как-то наплевать на это сейчас. Но вот мысль остаться тут одной, даже совсем ненадолго, меня неожиданно напугала до заикания. Вдруг он сейчас растворится в этой темноте, и я его больше не увижу? Не просто останусь одна перед надвигающимся природным катаклизмом, а останусь без него!

— Я с тобой! — вскинулась я, даже на секунду не желая оставаться в одиночестве в этом стремительно темнеющем лесу, как будто, минуя день, опять наступала ночь.

— Вась, ну что ты… Я же мухой метнусь!

— Нет, я с тобой, — неожиданно даже для себя заупрямилась я и шагнула ближе, показывая, что намерена прилипнуть к нему, как репей.

— Ладно, пошли. Дай только все остальное брошу под крышу, — смирился вообще-то не особо и упиравшийся Арсений.

Взяв меня за руку широкой мозолистой ладонью, он потянул меня вниз по склону, туда, где за шелестом колышущегося под резкими порывами ветра кустарника угадывалось журчание небольшой горной речушки.

Первым делом, достигнув воды, Сеня откупорил грелку, выполоскал ее и набрал под завязку чистой воды. Потом, оглянувшись по сторонам, махнул вверх по течению и сказал, не глядя мне в глаза:

— Там чуть выше, метров через десять, вон стоит здоровая каменюка, видишь? Прямо в русле, поняла, куда показываю?

Я только молча кивнула.

— Ты туда скакани, там благодаря этому камню небольшая такая ванночка получилась, и со всех сторон прикрыта… от ветра. Можешь там обмыться. Холодно, конечно, поэтому долго не плескайся там. Зато сразу всю усталость как рукой снимет. А грязное не одевай, вот этим самым пледиком оботрись и в него же завернись. Я не буду… подсматривать… смотреть… — он сбился, похоже, покраснел даже и отвернулся от меня.

— Сень… — все во мне сопротивлялось от необходимости отходить от него даже на такое смехотворное расстояние.

— Васенька, сейчас так ливанет, что мы не успеем вернуться. Если не хочешь обмываться, то не надо, я не заставляю. Но вот мне холодный душик не помешает прям заранее… — он опять оборвал фразу, качая головой и издав звук, похожий на сдавленный смех, и начал судорожно стаскивать с себя камуфляжные штаны, причем сразу с бельем.

Насколько может быть трудно просто взять отвернуться и не смотреть на его тело? Наверное, в принципе, сложного ничего нет, но почему же я стою и не могу отвести глаз от этих длинных совершенных мускулов на его загорелой спине, от бледных твердых ягодиц и мощных бедер, каждая рельефная мышца на которых после столь интенсивной работы будто вырезана из камня. Стою на берегу горной речушки, черт знает где, все вокруг — паршивей и не придумаешь и может стать только хуже, а я тут натуральным образом пялюсь на Арсения и что-то ни капли стыда, смущения или раскаяния по этого поводу не испытываю. Все, что есть, это только потребность не отводить глаза, и дальше позволяя жаркой волне прокатываться от головы до кончиков пальцев на ногах и обратно, подобно ледяной воде, в которую сейчас погрузился Арсений. Повернувшись через плечо, он поднял бровь, и в этом одном движении и во всей его позе было больше поддразнивающего вызова и неприкрытой естественной эротичности, чем мне случалось видеть в жизни. Моя спина напряглась и вспотела интенсивнее, чем во время нашего марш-броска, от невыносимого желания бесстыдно выгнуться под этим его взглядом, похожим на дерзкую ласку. Господи, я не могу с этим справиться!

— Я… — промямлила, отводя глаза и отступая, — переживаю за твою повязку.

— Не волнуйся, аптечка же с нами, наложишь новую! — его голос был напряженным, будто он на что-то злился.

Выяснять это я не осталась и быстро, как только меня носили ноги, пошла, куда до этого послали. Зайдя за указанный камень, я действительно обнаружила там практически небольшую заводь между двух выступающих скальных пластов; как ее назвал Сеня — «ванна»: мелкая — всего по колено, может чуть глубже — но с ровным дном, спокойной водой и удобным плоским камнем, на который я бросила неряшливым комком изрядно потрепанный шелковый комбинезончик, насквозь пропотевшее белье и неопреновые ботинки, за время похода истончившиеся до состояния шерстяных носков. Задержав дыхание, я опустила туда ноги, постаравшись сдержать рвущийся истошный визг — холодно? Ч-ч-ч-черт! Да она обжигающе ледяная, а не холодная! Тут что, где-то имеются тающие ледники? Но через секунду-другую меня отпустило, и я смогла сначала немного расслабиться, а потом в голове словно что-то переключилось, и ощущения от окружившего тела жидкого холода стали похожи на эйфорию, настолько отчетливо каждую клетку покидала усталость, вымываемая кристально чистой чудодейственной водой. Я даже рискнула лечь и полностью вытянуться во весь рост, погрузив при этом в воду и голову, и лицо. Распустила волосы, и они, повинуясь незаметному глазу течению, окутали меня, облепив шею, грудь и живот.

— Ты, и правда, Русалка. Прекрасная, нежная, такая ранимая, такая беззащитная. — Раздался совсем рядом тихий, но напряженный голос, услышав который, я с бульком ушла под воду, но теплые даже в ледяных струях руки нежно подхватили меня и вытащили на камень. Какая-то часть сознания пыталась возмутиться и напомнить о благоразумии и о том, что сегодня не последний день мира, и я сотни раз пожалею, если прямо сейчас не оттолкну, не прекращу все это… Но падать и дальше без парашюта было так правильно и естественно, что я просто позволила всему происходить. Сеня так же нежно растер меня пледиком, плохо впитывающим воду, затем плотно замотал в него, руками отжал тяжелые пряди и велел стоять. Он не встречался со мной глазами, глядя только на свои руки, сжав челюсти и сильно хмуря брови. Дышал он отрывисто и резко, как будто боролся с очередным, так знакомым мне прежде приступом своей ярости. А потом — я только рот открыла, но так и не смогла вымолвить ни слова — Арсений взял мое нижнее белье и комбинезон и быстро, привычными, отточенными движениями, как будто делал это всю жизнь, выполоскал их в той же ванне, лишь пожав плечами в ответ на мой ошарашенный взгляд:

— Грязное-потное потом одевать вообще стремно, я свое уже тоже прополоскал, над костром подсушим.

И в этот момент небо раскололось прямо над нашими головами. Мне показалось, что у меня даже заложило в ушах от этого грохота. Путаясь в закрученном на голое тело пледике и боясь упустить его края, я судорожно пыталась влезть в ботинок, пока не начала заваливаться… прямо в объятия Арсения.

— Тш-тш-тш, не трепыхайся ты так. Если так стесняешься, я глаза закрою. Млять, вру, — хриплый низкий голос и протяжный вздох, почти стон, от которого у меня огнем прострелило от горла до низа живота, и колени мгновенно ослабли. — Не буду я их закрывать. Убей — не закрою. Хоть глазами тебя оближу и сожру, раз по-другому нельзя.

Арсений резкими движениями натянул мне свои ботинки и, подняв голову, посмотрел в глаза открыто, позволяя увидеть всю яростную силу своего вожделения, всю дикую мощь жестоко скручиваемой потребности, и я не посмела отвести взгляда, безнадежно пойманная и бескровно побежденная этой предельной безмолвной откровенностью. Стремительно встав с колен, дернул меня на себя, совсем не трепетно и осторожно, а как притягивают к себе свое. Атака его рта была краткой и агрессивной, но не жадной. Не поцелуй-ласка или утешение, не требование большего. Скорее уж клеймо, клятва, подведение черты и обещание.

Над головами опять громыхнуло, отрезвив нас и вынудив Арсения с тихими чертыханиями начать движение обратно в сторону нашего временного убежища. Я почти машинально скакала с камня на камень, стараясь держать равновесие и не наступать на уже начавшую подмокать под редкими крупными каплями землю, и с удивлением понимала, что и здесь мой «братец» оказался прав: мне было даже немного жарко — то ли после ледяной ванны, то ли от обжигающего поцелуя, а силы, казалось, вернулись в таком объеме, что хоть сию минуту бери рюкзак и иди дальше, куда командир велит.

В благоустроенный дольмен (да простит нас упокоенный в нем тысячи лет назад великий шаман) мы забрались уже под звуки мерно стучавшего дождя. Сеня, не промолвивший от самого ручья ни слова, повернувшись ко мне спиной, обустраивал что-то вроде крохотного очага из затащенных внутрь камней. Он разломил о колено принесенный от речушки плавник, самые широкие ветки ровно уложил на дно очага, затем насыпал на них горкой все мои с таким трудом наструганные щепочки, из оставшихся палок сложил вокруг эдакий вигвамчик с явной дыркой в одном из бочков, а затем взял в руки ту самую непонятную мне штуку, показавшуюся похожей на ключ, а на деле оказавшуюся современным непромокаемым вечным огнивом, и принялся высекать искры, стараясь направить их в оставленный в шалашике из прутьев проем. Буквально через три минуты у нас в убежище весело трещал костерок, на который Арсений умудрился приладить свою эмалированную кружку с водой и веточками найденной по дороге земляники и самого первого, начавшего зацветать чабреца. По верхнему камню, служившему надежной крышей, барабанил дождь, подо мной елозил и сердито шелестел используемый не по назначению воздушный змей. А я смотрела в широкую спину Арсения, наблюдая за сокращением на ней мышц, и чувствовала себя как никогда защищенной и потерянной одновременно. Но напряжение и все переживания этого чокнутого дня неожиданно вернулись стократно и скрутились в тугой клубок, который железной хваткой сжал мое сердце и выдавил воздух из легких. Мне было нужно, нет, жизненно необходимо почувствовать сию же секунду что-то еще.

Протянув руки, я положила ладони чуть ниже лопаток Арсения, наслаждаясь реальностью его тепла, отгоняющего растущую панику, и он замер, остановившись на середине вдоха. Его спина словно окаменела и за секунду стала горячее.

— Василиса… — он практически проскрипел мое полное имя, и в каждом звуке — бездна угрозы и предупреждения.

Но это не могло остановить меня сейчас от очередного шага, о котором наверняка пожалею завтра.

— П… Пожалуйста, — прошептала я, едва сама себя расслышав, и, придвинувшись ближе, коснулась губами его плеча.

Арсений развернулся так стремительно, опрокидывая меня на спину, что я могла только шокировано выдохнуть. И он поймал этот мой выдох, проглотил его и потребовал больше. Не было постепенного перехода от нежности к откровенной, обнаженной жажде. Не было предупреждений и неуверенных поглаживаний, проверяющих, готова ли я принять столько его сразу. Господи, это же Арсений, он же как лавина, сминающая и погребающая под собой, если имела глупость не убежать и не уйти с пути. Он не целовал, а поглощал меня, причем с таким остервенением, что тут же полностью накрыло возбуждение, от мощи которого было просто страшно. Я будто перестала быть собой, разумным существом Василисой Орловой, а стала средоточием неуправляемого пламени, единственная цель которого — сжечь мужчину надо мной дотла так же, как это делает он со мной. Арсений трясся всем телом, целуя меня с одержимостью, которая все сильнее и сильнее заражала и меня. Он не стонал — издавал совершенно животные звуки, каждый из которых орал о том, как же безумно я ему сейчас необходима. Вся, целиком, до последней клетки тела и мысли в голове. И я, отвечая на это безапелляционное требование всем своим существом, дрожала и цеплялась за него. Бедра Арсения были в непрерывном движении, он терся, толкался, вжимался между моих уже широко раздвинутых для него ног, и я всхлипывала и стонала от того, как этого было чересчур и все же совершенно недостаточно. Я была готова умолять его сделать хоть что-то, иначе просто чокнусь от этого мучительного напряжения, но мое горло пропускало сквозь себя лишь рваные стоны, а губами и языком по-прежнему жадно владел его рот, вовсе не собираясь давать мне свободу. Скользнув руками вниз по его спине, я нагло дернула его штаны, не желая просить — требуя большего.

Но неожиданно Арсений остановился и чуть отстранился. Кажется, он заколебался на какую-то секунду. И это тогда, когда я тут заживо горю! Я, сама не отдавая отчета, издала звук, больше похожий на голодное рычание, и впилась в его задницу ногтями, поднимая бедра навстречу. Лицо Арсения исказилось, и он резко перекатился на спину, увлекая меня за собой по ерзающему под нами змею и усаживая сверху так, чтобы моя голова с разметавшимися тяжелыми мокрыми прядями оказалась в противоположном от костерка углу.

— Пошло все оно на хрен, — прохрипел он и снова поцеловал меня, сжимая волосы в кулаке и вынуждая наклониться к нему.

От смены положения, собственной бесстыдной открытости перед ним, этого ранящего поцелуя мое возбуждение стало просто критичным, а стоны и движения — отчаянными.

— Если чего-то действительно хочешь, то давай, возьми, — грубым голосом рыкнул Арсений прямо мне в губы. — Сама!

ГЛАВА 26

Арсений.

Ма-а-ать! Что ж я творю? Зачем даю Ваське опомниться и опять включить свои мозги тогда, когда самого уже аж колбасит и вот-вот скрутит, ведь кончу от одного трения и прикосновений, как школота зеленая? Если она сейчас остановится, мне впору на стены тут начать бросаться и утробно выть волком, которого выпотрошили и шкуру заживо содрали, а пристрелить из жалости забыли. Пробежка в грозу и новое купание в горной речке точно не помогут. К тому же это будет ни грамма не гуманно, если из-за меня там вода вскипит к чертовой матери, и вся рыба краснокнижная сварится. А в том, что так и случится, я вот ни разу и не сомневаюсь.

Все время нашего непредвиденного похода и устройства вынужденного привала я понукал свой мозг работать над поиском выхода из сложившейся дерьмовой ситуации. И это касалось не только успешного завершения экстренного путешествия. На самом деле это простейшая его часть. Заблудиться тут я не боялся, знал местность как свои пять пальцев. Умереть от голода в течение перехода, даже затянись он на сутки и больше из-за Василисиной неподготовленности, тоже не светило. Люди живут и действуют без пищи куда дольше. Гораздо насущней был вопрос с тем, что, во-первых, мне нужны антибиотики, а во-вторых, необходима группа поддержки, когда мы выйдем «в люди». В том, что, будь даже у тех, кто нас атаковал, подельники, никто не пошел бы за нами в лес ночью, я не сомневался. А вот если они не полные дебилы, то будут нас вылавливать в ближайших населенных пунктах. Ведь и дураку понятно, что с такой спутницей, как Васька, долго блуждать по дебрям не вариант. А значит, я выберу кратчайший маршрут. Конечно, остается большая вероятность, что нападение — это все же акция устрашения, что никто нас не ищет и не собирается заканчивать начатое. Что целились сразу в машину, а в меня попали, потому что стрелки косорукие. Но мой главный орган ясновидения, он же задница, однозначно намекал, что все не может быть так просто, и светят еще неприятности. Соответственно, насущно вставала проблема связи и места, где можно спрятать мою занозу до того, как я разрулю проблемы. Просто поставить за ней кого-то походить уже не актуально и совершенно очевидно. Наши оппоненты решили показать, какие они жесткие дядьки, следовательно, ответ должен быть адекватен. А таскать при этом за собой Василису — это подвергать ее опасности, что для меня абсолютно неприемлемо.

Итак, прежде чем высунуться из леса, мне надо связаться с нашими ребятами и отцом, организовать нам встречу с дальнейшим временным пристройством Василисы в надежные, но не загребущие ручки, отправить кого-то на всякий пожарный в Краснодар. Потом по-быстрому в больницу — обколоться-перевязаться и собрать военный совет, чтобы решить, как вставить мудакам по самое не балуйся.

И, пока шли и обустраивали лагерь, у меня вполне себе получалось за этими насущными проблемами запрятать мысль о том, что остались мы с Васькой наедине. Как удавалось, хоть и с трудом, игнорировать то, как она тянется ко мне и хоть и молча, но цепляется, явно боясь потерять контакт даже на секунду. Потому что как только позволял себе на этом сосредоточиться, все в голове начинало путаться и смешиваться от мощнейшего чувства удовлетворения, так неуместного сейчас. Мне нужна холодная голова и концентрация, а от каждого ее взгляда, полного надежды и уверенности, что я не подведу, у меня грудь раздувало, и будто крылья вырастали. Ага, эффект долбаного павлина во всей красе, сезонное, мать его, обострение! Но я стойко держался как мог, затыкая ехидный и навязчивый голосок своего вожделения, что становился все громче, строгими доводами о том, что сейчас о безопасности надо думать, а не о всякой херне… Но какой же, млять, сладкой херне, гори она синим пламенем. Таким же синим, какими скоро станут мои многострадальные яйца. Ну и ладно, героям же полагается иметь данные части организма из стали, так что будем считать это процессом закаливания.

Но у любой выдержки есть предел, а у благоразумия граница. И, между прочим, совсем не я был тем, кто их перешел. Ну ладно, я, возможно, в какой-то мере это спровоцировал. Но не нарочно. Почти. Раздевшись на глазах у Василисы, я рассчитывал, что она моментально смутится и ретируется, облегчая мне борьбу с самим собой. Но она стояла и смотрела. Женщины всегда смотрели на меня. Еще с тех времен, когда был подростком. С восхищением, смущением, безуспешно пряча откровенный интерес, бросая вызов и демонстрируя похоть. Это было приятно и щедро подкармливало мое эго. Конечно, когда они узнавали меня лучше, в их глазах появлялись совсем другие эмоции. По молодости — гнев, боль, часто даже ненависть и презрение. В последние годы, правда, это все чаще было грустное разочарование, констатация моей полной безнадежности и бесполезности в определенном смысле. Я мог быть их фантазией на ночь, но не настоящей мечтой, которую прячет в глубине души даже самая независимая и циничная женщина. И лишь Василиса всегда смотрела на меня по-другому. Она видела сразу без прикрас мою худшую сторону, резала меня вечно без анестезии своими зеленючими ледышками, морозила своим безразличием и изводила краткими всполохами огня, надежно спрятанными за стеной изо льда. И я бесился, бросался на эту нерушимую морозную преграду, одновременно жутко желая добраться до этого тайного, скрытого ото всех, пламени и в тоже время зная, что не имею права рваться туда, если не готов раз и навсегда сгореть в нем.

Но этот неотрывный, почти завороженный взгляд Василисы на берегу был как чертов приз, тот самый настолько долгожданный, что когда, наконец, его получаешь, зависаешь и понимаешь — реально не готов. Не в том смысле не готов «упс, прости, дорогая, маленькая техническая заминка». Нет, с этим как раз все как у всегда готового пионера. Просто извечная стена льда в единое мгновение испарилась, и я без всякого перехода и адаптации рухнул в море жидкого пламени с одной только дурацкой мыслью: «охренеть, как много сразу». И никакая холоднючая вода уже не спасет от самовоспламенения. Да и на хрена мне это спасение? Я не тот придурок раджа из мультика, что просил еще и еще золота у говорящей стервозной антилопы, а потом заныл, что не потянет, когда завалило по самые уши. Не-е-е-ет! Я буду просить еще, даже когда с головой накроет десятиметровой волной. Василиса, может, и сама не отдавая себе отчета, перешла черту, пусть только на один лишь шаг, но мне и не нужно большего. Я не потребую от нее идти полдороги ко мне, не обломаюсь, сам пробегу обе половины теперь, когда есть отмашка, что можно. Единственное, что необходимо мне сейчас, это сдержанность, чтобы не ломануть сломя голову и не перемолоть в попытке получить все и сразу этот хрупкий огненный мостик желания и доверия между нами. Нет, мне надо, чтобы он разросся в полноценную трассу, и вот по ней то и попру своим танком.

Можно ли кайфовать, когда горишь заживо? Оказывается, можно. Потому что я так себя и чувствовал, когда позволил смотреть на нее, лежащую в воде в облаке собственных волос. Моя личная языческая богиня. Мое наваждение. Моя одержимость. Смотреть на нее сквозь кристально прозрачную воду в бледном предрассветном сиянии, перемежаемом редкими всполохами молний — это как подойти голышом вплотную к пламени. Горячо так, что едва можешь стерпеть, но при этом и такое сладкое, родное тепло — не просто до печенок, а до костного мозга. Доставал обнаженную притихшую Василису из реки, растирал ее тело, каждую секунду трясясь от ожидания взрыва ее возмущения и возвращения на прежние позиции. Боялся, что за грохотом крови в своей голове и шумом дыхания, с которым уже ничего не поделать, не услышу, пропущу эту грань, за которой пока слишком. Держался как мог, но все равно сдался и позволил себе пригубить, глотнуть разок, самую малость, просто чтобы знать, что это и правда происходит. И тут же ухнул с головой, и только оглушительный грохот привел в чувство и напомнил о тормозах, провались они.

Но в этом нашем извилистом пути — при всей моей упертости — не за мной первая скрипка. Едва Василиса коснулась меня и прошептала это выворачивающее нутро «пожалуйста», мои тормоза рассыпались в прах вместе с ручником и гребаным рулем. Пошло оно все! Получить ее под себя, вокруг себя, утонуть в ней. Утолить голод, давясь от жадности. Нажраться до одури. Упиться до онемения, глотая, сколько смогу хапнуть. Прямо сейчас, сию же секунду, пока она сама просит. Так, как хотел, как представлял в своих мучительных фантазиях столько времени, лежа в постели и сжимая в кулаке стояк. «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста!..» Пульсирует в голове раз за разом, звуча в мозгу все жарче, подпитываемое стонами, как пожар щедрыми порциями бензина.

И вот откуда в такой момент родилась гениальная мысль остановиться и отдать весь контроль Василисе? Какого черта пробудилась так не вовремя и вылезла на поверхность эта новая расчетливо-сомневающаяся версия меня 2.0, неотступно бухтящая, что я просто должен дать Василисе пространство для еще одного самостоятельного шага. Первого среди окончательных. И только потом утягивать обоих в штопор. И мозгами-то понимаю, что этот засранец-сапер внутри меня, безусловно, прав, предупреждая — вдруг подорвусь, собирать меня на этот раз будет не из чего. Если дам повод Василисе опять уйти, не прощу себя никогда. Уж лучше остановиться сейчас и иметь шанс попробовать снова позже, чем, получив то, о чем тоскливо взывает каждая напряженная клетка тела, просрать возможность и будущее навсегда. Сука, всегда напрягало благоразумие и решения, основанные на холодном расчете. Но прямо сейчас я это все просто ненавижу! Я как подвешен в невесомости за обнаженные нервы, и никогда секунды не тянулись так невыносимо долго. Мои органы чувств нереально перегружены интенсивностью собственных эмоций просто от того, что я смотрю на Василису, кажется, совершенно застывшую надо мной. Ее волосы в полном беспорядке и губы влажные, припухшие, щеки горят почти лихорадочным румянцем, а взгляд — одурманенный и одновременно голодный, и меня прямо распирает от осознания, что такой сделал ее я. Одно движение с ее стороны, подтверждающее полное и бесповоротное согласие, и я сделаю больше, много больше. Заставлю ее полыхать, рассыпаться искрами и взлетать к небесам, как живой фейерверк, и сгорю вместе с нею. Видно, пришла моя очередь вымученно шептать: «Пожалуйста».

Окружающий мир словно распался на два абсолютно разных временных потока. В одном, там, где я, все несется с безумной скоростью, подгоняемое моим зашкаливающим пульсом и сорвавшимся с цепи воображением. За минуту ожидания проносятся, сменяя друг друга, сотни картин и эмоций. Рождается, растет и гибнет надежда, тут же восставая вновь. В том же, где Василиса, мгновения текут, никуда не торопясь, и эта изматывающая неспешность делает со мной совершенно невообразимые вещи. Отсветы пламени костерка будто в замедленной съемке скользят по изгибам ее тела, как густая маслянистая жидкость, любовно облизывая их так, как это хочу сделать сам. Возможно, это глюки моего измученного ожиданием мозга, но, похоже, что тень сомнения наползает на лицо Василисы, и мое сердце летит куда-то вниз, туда, где только острые ледяные осколки. Конец тебе, Сеня! Так мне, дебилу, мля, и надо! Женщинам надо сначала мозг оргазмом выносить, а потом уже предоставлять выбор. Причем выбор между тем продолжить прямо сейчас или перекурить чуток. Злость на себя и мрачное разочарование подступили к горлу мерзкой горечью. Но вот моя Снежная Королева все так же невыносимо медленно прикрыла вынимающие мне душу глазищи, прикусила нижнюю губу, чуть откидывая голову назад, и двинула бедрами, создавая охрененное трение в самом нужном месте. И я захлебнулся вдохом, мыча и лишаясь способности говорить. Если даже прямо сейчас я помру от переизбытка чувств, то уже пофиг, потому что знаю, что моя Ледяная принцесса все же решила стать для меня Повелительницей огня!

Ладони Василисы ложатся мне на живот, и мышцы сокращаются абсолютно неконтролируемо. Я ничего не могу поделать с этой дрожью, потому что все силы уходят на борьбу с беспощадно подступающим оргазмом. Моя сладкая погибель скользит руками вверх к груди, оставляя две пылающие тропы. Я льну, притягиваюсь к ее ладоням, безостановочно молясь о большем. Может, это и кощунство — призывать помощь Всевышнего, мечтая о воплощении в жизнь самых порочных и примитивных желаний, но разве не делают это люди во все времена, взывая тем громче, чем неистовей сжирающие их плотские потребности? Василиса наклоняется за новым поцелуем и одновременно опять потирается своим обжигающим даже сквозь ткань центром о мой железобетонный стояк, и я упираюсь пятками в землю не в силах уже остановить ответного движения. Ее волосы падают вперед, окружая наши лица, скользят по коже, создавая еще больше пронзительной интимности. Наши взгляды сталкиваются, и хоть я почти ничего не вижу в полутьме, но безошибочно считываю, дорисовываю согласие идти со мной до конца. Ну, вот и все. Большего и не нужно. Подаюсь навстречу, захватывая, вторгаясь в ее рот с еще большей дерзостью, чем раньше, и упиваюсь ответным напором. Да, вот так, моя хорошая. Мне тоже нравится жадно, до боли, до привкуса соли и металла. Помнишь это?

Скольжу руками по ее ногам, обнимающим меня, совсем не нежно сминаю ягодицы, снова вжимаясь пульсирующим членом в ее тело, и, кайфуя, ловлю прерывистый стон-всхлип, отдавая в ответ свой протяжный. Хочу еще одну пару рук или, может даже, несколько, чтобы обласкать, истрогать, истерзать одновременно каждый изгиб и сантиметр кожи. Чтобы ошалела, потерялась совсем, утонула в наслаждении и стремилась к нему снова и снова. Стремилась ко мне. Пожалуй, позже я проведу целую вечность, вот так лаская, сжимая, вылизывая и исцеловывая, отыскивая и запоминая каждое уязвимое место на ее теле, но сейчас напряжение непереносимо больше. Мы оба уже просто гибнем, пребывая в этом бесконечно затянувшемся состоянии зарождения оргазма, которое длится и длится, причиняя боль запредельным напряжением от невозможности достигнуть, наконец, своего апофеоза. Вынуждаю приподняться Василису и стягиваю давно лишние между нам бордшорты, как чертов фокусник выуживая одновременно из кармана презерватив, который до этого переложил из штанов. Кладу квадратик фольги себе на живот, однозначно давая понять моей Русалке, что игры кончились, и жду пару секунд, давая ей до конца это осознать. Снова приходит краткий испуг. Это же Васька, она может со скоростью света надумать себе все что угодно по поводу такого своевременного появления средства защиты. От того, что румянец на ее щеках моментально становится интенсивнее, а дыхание замирает, у меня в животе все скручивает узлом в ожидании худшего. Когда я успел уподобиться чувствительной барышне, у которой чуть что все нутро обмирает? Ох, Васька, сделаешь ты из меня истерика, ей Богу!

Но, видимо, точка невозврата для нас уже пройдена, и поэтому Василиса не останавливается и, лишь чуть замешкавшись, вкладывает шуршащий квадратик мне в руку и, сглотнув, шепчет:

— Лучше ты сам.

Позже, возможно, я обдумаю факт того, что смутило ее не наличие у меня презерватива, а то, что я предложил ей действовать самой. Сейчас мне это глубоко по фигу. Пока я упаковываю себя так быстро, как, наверное, никогда в жизни, Василиса наблюдает, прикрыв от меня глаза густой пеленой ресниц, и от этого мой и без того дико чувствительный член дергается, как будто готов вырваться из рук и самостоятельно рвануть к цели. Спокойно, неугомонное чудовище, мы и так уже почти в раю. Ждать больше не под силу уже обоим, и поэтому Василиса обвивает меня ладонью, едва я заканчиваю, и замирает, словно не уверена в том, что все делает верно. Она поднимает на меня глаза и смотрит немного беспомощно, при этом скользя пальцами по длине, и это реально способно прикончить меня.

— На что бы ты не решилась, сделай это или убей меня, — скриплю я так, будто в глотке полно гравия.

И-и-и да-а-а! Это, мать твою, происходит! Я просто не могу остановить этот бесконечно рвущийся из меня горловой стон, пока Василиса невыносимо медленно опускается на меня. Когда-нибудь много позже я смогу посмаковать физические ощущения, разобрать все их нюансы. Когда-то потом. Сейчас я просто один сплошной нерв под напряжением. Меня разрывает на части от дикой потребности в движении, и в тоже время, стоит Василисе шевельнуться, приподнимаясь, одновременно сжимая меня внутри, и я хватаю ее бедра, хрипя и умоляя притормозить. Это просто охренеть как слишком. Но миловать меня сегодня не будут.

— Я не могу… больше, — всхлипывает Василиса и двигается снова. И снова.

Рвано, неумело и абсолютно крышесносно. Прикрыв глаза и хмурясь, сосредоточенно, без всякого ритма, она скользит по моему члену, разбивая меня вдребезги каждым следующим движением. И я сжимаю зубы до хруста, пожираю ее глазами и подхватываю в этом танце, стараясь всем существом уловить необходимую только ей одной мелодию наслаждения. Ее лицо меняется очень быстро, напряжение трансформируется в гримасу концентрированного удовольствия, в котором она стремительно теряется, и я проваливаюсь следом, не в состоянии больше сдерживаться. Каждый следующий ее стон все больше похож на вскрик, добивающий меня. Влажный звук сталкивающихся тел… Насыщенный, дурманящий запах нашего секса… Отблески огня на бледной потной коже… Движения древнее самого мира… Каждый рывок внутрь и сжатие мышц, как последний отсчет до взрыва…

Спина Василисы изгибается, голова бессильно запрокидывается, накрывая мои бедра этим диким водопадом волос, ее финальный вскрик срывается на высокой ноте, становясь безмолвным воплем отчаянного экстаза, и это контрольный выстрел моей выдержки. Разрядка столь обжигающе острая, что в первый момент я не знаю, из-за чего срываю глотку в крике — от боли или от нестерпимого кайфа.

На какое-то время настолько оглушен, что ничего не могу слышать или видеть. Все во мне сейчас — непередаваемый коктейль из тактильных ощущений. Желанная тяжесть расслабленного Васькиного тела на мне. Ее дыхание, холодящее мокрую кожу в изгибе шеи. Мои руки на ней, удерживающие, сохраняющие, продлевающие неразрывный контакт наших потных тел. Последние сладко тянущие судороги, рождающиеся в паху и прокатывающиеся волнами от макушки до пяток, делающие случившееся только что завершенно-потрясающим. Мой мозг медленно выползает из той бездны оглушительного оргазма, куда рухнул только что, и тащит оттуда с собой какие-то новые эмоции, которые несколько сбивают меня своей интенсивностью. Обычным моим состоянием после раунда хорошего секса было краткое отсутствие вообще всяких мыслей и чувств, полное онемение и расслабуха. Типа, перезагрузка или подзарядка, чтобы спустя какое-то время продолжить, если есть время и желание у партнерши. Но сейчас все совершенно по-другому. Близость с Василисой ощущалась чем-то завершенным, полным, абсолютным, что ли. Я чувствовал насыщение во всех возможных смыслах этого слова. Не пресыщение и усталость, как после долгого секс-марафона, а вот именно удовлетворение в самом прямом смысле этого слова.

Оно мягко, но уверенно растеклось по телу и сознанию, и чем дольше мы просто вот так лежали, слипшиеся и неподвижные, тем отчетливей и сильнее это становилось. Прямо какой-то оргазм пролонгированного действия. Чертовски приятно, и на такое реально можно быстро подсесть. Не то чтобы я, и правда, был против такой охрененной зависимости. Даже, скорее, наоборот. Я готов к ней стремиться, можно даже сказать, нестись со всех ног. Но проблема в том, что пока сама Васюня не захочет стать постоянным источником моего кайфа, могу сколько угодно бежать, но так и не достичь желаемого. Все равно, что тот глупый осел за морковкой на удочке, дотянуться до которой ему просто не судьба. О, снова здорово! Опять кто-то, кто не совсем я обычный, завел свою заевшую пластинку. Надо вообще выбросить нафиг из своего лексикона это слово на «с». А еще я собираюсь прямо сейчас выяснить, где отныне пролегают между нами границы. Ну, то есть, как выяснить… скорее, уведомить мою занозу, что отныне их больше нет. И даже готов выслушать все ее доводы, почему это не так, которые обязательно будут. Ради бога, это же моя Васька, и когда у нее их не было! Поэтому я внимательно послушаю и подумаю, как их обойти. И откладывать это не собираюсь, а то знаю ее. Отойдет от пережитого, думать начнет, и давай опять, Сеня, начинай сначала.

— Васюнь! — шепотом позвал я. — Нам поговорить надо!

Усмехнулся, понимая, что прозвучало как-то по-дурацки, словно из нас двоих это я девица, желающая после первой же ночи развешать на все ярлыки и выяснить статусы. Но, во-первых, ночь у нас не первая, дай Бог, не последняя, и, во-вторых, я действительно хотел придать всему между нами определенность. Впервые в жизни. Вот ведь, значит, как это происходит. Живешь себе, твердо уверенный, что никогда не захочешь никаких ограничений и отказа от возможности просто идти вперед, не обременяя себя даже намеком на отношения. А тут раз — и лежишь после, пожалуй, самого охрененного секса в жизни, хмуришься и ломаешь голову, как бы так похитрее в эти самые отношения влезть, да так, чтобы наверняка. И самое главное, что воспринимается все как само собой, без напряга или каких-то там страстей и метаний, без грамма сомнения. Вот о чем говорил отец. Когда понимаешь, что этот человек твой, то это уже окончательно. И никакой там внутренней беготни туда-сюда не наблюдается и в помине. Странные мы, люди, создания, толком, выходит, и не знающие самих себя и своих истинных желаний, чего уж говорить об окружающих. Остается только одна насущная проблема — как заставить поверить этого самого своего человека, что он твой, и дергаться уже без вариантов? Загадка столетия, мля. Васька на мои слова никак не прореагировала. Это что, безмолвный отказ обсуждать свершившийся факт близости? Снова побег? Нет, так не пойдет!

— Ва-а-ась! — позвал громче и погладил по волосам.

Василиса протяжно вздохнула и чуть поерзала на мне, совершенно расслабляясь, но будя во мне мысли, далекие от спокойствия, и, замерев, засопела размеренно. Очевидно, разговор откладывается. Э-э-эх, и никакого тебе: «Сенечка, это было великолепно!» или «Тебе нет равных, любимый!» на крайняк. С другой стороны, чего я хотел? У нее денек был — никому не пожелаешь. Видно, вымоталась окончательно. Ладно, подождут разговоры.

— Никуда ты теперь от меня не денешься, — тихо заверил я мою спящую ледышку и обнял, стараясь максимально прикрыть от прохладного влажного воздуха снаружи.

Прикрыл глаза, вроде, на секунду, но проснулся и прищурился от того, что яркий солнечный луч, пробившись в трещину в толстом камне и преломившись в спутанном облаке Васькиных волос, бил прямо мне в глаза. Гроза закончилась и давно. Противная дергающая в такт пульсу боль в руке напомнила мне о том, что, может, я бы и хотел лежать вот так еще очень долго, да вот выбора у меня нет, надо шевелиться. Осторожно сместил с себя Василису, одновременно сдвигаясь, чтобы положить ее на нагретое мною уже место. Пощупал наши высохшие вещи и укрыл ее ими как мог тщательно. Василиса завозилась во сне, недовольно нахмурившись, но вскоре опять затихла. Позволив себе еще немного полапать ее хоть глазами, вздохнул от иррационального чувства потери ее веса, к которому почти привык за время нашего краткого сна, и заставил себя отвернуться. А то пошли уже мысли не в ту степь, да так, что чуть слюни не ручьем. Так, Сеня, романтика и фантазии потом, сейчас же неприглядная реальность. Сунул руку в рюкзак, вытащил телефон и тихо выбрался из дольмена. Огляделся, убеждаясь, что никто и ничто не будет угрозой Василисе за время моего недолгого отсутствия, и побежал в сторону скалы. Когда мы с отцом ходили сюда, сигнал ловил, если забраться на самый верх. Надеюсь, с тех пор ничего не изменилось. Раньше для меня подняться было нефиг делать, но сейчас я моментально покрылся испариной, и боль в руке усилилась в разы. Да, видно, воспаление идет приличным темпом, и надо побыстрее с этим что-то делать. В аптечке есть разве что стрептоцид, а он мне сейчас уже до одного места. Я еще не достиг вершины, а телефон уже пиликнул, извещая о входящем сообщении. И буквально через полминуты зазвонил. Отец.

— Привет, пап! — ответил я, переводя дыхание.

— Сынок… — в одном слове и облегчение, и обвинение.

— Пап, мы с Василисой в порядке, — сообщил я главное, а потом быстро пересказал события.

— Вот, значит, как, — с ледяной сдержанностью произнес отец. — Выходить к Возрождению будете или на Михайловский, где народу поменьше?

Никаких лишних слов и вопросов не по делу, упреков и ненужных сейчас эмоций. Знаю, позже он меня еще заставит разобрать ситуацию поминутно и пошагово, самому отметить каждую мою ошибку и невнимательность, чтобы впредь их не повторять. Но сейчас для этого не время.

— Ребятам мне позвонить, чтобы вам организовали встречу? — уточнил отец.

— Я сам.

— Заряда в телефоне хватает? — на заднем плане какие-то голоса, видно, отец вышел из палаты, набрав меня. Ну, кто бы сомневался. Уж Марине он ни за что сейчас не позволит даже заподозрить, что что-то не так. Хотя и в любое другое время тоже.

— Да, пап.

— Василиса сильно напугана? — вот теперь отец не стесняется позволить проявиться беспокойству в голосе.

— Меньше, чем ожидал бы.

— Она хорошая девочка.

— Лучше всех, — несмотря на серьезность разговора, не смог сдержать улыбки.

— Очень плохо, что мы допустили ее невольное участие в этом, — отец ясно давал понять, что разделяет со мной вину, но желание улыбаться тут же пропало.

— Знаю. Сделаю выводы.

— Где прятать ее будешь?

— Я еще думаю, пап.

— Думай быстрее, сын. Жду твоего выхода на связь часа через три.

— Через пять, — поправил я его, понимая, что после вчерашней выкладки под адреналином Василиса сегодня будет едва передвигаться.

— Ладно, пять. Берегите себя! — подвел он черту.

— Ты тоже будь осторожен, пап.

Все время разговора телефон дергался от входящих сообщений, и кто-то упорно пытался дозвониться мне. Глянув на экран, увидел имя Марка, но отклонил. Сначала основное. Дозвонился до ребят из сегодняшней группы быстрого реагирования. Контора уже гудела. Простреленную машину, само собой, нашли, так же, как и пустую, повисшую на дереве. Сообщили в полицию, а оттуда сразу нашим дежурным. Подняли уже всех по тревоге, и на данный момент в офисе уже были все, кто не дежурил сегодня на объектах. Народ решал, где и как нас искать, так что мой звонок был очень своевременным. Быстро договорились о месте встречи при выходе из леса. Лучше будет если мы так и зайдем в населенный пункт, и нас подберут сразу на трассе. Остальные вопросы я перенес на потом. Все это время Марк не оставлял попыток дозвониться до меня.

Когда закончил разговор, от него пришло сообщение.

«Кринников, сука упертая, ответь мне!!!!»

— Это кто еще упертый, мажор истеричный, — буркнул я вместо приветствия.

— То есть с тем, что ты сука, ты согласен? — отозвался Марик.

— Зарицкий, мы обязательно выясним вопрос кто из нас кто позже, а сейчас я реально занят. У меня к тебе был вопрос по поводу твоего обещания увести Ольгу подальше, но на данный момент он больше не актуален.

— Постой… что это значит? Василиса что, решила все-таки уехать от тебя подальше?

— Обломайся, — я испытал секундное желание ляпнуть, что она не только не уехала, но и эту ночь мы провели ближе некуда. Но мне же не пятнадцать, чтобы хвастать этим, и в любом случае это не его собачье дело. — Просто партнер твоего отца перешел от угроз к активным действиям, и теперь Василиса будет находиться под охраной в безопасном месте, и твоя жена ничего ей сделать не сможет.

Повисла пауза.

— Сень, кто-то из вас пострадал? — в голосе Марка больше не было заносчивости и насмешки, только почти натуральное волнение, и поэтому я не стал язвить.

— Василиса в порядке, но, конечно, под впечатлением, у меня царапина ерундовая. Но имей в виду, что я собираюсь ответить, и если это заденет интересы твоего папаши, то так тому и быть. Запугивать и давить на меня и моих близких я точно никому не позволю. Предупреждаю об этом честно.

— Ты дебил, Сеня! Даже ведь не представляешь, как все может обернуться! — гневно выкрикнул Марк, и несколько секунд я слышал его резкое дыхание. — Ладно, хрен с ним. Я вылетаю, встречай с цветами!

— Ты то тут мне зачем сдался? Сиди, Ольгу свою сторожи!

— Да чего ее сторожить на Мальдивах! Она дня через три только и заметит, что я не по кабакам бухаю, а совсем свалил!

— Посочувствовать тебе?

— Порадоваться, Кринников! — рявкнул Марк и отключился.

Ладно, черт с ним, пусть прилетает. До тех пор пока Марк не в одном помещении с Василисой, я вполне смогу перенести его присутствие, особенно если от него будет реальная польза. А о том, чтобы он не мог к ней приблизиться, я уж точно побеспокоюсь. Сунув телефон в карман, я стал спускаться. Возле дольмена все было тихо-мирно и поэтому, мельком глянув внутрь, пошел к реке. Уровень воды после грозы стал выше, и такой прозрачной, как вчера, она уже не выглядела. К тому же ощущалась гораздо холоднее, так что, похоже, температура у меня слегка повысилась. А еще это противное онемение в руке, и мышца вокруг раны как будто уплотнилась. Зараза. Это не есть хорошо. Быстрое купание немного улучшило мое состояние, но еще лучше оно стало, когда краем глаза уловил движение на берегу.

Василиса, заспанная и растрепанная, подошла и уселась на плоский камень, кутаясь все в тот же пледик. И от этого зрелища у меня ком стал в горле. Не знаю названия этому пронзительному чувству, что испытываю, глядя на нее такую. Хочется подойти и затискать, зацеловать, пальцами распутать это воронье гнездо на ее голове, а потом пустить их свободно гулять по ее телу. Заставить сначала смеяться, потом прерывисто вздыхать. Вынудить сорваться на те самые стоны, что вчера творили со мной нечто совершенно умопомрачительное. Но для всего этого будет время позже. Ага, буду себя в этом убеждать. Вышел из воды прямо перед ней, и Василиса не отвела глаз.

— Мне нравится это твоя новая привычка, — натягивая шорты, сказал ей.

— Какая? — хриплым голосом спросила она.

— Вот так смотреть на меня. Делай так всегда.

Василиса, будто опомнившись, глаза все же отвела. А жаль.

— Нам нужно поговорить, — тихо сказала она, и ее скулы покраснели, — о вчерашнем.

— Полностью с тобой согласен, Васюнь, но давай будем идти и говорить одновременно? Или это какой-то супер особенный разговор, требующий моего полного внимания?

— Нет, я так не думаю, — казалось, она даже испытала облегчение. — Тем более, тебе нужно как можно скорее в больницу. Из меня плохая медсестра вышла.

Она посмотрела на мою руку и нахмурилась, а потом закусила губу, будто была готова расплакаться.

Я подошел к ней и, присев на корточки, обхватил затылок, притягивая к себе для короткого поцелуя. И тут же отпустил, раньше, чем она бы могла запротестовать.

— Думаю, все дело в том, что у тебя не было милого беленького халатика, едва прикрывающего попку, и чепчика, — подмигнул я. — Но, знаешь, мы сможем обязательно купить их в некоем специальном магазинчике, и ты потренируешься на мне еще. Ну а пока нам действительно нужно шевелиться.

Василиса вспыхнула и возмущенно на меня посмотрела, явно подыскивая слова для резкого ответа, но я вскочил и пошел собирать наши пожитки, искренне надеясь, что в ее голове все равно осядет мысль о том, что случившееся в грозу совсем не единичное событие. Пусть к ней привыкает.

ГЛАВА 27

Василиса.

Вот как можно нести всякую похабную чушь, когда все вокруг так плохо? Или он нарочно это делает, чтобы позлить или отвлечь меня от того, насколько все серьезно? Конечно, нарочно, это ведь Арсений! Но хуже всего то, что злиться по-настоящему у меня не выходило. Скорее уж все было с точностью до наоборот. Проснувшись в одиночестве, лежала какое-то время, прислушиваясь к физическим ощущениям и к своим медленно просыпающимся эмоциям. Ждала досады и чувства вины, стыда за свою очередную слабость и импульсивность. Но их не находилось. И даже не было недоумения, что, сделав такой круг, я опять оказалась там же, где и пять лет назад. Досада? Ощущение поражения? Нет. Страх посмотреть ему в глаза и увидеть там насмешку или торжество? Да нет. Мы уже не те, что раньше, повзрослели, хотелось бы думать, поумнели. Хотя все же есть кое-что. Меня смущала и причиняла дискомфорт мысль, что Арсений может подумать, что я стану строить какие-то планы на его счет после этого ночного срыва. Но я же не наивная и прекрасно осведомлена, что он не создан для сколько-нибудь продолжительных отношений, а уж тем более чего-то постоянного. Увидеть на его лице, как он тяготится необходимостью как-то реагировать на меня, думая, что я этого от него жду, вот это — по-настоящему неловко и способно лишить меня равновесия. Поэтому, думаю, нам стоит объясниться сразу и не оставлять между нами напрягающее обоих провисание. Ведь нам и дальше жить рядом, и очень глупо, избавившись в одночасье от груза детских обид, тут же взвалить на себя новые.

Перевернувшись, я села и поморщилась от небольшой тянущей боли внутри. Я вчера не хотела, чтобы Арсений заметил полное отсутствие у меня опыта, и при этом настолько сильно нуждалась в этом примитивном и неопровержимом подтверждении жизни, что, похоже, немного перестаралась с поспешностью. Ну, что хотела, я получила и даже через край. Потрогала свои припухшие губы, натертые его щетиной скулы, подбородок, и волна влажного тепла стремительно покатилась по телу, делая и без того чувствительную кожу просто полыхающей. На какой-то момент я будто выпала снова из реальности, оказавшись в том нашем моменте близости. Он был и похож на первый, и все же абсолютно отличался. И дело не в отсутствии резкой боли. Просто все было совсем другим.

Арсений — такой же яростный, требовательный, захвативший всю меня с первого же касания и агрессивного поцелуя. Он как стихия, его не предсказать, не обуздать. Каждое движение и стон — внутривенное вливание чистого желания в кровь. Он пугает и завораживает этой беспощадной жаждой обладания, не оставляя ни единого шанса для отступления. А та остановка, пауза были лишь иллюзией выбора. Он уже наверняка знал в тот момент, что я окончательно сорвалась. Если ты выпал из самолета, то не можешь остановить падение, и не важно — раскрылся твой парашют или нет. Законы гравитации неумолимы и обратной силой не обладают. Поэтому да, уверена, что, предоставляя мне свободу выбора, он точно знал, что тормозов у меня уже не осталось, и я неминуемо врежусь в него на полной скорости. Уж за столько лет он наверняка выучил все признаки отчаявшейся в своем вожделении женщины, научился разжигать до состояния почти бессознательности, и мое полное отсутствия страха, сомнений и действия на грани животной интуиции этому наглядное подтверждение.

Но опять же, я не чувствовала из-за этого злости или досады. Нет, скорее уж некое восхищение им. Его невозмутимостью, которую он щедро вливал в меня, неважно, каким способом. Его заботой, казалось бы, сдержанной и почти суховатой, но не упускающей ни одной детали. Его мгновенным и безоговорочным ответом на мою потребность в нем, несмотря на мою эгоистичность и собственное состояние. Да, Господи, нет никакого смысла раскладывать на отдельные составляющие то, что я испытывала сейчас. Он просто дал мне все, что нужно, позаботился обо всем, тогда как я была бесполезна, беспомощна и полностью сосредоточена на себе. Не позволил мне понять ни жестом, ни словом, что я практически навязываю ему близость в такой момент. Наоборот, я никогда не чувствовала себя такой неистово желанной. Я могу ничего не понимать в отношениях как таковых, но то, как сильно он меня хотел, осознавала каждым сантиметром кожи, всей своей сущностью. Это такая сила чувственного голода, которая просто обязана пугать абсолютным отсутствием границ. Но нет. Я не была испугана ни тогда, ни сейчас. Потому что сама нуждалась не меньше.

Но это все не меняло того факта, что ночь закончилась и нам нужно идти дальше. Так что разговора не избежать. Он, может, и не будет сам по себе приятным для нас, но наверняка принесет облегчение и не позволит копиться напряжению. Мама больна, на нас напали, явно происходит что-то реально плохое, и отвлечение на попытки балансировать и что-то угадывать сейчас совершенно излишни.

Завернувшись в плед, я выползла наружу, щурясь от яркого солнца и стараясь игнорировать необъяснимое наслаждение от примитивного, тянущего, немного болезненного ощущения внутри. И то, насколько остро-сладко было принимать глубокие мощные движения Арсения в глубине моего тела, когда он, стиснув мои бедра, перехватил инициативу и отобрал контроль, насаживая на себя. Сильные руки, сжимающие мою плоть почти до боли, с дерзкой жадностью, заставлявшей упиваться ликованием ту первобытную часть меня, о существовании которой я и не подозревала. Его выражение лица — напряженное, мрачное, почти дикое, его взгляд, пожирающий без остатка и требующий еще и еще, все больше меня, даже когда уже, кажется, ничего не осталось. Ох! Вообще-то, Василиса, ты собиралась подумать о чем-то более насущном и вести адекватный разговор! Да, собиралась, но, подойдя к реке и увидев там обнаженного Арсения, я словно опять оказалась во вчера, потерянная и нуждающаяся в нем как можно ближе. Желательно на мне и во мне. Разве нормально, что один человек так действует на тебя, что теряешь большую часть своих мозгов и способность связно мыслить? Хотя Арсений всегда воздействовал на меня, как никто на свете. Но раньше это была злость, обида, а теперь желание, причем по силе оно не уступало прежним эмоциям. Да чего уж там, скорее даже, намного превосходило. Ну, вот я и выяснила на себе, как работает эта сверхспособность Арсения, заставляющая женщину перестать мыслить адекватно, становясь одной лишь ходячей потребностью в нем. Никакая это не способность, это просто он сам, как есть.

Когда я после поспешного умывания примчалась обратно к дольмену, Арсений уже почти полностью собрал наши вещи, успев сдуть кайт, свернуть его в тугую «каталочку» и лихо утрамбовать весь наш скарб в рюкзак от самого змея. Он молча вручил мне оставшийся бинт и подмигнул, тогда как у меня желудок в узел скрутило и от вида самого ранения, и от неприятной красноты вокруг него. В этот раз я очень старалась, накладывая повязку, но, очевидно, медицинскими талантами я не обладала, так что, на мой взгляд, вышло кое-как. Арсений нисколько не помогал мне все это время, наклоняясь и коротко касаясь губами моих пальцев или невесомо проводя свободной рукой по ногам. От этих простых мимолетных контактов наших тел я почему-то вспыхивала и терялась снова и снова в отзвуках ночных ощущений. И еще каждое такое прикосновение резко уменьшало мою решимость установить между нами границы прямо сейчас.

Здесь, в этом лесу, вдали от всего знакомого и привычного я была не только вырвана из обычного окружения, само ощущение мира будто сместилось в иную плоскость за одну лишь ночь. Здесь не было нашего многолетнего прошлого, не было бесконечных поводов вспомнить обиды. Прямо в этот момент времени тут был он — мужчина, который демонстрировал мне неприкрытое желание и окружал заботой, и была я — женщина, которой безумно нравилось все именно таким. Да, я отдаю себе отчет, что это состояние просто временное явление, оно вообще иллюзия. Но сейчас мне хотелось чуточку продлить ее, впитать и распробовать до конца. Нет, я не собиралась позволить себе фантазировать, каково было бы существовать вот так, окруженной плотным вниманием Арсения как сейчас, не пытаться рассмотреть тайного, задевающего смысла в словах, не ждать подвоха. Просто чувствовать, улыбаться, говорить без задней мысли. Целовать с такой же легкостью, как делает это Арсений. Снова и снова заниматься сексом, жадно или неторопливо. И забыть, не думать, что это сиюминутно. Да уж, не самое подходящее время и обстоятельства для подобного экскурса в мир собственной чувственности. Сейчас неуместно, но это то, чего мне хотелось. Похоже, что я окончательно заблудилась сама в себе. Умом понимаю, что нужно все расставить по местам между нами, чтобы не позволить никому запутаться в смешанных сигналах. А вот душой желаю потянуть состояние блаженной неопределенности, в которой между нами все просто.

— Ты меня ужасно отвлекаешь, — пробормотала я, когда Арсений в очередной раз потерся уже колючей щекой о мое запястье и провел по нему губами.

— Таков мой план, — нахально усмехнулся он.

— Мешать мне тебя же и перевязывать?

— Мешать тебе стоять тут передо мной и надумывать черте что.

Я завязала бинт, и Арсений тут же схватил меня за бедра, притягивая ближе и утыкаясь лицом в живот. Его пальцы уверенно соскользнули на мои ягодицы и сжали их совсем как ночью, отчего у меня вырвался вздох, больше похожий на жалобный всхлип.

— Очень жаль, что нам нужно идти и что у меня больше нет презервативов. Иначе мы бы еще долго постигали прелести секса на открытом воздухе. — Он поцеловал, обжигая дыханием сквозь тонкую ткань комбинезона и тут же отстранился, а меня прямо-таки шатнуло в его сторону, будто он был огромным магнитом.

— Кринников, ты поразительно самоуверенный человек, — ответила, справляясь с непроизвольной реакцией тела на него.

— Не самоуверенный, Васюнь, а просто оптимист, — пожав плечами, сказал он, поднимаясь с камня, на котором сидел. — Я вот, например, искренне надеюсь, что в этот раз ты не струсишь и не сбежишь от меня так или иначе, не станешь отрицать произошедшее между нами.

Он взял свою футболку и аккуратно разодрал ее на широкие полосы, помогая себе моим вчерашним орудием по производству щепок.

— Я… — Слова застряли в горле, когда я наткнулась на его разом помрачневший взгляд.

Ну вот, Василиса, настал момент, но вот только что-то слова никак в осмысленные предложения не складывались.

— Только не вздумай сказать мне, что у тебя было случайное помутнение рассудка, и мне теперь нужно быть долбаным джентльменом, хранить тайну и опять делать вид, что ничего и не было. Молчать об этом я не собираюсь! — Продолжая разговор, Арсений отошел к большому дереву и, примерившись, стал срезать с него кусок коры.

Еще несколько минут назад мне, несмотря на неразбериху внутри, все казалось почти радостным, и вот сейчас наружу, кажется, высунулась прежняя версия моего сводного братца, так что всей моей расслабленности как не бывало. Все, что было между нами паршивого все эти годы, а особенно память об утре после первой нашей ночи, вдруг вздулось перед моими мысленным взором, будто застарелый рубец, который лишь на время замаскировали.

— А что собираешься? — я старалась сдержаться, но все равно ощетинилась, мгновенно переходя в оборону. — Расскажешь обо всем Марку и каждому, кто захочет услышать? Станешь хвастаться всем, какой ты победитель, что перед тобой никому не устоять?

Да, я понимала, что сказанное прозвучало глупо и по-детски. Кому, к черту, есть дело до того, переспала я с ним единожды или дважды и что вообще спала?

Арсений подошел ко мне вплотную, и прищур его серых глаз стал таким знакомо недобрым, что я едва сдержалась, чтобы не увеличить между нами расстояние.

— Называешь меня треплом и мерзавцем, который раззванивает о своих похождениях на каждом углу? По-твоему, я такой?

— Я… не знаю, — тут же растеряла пыл под его гневным взглядом.

— Ты знаешь! — произнес он с нажимом. — Уж ты-то знаешь правду обо всех моих хреновых сторонах и привычках как никто, Василиса. Разве среди них числилось когда-то хвастовство постельными победами?

— Нет, — вынуждена была признаться я. С ним ситуация как раз была противоположной. Те девушки, с которыми он встречался, всячески старались донести до широкой общественности наличие близости с ним.

— Сядь! — хмуро указал Арсений на камень, тот самый, на котором я его перевязывала, и я покорно плюхнулась. — Ну, если нет, то что за ересь?

Он опустился передо мной, усаживаясь прямо на траву, взял одну мою ступню и принялся тщательно обматывать ее полоской ткани из своей футболки, при этом поглядывая на меня сердито и явно требуя ответа.

— Я слышала и помню, что ты тогда сказал Марку. — По тому, как Арсений сверкнул глазами, я поняла, что пояснений ему не требуется, и поэтому продолжила, набираясь больше уверенности и придавая голосу решимости. — Да и со мной ты был достаточно прямолинеен.

— Хм… Знаешь, я все это время подозревал, что ты слышала нас с Марком. — Арсений, хмурясь, закончил с первой полоской, взял кусок коры и, приложив к моей ступне гладкой стороной, стал приматывать следующим куском ткани.

— Слышала. Может, не все, но слышала. И все помню. — Я и была бы рада глянуть на него с вызовом, но делать это, когда он полностью сосредоточен на моих ногах, и каждое его мягкое, наполненное неподдельной заботой движение будоражит и сбивает меня с боевого настроя, никак не выходило.

Несколько минут Арсений молчал, заканчивая возню с правой ступней и принимаясь за левую. Я тоже помалкивала и только завороженно следила за движениями его рук, за тем, как сокращаются и расслабляются мышцы плеч и груди. Вот ведь ничего и близко сексуального не было в том, что он делал с моими ногами, а в голове слегка шумит, и низ живота словно наполнен пузырьками горячего щекотного воздуха, будто я хорошенько злоупотребила шампанским.

— Вась, а что, на твой взгляд, было сказано не так? — уже совершенно другим тоном спросил, наконец, Арсений. Скорее осторожно и немного вкрадчиво, а не раздраженно. — Я ясно дал ему понять, что больше ему рядом с тобой делать нечего. Я не собирался тебя делить с ним… вообще ни с кем. Так было тогда, да и сейчас в этом вопросе тоже ничего не поменялось!

Мой внутренний барометр опять с отметки «ясно» пополз в сторону «шторм».

— Делить? Ты говорил обо мне, будто я трофей, завоеванная вещь! — выпалила я.

— Чушь вообще! — Арсений покачал головой и встретился со мной взглядом. — Да, может, я выразился грубовато, но эти слова для твоих ушей не предназначались! Я был так долго зол на Марка, что мог и не то еще ляпнуть. Он явился и предложил мне отказаться от тебя и вернуть ему. И это после… после всего. Да я удавить его хотел, не то что гадостей наговорить! — На лицо Арсения будто туча набежала, и его льдисто-серые глаза потемнели до цвета грозовых облаков, словно он так же, как и я сейчас, переживал заново события того утра. И я смотрела в них, не в силах вырваться, как будто была подхваченной ураганом песчинкой, которой не освободиться, пока стихия сама не наиграется.

— Это что, такая у тебя манера извиняться? — пробормотала и закусила губу. Я должна сейчас злиться, а не желать, чтобы он поцеловал меня, вливая еще и через поцелуй ту силу эмоций, что я сейчас читала в глазах.

— А я и не извиняюсь. Не за это точно. — Арсений сам прервал наш утягивающий куда-то на дно контакт и надел поверх намотанной конструкции из тряпок и коры свои истончившиеся неопреновые тапки. — Услышанное тогда тобой было между мной и этим засранцем. А если за что и считаю нужным и готов извиниться, то за то, что был резок, когда ты уходила.

Он встал и протянул мне руку, предлагая жестом опробовать мою новую обувку.

— Резок? Ты сказал, что моя жизнь отныне станет адом! Чтобы я шла домой и готовилась к этому! — я переминалась с ноги на ногу, проверяя его изобретение. Что же, может, я и напоминала какую-то подружку лешего, но однозначно так будут меньше ощущаться все неровности, камни и упавшие ветки. И да, опять работала эта непонятная штука между нами, потому что я не злилась на Арсения. И это вовсе не чувство благодарности, а просто сказанные тогда его слова почему-то перестали иметь хоть какое-то значение. В конце концов, если подумать, сказаны они были им — другим мне — той, которой уже нет.

— Я такого не говорил! — уперся Арсений.

— А вот это уже, знаешь ли, нечестно! — без особого энтузиазма возразила я. — Сказал!

— Вась, я не говорил такого, и даже в мыслях не было. — Он не злился, но упрямо опустил голову, давая понять, что уверен в своих словах и уступать не намерен. — Я сказал, что тебе придется привыкнуть, что отныне жизнь твоя изменится навсегда, и дал свыкнуться с этим. Я и сам на тот момент не понимал еще до конца, как быть с тем, что между нами тогда случилось. Но одно только знал — что не собираюсь открещиваться и жить, как ни в чем не бывало. Я собирался дать тебе немного времени, а потом прийти к отцу и Марине и все рассказать о нас. И предложить тебе начать нормально встречаться.

— Ты сказал не так… не это имел в виду… — Я просеивала свои воспоминания, стараясь вспомнить все дословно, но все, что всплывало, это мои эмоции и чувство полного краха всего вокруг, а совсем не отдельные слова.

— Это, Вась, это. Но ты поняла и услышала все так, как привыкла воспринимать что бы то ни было, исходящее от меня. Да, не спорю, я разозлился, когда понял, что ты пыталась просто уйти и даже в глаза мне посмотреть отказывалась. Но в тот момент я давал обещание не быть ублюдком и отвечать за последствия, а ты это прочитала как угрозу. — В голосе Арсения уже слышалось нескрываемое сожаление, и как будто этого оказалось мало, так еще то же самое чувство стало охватывать и меня. Но о чем мне сожалеть? Я уверена, что все тогда сложилось, как и должно, и мой отъезд был верным решением. Может, просто нужно было не делать его похожим на паническое бегство, но, однако же, остыв, я, может, и не решилась бы на такой исход.

— Ладно… И даже если это так… разве это моя вина, что только так я воспринимала тебя и все тобою сказанное? — моя линия обороны отказывалась осыпаться окончательно просто так, даже несмотря на то, что под ней больше не было фундамента.

— Нет, Васюнь. Изначально моя, и за это мне стыдно. И я никогда не перестану за это извиняться. Но и ты могла быть повнимательней и замечать мои попытки хоть как-то исправить нашу идиотскую ситуацию.

Да, может быть… Наверное… Только теперь-то что об этом думать?

— Нам нужно идти, — пробормотала себе под нос. — Тебе нужна помощь. Вот что сейчас важно.

Нет, я не отказывалась принять извинения за прошлое, просто все это утратило прежнюю значимость. А вот жить и воспринимать все по-новому… Ну, на это все же нужно время. Арсений какое-то время смотрел на меня, мрачнея, а я нарочно избегала прямого взгляда, желая побыть немного без этого почти наркотического воздействия его энергетики на меня.

Я потянулась было за упакованным рюкзаком, но Арсений покачал головой, подвинул его в самый дальний угол нашего недавнего укрытия и прикрыл теми ветками, которыми было устлано дно дольмена.

— В нашем нынешнем состоянии это будет нас только тормозить. Я вернусь сюда сам и наведу порядок, заодно змея заберу. Потом, попозже. Когда разберусь с насущными проблемами.

Все, что он взял с собой, это грелку с водой и кружку, да рассовал по карманам мелочевку типа огнива, телефона и ножика. Последний раз оглянувшись, словно проверяя, нет ли видимых следов нашего присутствия в округе, он протянул мне здоровую руку, и я снова приняла ее без тени колебания. Мы двинулись по лесу, не в таком, конечно, темпе, как перед грозой, но достаточно шустро, так что я взмокла с головы до ног уже минут через пятнадцать. После дождя почву местами поразмывало, и показалась жутко скользкая и липкая желтая глина. Арсений максимально избегал такие места, но все равно я умудрялась поскользнуться. На боль в мышцах я старалась просто не обращать внимания, думая о том, насколько сейчас хуже Арсению, и что он давно мог бы, наверное, получить помощь, не болтайся я на нем мертвым грузом.

— Сень, может, умнее было бы тебе оставить меня там, у дольмена, а потом прислать за мной кого-то. А ты бы быстро дошел и добрался до больницы, — пропыхтела я на минутном привале где-то через полчаса пути, запрокинув голову и в безмолвном ужасе рассматривая уходящую резко в гору тропку. Черт, проще лечь и умереть прямо тут!

— А ты, я смотрю, прямо источник гениальных идей, да, Васюня? — хмыкнул он недовольно себе под нос, откручивая крышку на грелке и делая несколько мелких глотков.

— А чем плоха эта идея?

— Может и ничем, будь на твоем месте кто другой. Но с тобой этот вариант даже не обсуждается. Я не выпущу тебя из виду.

— Но почему?

— Потому что! — огрызнулся он, впрочем, совсем беззлобно. — Если тебе уж так нужно разговаривать, то давай продолжим начатую беседу, но уже после Хохотунчика. Тут метров восемьсот всего так круто в горку. Но мы сейчас после дождя намаемся — скользко. Дыхалку надо беречь.

— Мы, вроде, уже… — не то что бы я была готова продолжить, но хотелось, чтобы последнее слово осталось за мной. А потом стало как-то совсем не до этого. Глинистая почва, казалось, всеми силами пыталась убежать из-под трясущихся ног. Корни, на которые так легко ступал идущий впереди Сеня, как капканы захлопывались на моих неуклюжих лапоточках, а заманчиво предлагающие зацепиться за них руками ветки, выдержав братца, мерно двигающего булками прямо перед моими глазами, с обиженным всхлипом ломались в моих дрожащих ручонках. Восемьсот упомянутых метров чертова Хохотунчика я карабкалась чуть ли не со слезами на глазах, мысленно поминая ни разу не добрым словом шутника, давшего такое название этому отрезку пути.

Когда Арсений выдернул меня из густой тени тропы на божественно ровную, залитую солнцем полянку, я готова была расцеловать шелковистую травку, едва качающуюся перед моим носом. А что, на четвереньках это делать было удобно, да и шатало значительно меньше, чем на двух отказывающихся от дальнейших силовых нагрузок конечностях.

— Так на чем мы там остановились? — нет, ну ведь ненавижу его прямо сейчас! Он же опять даже не запыхался после такого безумного подъема. Хотя глаза уже лихорадочно поблескивают, и губы потрескались — явно температура начала подниматься. — Ты, помнится, хотела изначально поговорить о сегодняшней ночи, а пока мы обсудили только наш первый опыт. Не хочу сказать, что мне и тогда не понравилась, но второй раз несравненно лучше. Так что да, обсудить есть что.

— В смысле? — да все я понимала, только вот эта манера Арсения говорить о нашей близости так… обыденно и в то же время как о чем-то исключительном… вот как так у него выходит?

— В том смысле, что мне это представляется вполне себе ожидаемой закономерностью, — фыркнул Арсений, стрельнув на меня глазами. — Чем больше практики, тем круче результат.

— Ну, как мне кажется, тебе грех жаловаться на недостаточный объем практики или отсутствие желающих практиковаться с тобой. — А вот это уже был маневр уклонения в сторону, и, судя по усмешке Арсения, он прекрасно это понял.

— Гм… не стану спорить, — он вдруг нахмурился. — Но раз уж мы это обсуждаем, не скажешь, как с этим у тебя?

— Ты не можешь меня об этом спрашивать, — и без того молотящее сердце сделало в горле переворот.

— Почему?

— Потому что! — повторила я его недавний аргумент.

— Ладно, мне, собственно, на это наплевать. Нет дела до того, что было. Гораздо актуальнее, что будет теперь, — Арсений не стал продолжать и даже не смотрел на меня вопрошающе, он просто молча поднял меня с земли и настойчиво потянул по внезапно материализовавшейся в трех метрах от полянки колее. Неужели здесь уже ходит транспорт? Боже, если ты есть…

От меня не требовалось ответа прямо сейчас. Зато меня ставили в известность, что сделают это в скором времени. Готова ли я его дать? И если да, то будет ли он таким, который устроит Арсения? А каким он должен быть, чтобы удовлетворять меня?

Какое-то время шли молча, приостанавливаясь лишь для того, чтобы хлебнуть из грелки воды с противным привкусом резины. Но сейчас и это было за счастье. Продолжил разговор Арсений без всяких вступлений.

— Все это время меня интересовало, почему ты оказалась в тот вечер в баре, — он не продолжил «а потом и в моей постели», но это незримо повисло в воздухе.

— Хочешь сказать, что за эти годы ты так и не узнал? — закусила я губу.

— Я не слушаю и не собираю сплетен, а с самим Марком мы так и не общались. Как-то уж так вышло, что с твоим отъездом бодаться нам стало не из-за чего, а особого желания поболтать по душам так и не возникло.

Должна ли я рассказывать Арсению? Разве его это вообще касается? Ну, возможно и так, ведь как ни крути, он тоже оказался вовлечен в ту ситуацию.

— Я узнала… увидела Марка с Ольгой. В той самой квартире, что должна была стать нашим домом после свадьбы. И даже в той постели, где, видимо, должен был случиться мой первый раз. — Сказать было просто, горло не сжималось, и нигде внутри как раньше не появилось гулкого эха прежней боли.

— Мда-а-а, не зря у меня чесались руки каждый раз, как видел его с тобой.

— Странно слушать это… — я осеклась, не желая сейчас ляпнуть лишнее.

— От кого-то с моей репутацией, да, Васюнь?

Я промолчала, Арсений тоже, потому что сейчас любое слово могло нарушить хрупкий баланс между нами и испортить даже тот крошечный прогресс, которого мы каким-то чудом достигли.

— Знаешь, я, конечно, редкий засранец и эгоистичная скотина, но как только стал хоть что-то понимать в этой жизни, осознал, что лгать женщине — самое последнее дело. И не потому, что я такой, блин, честный и сознательный. Просто последствия полностью перекроют полученное таким путем удовольствие.

Мы прошли еще какое-то время, сопровождаемые только шелестом ветра в деревьях и звуками нашего дыхания. Если честно, то мне уже казалось, что конца и края не будет этому лесу. Ненавидела уже его до глубины души из-за того, что он никак, гад, не кончался. Вот не напрасно я так терпеть все эти походы не могла. Какой псих захочет топать здесь, перескакивая бесчисленные промоины и упавшие деревья по доброй воле? Вслух я, конечно, и слова не сказала. Мне ли жаловаться, если Арсений идет и еще волочит меня за руку, страхуя каждый раз, когда я умудряюсь неудачно поставить ногу и почти готова рухнуть. И это при том, что не могла не заметить и его усиливающуюся бледность, и появление красноватых пятен на скулах. Таких, как бывают у людей, когда температура подскакивает до опасной черты. Это пугало меня не передать как, и поэтому я сжимала зубы и переставляла ноги, утирая пот и помалкивая. В конце концов, мы не в бескрайней сибирской тайге и должны по любому выйти куда-то, причем весьма скоро. Нудить «ну когда уже, когда» у меня язык не поворачивался.

— Васюнь? — обеспокоенно позвал Арсений. — Ты как? Привал или еще немножко?

— Не хочу я больше никакого привала, Сень, — ответила сквозь зубы. — Хочу асфальт! Когда выйдем на трассу, лягу и целовать его стану!

— Это негигиенично, малыш, — фыркнул Арсений. — Но ты всегда можешь поцеловать меня. В любом случае в отличие от асфальта я тебе отвечу.

В этот момент телефон Арсения подал голос, и я была просто таки счастлива, потому что это означало, что цивилизация стала ощутимо ближе. С того момента мы передвигались под бесконечный аккомпанемент звонков, на которые отвечал Арсений. Хотя большинство он быстро заканчивал одной и той же фразой: «Решим это позже!». Идти стало веселее, предчувствие близкого завершения словно придало новых сил, но и нетерпение уже тоже зашкаливало. К тому же те конструкции на ногах, что соорудил Арсений, местами сдвинулись и стали нещадно натирать, но я молчала, потому что понимала, что озвучить значит вызвать очередную задержку неизвестно насколько. А все более яркие лихорадочные пятна на скулах Арсения однозначно говорили мне, что время не наш союзник. Когда я наконец услышала сквозь деревья звук двигателя, то реально чуть не разрыдалась.

— Васюнь, тебе нужно чуть посидеть тут. Хорошо? — спросил посерьезневший Арсений, и я просто плюхнулась на землю, где стояла.

— Ты надолго?

— До трассы и обратно. Это не займет много времени.

Я привалилась спиной к стволу, провожая Арсения взглядом и утирая пот. Усталость, накопленная во время этого идиотского похода, кажется, дождалась момента, чтобы накинуться на меня. Было такое ощущение, что я больше вообще не смогу пошевелиться. И я так вымоталась, что на это совершенно наплевать. Все, очевидно, я сдулась окончательно. Поэтому, когда Арсений появился, мне не удалось встать без его помощи. Спуск по крутой насыпи к шоссе запомнился невыносимой болью в мышцах, хотя, по сути, Арсений практически волок меня на себе. На трассе впритык друг к другу стояли два джипа, и вокруг них человек шесть крепких мужчин, одетых в камуфляж и с более чем мрачными лицами. В другой ситуации я бы десятой дорогой такое сборище бруталов обошла от греха подальше, но сейчас готова была у каждого на шее повиснуть. Но даже для этого мои руки бы сейчас не поднялись. Плевать, что выгляжу я сейчас как натуральное пугало, плевать на их изучающе-сочувственные взгляды. Конечно, никаких вежливых представлений не последовало, меня стремительно и без разговоров практически запихнули в салон.

— Боже, я в раю, — пробормотала, оказавшись на заднем сиденье одной из машин. — Какой кайф с этим может сравниться?

Арсений уселся рядом, и мы тронулись. Он наклонился вперед и о чем-то тихо переговаривался с сидящими впереди мужчинами. Я не хотела даже смотреть в окно, потому что там все еще был проклятый лес, и поэтому просто привалилась к двери и почти мгновенно отключилась.

ГЛАВА 28

Арсений.

Всегда знал такую простую вещь, что слышим мы частенько не то, что нам на самом деле говорят, а то, что хотим или готовы услышать. Но никогда не думал, что недопонимание, вызванное несколькими фразами, сказанными в раздражении, может обладать столь долгоиграющими последствиями лично для меня. Хотя чему удивляться? Во всем, что происходило и происходит между мной и Василисой, не было, нет и, возможно, не будет ничего умеренного, способного уместиться в общепринятые рамки. Вечно время мы умудрялись все довести до крайности. Ладно, согласен, больше это я отличался. Но она была как катализатор для меня. Во всех остальных аспектах жизни и взаимоотношений я уже давно научился принимать взвешенные решения, тщательно обдумывать последствия и искать компромиссы. Но не тогда, когда это хоть как-то связано с Василисой. Как только дело касалось ее, в меня как бес вселялся, и в мозгу оставалась одна извилина, и та прямая. И даже во время этой нашей светской беседы на ходу я пару раз чуть не сорвался. Хотелось заорать, встряхнуть ее от нахлынувших обиды и гнева. Причем гнева на себя. За то, что не предугадал, не рассмотрел, не предотвратил, переборщил, пер буром там, где стоило подкрасться на мягких лапах… За то, что не смог скрыть вспышку злости и разочарования, увидев ее практически вылетающей из подъезда и не желающей даже взглядом со мной встречаться. Но чего уж там. Я сам тем утром пребывал в раздрае на грани паники. Оглушен и дезориентирован. Состояние из разряда «еще понятия не имею, чего хочу, но точно знаю, как не хочу». А теперь при мысли о том, как себя чувствовала Василиса тогда, нутро начинало болеть так, словно кто душу на кулак беспощадно наматывал. Хоть вой.

Зато как же хорошо, что время метаний и сомнений прошло. Честно сказать, никогда не думал, что принятие окончательного решения принесет такое чувство облегчения и внутренней свободы. Такое впечатление, что тучи над морем разошлись, горизонт стал кристально чист, и ты в этой идеальной прозрачности абсолютно четко можешь рассмотреть свою конечную цель. Да, до нее еще махать веслом и махать, да, ты не видишь ее во всех мельчайших деталях и да, по пути могут оказаться подводные камни, вполне способные пустить тебя ко дну. Но это уже преодолимые частности разной степени сложности. Главное — я хочу, чтобы Василиса с этого момента и на бесконечно длительный срок стала частью моей жизни. И это не то примитивное «хочу», когда она нужна мне каждую ночь голой, потной и выстанывающей мое имя. Нет, это какое-то гораздо более объемное «хочу», вот прямо охренеть, насколько большее всего прежнего. Такое, которое не становится меньше или незначительней с годами, или когда страсть перевоплощается из вселенских взрывов в равномерно горящее непрерывное пламя. И то, что у меня нет в этом опыта, не значит, что я этого не осознаю. А старые душевные раны… все поддается лечению забвением и переосмыслением, если рядом правильный лекарь. И да, мню о себе, что я именно тот, который ей нужен. Есть желающие это оспорить?

Дергающая за обнаженные нервы пульсация в руке стала затихать, сменяясь еще более неприятным онемением. Температура медленно, но неуклонно ползла вверх, и к концу пути мне стало казаться, что еще немного, и я начну выдыхать огонь, и при этом по покрытому липкой испариной телу то и дело пробегали волны дрожи, которые я старался скрывать от Васьки. Я и так все время перехватывал ее обеспокоенные взгляды. С одной стороны, хотелось заурчать довольным зверюгой из-за того, что, несмотря на собственную крайнюю измотанность, она так сконцентрирована на моем самочувствии. А с другой, считал нужным себе хорошенько врезать за то, что по моей вине она через это проходит. Вот хоть и зарекался использовать это дурацкое слово на букву «с», но видать, судьба, сука, у меня такая — вечно корректировать список косяков, за которые придется извиняться. Ой, да ладно, чем длиннее этот список, тем больше времени уйдет на выпрашивание прощения, а это можно делать столь разными классными способами…

Когда, наконец, наш экстремальный переход был окончен, я испытал две одинаково сильных эмоции. Облегчение и разочарование. Мы прояснили некоторые болезненные моменты нашего прошлого, но у меня еще подвисла куча вопросов. Остались ли еще у Василисы чувства к Марку? Что на самом деле за отношения сейчас или были раньше между ней и Кириллом? Есть ли у меня надежда на то, что она добровольно примет эту нашу близость как окончательную границу между прошлым, где каждый сам по себе, и будущим, где мы вместе, или мне придется с боем захватывать каждый крошечный клочок этой территории? И понимает ли она, что в этот раз я не сдамся? Да, я в курсе, что мы живем в 21-м веке, и признаю такую чудовую фигню как права человека и свобода выбора, но только не в нашей ситуации. Могу дать ей свободу принимать любые решения: где мы будем жить, куда будем ездить отдыхать, что будем есть каждый день, сколько раз за сутки сексом заниматься, какие мне выбрать чертовы рубашки, и соглашусь их носить, даже если они будут самого похабного розового цвета. Но вот в том, быть со мной или нет, нет никаких вариантов. Поэтому так царапнуло, что стоило нам выбраться из леса, как Василиса моментально отстранилась от меня, как будто мгновенно установила дистанцию. Даже в машине села подальше и предпочла устроить голову на жестком стекле, а не на моем плече или коленях. Возможно, это природная скромность, и она сейчас просто смущена, потому как все мужики из опергруппы реально пялились на нее, да так, что мне остро захотелось оскалиться и зарычать, как зверю, не желающему делиться даже крохами. Конечно, это было больше сочувствие с их стороны, но уже пробудившегося внутреннего собственника с синдромом маниакального ревнивца это ни разу не колыхало. Ему требовалось, чтобы Василиса по-прежнему прижималась и цеплялась за меня, как будто я единственный мужчина во Вселенной. И пусть все видят, и никакой, мать вашу, неоднозначности или сомнений, кому эта женщина принадлежит. Да, Сеня, приехали. Это уже прямо диагноз, если тебя так бесит наличие 30 см пространства между нами в машине. Хотя оно-то, в принципе, все к тому и шло. Так что моему здравомыслию стоит запастись попкорном и посидеть спокойно в сторонке, наблюдая, как я все больше погружаюсь в это помешательство по имени Василиса Орлова.

— Шеф? — Лешка Молотов махнул у меня перед лицом рукой. — Какой план? Куда мы первым делом?

Я оторвался от созерцания побледневшего усталого лица Василисы, которая упрямо смотрела в затылок сидевшему за рулем Лешке, то ли намеренно игнорируя меня, то ли просто пребывая в ступоре после чрезмерной нагрузки и догнавших, наконец, переживаний. Да, эта ее отстраненность независимо от причины невероятно остро задевала меня, но ничего, я переживу.

— Поедем сразу в травматологию, а потом домой. Надо отдохнуть и решить, что делать дальше. Возможно, собрать вещи кое-какие, — негромко ответил я.

— Можно и сразу домой, а на дом вызвать платного врача. Я слышал, сейчас они даже со своим рентген аппаратом выезжают, — возразил Роман, правая рука и Лешкин зам, по совместительству еще и лучший друг, и кум в одном лице.

— А смысл? — возразил Лешка. — Нас шесть вооруженных лбов, плюс еще при въезде в город народ ждет на низком старте. Какой камикадзе на нас попрет? Едем лучше сразу в больницу, когда там еще этот платный лекарь прибудет. А тут важно время.

— Согласен, — кивнул я и снова посмотрел на Василису. Она закрыла глаза и выглядела теперь отрешенной от всего. В том числе и от меня.

— Так вот она какая, причина безвинных страданий офисного спортинвентаря, — очень тихо пробухтел Молотов и бегло глянул на Василису в зеркало заднего вида, за что мне незамедлительно возжелалось ему двинуть по затылку. На свое глазами сверкай, умник! — Красивая у тебя сестра, шеф.

Если меня и раньше-то корежило, когда Василису называли моей сестрой, то теперь вообще в такие моменты чувствую себя извращенцем гребаным. Так и хочется рявкнуть: «Не сестра она мне! Никогда ее так не воспринимал и впредь не собираюсь!»

— У меня, Леша, красивая девушка! — не удержался я от расстановки статусов и даже чуть усмехнулся. И кого волнует, что некто упрямый и сонный может быть с этим не согласен? Кто первый озвучил, тот и прав, поди докажи потом, что это не так.

— Понял, — кивнул бывший десантник, явно не пропустив мою усмешку и быстрый взгляд на задремавшую Василису.

— Как у нас общая обстановка? — спросил, давая понять, что тема обо мне и Василисе закрыта для обсуждений.

— Шеф, все у нас работает как часы, — невозмутимо пожав плечами ответил Роман. — Нафиг тебе сейчас еще и об этом заморачиваться? Мы хорошо дрессированы, так что все путем. Ты лучше последуй примеру спутницы и подрёмай до больницы.

На самом деле мне уже было сложновато сидеть прямо. Сейчас, когда немного расслабился, все тело стало ломить, и лихорадило не по-детски. Так что я сделал, как советовал Роман — откинулся на сидении и прикрыл глаза. Но заснуть так и не удалось. Мешала все нарастающая боль в голове. Так что пару часов пути я провел, пялясь на спящую Василису и лишь изредка прикрывая глаза, когда жжение в них уже невозможно было терпеть.

Наверное, наше эпичное появление у больницы запомнится персоналу надолго и станет поводом для множества сплетен. Как только подъехали к крыльцу травматологии, Василиса тут же распахнула глаза, озираясь в первый момент почти панически, а потом, сообразив, что к чему, заявила, что пойдет со мной. И да, несмотря на препаршивое состояние, меня слегка приподняло над землей от самодовольства. Пришлось обождать пару минут, пока она снимала с ног мою самодельную защиту, а кто-то из парней за это время раздобыл бахилы. Так что мы были та еще парочка: я в шортах, голый по пояс, она в истрепанном комбинезоне, с полным беспорядком на голове, причастностью к которому я мог гордиться, и в бахилах на босу ногу. Оба исцарапанные ажиной, замызганные и мятые. И то, что Василиса не включила обычные женские заморочки, что, мол, на людях в таком виде стремно показаться, тоже стало еще одним поводом для моей гордости. Шли мы в тесном кольце из одетых в камуфляж наших мужиков и этим притягивали к себе максимальное внимание окружающих. Некоторые даже отважились снимать нас на телефоны исподтишка. Наверняка повыкладывают потом в соцсетях со всякими нелепыми комментами. Вот же дожили до века тотальной дебилизации. Василиса никак не реагировала на бесцеремонное разглядывание и поведение, ей, очевидно, было плевать, что ее такой увидят тысячи любопытных придурков. А для меня она в любом виде была красавицей, так что мне тем более было все равно. Долго ждать очереди не пришлось. Как только сидящие перед кабинетом увидели нашу живописную компанию, нас сразу пропустили вперед. Я держал Василису за руку все время, и она не делала попыток освободиться, отчего хорошее настроение перебивало мерзкое самочувствие. Но все испортилось в один миг, когда, войдя вместе с Василисой в кабинет, я увидел доктора и услышал ее низкий, сексуальный голос:

— Арс! Господи, солнце мое, что с тобой случилось? Вот вообще тебя нельзя без присмотра оставить!

Как думаете, что может оказаться хуже того, как, придя в больницу со своей новой девушкой, отношения с которой едва зародились и еще настолько хрупкие, что и дохнуть посильнее страшно, встретить одну из своих бывших партнерш? И это в тот момент, когда уже и голова толком не варит, и ноги держат кое-как.

Нам навстречу поднялась высокая красавица слегка за тридцать, в бело-голубом, идеально сидящем на соблазнительных формах халате. И я все еще хорошо помнил, как выглядит подтянутое спортивное тело под этим светлым хлопком. Людмила Рыбникова. Люся. Одна из моих бывших пассий, причем совсем недавних. Женщина из столь мною раньше любимого типа трех «Г»: готова всегда, голодна реально, горяча откровенно. Знал, что она работает в сфере медицины, но без подробностей. Как-то не интересовало меня, не для разговоров за жизнь встречались. И я в курсе, что я бессердечный засранец, но всех все устраивало, никакой романтической подоплеки. Люся выскочила из-за стола и едва на шею мне не кинулась, проявляя гораздо больше эмоций, чем врач по отношению к обычному пациенту, да и взгляд, которым она буквально облапала мой обнаженный торс, был весьма далек от профессионального. И, конечно же, Василиса, несмотря на свою усталость, не могла этого не заметить. Она мягко, но настойчиво вытащила свою ладонь из моего захвата, и я спиной ощутил, как повеяло холодком. На минуту в приемной повисла напряженная тишина, и в воздухе запахло электричеством. Это был один из тех неприятных моментов, когда все мгновенно и безошибочно понимают, какие флюиды связывают каждого присутствующего с другим. Мда-а, денек что-то перестает быть томным. Как же это все не кстати, как не вовремя! Лучше бы, действительно, на дом врача вызвали!

— Да вот, зацепило слегка, — ответил, ощущая неловкость и тупость ситуации и стремительно растущую вероятность катастрофических последствий. — Починить надо. Быстро и эффективно.

Пробежался взглядом по лицу и фигуре бывшей любовницы. Выглядит превосходно, даже в этом обезличивающем халате. В глазах тот самый огонек нескрываемого призыва, который безошибочно читается любым мужиком. Он и привлек меня однажды. Мы провели вместе почти две недели, и Люся была изобретательна и беззаботна, довольствуясь всем, что давал, с готовностью и не претендуя на большее. Нам было классно, но этого было недостаточно для того, чтобы удержать меня, потому что чувств, при всех своих достоинствах, эта женщина пробудить во мне не сумела. Наверное, потому что все они были давно не только разбужены, но и навеки украдены одной обжигающей ледышкой, об чьи острые грани я весь изрезался в лохмотья внутри и снаружи. Разошлись мы без сцен и упреков, но иногда она мне звонила. Прямых предложений встретиться снова не было, хотя намеки присутствовали. Каждый раз, слыша ее голос, я вспоминал, каково быть с ней, но нигде ничего не трепыхалось, и желания сказать: «Приезжай, детка, я жду, будет весело» больше не возникало. В общем, скажу честно, что столкнуться с ней сейчас не было пределом моих мечтаний, тем более, когда рядом Василиса, с которой у нас только забрезжил просвет. Потому что, если я что и знаю о женщинах, так это то, что соперницу они нутром учуять могут, и пофиг, что она бывшая. То, что это было когда-то до нее, редко работает как аргумент для смягчения приговора. Успев на краткий момент перехватить взгляд Васьки, понял, что если раньше я в ее глазах был кобелем, то сейчас это понятие сто процентов приобрело новые краски и ослепительное сияние, безоговорочно затмевающее все мои остальные стороны. Млять!

— Вообще-то я против присутствия посторонних в кабинете во время осмотра, — Люся стервозно стрельнула глазами в сторону Василисы и сделала мне приглашающий жест присесть на кушетку.

Я открыл рот, чтобы возразить, но Василиса опередила меня.

— Вообще-то я не посторонняя, а его сестра, — с легкой ноткой язвительности в тон Люсе ответила она. Ладно, я, конечно, раскатал губу на девушку, а не сестру, но даже и этого раздраженного тона и собственнического вызова во взгляде и позе Василисы мне было достаточно для того, чтобы мое самодовольство раздулось так, что едва умещалось в кабинете. Интересно, она сама хоть осознает, насколько очевидно ревнивой выглядит прямо сейчас? Вряд ли, только не моя ледышка, разве она может ревновать? Но, с другой стороны, как только она поймет, как вела себя, то вообще конец мне. Буду я виноват, как ни поверни.

— В таком случае присядьте вон там, у двери. — По раздраженному голосу Люси и ее напряженному прищуру было понятно, что ни черта она в сестру не поверила. Она переехала к нам больше года назад и не была особо в курсе старых сплетен.

Люся срезала Василисину повязку и стала прощупывать мышцу, стараясь перехватить мой взгляд, но я смотрел лишь на сидящую на стуле у двери мою занозу, которая, в свою очередь, всячески избегала встречаться со мной глазами. Но по застывшему лицу и сжатым губам я уже понимал, что в реальной заднице. И каждый раз, когда Люся называла меня «Арс» или «мое солнце», явно нарочно стараясь придать своему голосу более чувственное звучание, чем обычно, я будто чувствовал, как на градус температура падает. Таким темпом скоро вокруг Васьки по стенам и полу изморозь поползет. Вот же попал!

— Я настаиваю на рентгене. Пойдем, солнце мое, я тебя провожу, чтобы без очереди! — проворковала Люся, чуть погладив мое плечо, в чем явно не было никакой необходимости.

— Не думаю, что он нужен, — практически огрызнулся я, чуть отстраняясь.

В отличие от Васьки Люся — взрослая женщина, прошедшая через неудачный брак, так, что ясен пень, делала все намеренно и осмысленно. Так и хотелось рявкнуть, чтобы прекратила это нервомотство, но, сделай я так, оказался бы в глазах Василисы хамлом, орущим на женщину, которая еще и помощь мне оказывает. Су-у-ука-а-а!

— Здесь я доктор, и мне лучше знать, — Люся попыталась слегка надавить на меня голосом. Но, извини, дорогая, как бы там ни было, ты не входишь в число тех, кто может себе позволить себе со мной подобное.

— А я здесь пациент, доктор Рыбникова, и в моей воле отказаться, — я нарочно подчеркнул формальное обращение и щедро бухнул льда в каждое слова, хотя уже понимал, что это ничего не исправит. Василиса смотрела только на свои расцарапанные колени и выглядела как человек, который больше всего на свете хочет уйти отсюда прямо сейчас. Причем, если сначала она выглядела сердитой и желающей защитить свои границы, включающие и меня, то сейчас казалась просто грустной и даже смирившейся. Твою мать, ей же пары минут достаточно для того, чтобы построить в голове какие-то гребаные лабиринты и крепости, которые мне за сто лет не распутать и не снести. Ущерб нанесен, и хрен знает, как это расхлебывать. Повезло так повезло тебе, Сеня. Развеселое прошлое с размаху пнуло тебя под зад в самый неподходящий момент. Самое хреновое, что мне сейчас уже настолько паршиво физически, что голова варить отказывается, и все, что я мог — это пялиться на то, как разрушается на глазах зыбкое строение нашей зародившейся близости.

— Как скажете, господин Кринников. — Ну вот, Люсю я тоже взбесил, но, черт возьми, зачем было вести себя так? Тем более ни прав, ни поводов на что-то рассчитывать я ей никогда не давал! Хотя, о чем это я. Женщины… они такие женщины. Сама не гам, но и другой не дам.

— Тогда я настаиваю, чтобы вы приходили на ежедневные осмотры хотя бы в течение недели и завтра сдали анализ крови. — Тон Люси предельно сух. — Тем более, что вам все равно полагается ежедневно менять повязку и пройти курс инъекций антибиотиков.

— Хорошо! — согласился я. — Мне пройти к медсестре в процедурную?

— Я сама! — фыркнула Люся и скрылась за дверью в смежный кабинет.

— Васюнь! — позвал я, чувствуя себя нашкодившим псом, готовым подлизываться.

— Да? — она все так же не смотрела на меня.

— Ты как сама? Может, тоже тебя врачу показать? — ага, типа, тему нашел нейтральную.

— Нет, спасибо. Все хорошо!

Зараза! Зараза-а-а! Это женское любимое «спасибо, все хорошо», означающее: «Конец тебе, скотина!» и короткий косой взгляд, которым они — могли бы — точно бы кастрировали. Зачем я потащил ее за собой сюда, павлин гребаный! Если у меня голова до сих пор нещадно болела, то теперь она просто раскалывалась. Люся вернулась с видом, просто орущим, что я похотливая тварь, обманувшая ее в лучших чувствах, сделала мне несколько уколов прямо в мышцу, еще пару в другую руку, кажется, с особым удовольствием вгоняя иглу, потом наложила повязку с жутко вонючей мазью и написала пару рецептов и рекомендаций. Больше она со мной не разговаривала и не смотрела. Прекрасно, я сумел разозлить сразу двух женщин одновременно, и это при том, что в этот раз реально был не виноват ни в чем. Давненько со мной такого не случалось. Буркнув прощание, я вышел из кабинета вслед за, кажется, уже совершенно безучастной Василисой. И если по дороге сюда мне могло и показаться, что Василиса создает между нами дистанцию, то теперь это было абсолютно очевидно. Причем отстраненность и безучастность Васьки стала видима без всяких усилий. Настолько, что даже Лешка кивнул мне, безмолвно вопрошая взглядом, какого черта тут происходит.

— Шеф, домой? — уточнил он, запуская двигатель, когда я намеренно проигнорировал все его гримасы.

— Да, надо себя в божеский вид привести, — пробормотал я, чувствуя, что глаза начинают упорно закрываться, — а потом решим, как быть.

— Не сегодня точно, — покачал головой Роман. — Тебя вот-вот обрубит. Я знаю, меня когда подстрелили, то тоже обкололи, сутки дрых беспробудно.

— Черт, нельзя мне сутки дрыхнуть, — потряс я головой.

У меня дел вагон и маленькая тележка, какой, к черту, сон? Уж не раньше, чем решу вопрос с безопасностью Василисы.

— Еще как льзя, шеф, потом реально лучше будет. Ты не парься, мы в доме останемся. Уже распределили, что вместо офиса будем у тебя пока вахту нести. Так что ты отдыхай, не дергайся.

— Дом наш — хреновое место с точки зрения обеспечения безопасности в случае чего. Особенно со стороны моря — весь как на ладони.

Всю дорогу я размышлял о том, куда же определить Василису. Самым простым было бы, конечно, отправить в Краснодар в центр к Марине и приставить свою охрану. Я заметил, что и собственная безопасность там неплохо поставлена, плюс еще наши люди, и можно по поводу наших женщин расслабиться. Но, если, вчера попрощавшись, сегодня Василиса вернется — это моментально вызовет беспокойство у Марины. У нее ведь инсульт, а не потеря памяти или слабоумие, и понять, что все плохо, ей труда не составит. Так что если мы и поедем в Краснодар, то, как и собирались, только через несколько дней. Так, что остается? В Москву к Кириллу? Она откажется, это к бабке не ходи, да и мне эта мысль как серпом по одному месту. Запереть с охраной в гостинице? Большинство отелей частные, и не все владельцы будут в восторге от таких постояльцев, когда поймут, что к чему. Да и к тому же эта фигня хорошо работает при условии анонимности, а об этом в нашем городе суперскоростных сплетен только мечтать. И, зная Васькин характер, могу точно сказать — она взбесится просто сидеть в четырех стенах, да еще под охраной. Наверняка тут же припомнит все старые обиды и ограничения, связанные со мной. Но что тогда? Нужно всего несколько дней, но проблема в том, что они могут стать крахом всему, чего добился, если Люсина выходка и так им еще не стала. Жизнь, вот ты все-таки редкая су… стервозная особа, короче.

Сейчас бы мне и на шаг от Васьки не отходить, убеждая всеми доступными способами, что я ей просто необходим, приучая к себе, окружая и пропитывая собой. Так, чтобы глаза открывала по утрам и сама не понимала, как же могла без меня. Я знаю, что хочу до фига и сразу, но с тем, что ничего похожего на обычную умеренность меня с ней не устроит, уже смирился. К тому же и безумно ревнивую скотину, которой повсюду мерещились враги и захватчики в любом, у кого есть яйца, никто пока во мне не дезактивировал. И при этом мне как никогда нужно развязать руки и держаться на расстоянии ради того, чтобы сберечь ее. Как ни боролся с собой, но смачно зевнул, ощущая, как в голове все ускоряется приятное навязчивое кружение, будто я каким-то макаром попал на карусель, причем без возможности слезть с нее по собственному желанию.

— Шеф, мы же не лохи вчерашние, — почти с обидой ответил мне Лешка. — Но тебе реально нужно отлежаться. Да и девушке отдых не помешает. Не в офисе же вас по диванам раскладывать. В гостинице номер снимать и всей толпой с оружием заселяться — только лишнее внимание привлекать.

Да, он тоже это прекрасно понимал. Он понимает, я понимаю, все мы все понимаем, вот только в башке ни одной идеи, и мозги стремительно превращаются в вату. Челюсти снова свело от того, что сдерживал зевоту.

— Плохо это, — бурчал, почти отключаясь и даже уже мало соображая, почему плохо. — Надо что-то придумать.

— Сень, ничего с нами за несколько часов не случится, — наконец подала голос Василиса. — Ты выспишься, а потом мы подумаем, как быть.

Я прищурил один глаз, стараясь сфокусироваться на ее лице, чтобы понять, оттаяла она хоть немного после нашего катастрофичного посещения больницы или нет. «Мы» ведь можно принять за хороший признак, да? Или, может, у меня просто глюк, и я выдаю желаемое за действительное, и ее голос звучит мягко и почти ласково только в моем, щедро сдобренном обезболивающим, воображении? А на самом деле моя заноза только и дожидается момента, пока я засну, чтобы придушить меня. Яркая картинка, как Васька наваливается на меня всей своей хрупкой фигуркой, пытаясь прикончить, необычайно четко нарисовалась в голове, и я фыркнул от ее комичности. Как она бы это сделала? Прижимаясь при этом повсюду и ерзая на мне, обхватывая своими тонкими пальцами шею и забавно хмурясь от натуги? Че-е-ерт, да меня действительно плющит так, как будто я налакался до поросячьего визга.

— Се-е-ень, — протянул я, абсолютно опьяненный звуком ее голоса. — Знаешь, как я тащусь, когда ты так меня называешь? Боже, меня реально прет от тебя, и ничего уже с этим не поделать.

Краем сознания уловил, как хмыкнули мужики впереди, и где-то проскользнула мыслишка, что еще пожалею о своем развязавшемся от лекарств языке. Но в данный момент было вообще плевать, и единственный, кого я видел и хотел ощущать как можно ближе, это моя извечная мучительница, моя огненная вкусняшка в толстой-толстой ледяной глазури.

Окончательно оборзев и наплевав на все, я подался вперед и наглым образом уложил свою отключающуюся голову ей на колени. Чуть помешкав, Василиса все же провела по моим волосам пальцами, и состояние кайфа стало завершенным.

— А ты бы хотел что-то сделать? — если Василиса и была против моего нахального вторжения в ее личное пространство, то ничего не сказала, и поэтому я потерся об нее как обдолбанный кот, только что не мурлыкая на всю машину.

— Я бы хотел… хочу… сделать… столько всего… и так часто… — тихо простонал я, уткнувшись ей в живот и бесцеремонно обхватывая здоровой рукой, чтобы прижаться сильнее. — Только я сейчас ни черта не могу… Но когда проснусь… Только не вздумай исчезнуть… Запрещаю тебе исчезать. Что за дурацкая привычка?

В голове кружилось все быстрее, тело становилось все легче, и сознание ускользало стремительно. При этом меня вдруг реально озарило, что же нужно сказать Василисе, чтобы она не захотела уйти никогда, как выразить, насколько важно происходящее между нами, что она необходима для меня, как никто и никогда в жизни. И вообще в голове откуда ни возьмись нашлось столько потрясающе умных мыслей, что они отказывались умещаться там и так и перли наружу. Но сволочной язык отказывался слушаться, и выходила какая-то ересь и бессвязное бормотание. Вот что я за везунчик такой, что, только постиг смысл этой жизни, а не могу ни до кого донести это откровение. Стараясь сбросить онемение и все же, несмотря ни на что, выжать из себя бесценную информацию, я нахмурился и заерзал. Это не может ждать, потому что охренеть как важно!

— Тш-ш-ш! Успокойся, все потом. — Василиса положила пальцы мне на губы и другой рукой уже по-настоящему погладила по голове, как будто я, и правда, был ее котом. Вот это, блин, называется удовольствие в чистейшем виде. Теперь я понимаю, почему у этих мохнатых говнюков всегда такие довольные рожи. И, кстати, да, подождут все слова, на кой они нужны, когда и так хорошо.

Мои глаза окончательно захлопнулись, и открыть их больше не представлялось возможным, будто веки у меня из чугуна и весят минимум тонну. Ай, и ладно!

— С ним все в порядке? — в голосе Василисы царапающие даже сквозь толстый слой онемения беспокойные нотки. С ним… тьфу, со мной все охренительно хорошо! Я лежу на твоих коленях, вдыхаю твой запах, впитываю твое тепло и чувствую, как пальцы гладят мои волосы. Что может быть нужно еще? Может, чтобы мы оба были голые и лежали, тесно прижавшись много-много часов? Хотя это может и подождать. И я тебе, Васюнь, обязательно обо всем этом скажу, вот только вздремну немного и столько всего скажу жуть какого важного! А пока мне нравится все, как есть, а еще слушать твой голос…

— Не волнуйтесь, все именно так, как должно. Для него сейчас сон — самое важное.

А вот голос Лешки был совершенно лишним в моей блаженной темноте. Вон, пошел отсюда. Здесь пусть будет только Васька! Кажется, я даже сумел это произнести вслух, потому что раздался мужской смех.

— Вот это, конечно, не есть хорошо, но я вряд ли удержусь от того, чтобы напомнить при случае шефу все, что он сейчас бормотал.

Что это его так развеселило?

— Просто бессвязная ерунда. — Похоже, Васька смущена.

— А по мне так вполне связная. По крайней мере, чего хочет, он даже в таком состоянии четко знает, — поддержал Лешку Роман.

Я еще пытался подумать хоть немного, но понял, что все бесполезно. Устал.

ГЛАВА 29

Василиса.

Вынырнув из сна, я пару секунд была полностью дезориентирована и почти запаниковала, но наткнувшись взглядом на стоящего у дверей машины Арсения, облегченно выдохнула. За последние часы для меня его присутствие вроде как стало тождественно безопасности. И это даже не ощущалось чем-то странным. Воспринималось как одна из тех вещей в жизни, к которым привыкаешь сразу же и безоговорочно. От этой мысли в сердце будто кто-то ткнул тонкой ледяной иглой — предвестником будущей неизбежной боли, и мое благоразумие напомнило, что Арсений не тот человек, к чьей близости стоит привыкать по-настоящему. Но после всех последних событий я с легкостью заткнула голос разума и просто позволила всему происходить естественным порядком. Каким бы ни был неизбежный финал, отказываться от чего-то только потому, что он рано или поздно настанет, глупо. Почти сразу же созрело решение идти с Арсением в клинику. И не только потому, что без него я себя ужасно некомфортно чувствовала среди этих здоровенных мрачных дядек в камуфляже. Хотя они, действительно, своим угрожающим видом нагоняли на меня страх. Просто Арсений так заботился обо мне, и теперь я осознавала необходимость чем-то ответить на это.

Да, именно так. Это просто чувство благодарности, свойственное любому нормальному человеку, которому помогли, когда он сам оказался совершенно бесполезен. Знаю, как мужчины относятся к врачебным рекомендациям, столько выхожено по докторам с Кириллом. Я почувствовала себя просто обязанной проследить, чтобы Сеня нормально лечился, а не пустил все на самотек. Помню же, как мама практически гонялась за ним, пытаясь обработать ссадины, когда он являлся после очередной драки, а он так и норовил от нее сбежать, утверждая, что на нем все заживет как на собаке. Меня тогда это ужасно раздражало самим фактом создаваемой вокруг него суеты, тогда как он вел себя, как капризная «суперстар», за которой все должны бегать, выпрашивая право оказать помощь. Сейчас-то понимаю, что смотрела на каждое его действие через призму своих вечный обид и предубеждений. Он был просто бесшабашным и безответственно относился к своему здоровью, что свойственно в том возрасте всем парням, пытающимся рисануться своей неуязвимостью и нечувствительностью к боли. Всю дорогу до кабинета Арсений как-то довольно ухмылялся, искоса поглядывая на меня, и я боролась с иррациональным желанием улыбнуться в ответ. Хотя хотелось. Очень. Вот так идти, держась за руки, как детсадовцы, было совершенно легко и приятно, до такой степени, что на некоторое время перестали иметь значения обстоятельства, приведшие нас сюда, и окружение. Мне просто нравилось находиться вот так бок о бок, и очень радовало, что Арсений и не пытается скрыть, насколько это нравится и ему.

Но хорошего, как говорится, понемножку, и жизнь очень быстро напоминает, что наше предназначение ходить по твердой земле, а не парить в мечтах под облаками. Это я поняла, едва мы вошли в кабинет, и высокая эффектная молодая женщина буквально повисла на шее у Арсения. Первый же его косой взгляд на меня дал понять, насколько ему некомфортно из-за моего присутствия. В единое мгновение исчезла и улыбка, и легкость, ощущение радости и правильности испарились, развеялись, как предрассветный туман под свежими порывами морского ветра, выставляя напоказ всю прозаичность реальности как есть, без романтического флера сглаживающей ее влажной дымки. И в первый момент я разозлилась от этого. Нет, не так. При виде рук этой статной смуглой красавицы на обнаженной коже моего сводного брата, от ее откровенного взгляда, нагло облизывающего его тело, испытала нечто до этого совершенно мне незнакомое, темное, поднимающееся из самых глубин сознания, а может, и совсем не имеющее к сознанию отношения. Ярость, бешенство… вот даже не знаю, как это назвать, но на краткое мгновение это чувство было настолько сильным, что захватило меня всю. Это была не просто эмоция, а нечто безмерно больше. Мне показалось, что если она сейчас же не уберет от него свои руки, я сотворю что-то безумное, на самом деле первобытное. Или же у меня от этого распирающего изнутри чувства просто кровь хлынет из носа, и лопнут легкие из-за усилий сдержать в себе рвущиеся наружу гадкие слова. Но, слава Богу, Арсений сам отстранился, и я выдохнула.

Дальше мало помню, о чем говорили, потому что после этого приступа злости пришел, наверное, некий откат. Осознание неправильности собственной реакции на такую элементарную ситуацию. Что со мной? Разве в прежние годы я не видела Арсения с другими женщинами? Да сто раз. Но никогда раньше мне не казалось, что с меня живьем содрали кожу, и звуком каждого слова, которые почти мурлыкала эта женщина-доктор, словно прижигают воспаленную плоть снова и снова. Да так, что я едва могла сдержать прокатывающие по телу волны острой боли. Подняв глаза, посмотрела на Арсения с хлопочущей над ним стройной красавицей. В грудь словно пнули от того, насколько правильно смотрелись они вместе. От обоих одинаково исходит аура уверенности и неприкрытой агрессивной сексуальности, заставляющая замирать сердца окружающих от вожделения и зависти. Эта женщина однозначно подходила Арсению, будто была с ним на одной волне. Роскошная, с глубоким чувственным голосом, с мягкими, почти кошачьими движениями, с открытым вызывающим взглядом. Девушки, которых Арсений раньше выбирал, тоже имели похожую энергетику. Но эта женщина была взрослой, в ней наверняка все его любимые качества доведены уже до абсолюта. Находясь рядом, они выглядели как существа из одного мира, в то же время я, сидя на своем стуле в углу, была ему чуждой, пришельцем, каким-то сторонним наблюдателем.

Я опустила глаза и задала себе главный вопрос. Зачем я вообще думаю сейчас об этом? Я что, сижу тут и сравниваю себя с ней? Но для чего? Я не такая и при всем желании такой не стану. Одно дело изображать подружку звезды, разгоняющую от него похотливых дам, и всегда знать, что это игра, просто роль, и твоего сердца это не касается. Но совсем другое дело сейчас. Боже, я, видно, совсем берега потеряла. Что другое? Для кого другое? Я что, как-то прозевала тот момент, когда часть меня возжелала предъявить свои права на Арсения? Быть такого не может! Или все же может? Вот что случается, когда перестаешь трезво смотреть на вещи и затыкаешь голос разума в угоду сиюминутным чувствам!

А ведь я знала, что Арсений вот такой, и измениться он не может, и примирилась, что стоит воспринимать его таким как есть. А это значит стоило постоянно держать в голове, что его жизнь — это беспечное путешествие от одной женщины к другой, и долгих остановок в нем не предусмотрено. У нас был секс? О, поздравляю тебя, Василиса! Для тебя это событие, а для него обыденность, ничего экстраординарного. Все было так же, как в первый раз. Ты предложила — он взял. Что дальше? Всем спасибо, все свободны. И не стоит повторять прежних ошибок и надумывать себе новых обид или городить баррикады из чувств там, где была просто физиология. Никто никому в вечной любви не клялся, никто себя невинно соблазненным тоже не считает. То, что Арсений дал понять, что мы еще не закончили… ну, видимо, у него такой подход к этому. Насколько я припоминаю, с прежними своими пассиями он тоже встречался пару недель — даже месяц, но потом конец всегда был один. Видимо, это мужская фишка. Им нужно насыщение. А потом они могут уже отвалиться и уйти сытые и удовлетворенные. Хотя, может, женщины тоже мало чем отличаются в этом отношении, почему-то никогда не думала в этом направлении. А что? Нормальный ход вещей в реальной жизни. Я ведь такое видела не только с Арсением в главной роли, это самый распространенный сценарий в жизни. Люди встречаются, сближаются, устают друг от друга и расходятся. Особенно в столичной богеме и ее окружении из состоятельных господ это в порядке вещей. Люди не стесняются каждые несколько лет менять мужей и жен на более статусных или молодых, что уже говорить об отношениях просто ради взаимного удовольствия.

Все разложено по полкам? Вроде все. Но от этого ощущение боли хоть и притупилось, но никуда не ушло. Мне все еще хотелось заорать на эту докторицу или, Господи прости, ударить ее самодовольное лицо об стол, но гораздо больше я желала оказаться где-то в другом месте и не видеть ничего из этого. Да, пускай это обыденность для Арсения и его нескончаемой вереницы женщин, но я не обязана на это смотреть и быть частью этого. Ага, ты уже одна из этой вереницы, всплыла едкая мыслишка, так что нечего сидеть тут и мнить себя кем-то исключительным. И то верно. Бесконечный прием все же завершился, и я, выйдя из кабинета, впервые вдохнула полной грудью, ощущая себя вырвавшейся из тюрьмы. Арсений молчал всю дорогу до машины. О чем думает? Сожалеет, что я навязалась с ним, и он это позволил? Наверняка.

Я пыталась себя отвлечь от всепоглощающего чувства разочарования мыслями о маме, о работе, о чем угодно. Не хочу кричать на него, если сейчас заговорит со мной, начать сыпать упрямо плодящимися в голове упреками, выдавая незрелость собственных реакций и неспособность справиться с ситуацией. Мне нечего ему предъявить, то, что творится в душе, мое упущение и вина, а не его очередной косяк. Надо окончательно вырасти, Василиса! Взрослые люди не обвиняют других в собственных ошибках и заблуждениях. Просто надо было не молчать малодушно тогда в лесу, продлевая иллюзорное чувство близости, а очертить границы, избавляясь раз и навсегда от неопределенности.

Разговор мужчин я слушала краем уха. Но и этого хватило чтобы понять — Арсений упрямится, очевидно, из-за меня. Я ему сейчас как гиря с цепью на ногах. Понимание своего статуса хлопотной обузы снова вызвало ощущение, будто на сердце уложили булыжник размером с автомобиль. Поэтому я и вмешалась. Ему нужно отдыхать и лечиться, а не сидеть тут и гадать, как бы так половчее извернуться, прикрывая всю такую бесполезную меня. Но на мое вмешательство Арсений отреагировал настолько странно, что в первый момент я просто опешила. Совершенно забив на присутствие посторонних, он устроил голову у меня на коленях, уткнувшись лицом прямо мне в низ живота, и еще и обхватил здоровой рукой бедра, вжимаясь сильнее. В этом элементарном движении и позе было столько неприкрытой интимности, что меня вначале бросило в жар от смущения, а потом буквально прострелило возбуждением и невесть откуда взявшейся нежностью и трепетом, начисто сметая мое раздражение и уничтожая попытки внутренне отстраниться и посмотреть на ситуацию разумно. О каком здравом смысле может идти речь, если все, что я могу сейчас ощущать — это его захватывающую меня без остатка близость, обжигающее дыхание, с легкостью проникающее сквозь кожу намного глубже, чем все недавние переживания, злость и разочарование. За пару секунд вдруг оказалось, что не так уж и важно все, что будет потом, потому что вот этот простой контакт многократно значимей всех возможных последствий. Он есть, он настоящий, а будущая боль лишь одна из вероятностей. А значит, я разберусь с этим позже, когда придет время.

Погладила Арсения по волосам и буквально разомлела от его долгого протяжного вздоха, откровенно демонстрирующего крайнюю степень удовольствия. Оно буквально перетекло в меня, поселяя внутри ощущение удовлетворения и отодвигая остальное прочь. Арсений бормотал мое имя, явно стараясь сосредоточиться и что-то сказать. Разобрать нормально мне удалось лишь требование не вздумать куда-то исчезнуть, а так же как он отдал приказ выкатываться из его головы всем, кроме меня, или что-то вроде того, вызвавший приступ веселья у мужчин, сидевших впереди. И опять я вдруг испытала необъяснимое желание встать на его защиту, когда они начали хоть и беззлобно зубоскалить над его бормотанием. Арсений между тем уснул, по-прежнему продолжая сжимать мои бедра в захвате. И мне в этот момент показалось, что я готова вот так сидеть вечность, просто от того, что он во мне так сильно нуждается, и плевать, насколько это далеко от правды.

Однако безмятежность моя испарилась, едва мы подъехали к нашему коттеджу, и я с ужасом увидела зашторенные окна гостиной на первом этаже. Казалось бы, что тут такого: яркое солнце, любопытные взгляды — вполне закономерно… Но нет. Только не в доме мамы. После смерти папы, когда окна, зеркала, стеклянные поверхности должны были быть закрыты черным крепом, мама не выносила зашторенных окон. Вообще никаких. Ни шторы, ни жалюзи, ни роллеты… Закрытое чем бы то ни было окно моментально погружало ее в состояние глубочайшей депрессии. Дядя Максим сперва не понимал, в чем дело, и по привычке зашторивал окна в спальне на ночь. До тех пор пока я не объяснила ему, почему мама по утрам плачет и уходит в сад. С тех пор шторы в нашем доме не задергивались никогда. Вообще. А тут… В доме точно были чужаки. Я уверена на все двести процентов. Я еще даже из машины не вышла, но очередного замеченного зашторенного окна мне хватило для того, чтобы паника вцепилась в горло железной хваткой.

— В доме кто-то был, — страх настолько лишил меня голоса, что совершенно неудивительно, что сидящие впереди мужчины не расслышали меня сразу и продолжили свою непринужденную беседу.

— Эй! — повысила я голос, не заботясь особо о вежливости, но, глянув на мирно сопящего Арсения, постаралась, тем не менее, не разбудить его. — Я говорю, что в дом кто-то влез!

Здоровенный парень, сидевший на пассажирском месте, как раз распахнул дверь, чтобы выйти и открыть ворота, замер на месте.

— С чего взяла? — он тут же прищурился и весь как-то напружинился, цепко вглядываясь в окна и тоже не тратя время на любезности.

— Окна зашторены, — объяснять, почему это ненормально, не видела смысла. — Мы так не оставляли.

— Может, домработница? — вмешался водитель, который тоже теперь внимательно изучал окрестности.

— Отродясь не было, — практически огрызнулась я.

В машине нашего сопровождения открылись двери, и оттуда вышли остальные охранники.

— В чем дело? — спросил один из них, огромный, как гора, дядька, явно не юный и с огненно-рыжими, коротко стриженными, как и у всех тут, волосами.

— Вот, девушка говорит, что в коттедж шефа вломились, — пояснил наш водитель, с сомнением глядя на меня.

— Не может быть. Ваша сигналка выведена прямиком в наш офис. Если бы дом вскрыли, уже давно бы опергруппа дежурная тут была, — отмахнулся рыжий.

Шестеро крупных мужчин в камуфляже уставились на меня, одиноко сидящую на заднем сиденье с головой уснувшего Арсения на коленях, тяжелыми взглядами, наверняка уже навесив ярлык истерички, мнящей со страху черте что. Этот их коллективный прессинг авторитетом неожиданно вызвал во мне яростный протест. Я, черт возьми, знаю, о чем говорю! Осторожно приподняв голову Арсения, я выскользнула из-под него и встала перед этой стеной недоверчивого тестостерона, за чьими плечами горизонта было не видать. Арсений заерзал и забормотал что-то, недовольно морщась, и я осторожно прикрыла дверь машины, отрезая его от нас, и обвела мужчин глазами. В другое время я бы и не пискнула в таком солидном окружении, но не сегодня. Мое терпение и смирение закончилось где-то в приемной травматологии.

— В доме были посторонние! — я не повышала голос, но произнесла каждое слово отчетливо, давая понять, что они могут считать меня кем угодно, но в том, о чем говорю, я уверена на все сто. В этот момент в улицу буквально влетел еще один джип с логотипом охранного предприятия на дверях и капоте.

— О, наши примчались, — немного растерянно пробормотал один из стоящих передо мной оппонентов.

Из вновь прибывшей машины повысыпал народ с оружием наперевес, началась суета, и ворота, наконец, открыли. Несколько человек ломанулось с проверкой внутрь, только для того, чтобы вернуться и сообщить, что дверь на самом деле вскрыли, но сейчас в доме пусто. Те, кто приходил сюда, ушли без всяких препятствий. Мужчины о чем-то между собой говорили, я не все термины понимала, но основное до меня дошло. На одном из самых удаленных объектов с тревожными кнопками, находящихся под охраной их фирмы, устроили ложную «сработку», и опергруппа, как и положено, помчалась туда. А когда пришел сигнал из коттеджа, они находились слишком далеко и приехать смогли только через полчаса, вместо положенных семи — десяти минут. Машину со спящим внутри Арсением загнали во двор и закрыли ворота. Я зашла сама, стараясь не особо путаться под ногами. Не то чтобы на меня никто не обращал внимания, нет, наоборот, я видела, что с меня глаз не сводят, но в тоже время ощущала себя какой-то мебелью, с которой не могут определиться, что делать. Все охранники что-то обсуждали с деловитым видом, кто-то пытался безрезультатно дозвониться дяде Максиму, в настежь распахнутые двери нашего дома входили и выходили, у всех были серьезные лица, но при этом создавалось общее впечатление хаоса, отсутствия основного стрежня в общих действиях. Все мужчины вокруг меня явно были профи, но еще и совершенно очевидно, что они пока не очень понимали, как повести себя в данной обстановке, и явно дожидались указаний. Видимо, необычность и неловкость ситуации придавал тот факт, что все случившееся касалось их непосредственного начальства, и брать на себя ответственность в случае неверного решения не особо кому и хотелось. Я подошла ближе и заглянула в дом. Даже отсюда был виден бардак, зеркальные осколки, и резко воняло краской. Сигнализация была раскурочена, будто по ней треснули чем-то тяжеленным, а на стене виднелась какая-то надпись с потеками, но с моего места ее невозможно было разобрать. Боже, даже представить не могу, как мама сюда сможет вернуться!

— Всем внимание! — во двор вошел наш с Сеней давешний водитель, а я и не успела за общей суетой заметить, когда и вышел. — Дальше по улице через пару домов стоит тачка тонированная. Номера не местные. Похоже, пасут.

У меня от этой новости даже колени задрожали. Ладно, в дом влезли, но вот от мысли о том, что никуда эти мерзавцы не ушли, а спокойно сидят и наблюдают за произведенным на всех эффектом, даже тошнить начинало.

— А ну, пошли их оттуда выбьем и на асфальте разложим, — разгневанно рыкнул рыжий здоровяк и двинулся на выход, и несколько человек последовали за ним.

— Стоять, Мореев! — затормозил его водила. — Даже если, и правда, пасут, ты что им предъявишь? Мы частная охрана, у нас нет права даже доки у них затребовать. На каких, мать его, основаниях? Простите, девушка, — сверкнул он в мою сторону глазами с выражением «чего стоишь тут, уши греешь?»

— Ну, а что ты предлагаешь, Молотов? Топтаться тут и сглатывать, что они сидят и глумятся там, довольные после того, как шефу дом испохабили? — вмешался относительно молодой парень из группы поддержки рыжего.

— А ты считаешь, что шефу будет приятнее нас из ментовки вытаскивать, когда вы обосретесь, и они на вас же и заяву накатают за неправомерное применение силы, да еще и под угрозой оружия? — возразил еще один пассажир нашей машины. — А если люди в машине вообще не при делах и тут случайно? А если это намеренная провокация, чтобы силы разделить?

— Мы что, на войне? Не попутал ли ты? — насмешливо отозвался молодой.

— Я не попутал, салага, а стараюсь думать головой и предугадать все варианты!

— Ага, вот и будете тут разговоры разговаривать, когда действовать надо! — заносчиво глянул в мою сторону парень.

— Есть конкретный план? — уже откровенно раздраженно спросил наш водила, перехватив его взгляд. — Излагай, умник торопливый.

Выступавший парень смешался, но тут заговорили все и сразу. Мужчины спорили и явно не могли прийти к единому мнению, еще больше усиливая ощущение хаоса, посетившее меня ранее.

А я же, глядя на не то чтобы растерявшихся, но, очевидно, ожидавших хоть какого-то руководства, само собой не от меня, конечно, сотрудников Сени, поняла одну простую вещь: вот-вот что-то случится. Что-то нехорошее. Что-то, с чем чисто физически ни я, ни спящий после инъекций Сеня справиться не сможем. И еще пришло четкое осознание, что не хочу, чтобы кто-то что-то за меня решал, ведь я и сама могу. А значит что? А то, что принимаю самостоятельное решение сбежать и спрятаться. Маму волновать нельзя, дядя Максим, судя по тому, что не отвечает на звонки — вполне возможно, занят с мамой на процедурах и отключил сотовый. Усталость как рукой сняло, все личные переживания и моральные терзания смыло начисто, а в голове вдруг наступила поразительная ясность. Страх? Да, он остался, еще как, куда же от него денешься, но он трансформировался из затмевающего разум в побуждающий стимул. В мозгу словно какая-то программа включилась, хладнокровно высчитывающая варианты и последовательность возможных выходов. Действовать надо а) быстро, б) незаметно, в) максимально отвлекая внимание противника на что-то яркое, пестрое, безобидное — как Леся на пляже с Гешей. Кстати…

Подошла к машине и, открыв дверцу, склонилась к сопящему раненому, потрогала лоб, поправила руку, которая при такой неудобной позе наверняка затечет, без всякого стеснения залезла в карман шортов, вытащила его телефон и, быстро пролистав список, нажала на кнопку вызова.

— Ку-ку, мой мальчик, ты куда…

— Это не Сеня, — сглотнув, перебила словесный поток. — Это я. Мы в беде. Большой. Поможешь?

За пять минут тезисно пересказала все, произошедшее с нами за последние сутки. Включая вероятных наблюдателей и дезориентированность чоповцев. На удивление в трубке стояла тишина — никаких охов, причитаний, лишних междометий. Пара сухих уточняющих вопросов, на которые у меня, увы и ах, не было ответов.

Закончив рассказ, спросила еще раз, срываясь на откровенно просящий тон и отдавая себе отчет, что поступаю почти нечестно:

— Так что, поможешь? Нам хотя бы на один день, пока действие снотворного закончится, и он соображать нормально начнет…

На что в ответ услышала краткий адрес, по которому можно прогуляться прям сию секунду, а затем мне оставалось только кивать и изредка отвечать в трубку:

— Да… Есть… Отличные… Могу… Не знаю… Спрошу… Поняла… Поняла… Сделаю… Конечно смогу… Жду.

Закончив разговор, уставилась на все еще спорящих мужчин. Активная жестикуляция и то и дело срывающиеся крепкие выражения выдавали еще более повысившийся общий уровень агрессии. Не особо хорошая обстановка для восстановления сил при ранении, однако.

— Послушайте! — попробовала я привлечь внимание.

На меня кто-то зыркнул, но, само собой, чисто мужской разговор не прервался, и не похоже, что меня собирались по-настоящему замечать. А мне нужно добиться полного внимания и понимания, иначе ничего не выйдет. Стиснув зубы и послав мысленно куда подальше свою нелюбовь к общению с толпой нервных брутальных самцов, вспомнила, как ведет себя в таких экстремальных случаях на съемочной площадке одна знакомая продюсер, и, набрав в грудь воздуха, завопила:

— Ой-ей-ей, черт, мой лифчик! Только не смотрите на меня, пожалуйста!

Кто бы сомневался, что в одну секунду смолкли все разговоры, и все находившиеся в зоне слышимости обернулись в мою сторону? Господи, это же мужчины! Хотя, может быть, это голос у меня такой командирский? Ага.

— Так, мальчики, раз уж вы, наконец, обратили на меня внимание, выслушайте, пожалуйста, короткое объявление, — тут же перешла я к делу, понимая, что надолго произведенного эффекта не хватит. — Через двадцать-тридцать минут мы с Сеней эвакуируемся отсюда. Можете не пытаться узнать куда именно — я все равно не скажу. Просто на всякий случай, — я подтвердила сказанное весьма властным и решительным движением руки и уверенной позой. Ну, мне так, по крайней мере, казалось. — Мало того, вы мне поможете его скрытно и незаметно от наших наблюдателей положить в транспорт, который нас заберет. После того как мы уедем, у вас будет масса времени решить — валить ли отсюда всем либо разделяться, или же держать круговую оборону с привлечение сил полиции. Я в этом ни черта не понимаю и лезть с советами и участвовать не собираюсь, но и Сеню с вами не оставлю. Спорить не советую. Все равно сделаю так, как считаю безопасным для нас. А если что — клянусь, я просто пожалуюсь на вас всех папе Максиму. Вот!

Обведя лица прибалдевших мужиков нахальным взглядом, тряхнула копной вконец спутанных волос и сделала, на мой взгляд, контрольный выстрел:

— Я в душ на пять минут, а вы пока приберитесь немного — хотя бы осколки сметите, так хрустят мерзко…

Я практически ломанулась в дом, но крик «стоять!» от уже порядком примелькавшегося водителя заставил меня буквально подпрыгнуть на месте. Развернулась, готовясь отстаивать свое желание действовать, как хочу, и права на бесчувственного сейчас Арсения. В конце-то концов, на данный конкретный момент я сейчас единственный член семьи, и раз охранная фирма принадлежит дяде Максиму и Арсению, то в силу отсутствия одного и временной недееспособности второго, считаю, что все бразды правления переходят ко мне. Разве нет? Ой, ну и не очень-то и хотелось, главное сделать сейчас что хочу, а остальное — гори оно огнем! Остановивший меня мужчина прошел мимо меня внутрь и через несколько секунд вышел с домашними тапками в руках. Только тут я осознала, что стою тут в бахилах, а значит, полы дома после визита вандалов превращаются в настоящую полосу препятствий. Мужчина поставил обувь передо мной, и я от этого проявления заботы немного растеряла свой боевой настрой. Пробормотав «спасибо», я продолжила свой путь, сопровождаемая молчанием всех присутствующих.

За следующие десять-пятнадцать минут я открыла в себе очень много нового: оказывается, я умею мыться быстро. Очень быстро. Почти мгновенно. Включая длиннющие волосы, которым я всегда уделяла не менее получаса — промыть дважды, бальзам, маска для волос, тоник, все дела. А еще я, кажется, умею сконцентрироваться на самом главном: запасная пара белья, джинсы (что б я еще хоть раз в своей жизни одела шелковый комбез!!!!), пара футболок, ветровка, удобные кеды, рюкзак и… да, пожалуй, в этой комнате все. Так. Сеня. Что там в его шкафу? Хм, а он у меня аккуратист, смотри ты, так и не скажешь. Ладно, вся лирика потом. Итак: запасная пара белья, упс, презервативы… все мужчины хранят их повсюду? Ай, ладно, тоже пригодятся, джинсы, пара футболок, ветровка, удобные кроссы. Готово. Время — 18 минут с того момента, как поднялась на второй этаж. Вниз, проверить Сеню.

На кухне сидели опять же наш водитель, пассажир и еще трое из вновь прибывших, наверное, потому что я не помню их лиц среди нашей группы сопровождения. Дрожь в коленях и акробатический переворот желудка стали очередным напоминанием о том, как же я не люблю участвовать в спорах и отстаивать свое мнение. Но потом я напомнила себе, что, черт возьми, это мой дом, моя кухня, моя жизнь и мой мужчина. Ну и что, что это не навсегда! Какое это имеет значение прямо сейчас? Правильно, никакого! А значит, я имею право и буду сама решать, как поступать с этим всем моим. Разжав судорожно сжатые кулаки и резко выдохнув, как будто собиралась глотнуть чего-то реально крепкого, я шагнула в кухню. Подойдя к ним с хозяйским видом и присев на свободный стул, начала быстро и четко излагать услышанный ранее план спасения рядовых «Райнов». Смотреть я при этом старалась строго перед собой, усиленно избегая чужих взглядов и не желая видеть выражений их лиц и, наверное, выглядела из-за этого слегка окосевшей. По окончанию монолога меня ждала оглушительная тишина, и я, наконец, решилась обвести присутствующих глазами. Ну, что сказать? Мужчины не выглядели радостными и восторженными. Секунд пятнадцать на меня смотрели как на умалишенную, а потом лицо пассажира нашей машины скривилось, как при подкрадывающемся чихе, и он… громогласно расхохотался, хлопая ладонью по столу и даже пытаясь постучаться об него лбом.

— О-о-о-й, нимагу-у-у-у… Мужики, мля-а-а, ща грыжа выскочит. — Остальные коллеги, давясь хохотом и прыская в могучие кулаки, старались не встречаться со мной взглядами, выражение которых прочитать было нетрудно — ну куда ты, девочка в розовой футболочке, лезешь.

Я молчала, выпрямившись и скрестив руки на груди и ожидая, пока первый приступ смеха пройдет, и считала про себя, не позволяя этим неандертальцам сбить себя с намеченного плана. А потом продолжила:

— Послушайте, я уверена, что ваши противники — такие же суровые бруталы и вояки до мозга костей, — говорила нарочно негромко, вынуждая к себе прислушиваться. — Они думают, как вы. Мыслят, как вы, имея, скорее всего, такой же, как у вас, опыт. И ожидают они от вас определенного типа реакций. Мне, если честно, даже сложно представить — каких, да я и не хочу забивать себе этим голову. Она у меня не под это заточена. Именно поэтому им и на ум не придет, что вы в такой момент выпустите бразды правления из своих рук и позволите какой-то пигалице разрулить ситуацию. Вот вы бы на их месте подобное представили себе?

Было странно объяснять такие для меня очевидные вещи взрослым, опытным мужикам. Но мы с Киром столько раз проходили подобные «зарядки для ума» при чтении и разборке очередного сценария нового боевика, что я, зная совершенно точно, что кино и жизнь — две большие разницы, при этом была совершенно убеждена в собственной правоте и правоте подруги. Да, план был Лесин, а осуществить его мы должны были вдвоем, с привлечением чисто мужской физической помощи всего один раз.

— Ром, а ведь, и правда, дело говорит девушка, — не особо охотно признал наш водитель. — Такого точно никто не будет ожидать. И нам реально лучше сейчас их спрятать, а самим спокойно разобраться. А здесь, случись что, куда мы его уложим? В чугунную ванну?

Один режиссер, подпив слегка, жаловался мне, что задуманные им сцены люди видят совершенно, вот просто абсолютно по-другому, не так, как он планировал. Я не планировала ничего, но следующие кадры, честное пионерское, ужасно хотела бы увидеть глазами тех, кто наблюдал за родительским домом из окон тонированного огромного джипа, стоявшего метрах в двадцати от нашей калитки. Если, конечно, охранники не ошиблись, и там действительно находились наблюдатели, основная цель которых нахально давить на психику самим фактом присутствия.

Сотрясая воздух децибелами неумирающего «Прилетит вдруг волшебник» из открытых окон, к соседнему с нашим домом подъехал «пирожок» — то ли старый «Москвичонок», то ли новый «Рено» — разобрать модель и марку разрисованного зелеными гиппопотамами, ядовито-розовыми маленькими пони, шариками и бабочками автомобильчика было совершенно нереально. За рулем транспорта сидел… кошак — огромный, шерстяной, толстенный полосатый кошак. Нет, понятно, что это был просто костюм кота, надетый на водителя, но увидев такое соседство на дороге, я бы, ей Богу, вильнула на обочину от греха подальше. Машинка, останавливаясь каждые три метра — очевидно, давая возможность аниматору прочитать адрес, наконец, доползла до высоких кованых ворот соседей, неуклюже покрутившись и заезжая на лелеемые соседкой тетей Машей клумбы с отцветающими тюльпанами, развернулась носом к наблюдателям и заглохла, дернувшись перед этим вперед. «Кошак» выполз, огромной перчаткой попытался поправить наверняка заползшие куда не просили труселя под костюмом, потом ощупал себя, подтянул то ли живот, то ли грудь — в нечеловеческих пропорциях развлекательной амуниции легко было спутать эти части тела — и полез открывать задние дверцы, откуда под его же нечеловеческий вопль: «Мля-я-я, ну скока просить можно, связывайте вы их!» начали величаво выплывать десятки и десятки разноцветных и разнокалиберных воздушных шаров. Огромное облако всех цветов радуги буквально заполонило все окружающее пространство, от него рябило и сливалось в глазах, обращая все в беспрерывно движущуюся кашу. Шарики летали, некоторые застревали в богатейшем кусте цветущей сирени и тут же лопались, «кошак» крутился и вопил, Владимир Ферапонтов продолжал грустить под музыку Владимира Шаинского о редкости отмечаемого праздника жизни, выскочившая на вопли огромная «тетя Маша» в бигудях, цветастом махровом халате и с зеленой маской на широком лице, узревшая потоптанную наглыми шинами разрисованного уродца клумбу, включила басок на полную мощность. Из наших ворот на производимый у соседской калитки шум вывалилось пятеро охранников и стали распинывать шары, которые, совершая круги, упорно возвращались на прежнее место, материли кошака-переростка и добавляли суеты и бессмысленных телодвижений… Красота. За мельтешением и громкостью которой никто и не узрел, как за стеной из шариков, связанных из них же букетов и пальм, в «пирожок», грамотно развернутый под углом к наблюдателям, здоровенный рыжий детина внес Сеню, следом за которым проскользнула и я с небольшим рюкзаком.

А через пару минут истерично что-то мявкающий в свое оправдание «кошак» под зычные вопли: «Понаберут школоту, даже города не знают — ишшо одна Черноморская на буграх есть, а ты сюда приперся, хамишь уважаемым женщинам, а где-то, чай, дитё рыдает, к которому ты, дурень, на праздник опоздал, та еще и шарики все угробил, кулёма. Это ж скока за них уплочено, а?», — утрамбовал жалкие остатки не приконченных усилиями охраны беглецов в заднюю дверцу. Взвизгнув тормозными колодками, «пирожок», сопровождаемый витиеватыми напутствиями мужиков в камуфляже, явно не предназначенными для детских ушей, бодрым козликом проскакал мимо получивших свою долю развлечений скучающих наблюдателей. Я, не сдержав порыва, показала им в затонированное стекло «шариковозки» средний палец. От души так показала, уточнив еще и линию, по которой пришит рукав ветровки.

И только после этого, проверив устроенного рядом наспех Арсения, я с облегченным вздохом откинулась, прислоняясь спиной к не слишком удобной металлической стенке и ощущая, как расслабляются намертво застывшие от напряжения мышцы спины.

ГЛАВА 30

Арсений.

— Ася, говоришь?

Мужской незнакомый голос вторгся в мою безмятежность. Кто это?

— Вася.

А вот это хорошо. Лучше всего.

— Варя? — повысил незнакомец голос.

— Ва-а-ася!

Да, это то, что нужно! Как прохладное касание в жару, приносящее облегчение.

— Валя? — снова скрипуче вскрыли мой мозг, испортив момент.

— Да что ж такое! Та Василисой ее кличут! Ва-а-ася-я-я! — вмешался еще один женский голос таким «шепотом», что жутко хотелось взмолиться делать это чу-у-уть потише.

— Вот че ты так вопишь? Я что, глухой? — обиженно прогудел загадочный дознаватель.

— Не! Ни разу не глухой! А склеротичный скока хошь! Опять свой аппарат слуховой не одел, пенек старый, — с беззлобной насмешкой ответили ему.

— А ты, типа, молодуха у нас, — негодовал мужской бас достаточно громко, чтобы я уже прямо совсем решил проснуться. Но веки были словно склеены и не хотели поддаваться, как, впрочем, и язык, будто присохший к наждачно сухому небу. Меня должно было наверняка тревожить, что я — совершенно беспомощный — неизвестно где и с кем. Но почему-то никакого беспокойства не было, мозг, наполненный дремотой, старался прорваться сквозь это состояние, но… безуспешно. Я увяз в нем, как в толстенном слое ваты.

— Да иди уже, парня разбудишь воплями своими. Бери свой чай и пошли на площадку, дайте человеку отдохнуть, ну раненный же.

Воцарилась тишина, и я позволил себе отложить борьбу с предательским организмом на неопределенный срок. Думаю, пару минут дополнительного сна погоды не сделают.

Снова смутно знакомые голоса, но теперь где-то в удалении, и на этот раз я выиграл битву со стотонными веками и постарался сосредоточиться. Незнакомые окружающие запахи и силуэты. Черт. Где я? Где моя Васька? Что-то там про нее только что говорили. Или не совсем только. Глаза опять неумолимо захлопнулись, будто исчерпав весь ресурс на данный момент. Блин. Голова чугунная, как с дичайшего бодуна, подушка мокрая насквозь, все тело липкое и мерзко холодное. «И ведь не согрел никто», — уныло подумалось в не отпускающей полудреме. Где-то хлопнула дверь, несколько секунд ничего не происходило, а потом я почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Знаете это странное чувство, когда ты шкурой понимаешь, что ее сканируют на предмет наиболее уязвимого места?

В тот момент, когда я уже практически набрался сил, чтобы открыть глаза, кто-то аккуратно, но с силой положил мне на лицо подушку и начал мерно давить. Зайдясь хрипом, я вскинул здоровую руку и ухватил за… мохнатый загривок. С трудом все же разлепив очи, встретился взглядом с желтющими, прям светящимися глазюками нереально огромного полосатого котище весом кил на двенадцать. Шерстяная скотина вывернулась из ослабевшей хватки, с упреком глянув на меня, повернулась задом и, накрыв мой пересохший рот хвостом, невозмутимо плюхнулась снова на голову. Мне захотелось расхохотаться от этой нелепой ситуации — у меня реально не было ни сил, ни возможностей спихнуть нахальную подлюку хотя бы на подушку рядом — ему втемяшилось, что он должен лежать прямо на лице, и все, что я мог сделать, это немного повернуть голову так, чтобы воздух попадал в освобожденный от волосатой туши нос. Мохнатый захватчик, поерзав пару секунд, включил где-то свою волшебную кнопочку и принялся мерно тарахтеть моторчиком, создающим удивительно приятные вибрации, успокаивая головную боль и мельтешение красных мушек перед глазами. Я честно намеревался полежать так всего пять минут, собраться с силами и наконец выяснить, где я и что вообще происходит, но, сам того не заметив, снова заснул, позволив своему добровольному лекарю делать свое доброе дело.

Поцелуи — мелкие, частые, влажные… Щеки, лоб, нос, губы… Твои локоны щекочут шею, горячее дыхание опаляет ухо… Только не останавливайся, и черт с ним, что у нас обоих не чищены зубы — это такая мелочь, по сравнению с небритой… спиной?

— Фу-у-у, что за…

Мое лицо тщательно вылизывало небольшое, но, очевидно, энергичное гадство типа псовых — понять породу было невозможно — уши длинные (язык, по ходу, тоже), шерсть короткая, тело мускулистое, хвост купированный, морда… Ну, для меня все собаки на одно лицо — красивое. Серьезно, кто-то не любит слюнявых бульдогов, боксеров и мопсов, кому-то не нравятся бультерьеры и стаффорды, а мне по душе все собаки. Вообще все. Хотя в данный конкретный момент вот это вот чудище неопознанной двор-терьерской породы я бы с удовольствием выгнал на улицу. Я понимаю, что считаюсь парнем весьма свободных нравов, но засыпал я, вроде, с кошаком, так почему просыпаюсь с псиной? Это как-то даже для меня перебор, не говоря уже о том, что я желаю видеть кое-кого конкретного при пробуждении, и это совсем не представители животного мира.

— Чулька! Чулька, твою налево, от тока посмей на пацана залезть! — О, вот этот голос то ли недочувающего, то ли склерозного не знамо кого я помнил. — На цепь посажу, паскуда течная! А ну, геть оттедова. О, парень, проснулся? Добре, добре, пошли тогда из дому-то. Неча баб будить, умаялись оне. Пять утра тока, а ты уже часов пятнадцать как дрыхнешь. Дальше лежать оно уже лишнее. Вставай, поможешь мне сублимировать, будешь, так сказать моей правой рукой.

Что за бредятина из Упанишад?

— Я уже боюсь своих обязанностей, — хмуро буркнул я. Спросонок и в едва просачивающемся предутреннем свете невозможно было определиться, с кем пытаюсь вести диалог. Кажется, звук шел отовсюду — будто с домовым каким разговариваю.

Сфокусировав, наконец, взгляд, увидел рядом со своим ложем деда, нет, Деда. Не так. ДЕДА. Седой, с аккуратной бородкой, в растянутой на могучем пузе тельняшке, просторных семейных трусах, с тюбиком вазелина и большим сияющим ведром из нержавейки.

Постойте-ка! Вазелин и ведро… какой-то, прямо скажем, экзотичный выбор предметов для… как ее… сублимации?

— Слышь, парень. Хорош дрыхнуть. Извелся я весь в энтом сонном царстве. А баб никак нельзя будить, — дед при всей своей солидной осанистости зыркнул в сторону двери с легкой опаской. — Пошли-пошли. Я тя на улице из скважины окачу водицей — шибко она у нас пользительная, враз проснешься и выздоровеешь. А то пора мне, вот прям совсем пора к моим девкам. Я с ними, оно конечно, толкую за жизнь. Но ты-то, пожалуй, поразумнее-то их будешь. Али нет? — продолжал, очевидно, тихо на его взгляд, грохотать дед, умудряясь при этом еще и позвякивать ручкой ведра.

Впервые после армии разбуженный столь нетривиальным способом, я смиренно принял простую мысль — этому старшине невозможно не подчиниться. Все еще ожидая мельтешения мушек перед глазами и задаваясь вопросом, к каким таким девкам может торопиться сей почтенный муж, осторожно принял сидячее положение. Дед, видя мою нерешительность, подошел и протянул могучую длань. Вот даже в башке не получалось назвать ее просто рукой — широченная ладонь, удивительно аккуратные, подстриженные ногти на коротких пальцах со слегка увеличенными суставами, загорелая дочерна кожа — дубленая шкура даже, мозоли практически каменные — рука крестьянина, привыкшая к любому труду, к любой работе, в любую погоду. Рука, которая не подведет, все выдержит, поможет, утешит, подкинет копейку, покачает колыбель… Рука родителя, которую подспудно хочешь ощущать на своем плече чем дольше, тем лучше.

Приняв предложенную помощь, встал, слегка пошатываясь, но понимая — уже не грохнусь, не упаду. Может, полумарафон и не отмахаю, но в памороках не свалюсь.

— Арсений, — сжал чужую ладонь, прежде чем отпустить.

— Дядя Миша. Пошли, Сеня. Девки мои разномастные там заждались ужо. Надо им титьки помацать да выпустить на горку, а то ща по дубу, сучаты такие, в бабкин палисадник перелезут, а мне потом таких трендюлей навешают, шо мама не горюй.

Чувствуя себя законченным придурком, не понявшим вот просто ни слова из этой шифровки, поплелся за бодро шагающим дедом, усмехаясь про себя, что, наверное, впервые в жизни идея «помацать» чьи-то сиськи не кажется привлекательной, что бы это ни значило. Нет, ну есть одна пара, от лапанья и даже облизывания которой бы не отказался прямо сейчас, как, впрочем, и в любое другое время, но интуиция мне подсказывала, что дедовский квест с ведром в пять утра совсем в себя это не включает. Твою дивизию! О чем это я, если даже знать не знаю, где сам и куда девалась моя заноза родимая.

— Дядь Мишь! А, собственно, я где? — охренительно гениальный вопрос.

— Как это где? У меня с бабкой в гостях! — а, ну да, какой вопрос, такой и ответ.

— А вы у нас с бабкой кто будете?

— Здрасти! Так Старковы же мы!

В голове что-то щелкнуло, и через секунду наступило озарение.

— Так вы Лесин отец?

— Он самый.

— Но как я… мы… А Василиса-то где? — я практически развернулся на 180 градусов, но тут на локте здоровой руки будто клещи сомкнулись.

— Спит твоя Василиса Прекрасная. Они с бабкой намучались с тобой, пока тебя лихорадило да знобило. Считай, под утро только и уснули. Нехай дрыхнут. Идем, давай. Поспешай.

И снова я поплелся за дедом, пытаясь сообразить, что к чему. Если я здесь, то наверняка это дело рук Шона. Но как он узнал? Слухи дошли, или Василиса позвонила. Но где тогда охранники с фирмы и сам Шон?

— А Дима давно уехал? — спросил, когда мы миновали калитку, явно разделяющую основной двор, пестрящий ухоженными цветниками, и хозяйственный.

— Так и не было его, — легкомысленно пожал плечами дед.

— В смысле?

Если Шон догадался сам не светиться, перевозя меня сюда, то это замечательно. Не хватало еще их с матушкой Гусыней втянуть в эти разборки.

— Тебя девки-то и привезли. Митяй-то пока знать не знает, что вы тут. Хотя как узнает, ох, и попадет нашей авантюристке от него!

Я уставился взглядом в широкую спину, тихо офигевая. Да ей и от меня попадет так, что мало не покажется. И Василисе заодно! Они что, думают, что это игрушки?

Дед тем временем толкнул тихонько скрипнувшую дверь сарая, откуда обдало специфическим запахом хлева, соломы и молока. А в следующую секунду я попал под перекрестный осмотр около десятка коз разных окрасов, обозревавших меня с крайним подозрением.

— Доброе утро, девули мои! — поприветствовал их дед Миша.

Они посмотрели на него, но потом снова нацелили свои странные квадратные зрачки на меня. От этого бесцеремонного рассматривания стало как-то реально не по себе.

— Нуте-с, как говорят, отведаем ваш утрешний козий фрутис. Ты тута стой и пропускай по одной, — деловито велел мне дед Миша, указав на невысокую оградку внутри сарая, за которую он зашел и прикрыл калиточку. В этом огороженном пространстве виднелось нечто вроде деревянного помоста, перед которым стояла табуретка. Устроившись перед ней, дед Миша важно мне кивнул.

— Открывай! — И, видя мою заторможенность, пояснил: — Розку первую давай.

Я перевел взгляд на коз, размышляя, как должен определить, кто из десятка рогатых и безрогих «девиц» и есть та самая Розка. Но тут крупная длинноухая рыжая коза отделилась от остальных и вальяжной походкой подошла к калитке, у которой я был поставлен нести вахту. Я все еще чего-то ждал, и она подняла голову и издала требовательное «Ме-е-е!», глядя на меня, как на умственно отсталого. Я открыл калитку, и она бодро процокала к деду Мише, взобралась на помост и тут же уткнулась морду в прикрепленное там ведерко с какой-то, очевидно, вкуснятиной. После каких-то загадочный манипуляций с выменем раздался специфичный звонкий звук, когда первые струйки молока начали ударяться в дно еще пустого ведра.

— Кхм, дед Миш, а почему вы доите?

— Так титьки-то разбухнут, болеть будут. Как не доить? — удивился вопросу работающий обеими руками дед.

— Да нет. Я не в этом смысле. Вроде как… ну… это ж чисто женская работа, нет?

— Дык у нас с бабкой разделение труда: ей Флора, мне, соответственно, Фауна. Да и не любит она коз, мать-то. У ей в детстве соседская коза единственные трусы сожрала, паскуда такая. А после войны, в середине сороковых, это знаешь… почитай, не у всех те трусы были. А ей дядька с фронта привез подарок — красные, в горошек. Она их пуще золота берегла. А коза-то — стервь голодная — сожрала. Вот и объявила моя бабка войну козам. А меня совсем наеборот, коза, почитай, от голодной смерти спасла, без молока теперь и не могу, выжил на козьем молоке, считай. Вот и уговорились, что ежели я коз сам обихаживать буду да в цветники не пущать, то могу и завести. Вот и хороводимся, с девками моими. Да, девульки? — услышав голос обожаемого хозяина, рогато-сисястая компашка дружно принялась мекать и мелко-мелко трясти куцыми хвостиками.

Когда дед Миша закончил с Розкой, она без особых возражений слезла с возвышения и подошла ко мне. В этот раз я без промедления открыл калитку, с другой стороны которой уже стояла белая коза с большущими рогами. Она периодически совершала угрожающие движения в сторону другой такой же белой товарки, но лишенной этого безобразия на башке.

Как только Розка вошла, рогатая бестия предприняла попытку прорваться, но я успел захлопнуть у нее перед носом дверцу.

— Дед Миша, следующую выпускать? — уточнил я. — А то, похоже, тут одной невтерпеж.

— А хто там? Белая с рожищами лезет? — спросил он.

— Она.

— Майка, курвень! Ты опять без очереди! — зычно гаркнул дед Миша. — Вот же, наглость — второе счастье!

Рогатая нарушительница порядка попятилась, пропустив все же безрогую, и так мстительно зыркнула на меня, что я поежился, ощутив себя предателем родины как минимум.

— А какая разница? — поинтересовался, пропуская разрешенную посетительницу.

— В принципе, никакой. Но должон быть порядок, как на флоте. Иначе на шею сядут и ноги свесят. Это ж девки, че с их взять?

Дальше полумистическое для меня действо двигалось по очевидно до автоматизма отработанной схеме. Дед Миша, выдоив очередную свою «девулю», зычно выкрикивал имя следующей, и мне только и оставалось, что обеспечивать бесперебойный транспортный поток, так сказать. Да уж, вряд ли мне в жизни случалось заниматься чем-то более странным. Ожидая окончания процесса, я слегка шевелил больной рукой и двигал плечами, разминая и одновременно размышляя. Зачем вообще было перевозить меня? Наверняка же не из пустой блажи, но чего я тогда еще не знаю? Если я проспал почти сутки, то каково сейчас положение вещей? Как там отец с Мариной? Чем занят народ на фирме? Я чувствовал себя безответственным раздолбаем, который прохлаждается на отдыхе, пока остальные принимают удар на себя. Нет, это не по мне. Мне срочно нужен был мой телефон — это раз, убраться отсюда, чтобы не подставить непричастных людей — это два. Но очевидно и для первого, и для второго мне надо было дождаться пробуждения Василисы. У меня к ней еще множество вопросов. Кто инициировал мою перевозку сюда, как это осуществили и где нашли доводы, чтобы убедить целую толпу охраны отпустить безбашенных девиц самих или привезти и оставить. В последнее я вообще поверить не мог. Мужики на фирме ведь пока в своем уме, чтобы сначала вот так засветиться, а потом беспечно свалить восвояси. Значит, дежурят где-то неподалеку. Но к чему тогда все это? Что за дикий план и в чьей голове он родился? Ох и устрою я допрос с пристрастием!

Запах парного молока распространился по сараю, и в животе у меня громко заурчало, напоминая о почти двухдневной голодовке.

— О! Вот это правильно! — одобрил возмущение моего желудка дед Миша. — Сейчас мы тебя заправим, Сеня!

Он закончил с последней жительницей своей мини-фермы и поднялся, держа в руках почти полное ведро молока, покрытое шапкой воздушной пены. Если честно, молочная диета — не совсем мое, но от этого простого и одновременно восхитительно-аппетитного зрелища у меня чуть слюни шнурками не повисли, как у жутко голодного бульдога.

— Выпускаем скумбриевичей, — скомандовал дед Миша с таким серьезным видом, как будто мы спутник в космос собирались отправить.

И козы, услышав его приказ, тут же пришли в непрерывное движение, словно их кто-то переключил на ускоренный режим. Они нетерпеливо метались и крутились, оглашая сарай такими требовательными воплями, что у меня в голове зазвенело.

— Ты бы посторонился! — едва успел расслышать я, распахнув для них калиточку, но было поздно. Оголтелая мохнато-рогатая толпа пронеслась по моим ногам, толкая и пихая, и, будь я послабей физически, точно снесли бы и не заметили. Ни хрена себе — жажда свободы!

Дед Миша еще и сопроводил это дикое стадо ободряющими возгласами, хотя в чем-чем, а в подбадривании они точно не нуждаются. Корявеньким, но шустрым галопом его «девульки» ломанулись через двор к выходу, ведущему прямо в горку, поросшую задорными кустиками можжевельника вперемежку с терном и шиповником и пока еще — до тех пор пока не навалилась летняя жара — сплошь покрытую сочным ароматным разнотравьем.

— О, видал, как шустро сиськами-то мотыляют! — с гордостью посмотрел им вслед дед Миша.

Бывшие вместилища молока действительно забавно болтались туда-сюда при каждом прыжке, кажется, даже мешая своим обладательницам, но это никак не влияло на их темп.

Мы вернулись в основной двор, и мне предложили расположиться под навесом, велев вести наблюдение. За кем или за чем пояснений не последовало. Но, учитывая, что с этого стратегически важного поста только козье пастбище на горе и обозревалось, то, видимо, за ним и надо было.

Спустя несколько минут дед Миша подошел с литровой кружкой молока и тарелкой с румяными пирожками.

— Ну, давай, приступай, — проговорил он, наблюдая и одобрительно кивая, видя, что я жую, едва не закатывая от удовольствия глаза. Чтобы любая пища казалась просто божественной, нужно быть просто достаточно голодным. Хотя таких вкусных пирожков с вишней я не ел с того времени, наверное, как их последний раз пекла Марина.

— Мишань, а ты помнишь, что нам сегодня за рассадой на рынок? Я договорилась на утро с той женщиной из Новоку… Ой, Сенечка, мальчик мой, доброго утречка. Как ты, сынок? — Невысокая седая женщина с лучистыми карими глазами и доброй улыбкой подошла к нам и, приблизившись, прикоснулась губами к моему лбу — в абсолютно привычном любой матери жесте, которым болеющим деткам проверяют температуру. — Ой, ну хорошо, хорошо, температурки нет, глазки сверкают, значит, на поправку идешь. А шкурка быстро зарастет, молодой же.

— Зинуль, лапушка, ты ж знаешь — мне собраться, шо голому подпоясаться. Пять минут, и буду готов.

— А стервы твои кудлатые тут как сожрут опять мне все флоксы бордюрные! Еле выкохала их с последнего разу. Ну как есть вредители, хуже саранчи эти рогатые твои.

— Да ладно тебе над зеленухой-то трястись, зато он какое молочко — духмяное да оздоровительное. Глянь, парень пьет, и на глазах прям у его румянец возвращается. — Дед Миша беззлобно отмахнулся от бурчащей жены и снова развернулся ко мне: — О, Сень, а ты, можа, выручишь нас, а? Мы с матерью недолго — час-полтора, и обернемся, не боле. Покараулишь девчат моих, шоб не напакостили бабке, а?

Я сперва было подумал, что мне как-то недосуг быть временным исполняющим обязанности сторожа и козьего перехватчика в одном лице, но потом вспомнил, что все равно, пока Василиса не проснется, двинуться никуда не можем. Отцовский телефон я помнил наизусть, конечно, так же, как и все офисные номера вместе с сотовыми ключевых сотрудников, но успел выяснить, что моего мобильного рядом не наблюдается, а Васькин если и есть, то рядом с ней. Так что все равно надо было дождаться, пока моя краса длинная коса проснется.

Вообще-то по идее меня должна была нервировать и бесить сложившаяся ситуация и то, что я на данный момент совершенно лишился над ней любого контроля. Но почему-то здесь, в этом тихом живописном месте, негативные эмоции и желание все контролировать уступили место какому-то неторопливому покою, которым вдруг захотелось наслаждаться и дальше. Этот самый покой и умиротворение были буквально осязаемы во всем: в не пафосном уюте, во вкусных домашних запахах, негромких звуках, производимых самой природой и медленно просыпающимися людьми в округе, в неторопливых, точно выверенных движениях Лесиных родителей, выполняющих нелегкую и может для кого-то монотонную и скучную работу на своей земле. Они вообще оказались совершенно особенными, даже, я бы сказал, завораживающе прекрасными для меня. Но не в смысле физического совершенства, который подразумевается по привычке при слове «красота». От этих людей исходило глубинное всеобъемлющее тепло на каком-то первичном, очень правильном уровне. Да, именно правильном. Они настоящие, живые, открыто излучающие заботу и любовь к жизни. Не такую, как принята сейчас, когда любить жизнь — это проводить все отпущенное тебе время в поисках новых впечатлений, сиюминутных удовольствий, не обременяя себя ничем и никем, оправдываясь пустыми словами, мол, живешь лишь раз и нужно взять все, что только можешь. Исходящее от этой пожилой пары незримое сияние представлялось чем-то основательным, истинным, вызывающим восхищение и желание не только как можно дольше находиться рядом и впитывать эти вибрации, но и научиться самому вот так излучать их на все, чего касаешься: на вещи, создаваемые своими руками; на растения и животных, взращиваемых с полной самоотдачей; на близких, которым отдаешь все, себя в том числе, не жалея, не отмеряя, не дозируя. Эти люди жили наружу, не напоказ, как принято сейчас, выпячивая достаток и понты, а именно наружу, делясь своим теплом так просто, будто это самая естественная вещь в мире. И в моей голове вдруг сама собой сложилась картинка — мы с Васькой вот такие же седые, отмеченные возрастом, но по-прежнему рядом, беззлобно ворчащие и подкалывающие друг друга, обсуждающие дела детей и внуков и излучающие любовь, ту самую что «навсегда». Выдержавшую все невзгоды, сгладившую уже все наши углы, срастившую безвозвратно. Любовь, которой не требуется слов, эффектных жестов, вообще никакой демонстрации. Ту самую, когда с другим человеком себя просто не представляешь, да, собственно, никогда и в голову не приходит даже думать в эту сторону…

Эк меня заносит-то в фантазиях!

Так что я согласился остаться на хозяйстве, побыть еще немного в этом царстве безмятежности. В конце концов, пара часов ничего не решали, а приближать момент разбирательств с Василисой мне совсем не хотелось. Ведь знал, как она может воспринять каждое слово. Буду пока просто смотреть на все в положительном ключе. Она осталась со мной, несмотря на поведение Люси и опасность, предпочла пусть и вариант бегства, но уже вместе, а не сама по себе, и это не может не радовать. К тому же Леся, несмотря на то, что на окружающих людей она устойчиво производит обманчивое впечатление болтушки и хохотушки, не воспринимающей ничего всерьез, на самом деле умный и проницательный человек с ну очень специфическим опытом работы. За этой шумно-яркой завесой скрывался сильный характер и потрясающая интуиция, в чем мне приходилось убеждаться ранее неоднократно. И хоть я и продолжал еще сердиться на обеих за безрассудство, но, с другой стороны, понимал, что умница Леся ни за что не подставила бы под удар ни нас с Васей, ни своих обожаемых родителей.

— Ну, ты это, парень, гляди тут в оба. Не прозевай, как мои девки с горы-то прискачут. Сразу их в сарай. А то они моментом цветники пойдут инкассировать, — наставлял меня напоследок дед Миша, уже одетый в парадно-выходную клетчатую рубашку и почти щегольские брюки со стрелками и на подтяжках. Лесина мама появилась в ярком цветастом платье, аккуратной соломенной шляпке на голове и с объемной дамской сумкой в руках.

— Сенечка, Василиса, как поднимется, пусть тоже пирожки покушает и молочка выпьет, пока свежее. А то она у тебя бледненькая, аж прозрачная. Заставляй ты ее есть побольше. Как она тебе дите носить да рожать будет, если ее ветром вон шатает?

— Пошли, мать, сами разберутся. Ты вон сильно Леську заставила есть-то? Во-о-о, а парня учишь! — дед Миша практически утянул жену к чисто вымытой старой Ниве, столь любимому всеми охотниками и рыболовами безотказному транспортному средству в условиях бездорожья и разгильдяйства.

— А чего же не поучить. Я чужих поучу, может, и мою кто научит, сделает доброе дело! — последнее, что я услышал, прежде чем двигатель взревел, и машина увезла стариков.

Усевшись под навесом, я вперился взглядом в горку, позволяя себе просто насладиться тишиной и приятной сытостью. Конечно, гораздо больше, чем просто сидеть, мне хотелось пробраться в комнату, где спила моя Васька, и если уж не поприставать, то хоть глазами потрогать. Но я тут сидел не просто так, а при исполнении, и к тому же я ни черта не был уверен, что смогу обойтись только взглядами. Теперь, когда мы перешли черту, и стало, вроде как, можно все, держать руки при себе я не только не мог, но и не хотел. Сколько же можно? Тем более, мало ли, взбрыкнет опять моя упрямая заноза, а я опять потом ходи голодный? Так хоть натрогаться всласть, впрок. Мдя, дурацкая мысль. Как будто я сейчас мог представить, что может быть хотя бы просто достаточно, вдоволь, а не то что «про запас».

Тихие шаги позади, и я заулыбался, как идиот, еще не поворачиваясь и не глядя, но уже отчетливо ощутив, как оживает все во мне с каждым этим звуком, делавшим ее ближе. Именно оживает, откликается целиком, пробуждая все органы чувств и массу эмоции, а не одно только примитивное возбуждение. Прикрыл глаза и снова увидел, как она выглядела утром возле реки. Растрепанная, немного потерянная в своих мыслях и ощущениях, с легкой краснотой на щеках и шее от моей щетины и зацелованными губами. Такая пропитанная еще мной, такая, какой хочу видеть ее каждое утро.

— Доброе утро, — чуть сипловатый спросонья голос как моментальное вливание новой порции глубоко интимных воспоминаний, щедро сдобренных новыми фантазиями.

— Доброе, — повернулся и тут же ощутил легкое беспокойство. Василиса совсем не выглядела отдохнувшей. Она стояла в дверях в джинсах и свободной ярко-желтой футболке, волосы явно заплетены наспех, глаза немного затуманены, а брови совсем чуточку нахмурены. Так бы сидел и пялился хоть до бесконечности. Как жаль, что на это сейчас нет времени.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, щурясь от косых утренних солнечных лучей. Они заигрывали с прядью выбившихся волос, высвечивая эту столь любимую мною многогранность и неповторимость ее цвета.

— Похоже, гораздо лучше тебя, если судить по твоему виду, — ответил и нахмурился, потому что состояние недолгой безмятежности начинало развеиваться, возвращая меня к реальности.

— Да уж, ты никогда не был силен в комплиментах, — усмехнулась она, впрочем, без всякой обиды, и привалилась плечом к дверному косяку, переступая босыми ногами. Я немного рассердился, потому что было еще довольно свежо для хождения босиком, и в то же время не мог перестать любоваться. Это особое изящество и хрупкость строения ее кистей и ступней, передавшаяся от матери и раньше всегда притягивало мой взгляд, а теперь просто завораживало.

— Ты никогда в них и не нуждалась, — поморщился, когда наше прошлое опять незримо выползло из того угла, куда мы, вроде, его засунули. Как часто это будет случаться?

— Разве?

— Поверь, — я решил, что говорить все, как есть, это лучшая тактика, и поэтому признался. — К тому же у меня всегда была проблема с тем, чтобы сформулировать что-то внятное, способное выразить, какой я тебя по-настоящему вижу.

— Ну, зато с тем, чтобы сказать мне что-то обидное, у тебя не было проблем, — вздохнула Василиса, глядя куда-то мне за спину.

— Будем вспоминать опять старое? — спросил прямо.

— Вовсе нет, — пожала она плечами. — Просто немного удивлена. Ведь с тем, чтобы говорить другим девушкам, что в них тебе нравится, у тебя проблем не было.

— Верно, — не вижу причин отрицать очевидное. — Вот только тебя я видел всегда иначе. Ничто, связанное с тобой, не было для меня легким.

На самом деле и сейчас не стало намного уж проще, а все потому, что теперь я отдавал себе отчет, что Василиса никогда не была для меня одной из многих, той, кого можно сравнивать или оценивать по каким-либо критериями. С того момента, когда я разглядел ее по-настоящему, как-то так вышло, что ее образ всегда оставался для меня совершенно особенным, целостным, чем-то, что нельзя разбить на какие-то части, взвешивая в голове (как с другими), привлекает ли тебя в этой конкретной женщине форма губ, цвет волос, звучание голоса, длинные ноги и упругая задница или классные сиськи. И не имело никакого, мать его, значения наличие или отсутствие у Василисы недостатков. Ничего в ней я не подвергал сомнению и не хотел бы изменить и приблизить к какому-то идеалу, потому что для меня все в ней и было совершенно. Поэтому я действительно не знал, как мог бы хвалить ее, не говоря уже о том, что она бы ни за что не приняла тогда от меня этих слов, не поверила бы ни единому. А сейчас… ну что, черт возьми, сказать? Ты — это ты, и все в тебе так, как и должно быть? Охрененный комплимент, правда? Ну а что еще? Мне плевать, во что она одета, если только не мерзнет, по фигу, как причесана, лишь бы волосы не скрывали от меня ее лица, нет дела до ее маникюра и макияжа, мне они безразличны, если только бы она не разрисовала себя, как клоун в цирке. И все это не потому, что я невнимателен. Нет, все я замечаю, но это не важно. Пусть будет какой угодно, главное, чтобы больше никуда не исчезала.

— Я… для меня ты тоже был той еще проблемой! — только и сказала Василиса и отвела глаза, и я судорожно гадал, не отгораживается ли она опять от меня, собираясь спрятаться, припомнив наше прошлое.

— Васюнь, ты мне не хочешь рассказать, каким таким чудным образом я попал сюда, и заодно выдать мне телефон, мне прояснить кое-что нужно, — тут же решил я ее отвлечь от ненужных мыслей и заодно, наконец, внести в нашу ситуацию чуть больше ясности.

Василиса тут же поменялась в лице, напрягаясь и словно готовясь к обороне.

— Не думаю, что это срочная информация, да и телефона твоего тут нет. Так что просто наслаждайся отдыхом, — она резко развернулась и стремительно исчезла в доме.

Это что, она сейчас только что отдала мне приказ заткнуться и сидеть на заднице ровно?

— Так, погоди-ка! — вскочил я и понесся следом.

Василиса попыталась захлопнуть у меня перед носом двери ванной, но не тут то было.

— Вась, мне не до шуток! Чья это идея и что у нас за обстановка? — ввалился я за ней следом и только тогда понял, что мы оказались в тесном пространстве очень близко друг другу, и это совершенно не способствовало моему мыслительному процессу.

— Сень, какая разница, чья идея? Мы в безопасности, ты получил возможность отдохнуть и набраться сил. Вот что важно. Все остальное может подождать или катиться к чертовой матери! — неожиданно решительно отрезала она. — А вообще-то я собираюсь принять душ.

— Это прекрасно, — пробормотал я, наблюдая, как она берется за края футболки.

— Что прекрасно? — почти нахально усмехнулась Василиса и потянула ткань вверх, явно потешаясь над тем, как я завис, прилипнув глазами. Это что, мы теперь ролями поменялись?

— Прекрасно, что душ… то есть, что ты считаешь, что мы в безопасности, но я, пока не получу этому подтверждения, не успокоюсь.

— Ну, для того чтобы их получить, тебе стоит выйти отсюда и поискать телефон в другом месте, потому как твой я нарочно оставила твоему этому Молотову, — беспечно проговорила она и сдернула футболку, оказавшись передо мной обнаженной по пояс.

Ма-а-ать! Мне отсюда выйти? Да на кой хрен мне теперь телефон?!

— Ты же знаешь, что теперь я сам никуда не уйду, — едва справившись с дыханием, пробормотал я. — Так что давай, продолжай, что начала, или скажи мне убираться.

Василиса по-прежнему смотрела на меня с вызовом и медленно расстегивала свои джинсы.

— Скажи, я идиот, или ты сейчас нагло манипулируешь мною, пытаясь отвлечь, бессовестно используя то, как сильно я хочу тебя? — враз охрипнув, пропыхтел я, хотя, если честно, на ответ мне было уже совершенно наплевать.

— Ты не идиот, но я не пытаюсь, я это делаю, — прокачала головой Василиса и закусила губу.

Я без всякого предупреждения сделал к ней шаг и наклонился так, что наши губы почти соприкоснулись.

— Вот, значит, как, Васюнь, — хрипота в моем голосе трансформировалась в уже почти полноценное рычание, как и мое возбуждение из просто сильного стало зверским. — А ты готова к последствиям своей манипуляции и провокации? Потому как они будут всенепременно.

— Не уверена, что тебе уже можно. — Вся наигранная самоуверенность слетела с Василисы, и на щеках проступили яркие пятна румянца, но глаз она не отвела, позволив мне впервые увидеть свое желание без всякой маскировки. Эта беззащитная открытость сотворила со мной что-то совершенно безумное, уничтожив любой контроль и обратив и так невыносимую жажду касаться Василисы в нечто в миллионной степени большее, в то, что не просто является мощнейшим сексуальным влечением, а скорее уж необходимостью поглощения без остатка. Это нельзя вытерпеть или как-то управлять, и в особенности потому, что я четко видел зеркальное отражение собственного пограничного состояния в зеленючих глазах напротив. Я не один тут был охвачен мгновенным приступом дикости.

— Можно? Мне просто охренеть как уже нужно, — почти бесцеремонно толкнул Василису к стене, и она вскрикнула, коснувшись обнаженной спиной прохладной кафельной плитки. Чуть выгнулась, и ее грудь, приподнявшись, поддразнила меня, доводя окончательно.

Где-то в сознании мелькнула мысль о том, что сейчас мы не должны этого делать, но я не помнил и не хотел помнить почему. Наклонил голову и поцеловал Василису, постаравшись еще уцепиться хоть за какой-то контроль над собой, удержать в сознании, что для нее той безумной жажды, что вспыхнула во мне и дошла до предела за считанные секунды, может быть чересчур. Слишком сильно и слишком быстро, слишком интенсивно. Все слишком, но это моя реальность, то, что я всегда чувствую рядом с ней. И она способна напугать и оттолкнуть ее, потому что и меня самого приводит в замешательство. Стараюсь быть нежным, боготворю ее губы, тогда как внутри все воет и беснуется, требуя наброситься и буквально истерзать лаской, довести обоих до сумасшествия. Но как только Василиса без всяких церемоний впилась пальцами в кожу моей головы, надавливая и вынуждая дать больше, чем осторожный поцелуй, я слетел с катушек. Нежность? Я дам ее потом, возмещу, компенсирую стократно, но только после того, как мы оба перестанем заживо гореть.

Отстранился на мгновенье и сдернул с себя футболку, абсолютно не ощущая боли в раненой руке. Вклинил бедро Василисе между ног и, обхватив ягодицы, приподнял, целуя снова, уже без всякой тени сдержанности и сошел с ума, получил в ответ не менее требовательные движения ее губ и языка. Господи, как же я обожаю это в Василисе. Она может казаться хоть до бесконечности бесчувственной ледышкой, но, решившись сбросить маску, делает это с дикой страстностью. Отдаваясь абсолютно, буквально убивая меня, выворачивая наизнанку каждым хриплым стоном и откровенно жаждущим взглядом из-под ресниц. Когда моя Васюня загорается, то в ней не остается никаких тормозов и воспоминаний о сдержанности, она чистое пламя в моих руках. Ласкает яростно, жжет без грамма жалости, и я всем своим существом люблю каждое мгновение этого сумасшествия.

Мы бесстыдно терлись друг о друга, продолжая целоваться как умалишенные. Я так невыносимо нуждался в разрядке и в то же время готов был продолжать эту взаимную пытку хоть вечность. Хотел и дальше заставлять ее вот так стонать и вскрикивать под моим ртом, хотел, чтобы была такой же потерянной в желании, как я. И я был уже совсем близок к своей цели, потому что ответные поцелуи Василисы превратились скорее в яростные, а прерывистые всхлипы и движения руки стали отчаянными, а не нежными.

— Да сколько же можно! — хрипло воскликнула она и отстранилась. — Ты издеваешься надо мной, да? Сними к чертовой матери с нас эти проклятые джинсы!

Ох, да, слушаюсь и повинуюсь, дорогая. Никогда в жизни я не готов был подчиняться настолько охотно. Схватил пояс ее джинсов и потянул вниз, опускаясь на колени, попутно жестко целуя все ее тело повсюду. И тут сквозь сплошную пелену возбуждения прорвался вопль Василисы, и он абсолютно не был похож на возглас удовольствия.

— А-а-а, Сеняяяя! — закричала она почти панически.

А в следующую секунду я услышал громкий звук, очень похожий на падение чего-то большого и тяжелого. Резко вскочил и обернулся к двери ванной, которую так и не потрудился закрыть, для того чтобы увидеть катастрофическую картину: в коридоре, недалеко от входа, лежал разбитый вдребезги цветочный горшок, земля повсюду, а над всем этим безобразием гордо стояла та самая коза с огромными рожищами, которую я уличил в попытке прорваться без очереди. Она откровенно злорадно пялилась на меня своими наглыми демонячьими зенками и дожевывала один из комнатных роскошных цветов Зинаиды Ивановны. Твою же ж мать, мне конец!

ГЛАВА 31

Василиса.

Оказывается, это легко и абсолютно естественно. Как дышать. Просто позволить себе чувствовать. Реагировать, как действительно хочется, а не как считаешь правильным. Не взвешивать последствия. Желать Арсения вот так сильно. Желать в полном смысле этого слова. Всего. Целиком. Надолго. Не стараясь анализировать эту потребность, а позволяя ей быть. Не дробить принудительно свои эмоции на физическое влечение и потребность душевной близости. На то, что можно допустить прямо сейчас, и чему не будет места в будущем. Не осаживать себя, постоянно напоминая о том, как больно может быть впереди, и душить свои порывы, по привычке подкладывая под свою душу подушку безопасности, призванную как бы защитить потом, когда придет время падать в реальность, но на самом деле лишь создающую постоянную преграду, в которой вязнут истинные мои желания.

Может, я просто устала постоянно озадачивать себя всеми этими «ах, почему» и «как же так можно»? Или уже смирилась, что период вопросов к себе, самокопаний миновал. Время попыток остановить это мое падение в Арсения путем осмысления и постоянного напоминания о тяжести последствий тоже прошло. Это сражение за себя с собой же я проиграла. Причем это не поражение в одном каком-то аспекте, а полностью проигранная война в целом. Все, приехали, белый флаг и капитуляция. А когда я смотрю на него, вот так поглощающего меня глазами, испытываю шок от того, как же легко без этого вечного конфликта внутри. Именно легко, а не пусто, так, как бывает, когда лишаешься чего-то очень долго занимающего большую часть места в твоей душе. Словно освободилось огромное пространство для новых чувств, переживаний и привязанностей, которые я раньше просто не разрешала себе, считая, что раз их некуда поместить, значит, и не нужны они. Но как только я позволила себе больше не видеть границ и испытывать не навязанное рассудком, а настоящее, то буквально стала невесомой, свободно парящей в этом возносящем к небу потоке. И ни единой мысли о падении, совершенно полное отсутствие страха. Только наслаждение каждой секундой, каждым взаимно агрессивным касанием наших ртов. Ладони требовательно скользят по его коже, захватывая ее в собственность. Губы немеют от интенсивности диких поцелуев и его неповторимого вкуса. Всем телом я впитываю низкие вибрации его голодных стонов. Трусь, извиваюсь, нуждаюсь… Одновременно умираю и отчаянно ликую от силы этой потребности. Хочу так же, хочу больше, хочу сильнее. Надо мной, во мне. Плевать где и что вокруг, только вот прямо сейчас! Кожа к коже, влага к влаге, жажда к жажде. Хочу-хочу-хочу!

Ненавижу преграду между нами, с ума схожу от промедления. Неужели с Арсением не творится сейчас то, что и со мной? И если да, то как он может продлевать это взаимное мучение, выпивая мелкими глотками мой рассудок и, кажется, разрушая меня непрерывно и безостановочно. Господи, да у нас уже было два раза, и тогда возбуждение было сильным, но оно копилось и росло, и я могла тогда, если уж не бороться, то осознавать этот процесс движения к крайней точке. То, что происходит сейчас, не похоже ни на что из испытанного ранее. Не стремительный разгон от нуля до сотни, а мгновенный взрыв с полной потерей контроля. Меня трясет аж до лязганья зубов, я бесстыже трусь о его твердое колено между моих ног. Трогаю… нет, скорее уж нагло лапаю его тело везде, всюду, где могу дотянуться и оставить метку, что это мое, все мое! Целую, облизываю, кайфуя от солоноватого привкуса пота. А-а-а! Не могу я больше так! За что он вытягивает из меня жизнь по капле? Мне он нужен сейчас. Немедленно! Я требую, не собираясь подбирать слова. Если Арсений не будет во мне через секунду, я окончательно рехнусь и точно за себя тогда не ручаюсь. Арсений опускается на колени и сдирает с меня проклятые штаны, но медленно, ну почему так медленно! Хочу поторопить его, но тут ловлю чужой беспардонный взгляд, и сердце подпрыгивает так, что на несколько секунд я прямо глохну и даже собственного вопля не слышу.

А дальше начинает твориться что-то невообразимое. Арсений вскакивает, ругаясь с особой креативностью, поминая всю родню рогатой вандалки до десятого колена, и ломится вперед. Коза, будто издеваясь над ним, стоит ровно до того момента, пока он уже практически хватает ее за рог, но потом прыгает в сторону, и Арсений, поскользнувшись или споткнувшись на рассыпанной на плитке земле, падает на задницу. Я, испугавшись, кидаюсь к нему, едва не забыв, что у самой на лодыжках болтаются джинсы, и чуть не повторяю его подвиг.

— Сеня, ты в порядке? — кричу, натягивая их обратно, и снова устремляюсь к нему.

Но он поворачивается и бешено сверкает на меня глазами:

— Оденься! — рявкает он и вскакивает. — И вообще не лезь! Сам облажался, сам и справлюсь.

Мне, конечно, немного обидно, но понимаю, что он реально зол, и поэтому не пререкаюсь, а просто подбираю и надеваю футболку. Откровенно говоря, прекрасно понимаю ярость Арсения. То возбуждение, что только что заставляло кипеть мою кровь, стремительно трансформируется в жажду убийства мохнатой скотины. Вот всегда обожала всех животных без исключения, и за сутки нахождения здесь козы деда Миши издали казались мне симпатичными созданиями. Но прямо сейчас меня захлестывает дикая кровожадность. Честное слово, я хочу поймать эту рогатую кайфоломщицу и съесть ее сердце. К моменту, когда я выскакиваю из дома, Арсений уже носится по всему двору за басовито мекающей какие-то наверняка козьи издевательства белобрысой вредительницей, продолжая совершенствоваться в сквернословии и изобретении и озвучивании всех способов, какими можно ее угробить. Коза же, очевидно, нисколько не впечатленная его ораторским талантом, продолжает свою игру: дожидается того, что Арсений почти достиг ее, а потом в несколько прыжков ускользает, прыгая через бордюры и огибая кусты, и снова останавливается, топает передней ногой и, явно не выбирая своих козьих выражений, высказывается в ответ и издевательски поглядывает на него. При этом повсюду она успевает откусить любую растительность, до которой дотягивается, и тут же демонстративно все выплевывает. Она совершенно откровенно глумится над попытками Арсения поймать ее или хотя бы свести ущерб к минимуму. Я бросаюсь ему на помощь, но Арсений снова гневно тыкает в меня пальцем:

— Васька, не лезь! Эта сволочь моя!

Краем глаза я замечаю и остальных коз, которые стоят за забором, довольно флегматично наблюдая за битвой титанов во дворе. Возможно, они, как и эта рогатая диверсантка, хотели бы пробраться в цветники, но, видимо, решили не испытывать судьбу. Я, плюнув на Сенькин запрет на вмешательство, начинают обходить гадкую флороубийцу с другой стороны. Коза меня замечает, но не особо реагирует, а просто становится так, чтобы наблюдать одним выпученным желтым глазом за мной, а вторым за Арсением.

— Васька, я тебе сказал не лезть! — шипит на меня Арсений, подкрадываясь к невозмутимо жующей козе. — Ты ее рожищи видела? Она глаза тебе повышибает!

— А если ты так и продолжишь вот так за ней гоняться, вы тут все вытопчете и переломаете! — возражаю я, двигаясь со своей стороны.

Но с моей помощью особо ничего не изменяется. Разве что мы теперь то и дело наталкиваемся друг на друга, пытаясь схватить мерзавку. Спустя еще минут десять таких бесплодных попыток Арсений, кажется, уже доходит до ручки. А я, ко всему прочему, очень переживаю за него, потому что вряд ли он уже достаточно окреп для этого родео, и поэтому тоже близка к бешенству.

— Ладно, давай просто попробуем оттеснить ее к выходу со двора, — едва сдерживаясь, говорит Арсений и распахивает калитку, ведущую на подсобный двор.

Но, похоже, либо коза прекрасно понимает все сказанное, либо это на самом деле никакая не коза, а настоящий демон, как только что орал Арсений, гоняясь за ней. Каждый раз, когда мы, вроде, поджимаем ее вплотную к калитке, она повторяет свои выкрутасы и прорывается мимо нас обратно в цветники. Мы уже реально в мыле от беготни и злости, а Арсений практически в неадеквате. Он материт вероломную скотину на чем свет стоит и швыряет в нее всем, что попадается под руку. Таким бешеным я его только во время драк в юности видела.

И тут, в момент наивысшего накала страстей, во двор неожиданно влетает Настенка — дочка Леси и Шона — и ошалело обозревает Арсения, беснующегося и швыряющего комья земли в мохнатую гадость. Заметив девочку, коза, хромая одновременно на все конечности, кидается к ней и буквально прижимается, трясясь всем телом и достоверно изображая смертельный ужас. Эта рогатая скотина жалобно блеет тоненьким (то-о-оненьким!!!) голоском и несчастно заглядывает в глаза, словно умоляя о спасении. За спиной у девочки проявляются старшие Федоровы и шокированно замирают, молча осматривая общую картину разрушений.

— Дядя Сеня, ты зачем мою Маечку любимую обижаешь? — с упреком говорит Настя, дрожа нижней губешкой и едва не плача от жалости к невинному агнцу, прячущемуся за широкой спиной малышки от кровожадных супостатов.

— Да я ее… да она… — кипящий от злости Арсений явно не может подобрать слова, которые можно произносить при ребенке, и поэтому переходит на язык жестов, демонстрируя жажду убийства.

— Мы просто хотели отправить ее на место, — выступаю я вперед, перекрывая его пантомиму и давая ему время вернуться в разумное состояние. — Но у нас никак не получается.

Девочка смотрит на нас, как на двух великовозрастных беспомощных идиотов, и, гордо вскинув голову, очень зычно для такой малышки принимается подзывать рогатых демонов:

— Цып-цып-цып! — и двигается в сторону хоздвора, даже не оглядываясь.

Презрительно сверкнув на нас наглыми глазами, пресловутая Майка послушно трусит за ребенком, а за ней привычно подтягиваются и остальные козы.

Мы с Арсением стоим и молча провожаем это чинное несуетливое шествие взглядами и, когда Настена закрывает за козами дверь сарая, смотрим друг на друга, мягко говоря, офигевая. Девочка возвращается обратно и сверкает глазами на нас с таким упреком, что я ощущаю себя добровольным волонтером с бойни. Арсений, видимо, еще не в силах совершенно успокоиться, выглядит уже не столько злым, сколько растерянным.

— Это как же… но она же… — он обращается к Федоровым, а потом ко мне за поддержкой. — Нет, ну ты же все видела, Вась! Да вам экзерсиста вызвать надо, а не в сарай эту бесноватую закрывать! Вы только посмотрите, что она тут натворила!

— Седенький, да не переживай ты так! Все, в принципе, не так уж… — Леся обводит глазами двор еще раз, и ее оптимистичный порыв гаснет. — Мда-а-а… Короче, все равно не переживай, тебе это вредно сейчас.

Но Арсений, вместо того чтобы успокоиться, мрачнеет. Он всегда болезненно воспринимал любые свои поражения и явно сейчас переживает гораздо больше, чем следовало бы. Конечно, я понимаю, что ущерб нанесен колоссальный, и представляю, как расстроится Зинаида Ивановна, но мы постараемся все объяснить и компенсировать, так что не вижу причины по-прежнему еще стоять и закипать тут, как чайник. А именно это и происходит.

Шон тоже выглядит не слишком радостным.

— Да уж, Седой, теперь у вас два варианта: или сбежать и сделать вид, что вас тут не было, или можете смело считать себя рабами на плантации, пока гнев моей любимой тещи не утихнет, — усмехается он. — А жить вас определят к тем же самым козам, причем с тестем в придачу. Считай это проживанием на своей шкуре эпичного «изгнания из Эдема».

— Послушайте, ребята, это я виновата, — влезаю я не подумавши и тут же краем глаза замечаю, как напрягается и агрессивно прищуривается Арсений.

— Ты виновата? — недобро спрашивает он. — Это разве тебе поручили элементарную вещь, с которой ты не справилась?

— Я тебя отвлекла, — бормочу я, уже понимая, что становиться сейчас на его защиту таким образом не лучшая тактика.

— Отвлекла, говоришь? Спасибо, что напомнила! Меня вообще тут не должно быть, как и тебя! И, коль скоро все уже по-любому так хреново, хоть кто-то объяснит мне, что мы тут делаем и как оказались?

— А вот это, мужик, ты правильный вопрос задаешь. Своевременный, я бы даже сказал, — с нездоровым энтузиазмом подключается Шон, широко, но как-то очень недобро улыбаясь. — Потому как я тоже со страшной силой интересуюсь: что, когда, за что и какого, собственно, хе…

Он делает вид, что прочищает горло, проглатывая последнее слово и косясь на дочь. Девочка мечется взглядом от одного взрослого к другому, может, и не понимая, но точно чувствуя своим детским сердечком, что тучи стремительно сгущаются.

— Ой, Солнышко, пойди с Чулькой на горку, бабушка просила разведать, где там боярышник зацвел, ей на лекарство насобирать цветочки надо, — Леся начинает ворковать в своей привычной жизнерадостной манере. — Можешь и пакетик взять, пособирать сразу. Только не далеко, так, чтобы дом было видно, хорошо?

— Я пойду. И Чульку тоже возьму. Только вы должны мне пообещать, что не будете кричать и ругаться, — девочка смотрит на нас как-то очень по-взрослому и понимающе.

— Ну что ты, кисюня, ты же знаешь, мы с мамой никогда не ругаемся, мы просто… — Шон судорожно почесал бритый затылок, — мы диспутируем.

Арсений кашляет, будто ему на ходу муха в горло залетела, и гримасничает, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, терпя, однако, в этом фиаско.

— Честное-пречестное? — запрокинув голову, малышка прижимается к папиным ногам и смотрит ему прямо в глаза.

Шон медленно приседает и целует дочку в носопырку с тихим смехом:

— Я бы даже сказал, пионерско-комсомольское. Хотя по-хорошему, с твоей мамой иногда хочется и… Все-все, я же сказал — просто диспут!

Подбежав к изнывающей от нетерпения Чульке, Настя ловко расстегивает ошейник, и обе «девицы» вприпрыжку скачут в горку.

— Ну, слушаем вас «вынимательно», — дождавшись, пока дочка отойдет достаточно далеко, разворачивается к нам Шон, складывая руки на груди и приваливаясь к опорному столбу виноградной беседки.

— Ой, а что же это мы на пороге, пошли, хоть чаек попьем, а? — Леся явно пытается в очередной раз провернуть свой зубозаговаривательный приемчик.

— Александра, не забыла, с кем говоришь? Не сработает! Мы с Арсением хотим услышать внятный четкий пересказ произошедшего за последние сутки.

— Не сработает у них, — бурчит Леся. — Тоже мне… Вам прям четкий рассказ, господин Федоров? — Шон невозмутимо кивает. — А вам, господин Кринников, тоже?

Арсений бормочет что-то типа «само собой».

— Ну, как скажете, — покладисто соглашается вдруг Леся. — Итак. В ночь с 4 на 5 мая Кринников А. М. и Орлова В. О. возвращались из Краснодара в г. Черноморск. Через какое-то время Кринников А. М. заметил, что их преследует машина с московскими номерами. При попытке увеличить скорость и уйти от преследования неизвестные начали совершать опасные маневры в непосредственной близости от личного автотранспорта гражданина Кринникова А. М, — монотонным голосом вещает Леся, будто зачитывая какой-то протокол. Но, несмотря на ее безэмоциональную подачу у меня опять словно изморозь по спине струится от воспоминаний, как все это было. — Однако оторваться от преследования Кринникову А. М. не удалось. В дальнейшем, на безлюдном участке трассы, неизвестные также произвели несколько выстрелов, предположительно из пистолета марки Макаров, что привело к ранению вышеуказанного гражданина Кринникова А. М. и столкновению машин на сложном для маневров участке, в результате которого Мерседес-Бенц с московскими номерами потерял управление, совершил выезд на встречную полосу и перевернулся на крутом повороте.

— Какого… — бормочет Шон и переводит взгляд на Арсения, но тот только хмуро кивает, подтверждая каждое слова Леси.

— Далее, — сухо продолжает она, совершенно поменявшись в лице и перестав быть той самой Лесей, которую я привыкла видеть. — Пострадавшие Кринников и пассажирка его автомобиля гражданка Орлова, инициалы коих вам, блин, известны, ввиду повреждения их транспорта и опасаясь дальнейшего применения огнестрельного оружия преследователями и их возможными подельниками, скрылись в лесном массиве и пошли пешком в сторону города Черноморска. После того как пострадавшему Кринникову на следующий день была оказана первая медицинская помощь, Кринников и Орлова, в сопровождении охранников из ЧОО «Вектор», принадлежащего самому же Кринникову, направились в дом, где непосредственно и проживают оба. В процессе пути, доблестный, но обдолбанный уколами, мать его, Кринников уснул, не потрудившись отзвониться друзьям, которые как дебилы о нем беспокоятся, между прочим, — Леся повышает голос и теперь уже прожигает в Арсении дыру глазами. Он старательно делает вид, что невозмутим, но все же отводит взгляд в сторону. — По приезду в означенный дом были обнаружены следы взлома и проникновения…

— Что? — тут же вскидывается Арсений, да и Шон весь подбирается, ловя каждое слово.

— В дополнение к этому, — невозмутимо продолжает Леся, — сотрудники охранного агентства заметили, что за домом, предположительно, ведется наблюдение, однако, поскольку ничего предъявить «наблюдающим» на законных основаниях не могли, и к этому времени Кринников спал сном младенца, а его отец и совладелец ЧОО «Вектор» был для звонков недосягаем, решение пришлось принимать, конечно, теперь сто раз виноватой гражданке Орловой В. О! — мои инициалы Леся уже почти рявкает и встает в защитную позу, выпячивая круглый животик и будто предлагая мужчинам попытаться поспорить с этим окончательным аргументом.

— Стоп, стоп, Леся, мы помним про твой специфический опыт, но ты давай, выключай своего следака и объясни по-человечески, — Арсений явно уже старается сгладить возросшее напряжение, но вот Шон теперь выглядит еще более мрачным, чем в самом начале речи жены.

— А что из всего вышесказанного ты не понял, Седенький? Мальчики попали в беду, а девочки всех спасли! Чего еще-то? — она прямо-таки волшебным образом опять перевоплощается в улыбчивую яркую бабочку, которую не колышут приземленные проблемы простых смертных.

— Каким образом? Если дом был под наблюдением, то как вам удалось нас вытащить и как ты можешь быть уверена, что родителей и себя не подставила, сумасшедшая ты женщина! — Арсений взмахивает руками, будто слов не хватает для выражения его эмоций.

— Ну, план был такой… — и Леся кратко, но весьма красочно описывает нашу экстремальную эвакуацию.

— А вот как это было в натуре, знает только Василиса и те, кто за этим со стороны наблюдал, — завершила она свой рассказ.

— Ну, вышло, собственно, так, как и было задумано, — поддерживаю я ее. — Шарики, правда, жалко. Но они погибли за правое дело.

Наблюдать за лицами обоих мужчин то еще удовольствие. Я вижу, как оба, все еще пылая праведным гневом, при этом изо всех сил стараются местами не заржать, причем от усилий у Арсения аж глаз дергаться стал, и он то и дело кашляет, скрывая смех.

Когда мы заканчиваем, то одновременно замолкаем с Лесей, делая честные глаза и ожидая приговора, но при этом готовясь отстаивать свои позиции до конца.

Арсений окончательно подавляет веселье и вопросительно и мрачно смотрит на друга. И этот молчаливый диалог мужского судейского дуэта ой как мне не нравится. Судя по тому, как ежится Леся, ей тоже.

— Как тебе вообще удалось заставить мужиков отпустить тебя вот так? — все еще немного шокировано спрашивает Арсений. — Похоже, мне стоит подумать о чистке рядов.

— Не надо ничего чистить, — с чувством прошу я. — Просто я была очень убедительна.

— Из всего сказанного, — медленно произносит Шон, — я делаю вывод, что вы обе достаточно четко представляли серьезность сложившейся ситуации. И ты, дорогая, даже в большей степени, учитывая, что опыт столкновения с подобным геморром у тебя обширный. И при этом ты все же решила не посвящать меня в совершенно, конечно, незначительные проблемы. А ты, Василиса, пошла у нее на поводу! — Шон гневно глядит в мою сторону, и мне хочется провалиться на месте.

— О чем вы, на хрен, думали вообще! — вступает теперь Арсений. — Ну, ладно эта… вечная авантюристка, но ты то, Вась! Ты же вечно рассудительная была! А если бы все паршивей некуда обернулось? Как можно было вообще уезжать от толпы охраны в никуда!

— Да твоя охрана… может, и умные они, но только ни черта они сообразить не могли, что делать! — тут же ощетиниваюсь я, и тут Леся исподтишка щипает меня, да так, что я ойкаю и непроизвольно хватаюсь за локоть.

— Ой, да ладно тебе, Василиса! Хочешь мне сказать, что куча дипломированных секьюрити, имеющих реальный боевой опыт, оказались бесполезны в этой ситуации? — еще больше заводится Арсений, повышая голос.

— Может, они и сто раз у тебя полезны, но в тот момент я этого не увидела! — делаю я то же самое в ответ и тут же зарабатываю еще один щипок.

— Да что? — оборачиваюсь я на Лесю.

— Просто молчи! — шипит она сквозь зубы.

А вот и не подумаю!

— А ты кто, эксперт в сфере безопасности? — продолжает наседать на меня Арсений.

— Я человек, у которого есть интуиция, и она мне сказала, что там нам нельзя оставаться! — сжав кулаки, упрямо возражаю я. — И Леся меня в этом поддержала!

— Да наша Леся тебя хоть в чем поддержит! Ей же все веселье! — тут же вмешивается Шон. — А подумать, что она беременная, ни одной из вас в голову не пришло?

— А причем тут беременная? — тут же в ответ взвивается Леся, моментально забывая свой же совет молчать в тряпочку. — Беременная — это же не слабоумная!

— А вот в этом я начинаю сильно сомневаться, — язвительно прищуривается Шон.

— Да вообще, это был мой гениальный план почти полностью! — с гордостью выпрямляется Рыж.

— А вот тут как раз у меня нет сомнений! — закатывает глаза мужчина. — Из тебя эти самые идеи так и прут, только смотри, успевай фонтаны затыкать!

— А ты разок попробуй не затыкать и дождаться результата! — упирает руки в боки Леся.

— Да с чего бы мне это делать, я то в своем уме! — уже откровенно гневно отвечает Шон.

— Ты просто боишься, что в итоге я окажусь полностью права, и это ты будешь тем, кому придется пересмотреть свои взгляды!

Так, очевидно, начавшись с одного, наше бурное выяснение, кто не прав в конкретной ситуации, плавно перетекает в скандал всеобъемлющего масштаба.

— Послушайте, мужчины, — решаю я выступить в роли миротворца. — Ну, все же хорошо.

— Вот это ты называешь хорошо? — разводит Арсений руки, указывая на окружающий бардак.

— Да это тут при чем! — не сдержавшись, повышаю я голос. — Это случайность!

— Да при всем, Василиса! Ты даже не представляешь, сколько возможно проблем наплодила, отняв у меня любую возможность все хоть как-то контролировать!

— Контролировать! И как ты, собственно, намеревался это делать, находясь без сознания?

— Не важно! Как-то смог бы!

Так, а вот теперь и я вскипела.

— Знаешь, что… ты такой… черта с два ты изменился! — мой голос срывается, а горло перехватывает от подступающих гневных слез. — Я переживала, старалась, так хотела сделать для тебя что-то. Лесю, вон, получается, подставила… А-а-а! К черту!

В отчаянии взмахнув руками, я бросаюсь в сторону калитки, просто не желая видеть Арсения прямо сейчас, потому как очень хочется стукнуть его. И пусть в данный момент их с Шоном взгляд на ситуацию кажется более логичным, но сейчас — это не тогда. А сутки назад поступить именно так казалось мне абсолютно правильным, и не понимаю, за что я должна оправдываться, если все же нормально. И тут я налетаю на деда Мишу, входящего во двор со стопкой ящиков, заполненных рассадой.

— Так, что за шум, а драки нет?

Похоже, за нашими пререканиями мы совершенно не заметили возвращения хозяев. Закусив губу, я отступаю, позволяя ему увидеть царящий вокруг бардак. Ну вот, похоже, наша трагедия вошла в финальную фазу.

— Эт-т-то шо тут творится, а? Эт-т-то хто тут… От твою ж дивизию!

Дед Миша медленно опускает ящики на выложенную диким камнем терраску, так же медленно обводит взглядом двор, не задерживаясь на наших с Сеней лицах, бросает взгляд на хоздвор и, наконец, зычно гаркает:

— Майка, подлюка, на цепь посажу, злыдню дубоголовую! От же курва рогатая! Ты шо ж натворила, га?

Из сарайки раздается нестройный хор словно оправдывающегося блеяния.

— Дядь Миш, мы… мы все исправим, мы новые купим и посадим, — торопливо глотая слова и прижимая руки к груди, оправдываюсь я.

— Погодь, Ась, не дрындычи, ты то тут при чем?

— Папуль, ее Васей зовут, — вклинивается Леся.

— Сеня, ты как ее пропустил-то, а? — кручинится дед Миша, оглаживая сломанные ветки тонкого деревца.

— Дядь Миш, я…

— Дядь Миш, это я его отвлекла. Он сидел, сторожил, глаз не спускал. А тут я проснулась, вышла и…

— Вась, прекрати…

— Так, ладно, — взмахивает рукой дед Миша, обрывая наши неловкие лепетания. — Пока мать в городе осталась в паликмахерской, мы тут приберемся и что можно — порешаем. А теперь рассказывайте, чего это вы тут так вопили до моего приезда.

— Пап, да нормально все, разговаривали просто, — опять вставляет свои пару слов Леся.

— Ну да, ну да. Это поэтому вы мне тут чертей поминаете? А ну, быстро собрались все и в дом пошли. Солнышко мое где?

— На горке, с Чулькой гуляет, боярышник маме собирает.

— Добро. Пущай погуляет. Марш все в хату.

Гуськом мы тянемся в дом за хозяином. Леся споро выставляет на стол чашки, блюдца, снимает полотенце с огромной миски, доверху наполненной пирожками, Шон включает чайник, достает с полки сахарницу, железные банки с чаем и кофе, пока дед Миша устраивается за торцом огромного дубового стола.

— Значит так, молодежь. — Старик кладет на стол обе руки, смотрит в окно, где виднеются последствия битвы титанов, и говорит, веско роняя каждое слово: — Что мы имеем? А имеем мы хлопцев, трясущихся над своими девулями, и девуль, которые хоть и сисястые, да с мозгами дружат не хуже наших хлопцев. Это уж вы мне, отцу троих девиц, поверьте. Оно понятно, что нам, мужикам, хочется все и всегда контролировать. Да и опыта у нас в таких суровых делах оно поболе будет. Да только вот я вам, хлопцы, шо сказать имею — вы бы жинкам то своим доверяли бы. Они, ежели ваши, ежели Богом вам дадены, вас со спины лучше любого друга-товарища прикроют. Нам разум диктует, а им сердце говорит, как правильно делать надо. То конечно, и мы можем ошибаться, и они, все ж мы люди. Но ведь могем быть ободвои и правы, так ведь? И отказываться это видеть — не дело. А уж кричать и друг друга виноватить вообще хуже нет. Так шо вот вам мой наказ: перво-наперво пейте чаю-кофею с бабкиными пирогами и идите двор убирать, а уж потом, Сеня, ты позвонишь своим хлопчикам с работы и выяснишь, что да как. А там уж покумекаете все вместе, лады? А я пошел своим безобразницам хвостов накручу да нарядов вне очереди раздам. И смотрите, час у нас на все про все, мне мать надо будет ехать забирать, а к ее приезду вылизать надо что только можно. Все, пошел я.

ГЛАВА 32

Арсений.

Говорят, что совместный труд ради общей цели объединяет, но у нас не очень-то пока выходит. Мы практически в гробовом молчании в ударном темпе занимаемся устранением последствий моего ротозейства. Естественно, выходит, что наша основная рабсила — Василиса и Шон, потому как Леся особо наклоняться не может в силу своего интересного положения, а у меня, когда адреналин схлынул, рука разболелась просто безбожно, и, как ни стараюсь скрыть, но она практически бесполезна. А много ли наделаешь одной-то? Собственная временная непригодность и то, что Василиса упорно ускользает от моих прямых взглядов, да еще и предчувствие скорого появления Зинаиды Ивановны повергает меня прямо-таки в состояние так мало знакомого мне уныния.

Чем дольше я думаю, тем больше матерю себя за то, что не сдержался и наехал на Василису. Ну, не поступили бы, скажем, ни я, ни Шон так никогда в такой ситуации, и что? Она же не я. Втянула Лесю, но у той достаточно здравомыслия и жизненного опыта, чтобы не влезать во что-то, сто раз не подумав. В принципе, в данной ситуации действительно стоило бы реагировать, как Васька и сказала: «Все же хорошо закончилось, ну и ладно!». В конце концов, это же женщины, они и в одиночку стихия непредсказуемая, а когда объединяются — вообще жесть. Так что, когда у них выходит это самое «все хорошо» и без тяжких последствий, это уже просто праздник какой-то! Поэтому нам бы с Шоном умнее было бы изобразить двух пингвинов из мультика, которые улыбаются и машут, автоматически делая для себя далеко идущие выводы, но наши инстинкты защитников, похоже, сыграли с нами в этот раз дурную шутку. И вот теперь что мы имеем? Правильно, двух насупленных женщин, что само по себе не есть хорошо. И к тому же они полностью уверены в том, что правы в этом раскладе, а это совсем хреново. Потому как обиженная женщина, твердо уверенная в своей правоте, это настоящая проблема, могущая иметь долгоиграющие последствия. В моем незавидном положении точно. Ладно Шон, он территорию свою уже надежно застолбил, даже дважды, но у меня нет таких живых неоспоримых аргументов. Потому-то я сейчас и ощущаю, как на месте ушедшего раздражения пышным цветом распускается нечто, близкое к панике. А она привычно пробуждает во мне злость и желание бороться, не выбирая средств, и-и-и… короче, прежний я, желающий все решать силовыми методами независимо от обстоятельств и чувств других, нагло ухмыляясь, поднимает во мне голову, поигрывая застоявшимися мускулами. Но нет, никаких, мать его, рецидивов! Я за какие-то несколько дней продвинулся дальше, чем за годы до этого, а значит, новая цивилизованная версия меня больше устраивает Василису, и поэтому властный засранец Арс отправляется обратно на покой до тех времен, пока не понадобится проявление именно этой части моей натуры. Если понадобится.

Но, конечно, суровой беседы с подчиненными на тему, как мы дошли до жизни такой, что при резкой смене обстоятельств не оказалось того, кто бы взял на себя общее руководство операцией, не избежать. Хотя я четко осознаю, что в первую очередь это мое упущение как руководителя. Просто ситуация поменялась очень стремительно. Обычно мы с отцом всегда имели возможность подменять друг друга, прикрывать спины в деле окончательной координации общих действий в экстренных моментах, так что назначать кого-то непосредственным заместителем с расширенными полномочиями у нас не было необходимости. Но вот, как говорится, она назрела и вылезла наружу вот таким боком.

Когда мы заканчиваем все, что можно было сделать, и дед Миша уезжает за Зинаидой Ивановной, Леся предлагает отважно сбежать до их возвращения и вернуться с извинениями и компенсацией позже, когда основная буря утихнет.

— Папа сам тут разрулит получше нас, а мы потом приедем и подлизываться будем, — заверяет она нас, и мы, само собой, дружно и смело соглашаемся. Хоть в чем-то у нас на данный момент единство взглядов.

В город мы с Василисой едем на заднем сидении машины Федоровых с без умолку щебечущей и распевающей Настеной в качестве буфера между нами. И, если честно, я очень рад присутствию этого чудного ребенка, волшебным образом снимающего напряжение четырех взрослых людей. Совершенно очевидно, что слова деда Миши заставили каждого из нас задуматься и осознать ошибочность слишком острых реакций, опрометчивых решений и нежелания понимать ход мыслей близкого человека, приведший его к тем или иным выводам и поступкам. Я и так знал, что страдаю этой фигней — «сначала психую — потом думаю», особенно когда дело касается Василисы, но реально удивлен, что и извечно невозмутимый Шон не безгрешен. Конечно, наш взрыв возмущения можно оправдать тем, насколько страшно почувствовать даже намек на возможность потери. Но я ведь не оснований своим реакциям сейчас ищу. Если уж на то пошло, Леся и Васька в своих действиях руководствовались тем же самым. А значит, в этом моменте мне следует поставить знак плюс вместо минуса. Ведь если бы Василисе было на меня плевать, ничего бы из этого не случилось. Ладно, добавим это к моему извинятельному списку, чего уж там. Но на данный момент меня в большей степени другое волнует. То, что Василиса предпочла довериться в трудный момент не целой толпе мужиков, а одной, в сущности, еще малознакомой женщине. Это что, тенденция в принципе, та самая пресловутая интуиция в действии или просто следствие работы широкоизвестной дамской логики? Это мне как бы на будущее знать необходимо, дабы просчитывать в случае чего наперед и подстраховываться. Не потому что я собираюсь позволить еще хоть раз случиться подобной ситуации, но жизнь вообще нас редко спрашивает о наших планах — это раз. И даже данная геморройная ситуация еще не исчерпана — это два.

Первым делом в пути я, конечно, звоню отцу. Узнав мой голос, он буркает: «Сейчас» и отключается. Перезванивает через пару минут, очевидно, оказавшись вне зоны слышимости Марины.

— Ты в порядке, сын? — почти строго спрашивает он.

— Да.

— Василиса?

— Тоже, — отвечаю, покосившись на нее.

— Вы где?

— Едем домой.

— Домой не надо. Там после ночных событий не особо уютно, и к тому же уже работают строители.

Вот, значит, как. Просто взломом все не ограничилось, было продолжение кордебалета. Ладно, сейчас рядом с напряженно прислушивающейся Василисой я это обсуждать не буду. Как и то, что мое чувство вины перед ней возрастает, как и уважение к прежде осмеянной женской интуиции. Вкупе с разгоревшейся с новой силой злостью к ублюдкам, столь нахально демонстрирующим нам свою вседозволенность и безнаказанность. Ну, суки, я разберусь, как ответить вам взаимностью!

— Езжайте в офис, там скоординируйтесь уже нормально, — отец чуть выделяет последнее слово, акцентируя, однако, а не заставляя меня чувствовать себя виноватым. — Потом надо переправить Василису сюда, к Марине, и поставить свой пост охраны. А мы пока с тобой порешаем все, сынок, и заодно подготовимся к их возвращению.

Боль, настоящая, тягучая, липкая, та, что больше просто монотонной тоски, к которой привык за годы, вдруг заполняет нутро и сковывает мышцы. Да, отец однозначно прав, именно так и следовало действовать, руководствуясь разумными доводами, но, черт… черт… твою же ж мать! Отпустить Василису сейчас, потерять ее из виду — разве не значит утратить безвозвратно даже те эфемерные успехи, что каким-то чудом обломились мне нежданно-негаданно? У нее же будет время, целая хренова уйма времени, чтобы все передумать, переиначить, стереть и выбросить из головы! Что тогда? Ко мне она вернется опять совсем чужой, накрепко закрытой и навеки уже недоступной, учитывая, что хрен мне еще судьба подкинет такую ситуацию, в которой она волшебным образом откроется и подпустит ближе. Как же все не вовремя, еще и учитывая этот сегодняшний косяк. Но как бы меня не ломало от собственной неуверенности и эгоистичного желания ни за что не выпускать мою любимую занозу из виду, выбор между моими хотелками и ее безопасностью вообще не стоит. Поэтому отец прав, и Василиса поедет в Краснодар, а мне останется надеяться, что я не полный неудачник, и чаша весов в ее длительных размышлениях все же если и не склонится явно, то хоть качнется в мою сторону.

— Да, пап. Так все и сделаем.

— Хорошо. Жду вас завтра. И, Сень… мне кажется, будет лучше, если перевозкой Василисы не ты займешься.

А вот это прямо обидно. Что собственный отец не верит, что смогу доставить ее без проблем? Гнев вскипает моментально, сделав дыхание резким и горячим.

— Думаешь, я не справлюсь? — едва сдерживаясь, выдавливаю я.

— Нет, дело не в том. Просто, если они метят в тебя, то находясь рядом, ты подвергаешь Василису риску.

— А если не только в меня?

— Тогда все равно полезно разделиться и заставить их пометаться за двумя мишенями и определиться четко, кто же им нужен на самом деле. Ты, как объект, который они хотят физически устранить с пути, или она, как инструмент возможного давления.

Злость моментально откатывает. Опять со мной это происходит. Сука-а-а, надо как-то лучше контролировать свои эмоции, Сеня!

— Ладно, я понял. Но только я с Василисой тогда две группы пошлю. Хрен они к ней даже подступиться смогут!

— А вот это верно, сынок. В этом случае больше не значит хуже. Ну, все, до связи. Мне возвращаться надо.

— Увидимся, пап.

— У них все хорошо? — Василиса впервые заговаривает со мной после нашего почти скандала.

— Да, у них все в порядке, — отвечаю я, и она опять отворачивается к окну.

Я пробегаюсь взглядом по ее лицу, от нахмуренного лба к длинным ресницам и чуть подрагивающим крыльям носа, вниз к губам, которые к моему облегчению не раздраженно сжаты. Невыносимо хочется обласкать ее не только глазами, и от силы этого желания руки сжимаются в кулаки, а губы колет от воспоминания, какими ошалелыми и неистовыми были наши поцелуи до того, как в наше пространство вторглась проклятая мохнатая скотина. Когда еще такое повторится?

Уже на подъезде к городу я набираю дежурного в офисе.

— Ше-е-еф! — вопит Роман, узнавая меня, и тут же на заднем плане раздается гул мужских радостных голосов. — А мы уже думали к вечеру начинать прочесывать все вокруг в поисках тебя!

— И как искали бы? — спрашиваю мрачно. — Ходили бы и заглядывали под каждый листик и камушек?

— Эм-м-м… — мнется мужчина на том конце. — Я так понимаю, что идти на поводу у твоей девушки было ошибкой?

Я кидаю быстрый взгляд на бесстрастно взирающую в окно Василису, которая сейчас скорее уж похожа на привычную мне Снежную королеву. Она не может слышать Романа, но все равно мне становится некомфортно.

— Не парься, все правильно. Просто нам стоит разработать протоколы на будущее, учитывая этот опыт.

— Ясно, — Роман все понимает и без лишних объяснений.

Но это все потом, сейчас о насущном.

— Как там обстановка? — перехожу я к делу.

— Дай, — слышу я в трубке голос Молотова. — Шеф, ты уже в норме?

— Лучше всех! Так что там у нас?

— А у нас веселье по полной программе. Но мы бы предпочли рассказать тебе все лично. Ты сможешь в офис подтянуться, или нам куда выдвинуться?

— Буду минут через сорок.

— Вот и ладушки. А то тут тебя как раз дожидаются еще со вчерашнего вечера.

— Кто это?

— Да господин Зарицкий же. Уже выпил весь твой дорогой коньяк для гостей и выспался на всех диванах.

— Чего вы его не выставили?

— Он говорит, что все равно не уйдет, пока с тобой не повидается, и утверждает, что может быть весьма полезен. Да и вообще, он прикольный, и не скажешь, что мажор. Такие байки травит, оборжались мы прямо! — А, ну, языком молоть — это у нас Марик всегда был непревзойденный мастер!

— Нашли себе развлечение на работе, — недовольно бурчу я. — Ладно, ждите, я скоро. Только ничего не болтайте там с порога, я не один приеду.

— То есть, будущая мадам Кринникова-младшая тоже будет? — хмыкнув, осведомляется Леха.

— Молотов! — предупреждающе рычу я.

— Да я молчу, молчу! — ржет он, и, перед тем как отключиться, я слышу, как этот шутник фальшиво запевает мелодию марша Мендельсона. Ну, погоди, засранец, я из тебя на тренировке дурь то при случае повыбиваю!

Перед офисом Леся привычно целует меня, толкая животом и вынуждая согнуться.

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, Седенький, — шепчет она, щекоча мое ухо. — Сделай все как надо!

— Все, что будет в моих силах, матушка Гусыня, — так же тихо отвечаю я.

— Просто все! — строго нахмурив брови, она грозит мне пальцем.

Василису Рыж с чувством обнимает и тоже что-то неслышно тараторит на ухо, отчего та открыто улыбается и бросает на меня короткий взгляд. От этой мимолетной встречи глазами под диафрагмой будто кто-то немного ослабляет узел, а все потому, что в нем так нужное мне сейчас тепло. Совсем немного, неявно и на краткий миг, но я то знаю, если женщина смотрит так, значит, гроза почти миновала. Уж поверьте засранцу с обширным и многогранным опытом в этом вопросе, которым я и впредь намерен пользоваться без зазрения совести. Хотя отныне все приобретенные навыки и знания буду использовать для охмурения, соблазнения и завоевания лишь одной конкретной женщины.

— Я сейчас своих отвезу и вернусь! — деловито говорит Дима.

— Не-не-не, мужик, не надо! Теперь, когда я в трезвом уме и твердой памяти, уже сам разрулю все, — тихо отвечаю я, поглядывая на женщин. — Спасибо огромное за все, но у тебя сейчас есть поважнее дела!

— Седой! — хмурится друг и недовольно качает головой.

— Расслабься, правда, теперь все нормально… будет. Ты вон лучше за женой следи, причем неотрывно, а то мало ли опять, — усмехаюсь я, нарочно повышая голос, чтобы Леся меня услышала. В ответ она корчит мне гримасу.

— Да тут следи не следи, все один хрен по-своему сделает! — отмахивается Шон и садится в машину.

— Я тебя тоже очень-очень люблю, дорогой! — отвечает ему Рыж, усаживаясь рядом. — Вы точно уверены, что Василисе не лучше с нами поехать?

— Они уверены! — буркает Шон и стартует с парковки, оставляя нас в обществе уже высыпавших наружу охранников, тут же окруживших плотным кольцом в лучших традициях западных боевиков.

Я беру Василису за руку, волнуясь, что подобная демонстрация силы может напугать ее, но она вроде остается спокойна и ладонь у меня не пытается отнять. Даже наоборот, сжимает ее, вызывая у меня непроизвольный вздох облегчения и удовольствия. Вот так весьма для меня символично, рука об руку, мы и входим в офис, чтобы столкнуться с Марком, нетерпеливо вышагивающим по холлу здания. И я даже и не пытаюсь скрыть самодовольства, которое так и прет из меня, когда бывший друг упирается взглядом в наши соединенные руки. Наплевать, что он там говорил, типа, на Василису больше не претендует. Воспоминаний о том, что когда-то у него, можно сказать, совершенно официально было на нее больше прав, чем когда-либо у меня, бесит и пробуждает снова мою темную сторону, которая буквально требует открытой, даже вызывающей демонстрации появившейся между мной и Васькой связи. Это реально сильнее меня. Я едва сдерживаюсь, чтобы не притиснуть мою занозу к своему боку, стараясь заслонить, отнять у давнего соперника даже возможность смотреть на нее. Показать наглядно, что отныне и навсегда я буду здесь, между ним и ею, потому как считаю это место своим по праву. Дурость полная, конечно, но что же тут поделаешь, если все так и есть. И то, что Василиса не отрицает происходящее между нами сейчас ни вслух, ни языком тела перед своим бывшим женихом и продолжает сжимать мою ладонь нисколько не дрогнувшей рукой, практически отрывает меня от земли. Просто обожаю ее за это и за вежливую, но прохладную, абсолютно лишенную теплых эмоций или даже смущения улыбку, адресованную Марку. А за этот взгляд, говорящий «ты никто в моей жизни», тоже хочется затискать до потери пульса. Хотя предпочел бы, чтобы она его с ходу на хрен послала. Даже на мгновение представил себе это. А что, мелкая гадость, но приятно! Особенно учитывая, что со мной творилось, когда видел их раньше вместе. И да, я в курсе, что победители, типа, должны быть великодушны. Но либо я себя еще не ощущаю здесь настоящим триумфатором, либо моя злопамятность неизлечима, но что-то не находится во мне пока всепрощения для Марика.

— Привет, Василиса, — приветственная широкая улыбка вспыхивает на лице Марка, но быстро угасает, как только он наталкивается на мой «пошел на хер» взгляд. — И тебе, Кринников, добрый день!

— Чем мы обязаны вашему внезапному и, мягко скажем, малоожидаемому визиту, господин Зарицкий? — сдерживая прущую наружу язвительность, спрашиваю я, не просто придавая своему «мы» объем, а прямо-таки выпячивая его, точно как Леся свою огромную пузеню. Ага, попробуй не заметить и не прореагировать, говнюк!

Мгновенное понимание вспыхивает в глазах бывшего друга. Марк ухмыляется и качает головой, как будто увидел что-то давно ожидаемое и при этом все же удивительное. А потом он резко мрачнеет.

— Обязан вообще-то лично ты, тем, что повел себя, как упертый баран с неуместным и чрезмерным в определенных ситуациях чувством ответственности в отношении тех, кто этого ни хрена не стоит! — тыкает он в меня пальцем. — Но обсуждать это вот прямо здесь перед всеми, и в особенности перед Василисой, я не собираюсь!

Марк чуть качается и вальяжно опирается о стену, нахально пялясь на меня. Я понимаю, что он все еще не трезв, хотя взгляд у него, в противоположность поведению, ясный и решительный.

— И почему же это? — усмехаюсь я. Нет, я, конечно, согласен с ним, что не стоит вываливать всю подноготную при Василисе, но этот вызов в его глазах выводит меня из себя.

— Потому что не хочу, чтобы ты из чувства дебильной гордости и ради возможности выглядеть долбаным героем в ее глазах пропустил все, что скажу, мимо ушей и усугубил свое и без того хреновей некуда положение.

Повисает пауза. Марк выжидающе смотрит на меня, пристальное внимание моих ребят с фирмы я тоже отчетливо ощущаю спиной, а сам перевожу взгляд на Василису, судорожно подыскивая выражения для того, чтобы по сути сказать, что ей действительно не стоит слышать то, что мы будем обсуждать. Она же переступает с ноги на ногу, чувствуя себя явно неловко.

— Вам не кажется, что оберегать меня от информации уже как-то глупо после всего, что было, и делать этого не стоит? — спрашивает она, сохраняя внешнее спокойствие.

— Поверь, Васюнь, стоит и еще как, — мягко отвечает Марк, и меня тут же накрывает мгновенной необходимостью схватить его за глотку, чтобы больше никогда не смел ее так называть. Я ловлю себя на том, что делаю в его сторону шаг и стискиваю кулаки даже раньше, чем это осознаю.

И Марк, несмотря на пары алкоголя в его пустой башке, это просекает, но не отшатывается, а прямо и отчасти зло смотрит мне в глаза.

— Ладно, — вздохнув, неожиданно покладисто говорит Василиса и тянет у меня из рук свой рюкзачок. — Я же так и не приняла душ, а после всего он мне действительно нужен. Насколько знаю, тут у вас он есть.

— Я провожу! — тут же, на мой взгляд, чрезмерно радостно вызывается Роман.

Я нехотя отдаю ей сумку, и они уходят по коридору. И я даже не могу найти слов, способных выразить, что происходит со мной просто от того, что она уходит все дальше по коридору. Расстояние между нами — неправильно, неестественно. Черт, что со мной будет, когда она уедет? Марк тоже провожает их взглядом, и это, само собой, злит меня.

— Не пялься! — рычу я. — В кабинет мой пошли!

— Арс, твою дивизию, ну я же сказал, что больше не претендую ни на что с Василисой, — почти возмущается Марк.

Как будто бы ты, сука, мог бы!

— А я сказал, не пялься или зубы выбью! — огрызаюсь, поднимаясь по лестнице.

— Ты в курсе, что я могу и сдачи дать? — я только насмешливо хмыкаю. — Я о том, что ведешь себя, как гребаный пещерный человек.

— Марик, ты по делу вроде пришел. А мое поведение я буду со своей девушкой обсуждать.

— Со своей девушкой? Аллилуйя, неужто это свершилось! У одинокого волчары Арса Кринникова появилась его девушка, — он театрально воздевает к потолку руки, тут же спотыкаясь. — А это у вас как, в обе стороны работает? То есть она твоя девушка, а ты ее парень?

Еще как ее, вот только Марика это ни хрена не касается.

— Отвали, — бурчу, кивая Светочке в приемной.

Она радостно улыбается мне, а взглянув на Марка, неожиданно вспыхивает и отводит взгляд. Так, мне это не нравится.

— Света, иди домой! — приказываю я. — И завтра можешь не приходить. Я позвоню, когда все наладится.

— Кринников прозрел и понял, каким дебилом был чертову уйму лет!

— Зарицкий! Бесишь!

Плотно прикрыв двери кабинета, я указываю ему на кресло, но Марк плюхается на диван и растягивается на нем во весь рост. Я иду сразу в собственную душевую, прилегающую к кабинету.

— Хорошая девочка твоя секретарша! — хмыкает, потягиваясь.

— Сунешься — башку оторву! — сразу предупреждаю я, зыркая сквозь открытую дверь, пока с удовольствием умываюсь.

— Да что ты, как жадный скряга, мужик! Сюда не смотри, это не трогай!

— Я предупредил!

— Да расслабься, Арс. Я с хорошими девочками завязал. Таким, как я, не хрен на них роток раскрывать. Да и ребенок твоя Светочка еще совсем, — тон Зарицкого резко меняется, отзываясь у меня внутри созвучной тоской, которую помню еще слишком отчетливо. — Я, может, и скотина, но не полный же мудак.

Я решаю оставить данное замечание без комментариев, и Марк просто продолжает:

— Скажи мне, ты в курсе, что твой наниматель, чьи права ты столь ревностно отстаиваешь, собирается сделать с этим долбаным заводом ровно то же самое, что и наехавший на тебя перец? — без всякой подготовки начинает он. — Только привлечь к строительству он собирается не отечественных, а турецких инвесторов и строителей.

Нет, я не в курсе.

— Даже если и так, какое это имеет значение? Он заказчик, чьи интересы мы защищаем потому, что именно для этого нас и нанимали. — Я усаживаюсь за стол и располагаю противно нудящую руку на подлокотнике.

— Я это просто сказал на случай, если у тебя там какие-то еще причины имеются морального свойства помимо прямых обязательств по договору. И твой наниматель, и этот засранец столичный хотят сделать с тем жирным куском земли одно и то же. Так что твое встревание между ними выглядит весьма бледно с точки зрения борьбы за правое дело.

— Зарицкий, да похер мне на их планы! Единственное, что важно — это репутация нашей фирмы! Если мы уступим давлению, кто нас после этого наймет? Что, к чертовой матери, за охрана, которая рассасывается, как только у заказчика проблемы замаячат? И никакого правого дела не было до тех пор, пока этот мудак не попытался давить и угрожать моей семье! — ничего не могу поделать с той яростью, что поднимается внутри, когда думаю об этом.

— А вот с этого места самое интересное и начинается! Понимаешь ли, друг мой, иногда бывают моменты, когда нужно выбрать приоритет! Безопасность близких или репутация, мать ее, фирмы! Как, по-твоему, что важнее? — Марк садится и смотрит на меня пристально и цепко, несмотря на кажущуюся легкость своего тона.

— Какого хрена надо тебе? Что за вопросы? Это вещи вообще не сравнимые, уж это ты должен однозначно понимать, — мрачно отвечаю я.

В самом деле, какой, к черту, выбор между спокойствием, жизнью и здоровьем близких и каким-то бизнесом, который даже после полного краха можно отстроить обратно, при достаточной доле упрямства, а вот потеря первого будет безвозвратной.

— Да нормальные вопросы и очень насущные, хотя уже ни черта не своевременные! — вздохнув, бормочет Марк.

— В смысле?

— В том смысле, что, даже уйди ты в сторону прямо сейчас, этот урод уже тебе не простит. Я тебе говорил, какой он редкостный злопамятный ублюдок. Могу процитировать то, что слышал собственными ушами, хоть для них это и не предназначалось: «Даже если этот наглый щенок приползет ко мне на пузе, я все равно теперь раздавлю его как червя!». С того момента, когда вчера твои ребятки повязали его гопников в вашем доме и сдали их ментам, он вообще в бешенстве. — Ага, вот эта подробность прошла мимо меня, потому как, вместо того чтобы принять отчет у того же Молотова, я пошел разговаривать с Зарицким. — Короче, Арс, здесь уже не выйдет даже просто предложить ему мировую и позволить порвать твоего заказчика, как Тузик грелку, потому как натянуть остро желают уже лично тебя и в твоем лице, естественно, вашу контору.

— Как будто я вообще собирался предлагать этому ушлепку мировую!

— А плохо, что не собирался! Если бы от меня зависело столько всего, включая родных и подчиненных, как от тебя, то я не только мировую предложил, но и собственную задницу! — раздраженно повысил голос Марк. — Вот только, как я уже сказал — момент упущен!

— А если так, то чего ты приперся? Просто поставить меня в известность или позлорадствовать? — короткая вспышка паники от слов бывшего друга сменяется злостью.

— Нет, придурок. Я предлагаю сделку. Я помогаю выбраться тебе, а ты мне.

Марк вскакивает и, выдавая, видимо, давно копившуюся нервозность, начинает метаться по моему кабинету туда-сюда.

— А более внятно можно?

— Я… у меня есть компромат на этого урода, что зажимает тебя. Причем такой, за который его, не глядя на положение, в землю закопают быстро и глубоко его же друзья-товарищи. Но если все это дерьмо вылезет наружу, то станет абсолютно понятно, что исходит утечка из нашей семьи. Более того, если использовать эту инфу, то я бы хотел, чтобы все указывало прямо на меня и никоим образом не на моего отца.

— Погоди, ты что, хочешь откровенно подставиться? — непонимающе смотрю на него.

— Вот именно, — продолжает он вышагивать, бросая на меня короткие настороженные взгляды.

— Не понимаю. Да кончай ты мельтешить! Сядь и нормально все объясни!

— Нечего тут объяснять! Мне нужна новая жизнь, с чистого листа, отряхнуться от всего. От отца с его долбаными указаниями, как мне следует жить, от Ольги, от грехов моих, что висят на мне мертвым грузом, вообще от всего!

— Но я-то как могу тебе помочь?

— Можешь. Я кое-что подготовил для себя… на самом деле довольно давно, но все не решался. Короче, Арс, я знаю, что ты на деньги не поведешься, и поэтому я тебе оставлю их на хранение. И исчезну, надолго. Но, возможно, время от времени буду связываться с тобой и просить переправить некую сумму, куда скажу.

— Что за, мать его, шпионские страсти?!

— Ты не поймешь! Я же тону здесь, разве не видишь? Просто подыхаю! Не я это, и жизнь чужая! Хочу ходить под парусом где-нибудь на краю света, возить галдящих отдыхающих, а не становиться тем, кем хотят видеть меня мой отец и Ольга! Но я не ты, я слабак! Если я просто не исчезну, отец мне никогда не позволит быть собой. Он добьет меня и сделает свое подобие!

— Ты же отдаешь себе отчет, что эта твоя мечта… ну, она и есть мечта и вряд ли что-то большее? Уверен, что именно это тебе нужно в жизни?

— Понятия не имею. И не узнаю, пока просто не попробую. Вот поэтому я хочу вырваться, разорвать все связи. А чтобы меня нельзя было отследить и вернуть, ты станешь моим казначеем. Я же на самом деле не знаю, как пойдет, и где и когда я решу остановиться, да и решу ли вообще. А взамен я избавлю тебя от проблемы. Будем считать это моим подарком.

— Уверен, что это не будет вроде данайских даров? — прищуриваюсь я. — Я пока плохо представляю, как все это будет выглядеть.

— Прекрасно будет. Смотри: я солью инфу, из-за которой у этого урода появятся такие проблемы, что ему станет не до тебя вообще, и исчезну. Он долбаный динозавр и атавизм из прошлого и ощутит на своей шкуре, что такое игра по новым правилам, когда с помощью скандала в сети и СМИ можно урыть человека безвозвратно. Конец его карьере, его бизнесу и даже его репутации среди таких же бывших криминальных ископаемых, как он сам. Ему не об охоте на тебя нужно будет думать, а о том, как собственную шкуру спасти. Если от властей и можно отмазаться, то от своих — нет. На тебя ничто не будет указывать, так что даже если он захочет отомстить, то будет искать меня. И хрен найдет. Так что все счастливы, хэппи энд и прочее нам обеспечено!

— Ты хоть понимаешь, на что себя обрекаешь? Если он так на меня закусил из-за куска земли, тебя он по гроб жизни не простит!

— А видал я его прощение!

— Ты годами не сможешь вернуться, Марк! — качаю я головой.

— А я и не собираюсь! Здесь нет ничего, к чему бы я хотел возвращаться, — Зарицкий сжимает кулаки, и я вижу в его глазах решимость. — Я все равно свалю, даже если придется как-то приспособиться без твоей помощи. Так позволь же мне напоследок выпендриться и побыть чертовым героем!

Я молчу, потому что не считаю себя вправе подводить черту под его привычной жизнью.

— Арс! Ты в деле? Я ведь прошу совсем немного! — нервно сглатывает Марк.

Я прекрасно понимаю, что ему нужно. Он давно собирался, готовился к этому безрассудному бегству, но ему нужен некий спусковой крючок, неоспоримая и значимая причина уже переступить эту грань, и он эгоистично требует этого от меня. И дело совсем не в сохранении денег, ради Бога, сейчас есть для этого тысячи возможностей, таких, что и отследить будет нереально! Дело в том, что ему нужно осознание того, что обратной дороги быть не может, вот поэтому он и здесь сейчас. Что же, а мне нужна безопасность и решение ситуации, и похер, какой ценой. Так что тут эгоизм взаимный. Ну, и кого это волнует?

— Кринников, я жду! — нетерпеливо дергает меня Марк.

— Давай я дам тебе ответ завтра.

В это момент в дверь стучат.

— Вы еще не закончили? — раздается голос Василисы с той стороны.

— Заходи, Васюнь! — вместо меня отзывается Марк и поворачивается к ней. — Совещание перенесено на завтра!

— Прекрати звать ее так, — не могу сдержаться я, а Марк довольно оскаливается и одними губами снова произносит: «Васю-у-уняа-а!»

Вот же козел неисправимый!

— А ты, и правда, поумнел и повзрослел, если стал брать время на раздумья, — криво усмехается он и стремительно идет к двери. — До завтра.

Как только за Марком закрывается дверь, я подхожу к ней, запираю и швыряю ключ на стол. Василиса следит за мной и вопросительно поднимает бровь. Быстро набираю на внутреннем телефоне пост внизу.

— Наверх никому не подниматься, — отдаю приказ и тут же вижу, как вспыхивают щеки Василисы.

Она сглатывает, но не отворачивается и просто наблюдает за мной.

— Поехать домой мы не можем. Ко мне на квартиру тоже не вариант. В гостинице номер снимать тупость, потому как я не потерплю, чтобы мужики, охраняющие двери, могли услышать все эти звуки.

— Звуки? — глаза Василисы прищуриваются, но губы чуть приоткрываются.

— Ага, те самые, которые ты будешь издавать, — усмехнувшись, шагаю к ней и тяну здоровой рукой футболку через голову.

— Думаешь, буду? — Василиса пятится назад. И, нет, в ее глазах нет и тени страха или отказа. Она меня дразнит, разжигает. Не знаю, осознает ли она до конца, или это чистые инстинкты, но именно это она и делает. Вытаскивает наружу ту дикую часть меня, которая желает ее так неистово и долго, что слов для этого просто не существует.

— Будешь, Васюня, еще как будешь! — я не иду — подкрадываюсь к ней, пока она продолжает отступать, возводя с каждым шагом мою потребность в ней в новую степень остроты. — У нас есть только этот вечер и ночь перед тем, как ты уедешь в Краснодар, и я собираюсь сделать так, чтобы ты каждый день там без меня с ума сходила от желания вернуться и оказаться снова подо мной.

Я вижу секундную вспышку раздражения из-за моего наглого заявления, но дыхание Василисы уже сбилось и, похоже, она решает оставить его на потом. Я счастливый придурок, однозначно!

— А ты? — вместо этого шепчет она севшим голосом и, вскинув голову, смотрит мне прямо в глаза, требуя откровенности и одновременно открыто показывая степень собственного влечения.

Отступать ей больше некуда, она прижимается спиной к стене, и эта опора будто придает ей больше уверенности.

— Я что? Буду ли я кричать? Ну, возможно, не так громко, может, только рычать или пошло стонать, но молчать точно не получится, — я наклоняюсь к самому ее лицу, не зная, кого больше искушаю — себя или ее этой предельной близостью.

— Я не об этом, — качает Василиса головой, и ее взгляд становится ошеломляюще уязвимым. — Ты будешь здесь сходить с ума без меня?

— Васю-у-унь, — стенаю я и целую в висок. — Сходить с ума… помирать… загибаться я без тебя буду.

Мой открытый рот скользит по ее щеке и подбородку, минуя губы, ниже, и Василиса откидывает голову, подставляя мне шею. Я дурею от этого покорного жеста и не могу вздохнуть от той нежности, что заполнила мою грудную клетку, и разум на короткое время вытесняет даже жгучую похоть к Василисе, которая, казалось бы, была неистребима во мне годами.

— Ты ведь знаешь, что я боюсь, — сипло шепчет Васька, продолжая подставляться под мои поцелуи. Ее глаза прикрыты, а руки бессильно висят вдоль тела.

Она не продолжает, но я и так знаю, чего она опасается. Еще совсем недавно я и сам этого боялся. А что, если это у меня не навсегда? Что, если я в какой-то момент пойму, что огня между нами больше нет, и захочу пойти дальше? Но время этих сомнений уже миновало, и теперь я уверен в себе на все сто. Не побожусь, что не совершу ошибок: мало, много — кто знает, но в том, что не обману, не предам, не перестану видеть, насколько она особенная, единственная для меня, вот тут уж полная ясность. Времени понять это мне хватило через край.

— А ты знаешь, как я боюсь? — обхватываю ее лицо и смотрю в эти невыносимые зеленые бездны, в которых утонул так давно и безвозвратно. Оглаживаю щеки и подбородок, обожаю каждым касанием.

— Разве? — такая хрупкая трепетность в одном слове. Такая огромная и беззащитная надежда на все. На меня.

— До потери рассудка, — провожу по ее губам своими, млея от удовольствия. — Так что мы в равном положении. Хотя нет. У тебя есть власть принять окончательное решение. А я могу лишь надеяться и пытаться убеждать.

— Тогда убеждай, — Василиса отстраняет меня, заставляя отпустить, и проворачивает снова свой фокус с обнажением, отшибший мне все мозги в доме Лесиных родителей. И, несмотря на повторение, он срабатывает так же эффективно. Скажу больше, он будет срабатывать и через сто, и через тысячу раз. Ее грудь на свободе, но только лишь на мгновенье, потому что мои руки тут же дерзко примагничиваются к ней. Сопротивляться бесполезно, останавливать бессмысленно. Это наша чертова гравитация, один из неоспоримых законов вселенской чувственной физики, и кто я, нафиг, такой, чтобы спорить с этим?

Моя нежность никуда не испаряется, просто временно уступает место иссушающей жажде, копившейся так долго. Касание губ легкое, но при этом оглушающее похлеще удара дубиной и срывающее все тормоза. Я больше не хочу пробовать, желаю упиться в хлам, и, судя по жадности Васькиного ответа, я здесь не один такой. Ее ладонь обхватывает мой затылок, будто она не меньше меня желает удостовериться, что никуда я уже не денусь. Вторая рука блуждает по мне повсюду: плечо, грудь, спина и даже торопливо соскальзывает на задницу, будто еще не может определиться, где ей остаться, или просто торопится исследовать все и сразу. И да, я наглая похотливая скотина, потому что ловлю ее руку и опускаю на мой стоящий колом член. Не сдерживая долгого стона, бесстыдно толкаюсь, продолжая удерживать. И получаю за это то ли награду, то ли наказание, когда Василиса сильно и уверенно сжимает пальцы, стискивая меня сквозь ткань. Ткань, мать ее, которая до сих пор почему-то между нами! Впившись в губы Василисы, требую полного доступа, тут же дергаными движениями расстегивая ее джинсы. Василиса не просто поддается и впускает мой язык, а вытворяет своим что-то безумное, отчего я уже не знаю, мы все еще целуемся или уже откровенно трахаем друг друга ртами. Когда мои пальцы касаются обнаженной кожи ее живота, Василиса всхлипывает и, вздрогнув, поджимает мышцы, и я беспрепятственно соскальзываю вниз, туда, куда мне уже невыносимо нужно, тут же находя ее обжигающе влажной. И не думая тормозить, погружаю пальцы в ее мокрую тесноту, атакуя при этом рот без всякой жалости. Как бы грязно и пошло это не звучало, но мне просто жизненно необходимо быть глубоко в ней повсюду, всеми возможными способами. Василиса вскрикивает, разрывая наш поцелуй и ударяясь головой о стену позади себя. Надавливаю, упиваясь горячей пульсацией ее естества, и сжимаю предельно отвердевший сосок, получая в вознаграждение ее новый всхлип, перерастающий в стон, и отчаянное выражение ее раскрасневшегося лица, когда она погружается в собственное наслаждение. Не даю ей передышки, ускоряюсь, ласкаю и потираю, не сводя с нее глаз. Василиса уже не оглаживает мое тело, а просто судорожно цепляется, словно боится упасть, но я-то знаю, что не дам ей этого сделать. А вот взлететь — это пожалуйста, сколько угодно. Ее дыхание все беспорядочней, вскрики все чаще и громче, она мотает головой и сильно зажмуривает глаза. Потом неожиданно умоляюще подается ко мне в поисках поцелуя, но я даю ей лишь краткий, быстрый и жадный контакт, и резко отстраняюсь, потому что уже ощущаю сокращение ее мышц. Она судорожно выгибается, насаживаясь на мои пальцы еще больше и заставляя мой член возненавидеть их за это. Вот он — этот кратко-бесконечный момент ее взлета, за новое повторение которого я теперь хочу жить и с легкостью готов сдохнуть. За этот невидящий, абсолютно пьяный взгляд из-под ресниц. За эту открытость ее бледного горла. За эту Васькину безоговорочную капитуляцию, которая на самом деле ее сокрушительная победа надо мной. Ее голос срывается, дрожит, выдавая предельное напряжение, так же, как все ее тело. И я не хочу пропустить это зрелище, ни единой его секунды. Возможно, потом это будет происходить еще много раз, но первый раз, когда Васюня кончает на мою руку, я хочу это увековечить в памяти во всех мельчайших подробностях. Она остается самой идеальной и невыносимо прекрасной дугой дикого электричества, кажется, бесконечно долго, хрипя и задыхаясь, а потом обмякает, и в этот момент я хочу сам взреветь от этого сносящего крышу наслаждения. Заставить женщину кончить — это удивительный кайф, делающий полноценным само действо секса. Ощутить же оргазм любимой женщины, которому ты стал причиной, вообще за гранью. Это одна из тех вещей, позволяющих в полной мере прочувствовать, что же такое быть мужчиной. И сейчас, прижимая к себе все еще вздрагивающую Василису, я понимаю, насколько это бесценно.

ГЛАВА 33

Василиса.

Моя голова в очередной раз упорно клонилась на мощное плечо сидящего рядом Романа. На самом деле я бы, конечно, предпочла сидеть у окна. И удобнее, и интереснее. Но Арсений и слушать не захотел моих слабых возражений, и теперь я была просто зажата на заднем сидении внедорожника между двумя здоровенными мужиками в камуфляже. Да уж, при всей насыщенной событиями и развлечениями жизни с Киром в столице вот такой экстремальной экзотики у меня не было. Хотя я отдаю себе полный отчет, что она вынужденная, и веселья тут мало.

Сонливость упорно накатывала на меня, но, если честно, я немного боялась уснуть. Потому как только сознание начинало соскальзывать в дрему, воспоминания о прошлой ночи накрывали меня с головой. Ощущения, пережитые за эти часы, подбирались к самой коже, и я реально боялась опростоволоситься и выдать себя стоном или дыханием. Поэтому я просто сидела тихо, как мышь, очень стараясь не ерзать, и просто вспоминала, вспоминала…

Едва я снова обрела способность соображать и дышать, Арсений практически оттащил меня, еще едва переставляющую ноги от стены, около которой взорвал мозг, вытворяя какое-то безумство своими пальцами. Он усадил меня в кресло и стремительно рванул к дивану. Резким движением разложив его, метнулся к большому шкафу-купе у дверей в душевую. Оттуда принес постельное белье, подушку и пушистый плед и попытался застелить диван, морщась от боли в руке. При этом у него было такое напряженное, почти злое лицо, а движения настолько дерганные и торопливые, как будто от скорости, с которой простынь окажется на месте, зависела его жизнь. Он ругался сквозь зубы и бросал на меня взгляды, смысл которых был теперь абсолютно однозначен для меня. Это было желание. Нет, не так. ЖЕЛАНИЕ! Безусловное, заполняющее собой все пространство кабинета и создающее между нами искрящую мощнейшим электричеством дугу. Потому как у Арсения просто не могло быть ничего умеренного, сдержанного. И мне это нравилось. Вообще все. И то, как голодно он смотрит, не пытаясь прикрыть флером цивилизованности или вежливости свою физическую потребность. И это нетерпение, демонстрируемое тоже совершенно открыто. И особенно моя собственная реакция на все. Понятия не имею, в какой момент это произошло, но вот только все мои сомнения и глубокие раздумья исчезли вместе с попытками заглянуть вперед. Я что — ясновидящая? К черту все это! Арсений открывался передо мной без всякой оглядки, предлагал сделать мне выбор, хотя бы попытаться. И что, после этого я позволю себе отказаться, даже не попробовав, просто потому что априори считаю его неспособным на тот тип отношений, который является правильным и единственно возможным для меня? Но, во-первых, кто сказал, что я права с этой своей верой в «раз и навсегда», и что все, кто на это неспособен, порочны и эгоистичны, а во-вторых, между нами все уже происходит, и чего уже дергаться? Тем более, если учесть, что никогда в жизни я не чувствовала себя лучше чем тогда, когда Арсений так близко — кожа к коже. Катись оно все, я хочу этого, хочу всего, а что там дальше выйдет… да какая разница! Я поднялась на еще ватных ногах и отняла у него простынь.

— Я смотрю, ты готов к любому повороту событий, — проворчала я, даже удивляясь, насколько сварливо звучу. Но мысль о том, что появились постельные принадлежности тут не сегодня специально к моему появлению и незапланированной ночевке, была чрезвычайно раздражающей. Василиса, тебе плевать, помнишь? Здесь и сейчас! Кто был — пофиг, кто будет… вот с этим заминка, но я справлюсь.

— Просто спроси, — Арсений наклонился и провел языком по моему позвоночнику, отчего все мое тело снова наполнилось электричеством. Я промолчала, делая вид, что очень увлечена устройством нашего ночлега. — Васю-у-унь, спроси!

— Не хочу! — Вру, очень даже хочу!

— Я не водил сюда никого. — Я постаралась не подать виду, но в кабинете вдруг стало легче дышать. — Работа это работа. В квартиру — да, но здесь никого не было.

А вот без последней информации я бы прекрасно прожила!

— А зачем тогда все это? — я подняла подушку, все еще остро желая двинуть ею Арсения по голове.

— Я часто работал допоздна, а ехать домой было неохота, — он опять уничтожил расстояние между нами, обхватив меня за талию и неожиданно повалив на диван.

— Эй! Я еще не закончила готовить наше спальное место, — старалась говорить строго, но не смогла сдержать улыбку, когда он, навалившись всем телом, начал бесстыдно тереться о мою обнаженную грудь своей, облизнул шею медленным, будто ленивым движением, от которого у меня поплыло в голове и стало совсем не до смеха. Почему вообще о сексе говорят как о веселье? Наверное, мне не достает опыта, умения расслабляться, или чувство юмора ущербное, потому что когда Арсений прикасается ко мне, способность придумывать или воспринимать нечто остроумное у меня отшибает начисто. А-а-а, собственно, и кому вообще это нужно, когда все так!

— Да пофиг, Вась. Спать-то никто не собирается. — Горячее дыхание дразнило влажную кожу, и я прикрыла глаза и расслабилась под ним. И в самом деле, пофиг! Ладонями скользила по находящимся в постоянном движении мышцам его спины. Боже, его тело — это какое-то сокровище, и прикасаться к нему — удовольствие на грани экстаза. Я не хотела больше никогда отрывать от него своих рук. Трогать, нюхать, сжимать, облизывать, ощущать тяжесть на себе, трястись и лишаться любого контроля, когда он внутри.

Здоровую руку Арсений просунул под мои ягодицы и сжал сквозь джинсы. За каким чертом я их еще не сняла? Я раздвинула ноги и обхватила ими поясницу Арсения, по-настоящему, без тени сомнения наслаждаясь тем, как это ощущалось. А когда он сильно потерся об меня, то вообще перестала соображать и просто впилась пальцами в его ребра, утыкаясь лицом в ключицу. Почему все, что он делает, самые простейшие движения должны быть настолько убийственно приятными?

— Сдохну сейчас, — простонал Арсений и отстранился. Поднявшись, он стал расстегивать свои джинсы и глянул на мои так, будто мечтал испепелить их взглядом. — Снимай их к чертовой матери!

Я не стала и секунды раздумывать и быстро освободилась от грубой ткани. Арсений же, видно, настолько торопился, что спустил свои штаны только до лодыжек, тут же забираясь ко мне, судорожно спихивая их дальше и сдавленно ругаясь прямо в кожу моего живота. При этом он умудрялся еще и облизывать, и прикусывать его, отчего меня уже просто начало потряхивать. Но потом он вдруг замер, будто окаменел, и сполз на пол перед диваном.

— Твою же ж мать! Сука! Вот я осел! — его голос звучал одновременно зло и несчастно.

Я села, шокировано глядя на него, а он вскочил и стал дергано натягивать джинсы обратно, подпрыгивая на одной ноге и продолжая награждать себя всевозможными эпитетами и званиями, ни одно из которых не было лестным.

— Сень, что такое? — растерянно спросила я.

— Васюня, прости меня, я сейчас мухой метнусь, — затараторил он, справившись, наконец, с одеждой и хватая ключ со стола. — Вот прям так и лежи, как лежишь, а я вернусь так быстро, что ты и не заметишь!

Он выглядел страшно расстроенным и виноватым.

— Да что случилось-то? — честное слово, время для тайм-аута сейчас не самое удачное.

— У меня… защиты нет, короче! — раздосадованно махнул он руками. — Говорю же, не водил никого сюда! Но я сейчас быстро к мужикам вниз смотаюсь, и у кого-нибудь сто процентов будет.

— Кринников, ты совсем ненормальный? — если честно, я не знала смеяться мне или злиться. — То есть, ты собираешься сейчас босой и полуголый спуститься к своим подчиненным и спросить, нет ли у кого презерватива, потому как нам край как потрахаться надо?

— Ага, а заодно и в аптеку попросить кого-то сбегать. Нам одним не обойтись, — нахально подмигнул он и стал открывать двери.

— Нет, ты и правда не в своем уме, — я подскочила, уже не в силах сдержать смех. — Хочешь, чтобы все знали, чем мы тут занимаемся?

— Как будто они до сих пор пребывают в сомнениях! — рассмеялся со мной Арсений. — А насчет степени моей нормальности, она, Васюнь, обратно пропорциональна тому насколько ты близко! И сейчас от нее уже почти ничего и не осталось. Так что надо срочно что-то с этим делать!

— Стоять! — крикнула я, когда он схватился за ручку двери.

Подняв свой рюкзак, я, смутившись, вытащила несколько презервативов, которые нагло прихватила в его комнате.

— Столько хватит? — пробормотала, прикусывая губу.

Арсений смотрел на меня молча несколько секунд, а потом натуральным образом заржал, сгибаясь и хлопая себя по колену здоровой рукой.

— Вот и что тебя так позабавило? — насупилась я.

Арсений подскочил ко мне и бесцеремонно снова потянул к дивану, чуть прикусывая при этом ключицу, отчего мое едва зародившееся раздражение испарялось без следа.

— Знаешь старый прикол, Васюня? «Если вы раздели девушку и видите, что лифчик и трусики на ней из одного комплекта, то это не вы решили, что у вас сегодня будет секс!», — он уложил меня и теперь уже совершенно не торопясь стал снимать джинсы. — Как я понимаю, наша ситуация сейчас из той же оперы?

— Типа, ты уличил меня в том, что я собиралась заниматься с тобой сексом! — усмехнулась я.

— Ага, поймал с поличным, сделал выводы и намерен принять меры, — Арсений уже не говорил — урчал, как кот, вытягиваясь на мне всем телом, и я никак не смогла скрыть облегченно-удовлетворенный вздох, когда ощутила на себе его тяжесть и твердость.

— И какие же меры ты предпримешь? — пробормотала я, уже пьянея и раскрываясь для него без секунды сомнений.

— Разные, но однозначно твердые! — сипло ответил Арсений и неожиданно снова соскользнул ниже, и я ахнуть не успела, как мои ноги оказались на его плечах. — Хотя, я думаю, начать стоит с поощрения за предусмотрительность.

* * *

Покашливание рядом заставило меня вздрогнуть и очнуться. Я покосилась на мужчин, между которыми сидела, но выражение их лиц было нечитаемо.

— Эм-м-м, нам еще долго ехать? — спросила, просто чтобы хоть что-то сказать. Но, ей Богу, лучше бы молчала. Потому как мой слегка сорванный за ночь и даже раннее утро голос звучал чересчур красноречиво.

До этого я старалась не думать, какая звукоизоляция в Сенином офисе, но вот сейчас мне стало казаться, что слышали нас все, причем в мельчайших подробностях. Меня уж точно. Даже не подозревала, что настолько шумная. Впрочем, я, оказывается, об очень многих вещах не подозревала и обходилась без них. Вот дура! До конца пути я уже не задавала вопросов, разумно посчитав, что мужчин и так изрядно мой голосок достал. И, между прочим, мне нисколечки не было стыдно. Решила ли я что-то для себя в целом в нашей ситуации с Арсением? Не-а. Но ведь пока с этим можно и подождать? Нам предстоит какое-то время побыть врозь, так что измучить себя мыслями еще сто раз успею.

Мой вновь обретенный телефон напомнил о себе в кармане. Кстати, это было одной из приятных новостей. Брошенный нами с Сеней внедорожник не только за это время доставили на стоянку при УВД, но и выяснилось, что вокруг люди честные, поэтому и сумка с вещами, которые заботливо собирал для меня Кирюша, и телефон мой с рабочим планшетом были целехоньки! Хотя я, конечно, испытала чувство стыда, ведь за это время не позвонила Киру, хоть и была возможность. Я даже, черт возьми, не спросила, как он долетел! Хороша подруга! Что уж говорить о работе над костюмами, о которой я вообще просто забыла! А, между прочим, у меня сроки! Безответственная ты разгильдяйка, Василиса. Ну, ничего, ночами наверстаю, как раз всякая ерунда лезть в голову не будет и… один весьма самоуверенный тип с вечной батарейкой в заднице, как показала нынешняя ночь. Мышцы внизу живота потянуло тягуче-сладко. Ладно, батарейка вовсе и не в заднице, да и неуверенным быть ему с какой бы стати. Так, стоп! Это сворачивание мыслей постоянно в одно и тоже русло уже напоминает какое-то заболевание мозга! Еще и половым путем передающееся. Мой телефон снова затрясся в кармане, и я с обреченным вздохом вытащила его. Ну, естественно, на меня с экрана смотрело лицо Кирилла, сверкающее ослепительной улыбкой, но мне чудилось осуждение в его безмятежном взгляде. Это потому, что мое чувство вины все дорисовывает.

— Привет! — как можно тише и при этом бодрее ответила я. — Как ты?

— Как я? — рыкнул Кирилл. — Лиска, как мило с твоей стороны поинтересоваться этим хотя бы столько времени спустя!

Он злился. И был прав.

— Прости.

— Вот так «прости» и все?

— Я очень виновата. Знаю, ты переживаешь!

— О! Ты даже еще помнишь о такой мелочи? — язвил Кир.

— Кирюш, ну, правда, прости. Ты же знаешь, что я жутко рассеяна и…

— Не пытайся меня опять накормить этой фигней про забытый телефон и чем-то в этом роде! — голос Кирилла стал строгим.

— И не собиралась! В этот раз я его потеряла! — Ну, я же почти не вру.

— Лиска, ты меня доконаешь, честное слово! — Кирилл помолчал, видимо, успокаиваясь. — Как вообще дела?

— Вот, еду к маме. Через время тебе позвоню и все расскажу.

— Свежо преданье, — хмыкнул он.

— Обещаю!

— Ладно. Будем считать, что я наивный чукотский юноша и тебе поверил. А как вообще… Кринников, — Кир замялся, понимая, что вторгается в личное, но, в конце концов, мы давно уже дали друг другу полный бессрочный пропуск в этот аспект жизни. — Как у вас?

— Ну, у нас все… — я покосилась на мужчин рядом, — все нормально.

— Нормально, это как понимать. Что-то было? — Не знаю почему, но мне показалось, что голос Кирилла стал напряженным.

— Было… все, — промямлила я, краснея.

— И, собственно, что теперь? В смысле, что собираешься с этим делать?

— Не знаю. Пока ничего. — Роман рядом заерзал и засопел. — Кирюш, а давай я тебе потом позвоню и все-все расскажу, а?

— Хорошо. Только опять не пропадай, Лис.

— Больше не пропаду. Скучаю по тебе.

— А я-то как!

Я, прикусив губу, нажала на отбой, размышляя, как все стремительно поменялось вокруг меня и во мне. Еще недавно жизнь была размеренной, спокойной и казалась в достаточной степени полной, в том числе и событиями. Но вот оказывается, что я совершенно не знала, что такое полная событий жизнь. По сравнению с последними днями мое размеренное существование в столице уже казалось статично застывшей композицией.

— Мы почти на месте! — поставил меня в известность Роман. Почему мне кажется, что он на меня за что-то сердит?

Я устала от неподвижности и с удовольствием покинула машину, хотя была тут же схвачена за локоть и окружена опять здоровенными мрачными охранниками, и меня под конвоем повели к зданию реабилитационного центра. Чувствую себя то ли звездой, то ли опасной заключенной.

— Василиса, девочка! — дядя Максим стиснул меня так, что у меня чуть ребра не треснули. — Ты в порядке?

Я кивнула и стала оглядывать коридор в поисках кресла с мамой.

— Ее тут нет, — покачал головой мужчина, продолжая меня осматривать. — Нам сначала поговорить надо, а потом я тебе все расскажу и покажу. Хорошо?

Максим Григорьевич тепло пожал руки моим сопровождающим и забрал у них мою сумку.

— Ребята, вы меня ждите. Я освобожусь и будем определяться по охране. Я с местным руководством все порешал и даже попросил рядом комнату подыскать, чтобы вы отдыхали, когда не на смене. Само собой, оплата по двойному тарифу.

— Григорич, да ну тебя с деньгами этими, — обиженно пробормотал Роман.

— Ладно, разберемся. Пойдем, Василиса. Времени в обрез.

Весь последующий день промчался для меня одновременно очень быстро и в тоже время казался бесконечным. Пока мама находилась на какой-то процедуре в аппарате, который, как я поняла, создавал эффект невесомости и разрабатывал по новой координацию, дядя Максим в темпе объяснял мне весь распорядок здесь, знакомил с лечащим врачом и с закрепленной сестрой, благо руководителя центра и заведующего в одном лице я уже знала. На самом деле все здесь меньше всего напоминало именно больницу и даже ею не пахло. Огромные окна, большие светлые помещения, куча разных тренажеров, причем даже в холле и коридоре, так, словно все тут было задумано для того, чтобы каждую минуту напоминать о необходимости стремиться к выздоровлению. Мебель вся суперсовременная в стиле хай-тек, кругом сверкает хром и тонированный полупрозрачный пластик, приятных для глаза цветов. Странное такое ощущение. Вроде и красиво, и уютно, но при этом обстановка не давала ощущения дома. Возможно, как раз для того, чтобы пациенты не забывали, что они тут ненадолго и старались больше.

— Главная проблема при инсульте — это полное разрушение нейронных связей в мозгу в определенных участках, именно это и вызывает то, что ошибочно считают параличом, — рассказывал мне Олег Викторович, мамин лечащий врач, которого мгновенно выдернул дядя Максим, пока мы наблюдали через полностью стеклянную дверь за тем, как маму, привязанную ремнями, раскачивал и поворачивал какой-то аппарат. Выглядело это устрашающе, и у меня даже навернулись слезы, и разболелась голова.

— Не нужно так переживать, — заметив мое состояние, успокоил меня мужчина. — Мы сейчас занимаемся тем, что вынуждаем мозг растить и создавать новые связи между нейронами взамен утраченных. То же самое происходит с детьми после рождения, когда они учатся координации в пространстве, сидеть, ходить, брать что-то в руки. Это ведь не вызывало у вас слез?

— Понятия не имею, как это будет и будет ли вообще! — я старалась быть вежливой, но это едва удавалось. Смотреть, как маму, привязанную по рукам и ногам, все еще такую бледную и изможденную болтает в этой жуткой штуке, было очень тяжело.

— Василиса, перестань нервничать, все как надо! — дядя Максим смотрел на меня уже с сомнением, видимо, переживая, что я не способна справиться с собой. — Слушай внимательно доктора.

И я слушала. Старалась отстраниться от своих переживаний и ничего не упустить.

— Я вам во всем буду помогать и учить, — успокаивающе погладила меня по плечу наша медсестра Антонина Борисовна.

— Буду очень благодарна, — от чистого сердца ответила я, потому что жутко переживала, справлюсь ли, но очень-очень этого хотела.

Но когда маму в кресле выкатили к нам, и она улыбнулась мне уже почти нормально, и в ее глазах практически не было слез, меня заметно попустило, и я сказала себе, что все будет нормально. Я наклонилась ее поцеловать, и мама на удивление крепко обхватила мой затылок, прижимая к себе и некоторое время не желая отпускать.

— Доченька моя, — ее речь была еще невнятной, но уже немного лучше. — Соскучилась.

— Да, мам, теперь я тут и еще успею тебе надоесть.

В палате, наблюдая, как дядя Максим прощается с мамой, я испытала очередной взрыв эмоций. Он, никого не стесняясь, опустился на колени, деловито и при этом нежно проверил, удобно ли ей сидеть, поправил всю одежду, пригладил волосы, шепча что-то, слышное только им. Я в этот момент ощутила себя незаконной нарушительницей их личного пространства, потому как в каждом движении этого крупного мужчины было больше искренней заботы и пронзительной интимности, чем я видела за всю мою жизнь у кого бы то ни было. А когда дядя Максим мимолетно уткнулся лбом в мамины колени, делая вид, что просто поправляет плед на них, у меня вообще горло перехватило. Во всей его позе, в этой неловко согнутой спине читалось не просто беспокойство — почти отчаянье. И я вдруг почувствовала что-то вроде зависти и одновременно содрогнулась. Быть не просто желаемой или до безрассудства любимой мужчиной, а именно составлять центр его мира — это так, казалось бы, волнующе и мечта каждой женщины, но при этом пугающе, когда все настолько интенсивно. На мгновение представила на месте мамы и дяди Максима нас с Арсением и тут же прогнала эту мысль. Между ними двумя была некая связь, очень личная и при этом прекрасно видимая всем вокруг, она окружала их, как волшебная аура, и такое бывает один раз на миллион. У нас же с Арсением было только физическое влечение, которому мы оба решили дать шанс просто быть, пока оно не исчерпает себя само. И это все. Я не моя мама, а Сеня не его отец, так что нечего стоять тут, пялясь, и позволять себе глупые аналогии.

Максим Григорьевич долго не мог отпустить мамину руку, и я стояла чуть поодаль, давая им пространство, отдавая себе отчет, как трудно ему уйти, и что у нас с мамой уйма времени впереди. В дверях он опять обернулся и посмотрел на меня этим «не вздумай накосячить» взглядом, а потом, наконец, решительно вышел. Мама протянула ко мне послушную ей руку и сжала мои пальцы, снова улыбаясь, пусть чуть не симметрично, но так, что у меня внутри теплело.

— Говорить нужно, — не очень разборчиво сказала она, и я была согласна. Нам нужно было говорить долго-долго и о многом, и теперь у нас были и время, и возможность.

Есть такое выражение «время откровений». Так вот первые дни моего пребывания в центре реабилитации стали для меня таким временем и изменили навсегда угол зрения на прошлое и настоящее, и я больше, наверное, никогда не смогу смотреть на поступки людей с прежней однозначностью. Причем сразу во многих аспектах жизни. Хотя нужно признать, что первым, запустившим этот процесс изменений во мне, все же был Арсений. И, похоже, очень давно. Но сначала я не углублялась в себя, чтобы по привычке дотошно проанализировать все. Просто потому что не до того было. Оказалось, что ухаживать за тяжелобольным человеком даже тяжелее, чем мне это рисовалось после ознакомления со сведениями в сети. Некоторые вещи, которые там описывались как рутинные и обычные, в реальном исполнении оказались весьма трудоемкими, сложными и смущающими. Если я думала, что интимные процессы для нас с мамой не будут проблемой, то ошибалась. Очевидно, мы не только отвыкли за эти годы друг от друга, а может, никогда и не были настолько близки, чтобы воспринимать это обычно. То есть, я очень старалась, но часто видела, что мама смущена и слишком старается мне все облегчить, а это выматывает и ее физически, и меня морально. Я пыталась уговаривать ее доверять мне полностью, но все равно нам понадобилась пара дней, прежде чем все напряжение между нами понемногу сошло на нет.

Еще одной очень удивившей меня вещью оказалось просто зашкаливающее количество исходящего от всех вокруг оптимизма. От персонала, от родных, сопровождавших пациентов, от самих больных. Причем, он не был каким-то искусственным или навязанным, никто не бегал с плакатами «Будьте здоровы и счастливы!» и не размахивал помпонами, и не улыбался натужно-картонно. Я с Кириллом бывала на всяких благотворительных мероприятиях и ассамблеях в поддержку каких-либо медицинских проектов, но царившая там атмосфера, как правило, была насквозь фальшивой, туда приходили не потому, что действительно хотели кому-то помочь. Это были статусные мероприятия, где вип-персоны тупо мерялись у кого длиннее и толще, а не радели всем сердцем за идею. Бывало даже, что не все присутствующие вообще были в курсе, на что жертвуют средства. Да и по медицинским центрам для «самых-самых» я находилась в свое время и хорошо запомнила чрезмерное радушие и благожелательность персонала, от которого откровенно разило безразличием. Здесь же все было совсем по-другому. Нас окружала энергия уверенности, что все возможно, и я реально была восхищена создателями и руководством этого центра. Эти люди смогли не только сотворить нечто столь потрясающее и жизненно необходимое, особенно учитывая реалии нашей страны, но и сумели подобрать такой персонал и наполнить свое детище просто удивительной, идеальной и, я бы сказала, живительной энергетикой. Совершенно неудивительно, что пациенты тут шли на поправку просто с поразительной скоростью. Одними технологиями человека не поднять, не заставить его желать бороться за себя и свое здоровье.

Но самыми личными откровениями для меня стали наши медленные разговоры с мамой обо всем. Именно обо всем. Поначалу понимание было затруднено ее плохой дикцией и тем, что она сильно волновалась и почти сразу утомлялась. Но постепенно, день за днем, фраза за фразой, я уже перестала замечать невнятность слов. Говорят, родители всегда понимают, что лепечут их дети. Не знаю ничего об этом, но вот то, что я — ребенок своей матери — очень скоро стала с легкостью разбирать то, что она хотела сказать, глотая начало и окончания слов, — это факт. Как и приспособилась к этой прерывистой манере общения, когда мама могла остановиться на середине фразы, потому что силы иссякли. И, если честно, я, обдумывая каждый раз то, что она успевала мне рассказать, была рада этим паузам, дающим мне время осознать и примириться с тем, что очень многое в нашем прошлом было не таким, каким мне казалось с моей субъективной точки зрения.

Оказалось, что мой отец и Максим Григорьевич были знакомы и дружили еще задолго до того, как папа встретил маму. Вместе они и начинали службу. У них был командир — настоящий герой и образец для подражания, похожим на которого мечтали стать оба молодых мужчины. На первом же году службы он погиб, прикрывая их — зеленых и неопытных. Тогда оба: и папа, и дядя Максим дали обещание, что увековечат память об этом человеке хотя бы в именах своих детей. Первый же мальчик, родись он (не важно, у кого), должен был быть Арсением. Спустя какое-то время дядя Максим встретил мать Сени и женился, потом судьба развела его и папу по разным концам страны. Маму мою отец встретил, когда ей едва стукнуло 17, и влюбился без памяти. А она… она относилась к нему очень хорошо и, определенно, тоже ответила вначале. Но, в отличие от чувств отца, ее собственные так и не переросли в любовь. Однако же замуж она вышла и была счастлива и довольна, тем более что почти сразу после свадьбы забеременела. Отец души не чаял в ней и будущем ребенке. Когда стало известно, что будет мальчик, естественно, вопрос об имени и не стоял. Вот так и пошло, что все месяцы беременности папа и мама говорили со своим будущим сыном, звали его Арсением, готовились стать полноценной счастливой семьей. А потом было несчастье, которое все разрушило. Мама плакала, когда говорила об этом, и я сама задыхалась, ощущая ее боль, такую, которая не стихает с годами, не притупляется. Мальчик умер и едва не забрал маму с собой. Ее проблемы с сердцем были родом из того же времени. Родители отдалились друг от друга, так как единственный способ пережить горе, который знала мама, это уйти в себя.

Спустя время папу перекинули на новое место службы, и там они встретились с Максимом Григорьевичем снова. К тому времени он был уже женат, и у него был маленький сын. Арсений.

И случилось то, что происходит в жизнях людей сплошь и рядом. Мама и дядя Максим влюбились друг в друга. Мгновенно, безрассудно и совершенно безнадежно, потому что оба были несвободны. Когда узнаешь такое о ком-то постороннем, то это кажется неприятным, но естественным ходом вещей, из разряда «ну, что же тут поделаешь». Но не тогда, когда это касается твоих родителей, чьи отношения виделись мне всегда не просто образцом — идеалом, недостижимым для других эталоном. И вот теперь оказывалось, что в совершенной картине моей памяти масса темных или затертых мест, да и вся она совсем не та, к которой я привыкла. На то, чтобы смириться с этим, мне понадобилось время, но в итоге я признала для себя, что мои родители — не совсем те люди, какими я их себе представляла. И это не их вина, а мое заблуждение. Это не делало их лучше или хуже, это просто было правдой.

И мама, и дядя Максим, будучи людьми глубоко порядочными, конечно, не позволили себе никакого сближения, но от этого их чувства никуда не делись и не становились меньше. Потом появилась я, судьба то разводила их, то снова сталкивала на новых местах службы. Годы шли, но каждый раз при новой встрече оба понимали, что все, что они чувствуют друг другу, никуда не уходит и вряд ли куда уйдет. Потом пришло время папе уходить в отставку, и наша семья купила тот домик у моря. Мама с радостью переехала, продолжая надеяться, что однажды победит свою тягу к дяде Максиму. Но папа погиб, и маме это показалось карой, наказанием за то, что она так и не смогла достаточно полюбить своего мужа. Она вбила себе в голову, что ее подсознательное стремление к другому, которое она не смогла изжить с годами, убило папу. На тот момент, когда в нашей жизни появился дядя Максим с намерением остаться насовсем, ее чувство стыда почти уничтожило ее волю. Чувство вины, которое она испытывала перед отцом, она целиком перенесла на меня и этим создала между нами стену. Поэтому никогда ни на чем не настаивала и просто позволила наступить в своей жизни новому этапу. Быть с давно любимым человеком, но все равно оставаться несчастной от того, что ей виделось в моей отстраненности и замкнутости осуждение. И надо сказать, что сейчас я понимала, что и ее терзания по поводу несуществующих грехов, и мой нелюдимый тогда характер, и вбитая отцом привычка от всего ограждать маму сыграли с нами самую жестокую шутку из возможных. Ни одна из нас не видела реального положения вещей.

Я тогда погрязла в своих обидах, огрызаясь на любые попытки сблизиться, мама раздувала все больше чувство собственной вины и не понимала, как подступиться, а ситуация с Арсением все только усугубила до предела. Она старалась сблизиться с колючим мальчишкой, в надежде, что это поможет и лучше понять меня. Но каждый из нас читал сигналы других неверно, обозревая ситуацию строго в тоннеле выбранной однажды позиции, и поэтому все становилось только хуже. Несколько маминых попыток усадить нас всех и поговорить, которые, оказывается, были уже жестами ее отчаяния, были с гневом отвергнуты именно мною. И это еще больше укрепило ее уверенность в том, что это она во всем повинна. В итоге она просто позволила себе смириться, решив, что вместе с моим отцом потеряла и меня навсегда. Мама никогда не была борцом, как, впрочем, и я, так что сейчас прекрасно понимала ее и ни за что не судила. Скорее уж себя. Да, я была подростком, да, обиженным, но, черт возьми, не младенцем же и не настолько слепой, чтобы годами не замечать боли, которую причиняю своим отчуждением.

Это совсем не маме нужно было просить прощения, а мне. За нежелание видеть все очевидное, за упрямство и неприятие, за трепетное взращивание обид, за неумение говорить и объяснять, предпочитая уходить. И я так и сделала. Плакала на ее коленях, впервые в жизни признавая все свои ошибки, плакала вместе с ней, ощущая при этом, как уходит боль, копившаяся годами. Как я становлюсь свободной, приобретая, наконец, настоящую, правильную связь с самым родным человеком.

И последним моим открытием было то, насколько сильно я скучала по Арсению. Казалось бы, как можно скучать по человеку, который, собственно, не успел занять никакого места в твоей жизни, не стал ее неотъемлемой и привычной частью. Но вот, однако, же.

Это началось не сразу, днями я была слишком занята всевозможными переживаниями и не то что забывала о нем, а просто не оставалось физических и душевных сил еще и на это. Когда его лицо вставало перед глазами, и в голове начинали всплывать картинки и вопросы, я отстранялась от них. Но совсем отключиться мне не позволял сам Арсений. Первый раз он позвонил через час после моего приезда в центр, потом еще через несколько часов. Я тогда была слишком напряжена и сосредоточена и практически отмахнулась от него. Но ближе к ночи, когда мама уже уснула, мне это сделать не удалось. Мы проговорили больше часа, в итоге скатившись почти до секса по телефону. Хотя какое там почти. Это же Арсений, у него не бывает почти или чуть-чуть. Он шептал мне в ухо без всяких ремарок, что сделал бы со мной, будь я сейчас рядом. Искушал и бесстыдно трахал своим голосом, то похотливо растягивая звуки, то порыкивая, как оголодавший зверь.

И я в реальности ощущала каждым своим нервным окончанием его дыхание на вспотевшей коже. Дрожала от малейшего движения, когда напрягшиеся соски терлись об белье, когда он нашептывал мне, как будет целовать и сосать их, никуда не торопясь, смакуя. Сжимала бедра, безуспешно стараясь погасить тягучие спазмы от пустоты внутри, слушая, как он дико хочет уложить меня на спину и облизывать, то едва касаясь, то жестко, и наблюдать, как меня трясет и гнет, как цепляюсь за все, утопая в кайфе, слушать мои крики… Видела, как наяву, его темноволосую голову у себя между ног и прожигающий насквозь взгляд, вынимающий душу. А он добивал меня, бормоча сквозь наше общее резкое дыхание, как собирается загнать в меня свой член и залюбить до бесчувствия. В голове плыло, когда он протяжно выстанывал свое «Ва-а-асю-у-унь». Мое ставшее вдруг беспредельно похотливым воображение тут же рисовало его голым, лежащим на спине, покрытым сверкающим бисером пота, с рукой, стискивающей его напряженную плоть. Я прижимала ладони к пылающему лицу, шепотом ругала его, обзывала сволочью и скотиной похотливой, разъяренной кошкой шипела, чтобы он не смел мне все этого говорить сейчас, что повешу трубку, если не прекратит, но так и не нажимала отбой, позволяя и дальше истязать себя этим безумием. В ответ на мой невзаправдашний гнев он хрипло смеялся и мягко-торжествующе говорил, что будет делать это снова и снова, чтобы я даже не вздумала забыть о нем и о том, что будет вытворять, когда вернусь. Но продолжалось это ровно три дня. А потом Арсений будто исчез. Ни СМС, ни звонков, а когда я сама решилась набрать его, мне никто не ответил, и включился автоответчик. В первый момент я, как трусливый спалившийся ребенок, хотела сбросить звонок, но потом подумала какого, собственно, черта?

«Привет! Позвони мне. Я волнуюсь.»

Отправила и тут же пожалела, но потом решила просто не думать. Арсений не перезвонил. И не отписался. А спустя три дня навестить нас приехал Максим Григорьевич. Один. Когда, набравшись смелости и переступив через себя, я все же спросила, почему Арсений не приехал, мужчина отвел глаза и сказал, что он слишком занят. Дядя Максим старался быть убедительным, но скрыть свое чересчур явное смущение не смог. Горечь, медленно копившаяся эти дни, поднялась к горлу и пропитала, кажется, каждый уголок души, отзываясь почему-то и чисто физической болью, и слабостью в каждой мышце и органе. А чего ты хотела, Василиса? В самом деле, это ведь Арсений…

ГЛАВА 34

Арсений.

Кто бы знал, как трудно сделать такую простую вещь — разжать руки и отпустить. Дать уйти, позволить появиться расстоянию, создать дистанцию… Как не назови и с какой стороны не глянь, мне все равно что душу вынимают. Без разницы, что разумом понимаешь, что это временно, все внутри рвется следом. Догнать, схватить, не отпускать… Сказать так много, о чем до сих пор не решился. И не потому что трус, а потому что, может, еще рано, да и язык становится корявой деревяшкой, как только думаю, как подобрать те самые слова. Правильные. Окончательные. Такие, что сотрут все плохое в прошлом, смоют, как штормовые морские волны, все наносное и никчемное и оставят только нас двоих, спаянных накрепко. Вот поэтому я пока выворачиваюсь наизнанку лишь в прикосновениях, это мой единственный способ показать Василисе мою обнаженную душу, ту, что больна ею без всякой надежды на выздоровление и живет лишь мечтами, в которых мы уже не враги и не случайные любовники, а много, много большее. Совру, если скажу, что четко представляю, каково это — быть с ней всегда, но это ведь уже ничего не значащие частности. Прикрываю глаза и неистово клянусь самому себе, что скажу Василисе все как есть, как только вернется, выложу прямо, и пусть делает с этим, что хочет. Ну, не держится все, что к ней чувствую, внутри, раздирает меня, бесит, когда в ее словах или жестах проскальзывает этот едва заметный, но постоянный намек на то, что она точно знает — происходящее сейчас мимолетно. Это каждый раз как хлесткая пощечина, только ощущается она не на лице, а прямиком на сердце. И я проглатываю их одну за другой, понимая, что заслужил. За то, как вел себя раньше с моей Васькой, за то, скольких женщин заставил в свое время пройти через это. Вот уж верно, пока не испытаешь на своей шкуре, не поймешь, как больно и даже унизительно понимать, что ты для кого-то лишь временное пристанище. Да, вполне возможно, многие из моих партнерш тоже не видели во мне постоянный причал, но лгать себе нет смысла — так было далеко не всегда. Теперь я знал все это с той, другой стороны, на которой надежда на большее никак не хочет умирать, несмотря на любые слова, договоренности и даже точную уверенность, что с тобой этот человек не останется ни за что. Да уж, вот такая она причудливая эта самая надежда. Самая великая и неубиваемая и в тоже время самая жестокая штука в жизни. И от осознания, сколько чужой боли и обид я с легкостью оставил за спиной, у меня кишки узлом сворачиваются. И это то, что уже никогда не исправить, назад не отмотать. Но я больше не собираюсь отмахиваться от чувства вины. Возможно, когда-нибудь я пойму, как отмолить все свои грехи, иначе так и буду вечно бояться, что они мне аукнутся потерей моей единственно необходимой женщины. Но об этом я подумаю потом, а сейчас… Последний раз вдохнуть запах волос, уткнувшись в них лицом, наплевав на взгляды окружающих, захапать всю руками, никого не стесняясь, клеймя сознание тем, как именно она ощущается, и умоляя Ваську запомнить собственную близость. Пропитаться насквозь ее утренним теплом, проорать каждой клеткой: «Нуждайся во мне, всем святым заклинаю, нуждайся, как я в тебе!!». А потом неизвестно где найти силы с улыбкой разжать руки и пожелать счастливого пути. Как же это, сука, невыносимо! Неужели, если любишь, приходится жить с этим постоянно?

Как только машина, в которую я усадил Василису, в сопровождении еще одного джипа покинула офисную парковку, я стал сдувшимся воздушным шаром. Сразу ощутил и боль в руке, и то, насколько измотала меня наша бессонная ночь, когда я не мог сомкнуть глаз, потому что голод по моей Ваське никак не утихал. Он только разгорался жарче, выжигая меня без остатка, и черта с два я хотел это прекратить. Я просто не мог остановиться. Вел себя, как одержимый, но управлять этим как-то было выше моих сил. Даже когда видел, что изматываю ее, все не выходило найти тот предел, за которым будет достаточно хотя бы на ближайшее время. Ни тело, ни разум не хотели просто отключиться, остановиться, прерваться хоть на минуту. Оторвать свои жадные руки от Васькиной кожи было все равно, что отдать приказ легким больше не вдыхать, а сердцу не биться. А я как-то не йог и не волшебник, чтобы с легкостью проделывать такие фокусы. Зато сейчас, когда причина моего экстремального безумия пропала из виду, чудодейственный источник энергии внутри иссяк. Накатило безразличие и сонливость. Я знал, что это на долго, и сейчас самым лучшим будет просто выспаться, да только в планы это не входило.

— Шеф, выглядишь не очень. Может, в больничку надо? — спросил Витька Солодов, с сочувствием глядя на меня.

— Ничего ты не понимаешь! — попытался отмахнуться я. — Я выгляжу счастливо!

— А, ну да… счастливо-задроченно, — буркнул он, и остальные фыркнули.

— Ладно, прав ты. Давайте в больницу, по дороге мне расскажите, что там в доме было, а потом съездим, глянем туда, — согласился я. — Только душ приму.

— Тебя еще мужики из УВД просили заехать и дать пояснения по поводу случая на дороге. Им же нужно все правильно оформить с нападением на дом. А то наших заявлений вроде как недостаточно, мы же не владельцы порченого имущества.

— Да, я в курсе.

Смывать с себя запах Василисы казалось каким-то кощунством, но деваться некуда. Повязку я содрал еще ночью, и рана выглядела вполне себе ничего, учитывая, сколько я напрягал руку за последние сутки. Я так и не узнал у Василисы, кололи ли мне антибиотики, пока я валялся в доме Лесиных родителей, но, судя по тому, что воспаления не наблюдалось, вполне может быть.

Пока я принимал душ и переодевался, Марк так и не объявился. Может, опять напился и не проспался еще, а может, просто передумал, и вчерашняя храбрость и благородство улетучились вместе с коньяком из крови. Сказал мужикам, если все же нарисуется, то пусть дожидается уже когда приеду.

По дороге в больницу мне кратко, но информативно рассказали, что случилось в наше отсутствие. Кстати, заодно и выслушал, как, с их точки зрения, выглядела организованная дамами моя эвакуация из дома и насколько убедительна была Василиса, предъявляя права на мое бессознательное тело.

— Что, так и сказала, что отцу на вас настучит, если не послушаетесь? — давя улыбку, переспросил я. И это Васька, которая в жизни не жаловалась?

— Ага. А еще объявила себя единственной дееспособной правительницей на данный момент. Но если честно, я в тот момент был прямо уверен, что, откажи ей, и она бросится, как дикая кошка, глаза нам за тебя выцарапывать! Сразу момент в «Аватаре» вспомнил, когда эта девчонка синяя за своего мужика дралась с этим уродом в роботе. Аж мурашки по коже, чесс слово, шеф. Твоя так на нас глазами сверкала, что впору обделаться, — пробухтел Молотов. — Вот ни разу не смешно было. Как нам ее унимать тогда пришлось бы? Поймать и к стулу скотчем примотать? Наставила бы себе синяков, а ты бы потом нам скальпы поснимал.

— Да, ладно, не все так запущено, — усмехнулся я в окно.

— Шеф, да запущенней некуда, — почти без улыбки глянул на меня Леха в зеркало заднего вида.

После нашего фееричного отъезда мои ребята через время вызвали полицию и зафиксировали факт взлома и все как положено, а потом демонстративно расселись по машинам и разъехались, оставив в доме включенными свет и телек. А как только окончательно стемнело, вернулись со стороны пляжа и устроили засаду во дворе. Когда пятеро в масках прокрались в дом, их впустили, а потом повязали и сдали властям вместе с их богатым арсеналом. И сейчас ребятки парятся в нашем СИЗО в ожидании своей дальнейшей судьбы. И я очень хочу упросить знакомых оперов дать мне возможность пообщаться с ними с глазу на глаз и, может, договориться быть поумнее и посговорчивей. Но там уж как пойдет. Если повезет, все обернется так, что и не понадобится мне Марк с его убойной инфой. Что-то мне не очень хочется после понять, что помог ему всю жизнь испохабить одним импульсивным и необдуманным решением, принимать которые мы были когда-то оба мастера.

Я очень надеялся не столкнуться с Люсей в этот раз и обойтись визитом в процедурную, но, как говорится, не тут-то было.

Не прошло и минуты, как я уселся на кушетку, и Люся влетела в двери, улыбаясь мне открыто и лучезарно, будто и не спускала с меня шкуру живьем взглядом в прошлый раз. Выглядела она превосходно, как всегда, и пошла по кабинету, дразняще покачивая бедрами.

— Леночка, пойди погуляй. Я сама тут, — бросила она почему-то резко покрасневшей сестре, и та быстро выскользнула за дверь.

— Арс, выглядишь неважно, — промурлыкала Люся и склонилась над моей рукой. — Почему пропустил перевязки и уколы?

— Были обстоятельства, — неопределенно пожал я плечами.

Люся погремела чем-то, пока я пялился в потолок, отмечая, однако, краем глаза, что она то и дело косится на меня. Быстро уколов меня и наложив повязку, она опять отошла и, отвернувшись, завозилась с чем-то.

— Это все? Могу я идти? — сбежать хотелось и как можно быстрее, потому что в воздухе отчетливо пахло неприятностями.

— Минутку, солнце мое, — голос еще мягче и обольстительней, чем раньше.

— Знаешь, тебе стоит перестать называть меня так, — нахмурившись, сказал я. — Особенно прилюдно.

— Ты имеешь в виду при твоей как бы «сестре»? — хмыкнула Люся. — У вас, оказывается, богатая история в прошлом. Половина города уверена, что она тебе прохода не давала, а вторая — что ты по ней сох много лет подряд. Думаю, второе совсем уж фантастика.

Я не хотел обсуждать с ней ничего, касающегося Василисы, и поэтому, раздраженно выдохнув, отвернулся к двери. В этот момент Люся положила руки мне на плечи, оказываясь прямо передо мной в распахнутом халате, под которым была совершенно обнаженной, и, воспользовавшись моим замешательством, просто скользнула мне на колени. Прильнув всем телом, она стала целовать мой подбородок и шею и, постанывая, тереться, как одуревшая кошка.

— Арс, солнце мое, как же я тебя хочу! — горячо шептала она у моего горла и торопливо старалась пробраться алчными пальцами под одежду. — У меня сто лет никого не было… Нам же было классно вместе… Давай снова… хоть иногда.

Совсем недолго я позволил ей это, устраивая себе некий тест. Сможет ли другая вызвать во мне нечто, хоть отдаленно похожее на то, что я чувствую, прикасаясь к моей Ваське? Почему-то мне вдруг оказалось важным выяснить этот вопрос окончательно. И я почувствовал. Осквернение. Руки другой женщины на моем теле, там же, где еще недавно меня касалась моя заноза, будто оставляли грязные следы, которые не смоешь так просто. Все во мне было против, отторгало Люсины ласки как что-то чужеродное, неестественное, и не потом что она — это она, а потому что она — не моя Васька. Позволяя этому происходить, я становился предателем. Причем, я не столько предавал Василису, а в гораздо большей степени самого себя и свои чувства к ней.

Крепко взяв похотливо трущуюся об меня женщину за талию, я сдвинул ее с колен и поставил на ноги.

— Люсь, я никогда не возвращаюсь — это раз. И отныне вообще недоступен — это два! — твердо сказал, наблюдая, как опьянение в глазах женщины быстро превращается в злость.

— Вот, значит, как? — вздернула она подбородок, даже не думая хотя бы прикрыться. — А как же с сестрицей твоей сводной? К ней возвращаешься?

— Я не буду ни с тобой, ни с кем другим обсуждать Василису. А тем, у кого сплетни насобирала, посоветуй языки прикусить.

— А то что? Пойдешь их искать и карать?

Я не собирался дальше вести разговор со взбешенной отказом женщиной. Я же не псих, да и свои нервы дороже. Поднялся и пошел к двери.

— Думаешь, ты сможешь жить с такой, как она, Арс? У нее же на лбу написано — чертова невинная принцесска! А тебе нужна шлюха, дикая кошка в постели! Такая же безбашенная, как ты сам! Сколько ты с ней продержишься, пока опять не захочешь быть просто свободным? И что потом? Она выдержит, не сломается, когда ты уйдешь? Черта с два! Тебе я нужна, понимаешь, Я! Я тебе время дала подумать, понять, что лучше никого не будет! Я же тебя насквозь вижу и принимаю таким, какой есть! Для меня тебе не надо будет себя переделывать и стараться быть идеальным, кем-то другим, не собой! Уходи, трахайся с кем хочешь, это твоя натура, только потом возвращайся. Я приму всегда! Со мной ты всегда можешь быть собой настоящим!

Я не хотел даже смотреть на Люсю, которая озвучила все мои страхи относительно себя и Василисы. Она была права, с одной маленькой поправкой. Все мои сомнения в прошлом, и от этих страхов я свободен.

— Нет, дорогая, это как раз с тобой и другими я не был собой. А с ней я настоящий!

— Ты вернешься! — услышал я, закрывая дверь кабинета и не ощущая ничего, кроме облегчения. Никогда я не вернусь.

Стало остро необходимо хотя бы голос Васькин услышать, и я набрал ее номер, не доходя до машины. Она явно была занята и практически отмахнулась от меня, но даже просто от звучания ее голоса в трубке меня попустило.

— Домой? — спросил меня Леха, и я кивнул, размышляя над тем, что было ошибкой вообще приходить сюда, ведь у нас не город, а чертово неиссякаемое месторождение сплетен. Надо поискать какую-нибудь приходящую медсестру или типа того, в конце концов, сейчас любой каприз за ваши деньги.

— Шеф, ты только это… сильно на нас не гневайся, ладно? — немного смущенно пробурчал Леха, избегая встречаться взглядом в зеркале.

— Слушай, я уже прямо боюсь. Неужели все так плохо?

— Ну, как… поправимо, — пробормотал подчиненный и переключился полностью на дорогу.

Во дворе никакого ущерба не наблюдалось, все было нормально, исключая разве что суету снующих туда-сюда людей в строительных робах. Но зато внутри…

— Леха, ты же сказал, что вы их впустили и сразу повязали, — я с тоской обвел глазами разгромленную гостиную. Марина нас убьет!

— Ну, как сразу… дали же несколько минут, чтобы было за что навалять. К тому же они ведь тоже не добровольно сдались. Пришлось повозиться.

— Ладно, ясно, — вздохнул, смиряясь. — Фиг с ним, с этим барахлом. Главное все целы и живы, а тут давно надо было ремонт сделать. В крайнем случае, не понравится хозяйке цвет стен — всегда перекрасить можно и мебель на другую заменить. Ведь так?

Я посмотрел на Молотова в поисках поддержки, но выражение его лица не было слишком ободряющим.

— Ну, чисто теоретически все всегда хорошо заканчивается. Ты главное к самому процессу философски отнесись, — только и нашелся ответить он. Ну да, совет давно и счастливо женатого мужика. Философски — это самое то.

Переговорив с прорабом и наведавшись в свою комнату, я, уходя, остановился перед Васькиной дверью. Вошел внутрь и, не сдержавшись, вытянулся на ее кровати, утыкаясь лицом в подушку, пропитанную едва ощутимым запахом ее кожи и парфюма. Каждая мышца в теле натянулась, а потом бесконечно медленно расслабилась, а внутри стало и тоскливо, и одновременно радостно. Скучаю, как же сильно, и уже сейчас, спустя всего несколько часов. Кто-то позвал меня, и я закончил мою минутку чувственного релакса и пошел вниз.

В УВД ехали в полном безмолвии. В полиции меня встретили знакомые все лица и указали на нужный кабинет опера, которому досталось расследовать мой случай. Остап Ремарчук — хороший мужик, честный и принципиальный лет на пять старше меня, и мне не раз случалось пересекаться с ним по делам.

— Привет, Арс, — крепко пожал он мне руку и кивнул на стул. — Где ж ты пропадал?

— Да были проблемы с самочувствием. Пришлось отлежаться.

— Плохо это, мужик, — нахмурился он, усаживаясь напротив и готовясь записывать мои показания. — Надо было тебе первым делом к нам лететь. А теперь по закону ты у меня подозреваемый и по довольно тяжким статьям. Если действовать по правилам, я тебя вообще закрыть должен.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что! — он кинул мне через стол несколько скрепленных между собой листов. — Ознакомься.

Я быстро пробежал глазами текст, в котором весьма грамотно и дотошно мне предъявляли нападение, намеренное создание аварийной ситуации, приведшее к собственно ДТП, повлекшему тяжелые травмы, с последующим оставлением в опасности пострадавших.

— Очень интересно! — ухмыльнулся я, читая о том, как злостно напал на дороге на ничего не подозревающих граждан из-за того, что они случайно подрезали меня, преследовал, как натуральный маньяк, притирая, стараясь вытеснить с полосы движения и выкрикивая угрозы, и они даже были вынуждены применить оружие, потому как остановить меня не было никакой возможности. Но это им, типа, не помогло, и в итоге они все же оказались сброшены с дороги, чудом выжили, благодаря подушкам безопасности, и сейчас интенсивно лечатся от последствий.

— Надо тебе срочно встречку писать, — нахмурился Остап. — Но сразу скажу, что первое заявление всегда будет в приоритете. Так что все, что я могу для тебя сделать — это не настаивать на аресте, а обойтись подпиской о невыезде. Но ты уж не подведи меня, мужик. Из города ни ногой, а то меня с дерьмом смешают. И срочно найми хваткого адвоката и найди свидетелей.

— Свидетель есть, но сейчас я бы не хотел ее втягивать еще больше и нервировать. Вдруг удастся все так разрулить.

— Это очень глупо с твоей стороны. Наличие свидетеля многое бы облегчило.

— Ну, вообще-то она член моей семьи, и ее слова в любом случае будут надвое делить и тащить ее в суд, где из нее прокурор постарается душу вытрясти, я реально не хочу. Так что привлекать ее — это самый пожарный вариант.

— Дело хозяйское. Но опять же, я бы так не сделал, — удрученно покачал головой Остап. — Ладно, черт с тобой, упрямец, давай запишем твою версию событий.

Следующие пару часов ушли на тщательную фиксацию в документах настоящих событий тех суток, вплоть до моей отключки от лекарств.

— Так, ладно. С этим закончили, — Остап отпечатал и дал мне на подпись готовые документы, тут же достав другие. — Теперь давай по чаю и разберемся с нападением на ваш дом. Хоть тут ты однозначно проходишь как пострадавший, и никаких непоняток.

Он ушел из кабинета за водой для чайника, дав мне для ознакомления заявления моих охранников по факту незаконного вторжения. Но вместо этого я снова набрал Василису, только для того чтобы опять услышать, что она занята и ей не до меня. В этот раз мне показалось, что я расслышал нервозность в ее голосе, и остро захотелось сорваться и рвануть к ней. Сознание заметалось в поисках выхода. В душе резко обозначилась и разрослась до огромных размеров необходимость быть рядом, разобраться за нее с любой проблемой и даже каждой мелочью, просто причиняющей хоть какой-то дискомфорт. Мне буквально стало нужно быть там и окружить ее собой, не позволяя больше ничему ее расстраивать и утомлять. И это при том, что мне свои бы головняки расхлебать! Но они все казались незначительными мелочами по сравнению с тем фактом, что Василиса во мне может сейчас нуждаться морально или физически, а я черте где от нее! В этот момент я, наверное, и понял окончательно моего отца и это его почти остервенелое стремление оберегать Марину от всего на свете. Начиная от реальных трудностей и заканчивая случайным сквозняком.

С разбором нападения мы разобрались с Остапом гораздо быстрее, и через час он уже выпроваживал меня из кабинета, еще пару раз напомнив, чтобы я из города ни ногой и не подставил его.

Вернувшись в офис, чувствовал себя паршивей некуда, голодный, усталый и одинокий, как бродячий, никому не нужный пес. Марк по-прежнему не появился, на звонки не отвечал, и я уже начал одновременно и злиться, и беспокоиться. Обед заказали в офис, но не могу сказать, что я помню, что ел. Пытался заниматься текущими делами, но внимание рассеивалось, и я просто отключился прямо в кресле и проснулся, только услышав голос отца за дверью.

После первых приветствий и совещания по всей ситуации в целом с коллективом мы остались, наконец, наедине, и мой первый вопрос был, само собой, предсказуем.

— Пап, как там наши?

— Тебя конкретно кто интересует? — чуть усмехнулся он. — Марина, Василиса или обе?

— Пап!

— Да ладно! Можно же мне немного полюбоваться на моего смущенного сына? Нечастое зрелище, скажу я тебе. Марина уверенно идет на поправку, хотя совру, если скажу, что не хотел бы быть сейчас там с ней. Василиса… думаю, она успокоится и начнет справляться. Она сильнее, чем даже сама о себе знает, — при этом отец нахмурился, выдавая свое беспокойство, и добавил, заметно делая над собой усилие. — И им пойдет на пользу побыть вместе. А тебе, сынок, будет весьма полезно лечь и нормально выспаться. Домой поедем? Там дверь вроде уже новую поставили.

— Думаешь, это правильно? Может, тут останемся?

— Ну, в принципе, тоже вариант. Мне все равно еще кучу звонков надо сделать. Не хочешь под конец просветить меня, что там за ситуация с Марком, что тут у нас обретался?

Я, не колеблясь, рассказал, и отец помрачнел.

— Не думаю, Сеня, что это действительно выход из этой ситуации. Как-то все для меня слишком не поддается расчету возможных последствий. Хотя, конечно, это может потому, что я человек того же поколения, как вы выражаетесь, «динозавров», и веры в силу интернета и СМИ у меня особого нет. В любом случае я буду поднимать свои старые связи и пытаться действовать по старинке. Что-то да получится, сын, так или эдак. Выберемся, были времена и не так влипать случалось.

Отец, уже погрузившись в свои мысли, пошел к двери.

— Выспись, сын, — бросил через плечо.

И хоть до этого мне в глаза было хоть спички вставляй, но стоило улечься на простыни, насквозь пропитанные запахом нашего с Васькой вчерашнего секса, сна как не бывало! Я провертелся часа полтора, возбужденный и реально несчастный. Вот всегда прикалывался над любовными страдашками других, теперь сам лежу, вздыхаю и готов скулить, как же мне рядом не хватает Васькиного тепла. Вот по уму поменяй белье и все — спи себе, Сеня. Черта с два! Буду спать так, пока не вернется! И пофиг мне на гигиену! Вообще перестану бриться и мыться, пусть потом видит, какой я весь без нее разнесчастный, запущенный и неухоженный! Фыркнув собственным мыслям, не выдержал и набрал Василису. Она ответила мне почти сразу, и голос уже был спокойным и немного сонным. У меня перед глазами тут же предстала картинка, как она лежит, обнаженная, сонная, вся такая мягкая, теплая, моя. Знаю, что это не так, но кому нужна достоверность? Я и сам не заметил, как из разговора о делах мы медленно и совершенно естественно перешли к поддразниваниям, и я прямо-таки слетел с катушек, шепча ей все те безумные и отвязные вещи, что хочу с ней сотворить. Захлебывался собственным дыханием, сжимал стояк сквозь ткань, отчетливо видя перед глазами каждую срывающую крышу картинку. Позвоночник гнуло, бедра сводило судорогами, балансировал на самой грани и отказывался срываться без нее. Плевать, насколько это мучает обоих. Чем более лютым будет голод, тем ярче его утоление, и никаких, мать его, перекусов! Перебьюсь, небось, яйца не отсохнут! Теперь только вместе с моей занозой! Измучив обоих своими фантазиями, я, наконец, провалился в сон без всяких сновидений.

Следующая пара дней была сплошной суетой. Мы с отцом мотались по объектам, встречались с нужными людьми, контролировали ход ремонта. Пока просвета не было видно, найти кого-то среди папиных старых связей, через кого можно было бы как-то повлиять на нашего могущественного оппонента, в этой ситуации не получалось. К тому же и на самого заказчика на охрану этого злополучного завода выйти не получалось. Он словно пропал, и на все вопросы что-то невнятно мямлил его помощник, который только и мог сказать, что ничего не знает и не решает. Марк тоже будто сквозь землю провалился, и я уже, если честно, готов был сорваться и поехать в загородный дом его отца и буквально потребовать, чтобы засранец хотя бы подтвердил, что жив. И лишь только мысль, что это может смешать все планы Марка, останавливала меня. Время шло, решения не находилось, вся суета раз за разом оказывалась тщетной. Конечно, с нами никто не связывался, угроз и нападений больше не было, но срок суда по заводу был все ближе, и растущее напряжение не ощутить было невозможно. Что-то будет и очень скоро, тут уж не надо быть ясновидящим. Единственными светлыми моментами для меня были разговоры с Василисой. Я просто не мог дождаться, когда окажусь один и смогу снова нашептывать ей, как ее личный демон-искуситель. Доводя ее до крайней степени возбуждения и истязая себя, но наслаждаясь даже этим контактом на расстоянии так, как никогда раньше полноценным сексом с другими.

Но вот утром четвертого дня все изменилось. Разбудил меня шум, и, вскочив, я выбежал из кабинета, что уже был как дом родной, только для того чтобы мне в лицо уперлось дуло автомата.

— Сеня, сынок, спокойно. Мы во всем разберемся! — в голосе отца явственно услышал крайнюю степень сдерживаемого гнева.

С десяток спецназовцев в масках и бронежилетах держали на прицеле не только меня, но и отца и остальных присутствующих, и не было похоже, что это чья-то неудачная шутка.

— Арсений Кринников, я так понимаю? — раздался мужской голос, полный холода и даже почти презрения.

— Да, это я!

— Вы задержаны!

— Не хотите сначала представиться и озвучить причину задержания? — из опыта знал, что спецы ребята резкие и нервные, так что лишних движений лучше не делать. Мне сейчас новые дырки в теле совершенно ни к чему.

— Следователь по особо важным делам генпрокуратуры Семцов Виктор Андреевич, — шагнув вперед, приземистый мужик в штатском ткнул мне в лицо корочками и даже подержал, давая время ознакомиться. — А с обвинениями вы уже были ознакомлены, гражданин Кринников.

Так, видимо, мои ближайшие перспективы не особо хороши, если за мной не местного важняка прислали и даже не из края, а прямо из Москвы, еще и в таком звании.

— И что, постановление на арест от нашего прокурора имеется? — конечно, я тянул время, чтобы хоть немного прийти в себя.

— Естественно, гражданин Кринников. Ознакомьтесь, — с желчной ухмылкой протянул он бумагу.

— Что, удивлены, что вас заранее не предупредили о том, что он подписан? — съязвил Семцов, когда я вернул ему документ. — У вас же это нормально. Полицейские местные чины и криминал за одни столом едят-пьют, и все друг другу братья-сваты.

— Ну, вам-то виднее. У меня друзей и родни криминальной нет! — огрызнулся я.

— Виктор Андреевич, мой сын не уклонялся от визитов в следственные органы и дал все требуемые разъяснения, и мне совершенно непонятно, какая необходимость в этом маски-шоу и для чего устраивать его задержание так, как будто он террорист международного масштаба, а не нормально вызвать повесткой, — вмешался в наш разговор отец.

— Это мне решать, насколько ваш сын опасен, потому как именно я теперь веду его дело, — следователь посмотрел на отца, как на пустое место, разве что только не раздуваясь от собственной значимости. Остро захотелось двинуть в самодовольную рожу этого урода, упивающегося своей недолгой властью. — Так что больше не рассчитывайте на поблажки и нарушения закона только потому, что находитесь в панибратских отношениях с руководством местного УВД. Этим грешат все маленькие городки, и поэтому частенько таким, как ваш сынок, удается уйти от ответа. Но я здесь, чтобы исправить все упущения и заставить его ответить по всей строгости закона.

— Честное слово, прямо горжусь собой, — пробурчал я. — Из-за простой аварии на дороге приехал такой большой человек, столько суеты устроил! И это вместо того, чтобы реальных преступников ловить.

— Арсений! — рыкнул на меня отец.

Семцов уставился на меня с откровенной неприязнью.

— А вы и есть настоящий преступник, Кринников. И ваше происшествие на дороге было переквалифицировано в попытку убийства, предусмотренное частью 3 статьи 30 и статьей 150 УК РФ. Так что, поздравляю, сидеть будете долго.

— Интересно, в какую сумму это обошлось одному неуемному индивидууму, да еще плюс ваши услуги мальчика на побегушках и овчарки в одном лице? Мдя, недешево я обхожусь!

— Арсений! — снова одернул меня отец, а лицо следака исказилось злостью.

— Я посмотрю, как ты через пару дней в камере иронизировать будешь, — практически прошипел он. — Давай, на выход шагай!

Ну что же, дальше меня, и правда, не ждал санаторий или парк увеселений. Нет, конечно, Семцов меня не решился бить, да и соседям по камере я очень быстро объяснил, что бодаться со мной себе дороже. Но вот морально все это измотало меня изрядно. Допросы длились часами напролет, и мне уже начинало казаться, что я задницей прирос к этому жесткому стулу, да и наручники он не снимал нарочно в течение всего времени, пока я находился в его кабинете, и моя раненная рука совсем не была мне за это благодарна. Так продолжалось первые два дня, пока под разными предлогами ко мне не допускали адвоката нашей конторы, а потом нехотя, но пришлось избавить меня хоть от этого дискомфорта. Надо признать, что, хоть Семцов и был для меня априори продажным засранцем, но дело свое знал. Одни и те же вопросы, заданные сотни раз, перефразированные, требования выдать данные Василисы, как свидетеля происшествия, все это по кругу, раз за разом, день за днем и так целую неделю. Семь гребаных дней и ночей потребовалось моему адвокату для того, чтобы добиться предварительного слушания и вытащить меня в суд. На лицо Семцова было реально больно смотреть, когда судья выпустил меня под залог, прислушавшись к нашим аргументам. Артем Новицкий, штатный адвокат нашей фирмы был неподражаем, разнося в пух и прах наспех слепленные доводы прокуратуры и тыча раз за разом в процессуальные ошибки. Честное слово, несмотря на моральное истощение этих дней, мне так и хотелось ему зааплодировать и заорать «Краса-а-авчи-и-иг!». Не помогли Семцову ни нарытые на меня старые характеристики, как на неуравновешенного и агрессивного типа, ни упоминания о моих старых еще подростковых приводах. Но, естественно, я понимал, что это еще не конец. Тот, кто дал ему команду «фас», ни за что не удовлетворится подобным результатом, так что теперь я реально буду как на приборном стекле микроскопа, и шаг вправо или влево будет автоматически являться билетом обратно в СИЗО.

Но когда я — небритый, вымотанный и вонючий — покидал здание суда рядом с отцом и Артемом, меня это меньше всего волновало. Попросив у отца телефон, я обогнал всех и, умоляя жестом мужиков с фирмы, уже готовых мне кости переломать в суровых мужских объятьях, подождать минутку, набрал Василису. И как только она поняла, что это я, а не отец, радость и предвкушение, несущиеся по моим венам, моментально будто обратились в ледяную воду. Ее голос сначала дрогнул, заставляя мое сердце со всей дури замолотить изнутри по ребрам, а потом стал сухим и отстраненным, останавливая его. Не было похоже, что она рада или хотя бы сердита. Просто вежливый вопрос, в порядке ли я. А я да, в порядке, особенно теперь, когда слышу твой голос и готов смеяться без причины, как идиот. У меня все так хорошо, как давно уже не было. Но чем больше оптимизма я вливал в свой тон, тем отстраненней звучала моя заноза. Разговор был закончен, а я так и остался стоять, пялясь бездумно перед собой. Мне кажется, или моя ледышка вернулась?

ГЛАВА 35

Василиса.

Неделя. Семь дней, длившихся, казалось, бесконечно, несмотря на то, насколько они были заполнены необходимыми действиями каждую минуту. Семь гребаных пустых ночей, когда лежишь без сна и истязаешь себя воспоминаниями. Разве их так много насобиралось за недолгое время нашей близости с Арсением? Когда на какой-то момент мы стали друг другу чем-то важным? Вроде, и немного, но, очевидно, достаточно для того, чтобы лишить меня сна и заставить то и дело замирать от тянущей тоски в районе сердца и предчувствия чего-то плохого. Угнетало даже наличие такого факта, что я мысленно стала использовать обороты речи, присущие Арсению, словно переопылилась этой его дикостью и полным отсутствием фильтра цивилизации в моменты эмоций. Это в нем всегда на меня как-то действовало. Раньше бесило, потом пугало и завораживало одновременно, теперь… теперь причиняло боль отсутствием всего вообще.

Конечно, я себя усиленно урезонивала, твердила, что, скорее всего, возникли какие-то проблемы. О, да ладно! Будто это могло успокоить мое метущееся сердце! Как в идиотском гадании, чем оно должно утешиться? Тем, что он не изменяет мне, но влип в неприятности и теперь с ним черте что там происходит, но я не вхожу в число доверенных лиц, кому можно об этом знать? Это, типа, проявление мужской заботы и попытка уберечь от лишних волнений? Ну так вот, пользуясь выражениями Арсения Кринникова, охренительно тупая попытка! Или, может, это именно демонстрация того, что я не имею допуска во все аспекты жизни мужчины, с которым сплю? Ведь секс вообще не синоним полному доверию и открытости у большинства людей, а уж в нашем случае тем более. Но разве я ждала другого от Арсения? Может, и не ждала, но мне показалось, что между нами появилось что-то… не высказанное словами, но очень личное, важное, общее. Но неделя молчания говорит об обратном. Значит, все же показалось?

От мысли, что я вложила в происходившее между нами больше смысла, чем было на самом деле, додумала эмоции, дорисовала глубину и объем там, где их и не предполагалось, меня накрывали приступы нервной тошноты. Что, если я неверно считала какие-то знаки Арсения, просто потому что не слишком-то знаю правила, по которым ведутся эти игры между мужчинами и женщинами? Что, если весь трепет и сумасшествие от ощущения близости, что поднимались во мне, и зеркальное отражение которых я, казалось бы, видела в каждом взгляде и движении Арсения, — это просто обычное условие при развитии скоротечного романа? Ведь для чего-то люди идут на них, причем без особых сожалений. Ради сиюминутного состояния влюбленности? Ради острейшей страсти, которая заведомо невозможна в длительных отношениях? Ради горько-сладких воспоминаний, что это было?

Сколько бы я не думала, все только больше запутывалось для меня. Как ни крути, мне сейчас было плохо, очень плохо, а я даже не знаю, закончилось все между нами или это вынужденная пауза, что же будет, когда сомнений в разрыве не останется? А если это же самое произойдет много позже? Это что же, я сама, не осознавая этого, мысленно уже отдала Арсению постоянное место в своей душе и боюсь, что оно ему совершенно ни к чему?

Эти раздумья реально истощали меня, как и бессонница. Но хуже стало, когда спустя эту мучительную неделю Арсений позвонил. Вот просто так взял и сделал это. И сразу завел беседу о том, как я, как мама, как все вообще и ни слова о том, где пропадал все это время. Так, словно и не было этой проклятой паузы. И что же я? Стала настаивать, требуя мне сказать — где его черти носили? Нет! Все, на что меня хватило, это просто задать один вопрос: «Ты в порядке?» и услышать фальшиво оптимистичное заверение, что все просто офигеть как замечательно. Ложь. От первого слова и до последнего. Но кто я ему такая, чтобы требовать откровенности? Официальная ревнивая подружка, устраивающая истерики на пустом месте? Гражданская жена, имеющая право на отчет, потому что сходила с ума от беспокойства? Нет, это точно не про меня. И эта его наигранно-оптимистичная манера общения после длительного молчания была более чем красноречива. Тогда, той нашей ночью перед отъездом, мне он показался настолько открытым передо мной, что первая же нотка лжи в его словах словно подломила мой позвоночник. Я просто не могла поверить в эту жестокую перемену после всего, что было, после этих звонков, после стольких дней безмолвия… Позвонить только для того, чтобы бодро врать мне, тогда как я даю шанс сказать правду? Даже при полном отсутствии каких-то ожиданий относительно него это причиняло боль. А значит, на самом деле я малодушно закрываю глаза на очевидное и слишком преуменьшаю то, что хочу от Арсения гораздо большего, чем готова озвучить вслух и признать в мыслях?

Я постаралась свернуть разговор, чтобы не сорваться и не начать требовать ответов или просто не наорать на Арсения. Потом мысленно навешала себе отрезвляющих подзатыльников. Веду себя, как ребенок, в самом деле. Ну что за чрезмерные реакции? Он мне что, в любови до гроба клялся? Просил руки и сердца, гарантировал вечную преданность, и что будет делиться радостью и горем? Нет. Все, что было, это несколько туманных фраз, в которых может быть скрыто море смысла, а может его и не быть вовсе. Ни обещаний, ни обязательств. Что же тогда я так реагирую? После первой вспышки на сердце отлегло. Жив, утверждает, что здоров и в порядке, и слава Богу. По крайней мере, по этому поводу я могу перестать дергаться. А с остальным разберемся при встрече. Думаю, мне хватит одного пристального, лишенного эмоций взгляда, чтобы понять, как все обстоит между нами.

Дни шли, мама быстро шла на поправку, хотя давалось это нелегко. Мне едва удавалось каждый раз сдерживать слезы, наблюдая, какой болью ей обходится любая крошечная победа над болезнью. Все — начиная от разработки одеревеневших мышц и глубокого массажа до первых неуклюжих и неуверенных движений рукой или попыток с моей помощью встать с кресла — было жутко мучительно. Но в маме, всегда предпочитавшей смириться и не бороться с жизнью, вдруг проснулась мощная, неукротимая жажда выздоровления. Она с упорством, граничащим почти с одержимостью, пробовала снова и слова. И я хоть и просила ее жалеть себя, но готова была помогать и поддерживать это яростное стремление вернуть себе контроль над предавшим телом. Мы делали первые шаги, обе дрожа и обливаясь потом. Мама от усилий, я от душащего беспокойства за нее. Потом, задыхаясь, смеялись, добредя до ближайшего дивана в коридоре, не говоря ничего, но обмениваясь по-настоящему счастливыми взглядами, потому что каждый раз это ощущалось триумфом. Когда дядя Максим приехал снова навестить нас спустя неделю, он был поражен тем, насколько лучше стало маме, и я видела, как блестят его глаза надеждой и неподдельной радостью. Но она быстро угасла, когда мама решительно отвергла его предложение сменить меня на несколько дней.

— Нет, Максимушка, — мягко, но настойчиво произнесла она. — Со мной Василиса останется!

— Мариш, родная, Василисе же отдохнуть тоже надо! — взгляд, который мужчина бросил на меня, был прямо умоляющим. И от этого я почувствовала себя снова неловко и, извинившись, ушла в коридор, давая поговорить наедине.

Мы не обсуждали с мамой вопрос моей смены, но, очевидно, она этого не хотела, а значит, были причины. Я была совсем не против и дальше остаться. За это время мы с мамой стали ближе, чем за все прежние годы, понимали друг друга, просто обменявшись взглядами, и мне было немного страшно потерять этот контакт так скоро. А что касается Арсения… Мы продолжали каждый день общаться по телефону, хотя это и близко не напоминало те срывающие крышу разговоры в прежние дни. Было похоже, что между нами сама собой сформировалась некая негласная договоренность не обсуждать пока собственно нас, и мы оба ее придерживались. Чем больше проходило времени врозь, тем спокойней и тише становилось у меня в душе. Я старалась убедить себя в мысли, что, хоть как любовники мы закончили свое существование, но это не должно как-то повлиять на общую атмосферу в семье. Мы два взрослых человека, а значит, временное сближение, а потом его прекращение не должно вернуть нас в состояние холодной войны, длившееся годами. Я точно к этому возвращаться не намерена. Хотя иногда, когда я лежала перед сном в постели, держа в руке телефон, мне казалось, что на самом деле это мое видимое успокоение — просто ледяная корка над готовящимся к эпичному взрыву вулканом. Накрывало секундное желание набрать Арсения самой и потребовать ответов. Просто взять и проорать: «Скажи, что дальше? Кто мы друг другу? Кто я тебе? Что я для тебя?!». Но, конечно, я этого не делала. И при каждом его следующем звонке мы почти непринужденно болтали, о чем угодно, только бы не касаться этой темы.

Дядя Максим стремительно вышел из палаты и сверкнул на меня глазами, в которых явственно читались гнев и даже обида.

— До свидания, Василиса, — достаточно вежливо и сдержано буркнул он и, чуть замешкавшись, будто что-то хотел сказать, но передумал, мужчина все же развернулся и порывисто зашагал по коридору.

— Мама вас очень любит, вы ведь знаете!

Дядя Максим затормозил и оглянулся. Теперь я видела уже скорее огорчение на его лице, нежели злость.

— Любит. Однако же гонит, — вздохнув, ответил он и быстро ушел.

— Мам, почему? — я застала ее неотрывно смотрящей в окно, а по щекам катились слезы.

— Я так по нему скучаю… У меня каждая клетка рвется по нему, дочь! — всхлипнув, ответила она.

— Ну, тогда почему не позволила сменить? Я бы не обиделась, честно! Я же понимаю, что вам вместе побыть надо.

— Нет, котеночек! — замотала мама головой. — Он будет жалеть меня. Я его как себя знаю. Он же ни секунды не сможет смотреть, как мне больно, и будет стараться все делать за меня, оберегать.

— Так ты меня оставила, потому что я у тебя жесткосердечная дочь и спокойно переношу твои мучения? — я попыталась пошутить, но, судя по укоризненному маминому взгляду, неудачно.

— Нет, что ты. Но нам, женщинам, проще понять и примириться с неизбежностью боли, мы ее терпим и преодолеваем, осознавая, что она просто часть нашего пути. А мужчины… у них это по-другому. С болью они либо яростно борются, не желая признавать частью процесса, особенно когда это касается их близких. Либо ломаются, гробят себя в отчаянии, с которым не могут совладать или отстраняются, становясь недоступными.

— И что, по-твоему, сделает дядя Максим?

— Сожжет себя. Дотла сожжет.

— Он очень сильный, мам. Может, зря ты так?

— Вот именно, Васюня, что сильный и будет, глядя на меня, над собой измываться. Пока совсем сердце не порвет. Он же не мальчик уже. А не дай Бог что с ним… Я же не смогу… без него. Совсем. Мы сами справимся, дочь. Ведь справимся?

— Конечно! Я за любое твое решения, мам.

Дни летели очень быстро, наполненные борьбой с маминой болезнью, работой над костюмами в каждую свободную минуту, ежедневными разговорами с Арсением, в которых мы, казалось, будто продолжали балансировать в некой зоне невесомости, в которой главное правило с обеих сторон — никак не касаться и не показывать чувств, и переговорами с Кириллом. Которые, к слову, почему-то становились все реже и короче, причем, совсем не по моей инициативе. Нет, он никогда не отмахивался от меня, ссылаясь на занятость или усталость, но упорно избегал моих расспросов о причинах его напряженности, не ощутить которую я не могла. Со своей же стороны я не была готова отвечать на его вопросы о дальнейших планах насчет Арсения, просто потому что сама еще не знала, как все обстоит. И обычно тактичный и прекрасно чувствующий меня Кир почему-то злился и почти требовал от меня ясности. И эти непривычные для него несдержанность и нервозность беспокоили меня, наводя на невеселые мысли о его общем состоянии. В итоге между нами медленно и неумолимо словно вырастала стена, не из той еще, что непроницаема, но уже достаточно ощутимая. В общем, у меня нарисовалась еще одна личная проблема, которую предстояло решить, как только представится такая возможность.

* * *

— Ну что, Мариночка, голуба моя, смотрю, вы совсем уже готовы покинуть нас, — радостно улыбался нам Олег Викторович, наш лечащий врач. — Не могу сказать, что сожалею и хочу видеть вас вновь. Только не здесь и не в качестве моей пациентки!

Мы с мамой понимали, что, скорее всего, именно эти слова доктор говорит, наверное, всем, кто готовится к выписке. Но какая, собственно, разница, сколько раз и кому сказаны слова, если они продолжают дарить надежду и оптимизм раз за разом.

— У нас есть два дня на последние обследования и анализы для выработки полных индивидуальных рекомендаций по дальнейшему лечению. Но, в общем и целом, уже можете собирать чемоданы, так сказать! Ну, ладненько, красавицы мои, я побежал, с минуты на минуту должны подвезти нового пациента, между прочим, вашего, так сказать, земляка, из вашего же города. Пойду встречать!

Олег Викторович стремительно покинул нас, на прощание комично подмигнув.

— Ой, котеночек, два дня! — мама, раскрасневшись, как подросток, прижала дрожащие руки к щекам. — Как же я по дому соскучилась! Мне прямо на месте не сидится, давай погуляем, а дочь?

— Мам, погуляем, конечно, только прошу тебя, спокойно! — я мягко положила руки на ее плечи. — Не хватало еще, чтобы давление скакануло от радости.

— Можно я пешком попробую? — просительно посмотрела на меня мама, и я заколебалась. Да, мы уже проходили весь коридор до выхода в парк, и даже, доехав туда на коляске, немного походили по аллее, но решиться совсем отказаться от кресла я считала поспешным.

— Ма-а-ам, давай не будем так торопиться, ладно? — она вздохнула, как огорченный ребенок, но кивнула.

Выкатившись в коридор, мы вынуждены были посторониться, потому что навстречу двигалась каталка с лежачим больным, которую сопровождал наш Олег Викторович, а рядом с папкой документов в руках вышагивала высокая изящная женщина. Мне понадобилась секунда, чтобы узнать в ней ту самую докторицу — травматолога, как ее там… Люсю. Она сменила цвет волос, и сейчас на ней были очки в тончайшей оправе, придающие гораздо более профессиональный вид, чем в тот наш визит в травматологию, когда она откровенно вешалась на моего Арсения. Хотя взгляд ее остался прежним — голодным, цепким, хищным, как у существа, что находится в постоянном поиске новой жертвы. Она меня тоже узнала почти моментально, но даже не сбилась с шага и не кивнула, хотя и глаз не отвела до тех пор, пока они нас не миновали.

— Замечательно и очень профессионально с вашей стороны, коллега, лично проводить своего пациента к нам, — вещал Олег Викторович, кажется, совершенно растаявший перед красавицей. — Никто лучше вас не посвятит меня в особенности травмы и динамику выздоровления…

Дальше я уже не расслышала слов, а только чувственный смех и звучание голоса что-то ответившей ему Люси.

— Все-таки какие они тут молодцы, — вздрогнула я от маминого голоса. — Только подумать, что меня месяц назад сюда тоже привезли лежачей, словно овощ. Но сейчас все в прошлом, и, надеюсь, больше такое не повторится!

Она, видимо, сочла нашу остановку эмоциональной реакцией на воспоминания. Воспоминания были, но немного не те. Я встряхнулась, и мы зашагали дальше.

— Мам, овощ — это дурацкое сравнение!

— Зато отражающее действительность!

Спустя час неспешной прогулки и в коляске, и пешком мы притормозили около сидящего на лавочке пожилого мужчины, судя по одежде тоже пациенте. Он задал маме какой-то вопрос, и у них завязалась беседа, в которую я не вслушивалась, потому что заметила в конце аллеи Люсю, явно направляющуюся в нашу сторону. Она уже сняла халат и осталась в элегантном коричневом платье с белыми акцентами, которое делало ее подтянутое гибкое тело еще совершеннее. И я ничего не могла поделать с тем, что меня бесило в ней все. И эта ее кошачья чувственная походка, и уверенно, почти нахально вздернутая голова, и взгляд вкупе с самоуверенной улыбкой, словно она королева мира. Это что во мне говорит — ревность или зависть?

— Добрый день, — поздоровалась она, чуть растягивая гласные, что, очевидно, казалось ей самой соблазнительным. По мне так нет. Больше похоже на то, что у нее язык заплетается. Ладно, ладно, допустим, я стервозничаю.

— Добрый, — я посмотрела на маму, все еще увлеченную беседой, которая, похоже, и не заметила появления нового лица.

— Могу я с тобой поговорить? — продолжила Люся.

— С вами! — тут же подчеркнула дистанцию я, и глаза женщины недобро прищурились. — Есть о чем?

— Ну, общий предмет для разговора у нас точно есть. Как-никак пришлось разделить одного любовника, — я оглянулась на маму и была рада, что та ничего не услышала.

— Мам, я тут рядом! — сказала и пошла вперед по аллее, предлагая этой болтливой дуре или идти со мной, или проваливать к черту.

Развернувшись через пару десятков метров, я уставилась на нее.

— То есть вам, доктор как вас там, кажется нормальным вот так явиться и обсуждать свою и мою личную жизнь перед пациентами?

— Ну, твоя мать и тот дядечка не мои пациенты, так что не вижу проблемы, — цинично отмахнулась она, вызывая у меня уже не ревность, а, скорее, отвращение.

— Очевидно, соблюдение моральных норм в связке доктор-пациент вообще не ваша сильная сторона, — сказав это, я, однако, одернула себя, конфликт мне здесь и сейчас вообще не нужен.

— Ух ты, Господи, у милой девочки прямо-таки есть зубки. Тупенькие, правда, как и она сама, но есть! — ехидно скривилась моя собеседница.

— Что вам нужно? Вы не тот человек, с кем я хотела бы проводить хоть одну лишнюю минуту, — я сложила руки на груди, отказываясь поддаваться на провокации.

— Да лишних и не надо. Со мной и, тем более, с Арсом. Это не пойдет тебе на пользу, де-е-еточка! — опять потянула слова Люся.

— Мне это воспринимать как угрозу, те-е-етенька? — ответила я, стараясь не вкладывать никаких эмоций.

Люся чуть дернула головой, справляясь со своим раздражением.

— Боже упаси! Я тебе добра хочу, милая, — она упорно «тыкала» мне и скорчила гримасу, которая, наверное, в ее понимании олицетворяла сочувствие, но, на мой взгляд, больше напоминала боль от геморроя. Хотя я ведь не доктор, откуда мне точно знать? Но с закипающей желчью ничего поделать не могла.

— Кстати, если ты пытаешься мне намекнуть на мой возраст и идущий с ним в комплекте опыт, то зря стараешься. Возможно, и есть мужчины, которые ведутся именно на чистоту и невинность, у тебя на лбу написанные огромными буквами, но Арс точно не из них, — она, говоря это, упорно пыталась поймать мой взгляд, но я смотрела только на маму и ее пожилого собеседника.

— Очевидно, у вас совсем плохо с чтением по лицам, если я могла вам показаться невинной. И я все еще не услышала ничего о том, к чему, собственно, сам этот разговор.

— Детка, если Арс немного повалял тебя по постели, это не значит, что хоть как-то затронул твою невинность по-настоящему, или ты хоть сколько узнала, каков он на самом деле. С такой, как ты, он никогда не сможет быть собой. Думаешь, он романтичный любовник, только и мечтающий ласкать тебя робко и трепетно? Нет! Он реально безбашенный похотливый зверюга. Самец, который трахает, жарит, натягивает, долбит, но никак не занимается любовью. Требовательный, жадный, желающий иметь тебя так жестко и туда, куда ему нужно. Он был с тобой таким?

Моим щекам стало горячо от кратких острых воспоминаний, и я мгновенно разозлилась на себя за то, что наверняка покраснела, выдавая себя Люсе. Каким был со мной Арсений? Жадным и требовательным? Да. Похотливым и ненасытным? Однозначно. Был ли он жестким во время секса? Возможно, почти на грани. Но при этом была и неистовая нежность, и забота о моем удовольствии, на грани его собственного самоистязания. Каждую минуту нашей близости я все время ощущала, что получаю в разы больше, чем отдаю. И даже если это не так, и я просто действительно ни черта в этом не понимаю, то отказываюсь думать об Арсении, как о какой-то эгоистичной скотине, занятой только своим удовлетворением и использующей мое тело как вещь или инструмент. Этого он не дал мне почувствовать ни разу, так что пусть Люся катится со своими характеристиками!

— Судя по тому, как ты зависла, с этой его стороной ты не знакома, — ухмыльнулась женщина, истолковав мое молчание в свою пользу.

— А судя по вашей пламенной речи, вы только с этой его стороной и знакомы! Хотя знаете, что я поняла об Арсении? Каким бы он ни был, но старается дать партнерше именно то, чего она сама желает. Он какой угодно, но не эгоистичный! А значит, вы получали его таким, каким хотели, так что нечего называть его животным, если только как похотливое животное он вам и был нужен! Это ваша сторона медали, а не его и не моя!

— Это не его сторона, это он как есть, идиотка! — зашипела Люся, подаваясь ко мне. — И ты даже наивнее, чем мне подумалось, если совершенно не видишь этого. Такой, как ты, не место рядом с ним! Как и Арсу с тобой! Даже если сейчас он влюблен и пытается показать себя не тем, кто он есть, то вскоре это притворство начнет тяготить его. Ты из возлюбленной станешь камнем на шее. Кандалами на руках и ногах. Готова к этой роли? А к тому, что рано или поздно он вернется ко мне? А я ведь приму и дам все, что ему на самом деле нужно! И тебе придется привыкать к моему запаху на его одежде и коже. Я не против делиться, а ты?

Она отстранилась и горделиво выпрямилась, улыбаясь с торжеством. А я вдруг совершенно отчетливо, как сквозь увеличительное стекло, увидела, насколько все, что она говорит и изображает тут передо мной, фальшиво. Все в этой женщине было сейчас пропитано ее усилиями изобразить ту уверенность, которой не было и в помине. И от этого понимания вдруг все мои эмоции сошли на нет, оставляя почти полную ясность.

— Знаете, что я слышу в каждом вашем слове — отчаянье! И таких, как вы, за годы жизни рядом с Арсением я видела слишком много. И мне вас жаль, так же как было жать всех до вас. Если я что и знаю точно об Арсении — он никогда не возвращается! Не делал этого раньше и не думаю, что это изменилось сейчас, когда мы с ним вместе! Поэтому просто идите своей дорогой, с ним вам больше никак не пересечься.

— Не смеши, детка! Тебе нечем удержать такого мужика. Хочешь увидеть его настоящего? Могу показать, у меня есть записи на долгую память, — Люся выдернула из кармана платья телефон и стала судорожно что-то искать в нем.

— Я не собираюсь смотреть ваше личное домашнее порно, — отмахнулась я.

— Почему? Боишься увидеть правду? Такого Арса, как он есть? — из телефона послышался грубый хриплый голос Арсения и его надсадное дыхание.

Я хотела отшатнуться, но Люся, словно клещ, повисла у меня на локте и ткнула в лицо экраном.

— Вот, смотри! Это ему нужно!

«Быстрее… глубже… твою ж мать, Люся, хватит тормозить!» — агрессивно зарычал Арсений на видео и выругался: — «Ты будешь сосать или играться со своим гребаным телефоном?!»

Только секунду я смотрела на снятое снизу искаженное лицо Арсения, на вздувшиеся лоснящиеся от пота мышцы его груди и рук, когда он явно без особых церемоний помогал женщине ублажить себя, а потом рванулась из хватки, отказываясь это видеть. Меня накрыло омерзение, но не к Арсению, который был там совсем не таким, каким был со мной, а к женщине, что выворачивает их прошлые интимные тайны наружу подобным образом. То, что было на этой записи, касалось только их двоих, а я, увидев это даже мельком, почувствовала себя какой-то извращенкой, подглядывающей за тем, что для моих глаз не предназначалось.

— Что же ты, не готова увидеть, как любит наш мужчина на самом деле? — язвительно захихикала Люся. — А зря. У меня много есть такого. Захочешь взглянуть — только скажи. И чтобы ты уж совсем не питала иллюзий, знай, что Арс приходил ко мне на перевязки, причем регулярно. Хотя одними перевязками и уколами мы, само собой, не ограничивались.

Так, если в этой информации и есть доля правды, то я поговорю об этом и, возможно, весьма нелицеприятно, но не с ней, а с Арсением.

— Скажите, на этом видео он вас принуждает? — резко спросила я.

— Что? — опешила женщина. — Нет, черт возьми! Мне это нравилось!

— А вообще-то Арсений когда-то делал что-то, чего не хотелось именно вам? — продолжала откровенно давить я.

— Да с чего бы? Ты что, совсем не соображаешь? Нам обоим это нравилось, мы идеально совпадаем в этом! Только я могу дать ему то, что он хочет! Я! А ты просто… — снова завела свою песню она, но я не собиралась больше слушать и оборвала:

— Люся, неужели вы не видите, насколько жалки сейчас? Где ваше самоуважение? Нет никакого нашего мужчины. Есть только мой мужчина — Арсений Кринников, и какое бы сочувствие и сожаление вы у меня не вызывали, делиться ни с вами, ни с кем другим я не намерена. На этом все! — я просто отказывалась признавать, насколько мое предъявление прав на Арсения может оказаться далеким от действительности. В любом случае, может, он уже и не мой, но и не ее уж сто процентов. Арсений не возвращается.

— Глупая мелкая сучка! Ты! — гневно ткнула женщина в меня дрожащим пальцем. — Тебе не удержать этого зверя, не приручить! И когда он через тебя переступит, вот тогда и посмотрим, кто из нас жалок!

— А я и не имею дела со зверем. Предпочитаю человека и мужчину! — ответила, хоть и понимала, что за пеленой своей ярости эта женщина меня уже почти не слышит.

— Не смейте приближаться ко мне и, тем более, к моей маме, иначе я немедленно позову охрану, — я указала в сторону силуэтов охранников, уже и так явно заинтересовавшихся нашей оживленной беседой и подошедших ближе. У нас была договоренность не особо светиться в мамином поле зрения, но когда уже очевидно, что что-то происходит, договоры в сторону.

— Когда Арс с тобой наиграется в хорошего мальчика, никакие охранники тебе не помогут! — выплюнула ядом мне в спину Люся, но я даже не оглянулась на нее.

— Васюнь, все в порядке? — спросила мама, когда я почти подлетела к ней. — Ты бледная!

Сердце колошматило в груди, как сумасшедшее, и общего впечатления от разговора еще не было, только противный осадок горечи. Да, я понимала, что такая вещь, как встречи и расставания, неотъемлемая часть отношений, и частенько они бывают, мягко говоря, неприятными. И это даже не с Арсением связано, подобное происходит хоть раз в жизни любого человека. Просто как-то до этого мне никогда не случалось быть лицом вовлеченным. Тогда с Марком все обошлось без осложнений, и дело не в том, что я сбежала, даже если бы осталась, я бы не стала преследовать и устраивать сцен.

— Котеночек?! — позвала мама, и я постаралась выкинуть из головы и саму Люсю, и те мысли, что она нарочно или случайно заронила в мою голову.

— Все хорошо, мама! — выдавила я из себя улыбку и продолжила как можно бодрее: — Пойдем уже обратно. Пора бы нам поесть!

Мама какое-то время еще сидела и внимательно смотрела на меня, обернувшись через плечо, пока я катила кресло.

— Ты же мне не скажешь, что это за девушка? — со вздохом спросила она, и мне стало стыдно, будто я, закрываясь вот так, своими руками разрушаю то хрупкое доверие, что установилось между нами за эти недели в реабилитационном центре.

— Она знакомая Арсения, — честно сказала я, хоть и было противно признавать сам факт их связи, хоть и прошлой.

— Ах, это… — мама молчала какое-то время. — Вася, а ты знаешь, я всегда была почти уверена, что вы с Сеней нравитесь друг другу, только очень упрямые, чтобы хотя бы подружиться.

Ох, мама, эта информация немного устарела и даже более чем.

— Ну, зато сейчас никаких проблем с дружбой у нас нет. Я же тебе говорила, что мы прекрасно ладим.

— Говорила. Но я так привыкла к вашей вечной войне, что не поверю, пока своими глазами не увижу, — покачала мама головой.

— Скоро и увидишь!

— Ох, — мама опять прижала ладони к лицу, — скорее бы! Как же я домой хочу.

И я тоже, вот только понятия не имею, что меня там ожидает.

Через два дня утром мама была как на иголках и буквально не могла усидеть на месте, ожидая приезда дяди Максима за нами.

— Васюнь, я, правда, лучше стала выглядеть? — смущаясь, спрашивала она в который раз.

— Как будто ты хоть когда-то выглядела плохо, и даже если так и было бы, дядя Максим это бы не заметил, — немного поддразнивала ее я, снова расчесывая ее потрясающие волосы. Заметив несколько серебристых волосков, которых не было раньше, закусила губу, потому что сердце защемило не болезненно, а немного тоскливо, просто от сожаления в очередной раз, сколько же времени и жизненных важных моментов было нами упущено. Вдруг невыносимо захотелось сесть перед ней, взять ее ладони в свои и рассказать все-все. Открыться полностью, буквально исповедоваться, не утаивая от нее ни одной детали, позволяя увидеть больше собственных чувств, чем даже готова видеть сама. А потом спросить, как мне быть, как повести себя при встрече с Арсением, взывая к ее жизненной мудрости в том аспекте жизни, в котором я абсолютный ноль.

Дядя Максим буквально влетел в двери нашей палаты, и мама вспыхнула, загораясь ему навстречу с такой силой, что мои собственные проблемы моментально померкли в этом сиянии. Она медленно поднялась ему навстречу и с гордостью посмотрела в глаза. И это было не из разряда: «Вот смотрите все, какая я героиня!», а словно мольба: «Я так старалась, гордись мною, пожалуйста!»

— Девочки, здравствуйте, — мужчина светился не меньше в ответ на мамину радость, и хоть и обращался к нам обеим, но видел только ее. Смотреть на них, настолько не могущих и не желающих прятать взаимные эмоции, было так необыкновенно для меня. Их нисколько не скрываемая тягу друг к другу не напрягала и не заставляла смутиться так, как обычно это бывает, когда мои ровесники откровенно лапают друг друга глазами или зажимаются на людях, просто потому, что, наверное, сам заряд этого зрелища и его внутренняя наполненность были абсолютно иными.

— Так, я выписку уже забрал, — бодро сообщил дядя Максим. — Ну, в общем, спасибо этому дому, но пошли мы к другому! Сеня, сумки все забери!

Мужчина нагнулся и с легкостью поднял маму из кресла. Она засмеялась, как девчонка, заливисто и беззаботно.

— Я и сама теперь могу, — возразила она, но совсем несерьезно.

А я уставилась на прислонившегося к дверной раме Арсения, которого не видела почти целый месяц. Внутри творился какой-то сумбур, чувства абсолютно хаотичны и неподконтрольны, и я совершенно не знала, куда девать свои изголодавшиеся по нему глаза и как унять взбесившееся дыхание. Арсений, улыбаясь во все тридцать два, чмокнул маму в щеку:

— Марина, они нарочно все время прятали тебя от меня! Выглядишь так сногсшибательно, что просто сердце останавливается! — сказал он с такой неподдельной теплотой, какой я, наверное, никогда от него не слышала.

Мама, все еще смеясь, обхватила его лицо ладонями и расцеловала.

— Сенечка, сына ты мой! Как же я скучала! — дрогнувшим голосом сказала она.

Когда же Арсений направился ко мне, будто приросшей задницей к подоконнику, я закусила губу и вообще замерла, как животное, попавшее в ослепляющий свет фар. Видела только его, кажется, бесконечно преодолевающего это расстояние между нами длиной в несколько метров. Арсений встал прямо передо мной и обнял, вроде бы по-родственному, но в тоже время его долгий выдох на грани стона в мои волосы и то, как он вздрогнул, прильнув всем телом, а не едва соприкасаясь, были намного красноречивей, чем любые слова.

— Ну, здравствуй, Васюнь, — прошептал он, опуская рот к моему уху и едва дотронувшись чувствительной кожи за ним, и меня как током прошибло.

Чего я хотела? Повернуть голову, вцепиться в его волосы и целовать, целовать неистово, как одержимая, как сто лет голодавшая. Но в следующий момент во мне что-то дрогнуло. И опять потекли нескончаемым потоком вопросы. Что, если ему этого не нужно? Что, если для наших родных это будет чересчур, и они не примут нашей близости? Что, если все слова долбаной Люси об истинной натуре Арсения правда? Вдруг своим порывом я поставлю его в зависимость, заключу в рамки, из которых он уже не будет знать, как вырваться, чтобы это не задело и не причинило боль всем членам нашей семьи. Одним открытым проявлением чувств я могу вовлечь нас всех в некий хитрый лабиринт переплетенных эмоций, из которого выйти будет совсем не просто. А может… может, я просто тупо струсила, спряталась за собственной логикой от чувств. Не важно, но Арсений это почувствовал сразу, и его прикосновение не продлилось дольше приличного для родственников. Он отступил, не глядя на меня, и пошел к сумкам, как ни в чем не бывало, а я тут же натолкнулась на внимательный мамин взгляд, поверх плеча дяди Максима.

— Ну что, семья? Двинули домой? — не столько спросил, сколько утвердил старший Кринников.

— Двинули! — сияя, поддержала его мама.

ГЛАВА 36

Арсений.

Раньше девчонки вели дневники. Типа такого:

«День первый:

Ах, он посмотрел на меня и в зобу дыханье сперло!»

«День второй:

Обожаемый! Он глянул в мою сторону два раза!»

«День хрен знает какой:

Эта сволочь не смотрит и не подходит, и вообще меня все достало!»

Сейчас, кажется, все эти дневники заменены на блоги в сети, но не в том суть.

Мне, если честно, спустя неделю нашего общения с Василисой после выхода из СИЗО уже тоже было впору заводить такой дневничок, политый слезами и соплями. Ну, или, на крайняк, журнал печальных событий, что ли.

25 мая.

Сегодня, говоря со мной, Васька рассмеялась над какой-то моей бородатой шуткой, и у меня сердце зашлось, как у пацана зеленого, и руки затряслись от желания хоть кончиками пальцев коснуться ее кожи.

28 мая.

Сегодня вечером в беседе она вздохнула так протяжно, очевидно, потягиваясь, что я мгновенно представил Ваську, делающую это на том самом диване, который стал моим постоянным местом ночевки. Словно наяву увидел, как приподнимается ее грудь, и все тело выгибается в этом движении ленивого комфорта. Здравствуй, холодный душ, как же, сука, я тебя люблю!

30 мая.

Рассказывая мне о какой-то вкуснятине, которую пробовала в одном из ресторанов, Василиса издала восхищенный стон, и железобетонный стояк мне был обеспечен на пару часов! И снова приветствую вас, спортзал, боксерская груша и ледяная водичка!

Нет, само собой, моя жизнь от одного звонка Василисе до другого была более чем насыщена событиями. Но, видимо, таково странное свойство человеческой психики в целом или, может, моей в частности, что, едва я закрывал дверь и оставался наедине с собой, все произошедшее за день осыпалось с меня как шелуха, не оставляя ничего, и все, о чем мог думать — в каком настроении будет моя заноза, когда ответит на мой звонок.

Если придерживаться того же журнального сухого изложения, то за три недели «Безваськиного ледникового периода» произошло много и всего.

Во-первых, объявился, наконец, пропавший Марк.

Во-вторых, состоялся суд по поводу завода, на который представители столичного дядечки, устроившего нам столько неприятностей, просто не явились, так что решение было вынесено в пользу нашего клиента.

В-третьих, сильно важный следователь Семцов сдал мое дело местным и умчался в свою Москву, даже не вызвав меня для прощального допроса, а я же к нему как к родному привязался, мля! Вслед за этим все мои неприятности с законом быстро сошли на нет практически сами собой.

Ну, а если вдаваться в подробности…

Марк появился поздней ночью спустя столько дней после нашего последнего разговора, больше похожий на бомжа, какой-то изжеванный и взъерошенный. Так что охранники, дежурившие в офисе, не сразу его и узнали. Я почти в шоке взирал на вечно холеного и одетого с иголочки бывшего друга в мятой и покрытой неизвестными пятнами одежде, с расцарапанной щекой, ссадиной на лбу и левой рукой, замотанной бинтом.

— Какого хрена с тобой произошло, и где ты вообще шлялся все это время? — не смог сдержаться я от эмоций.

— Ой, ладно, Арс, не начинай. Ты ж мне не отец и не жена, чтобы допросы устраивать, — устало и раздраженно отмахнулся он, плюхая на мой стол увесистый чемодан, который держал в здоровой правой руке, и тут же разворачиваясь.

— В общем, условия нашей сделки я выполнил, процесс запущен, просто сидите у реки и ожидайте, как труп проплывет. Уверен, ты тоже меня не подведешь. Предупреждаю, Ольга подозревает о существовании этих денег и может за ними явиться. Но я знаю, что на тебя ее припадки и требования не подействуют. Ну, в принципе, все, я пошел! — и он, как ни в чем не бывало, открыл дверь.

— Стоять, Зарицкий! Че это за херня вообще? Кто так делает? Нужны же какие-то документы, гарантии. Да я, мать твою, даже не знаю, сколько там!

— Арс, ну блин, не утомляй ты меня! — скривившись, схватился за виски Марк. — Сколько бы там не было, я знаю, что себе ни копейки не возьмешь! Мои бабки у тебя, какие еще, нафиг, гарантии? Мы, может, и разосрались, потому что два дебила были, но что ты за человек я знаю. Никаких документов и лишних свидетелей мне не надо. Так что все, давай! У меня реально времени мало!

— Марк, можешь ты нормально сказать, что с тобой? Может, тебя отвести куда-то надо, в больницу, скажем, выглядишь дерьмово. Может, охрана нужна? По-людски можешь объяснить?

— Да не надо ничего. Честно! Выгляжу, как и должен выглядеть человек, получивший за дело, и даже лучше, чем мог бы. За грехи надо платить хоть как-то. Кстати, просьба. Там внутри есть бумажка с номером счета и суммой. Переведи туда деньги через время, когда все утрясется. Если вернут, переведи снова. Переводи частями, как угодно, но до тех пор, пока не возьмут. А я пошел.

Марк больше не стал останавливаться, и я, проводив его до выхода на парковку, только и смог пронаблюдать, как он, по обыкновению, лихо разворачивается и уносится прочь, оставляя после себя дымящийся черный след на асфальте, сотни вопросов у меня в голове и кучу денег, которые я пока мало представлял, куда пристроить для хранения. Ну, да, озадачить и эффектно испариться — это как раз в его стиле.

Слушанье по поводу имущественных прав на пресловутый завод состоялось в положенный день, без задержек и переносов. Прошло оно совершенно обыденно и даже скучно. Мы для обеспечения безопасности подтянули две группы, но никаких эксцессов не последовало, и я почти пожалел даже, что потратил время, явившись туда. В принципе, присутствие мое и отца там вообще не требовалось, просто очень хотелось лично посмотреть на облом тех, кто так старательно отравлял нам жизнь ради этого проклятого куска земли. Но получить моральное удовлетворение не вышло, на все про все ушло не более часа. Я предложил отцу вообще расторгнуть договор с хозяином на охрану этого гребаного завода, но он отказался.

— Сень, я понимаю, что ты зол, — покачал он головой.

— Да не зол я! Противно просто! Собственно, что изменило это решение для тех людей, кто работает на этом заводе? Ни черта! Очень скоро их выкинут на улицу, производство сравняют с землей, и чего мы задницы рвали, защищая интересы одних засранцев-хапуг перед другими?

— Сеня, мы зарабатываем, обеспечивая людям безопасность. Они нам за это платят. То, какие эти люди сами по себе и каковы их жизненные цели и приоритеты не наше дело. Наши симпатии к клиенту не являются необходимым условием для ведения нашего бизнеса, тем более в нынешних не особо радужных реалиях повышенной конкуренции.

— Пап, я не ребенок капризный и все понимаю! Просто бесит, что столько неприятностей, нервов, проблем и никакого тебе эпичного торжества хороших над плохими и яркой вывески «Счастливый конец!».

— Это жизнь, сынок! К тому же это еще не конец, и надо нам твои проблемы разгрести. Рано расслабляться! — Он прав, дело на меня никто не закрывал еще, подписку не снимали, и вообще Семцов еще продолжал рыть землю вокруг меня, так что его или еще забыли отозвать, или мужик решил, что засадить меня — его личное дело. — Но в одном ты прав, осадок противный на душе от этой истории. Ну, зато мы им цену на охрану поднимем, когда они там стройку замутят. Все равно эти люди ничего кроме языка денег не понимают!

— Тоже вариант! Будем считать это моральной компенсацией, — фыркнул я, садясь в машину.

Но и ситуация с ретивым важняком Семцовым разрешилась тоже как-то стремительно и совсем не драматично. Ровно через сутки после его отъезда по-английски к нам в офис явился адвокат тех самых недалеких типов, которых наши парни повязали при проникновении в дом, с вполне себе прозрачным предложением взаимного прекращения дел. Мы забираем заявление на них, в ответ будут сняты все обвинения в мой адрес, и мы расходимся, адиос!

Конечно, мое чувство справедливости и злость требовали не заключать никаких сделок с совестью хоть в этот раз, тем более что Артем обещал, что развалит дело против меня на следующем же слушании через месяц. Остро хотелось отвести душу хоть в чем-то, должна же долбаная кара настигнуть хоть кого-то! Ну, а с другой стороны, до возвращения Василисы и Марины оставалось чуть больше недели, и жизненно необходимо было к их появлению не только закончить ремонт, идущий ударными темпами, но и всю эту судебную канитель. К тому же это мое самое чувство справедливости желало скорее уж от души отметелить уродов, а не отправлять их за решетку. Ну, какое в этом моральное, мать его, удовлетворение для такого, как я? Правильно, никакого. Поэтому я смирился и забил на эту историю.

В конце концов, я от нее устал до безумия, и у меня есть дела поважнее беготни по казенным домам. Мне тут всю будущую жизнь в целом устраивать надо, момент, как говорится, настал, и дальше тянуть и пребывать в этом подвешенном за нервы состоянии я не собираюсь. Приедет Васька, будем прямо разговаривать и определять, кто кому кем приходится, что из этого, собственно, вытекает и куда втекает. Эти наши телефонные беседы обо всем, только не о нас, напоминающие танцы на минном поле, надо просто прекращать. Единственный вид хореографии, который меня интересует в ближайшее время — это горизонтальное танго с моей занозой, и я твердо намерен приложить все силы и природное упорство, чтобы стать ее единственным партнером на ближайшие лет… сто.

Поэтому я и поручил Артему утрясти все процессуальные моменты с чужим представителем и не отказал себе лишь в маленькой гадкой радости, поинтересовавшись, чего же крутой столичный перец-покровитель не вытащит своих «шестерок». На что адвокат сделал, как и положено, удивленные глаза, заявив, что знать не знает, о ком я, просто его клиенты были сильно пьяные, в наш дом забрели вообще случайно, не там с пляжа свернули и так далее. Я только ухмыльнулся на эти смехотворные отмазки. Артем же кивал на весь этот бред, сохраняя строго профессиональное выражение лица и жестом предлагая пройти с ним в его кабинет. Когда неожиданный гость вышел, он обернулся и тихо сказал мне:

— Я из него еще компенсацию всех убытков вытрясу, шеф! — и, натянув снова вежливую улыбку, ушел.

Честное слово, меня в последнее время прямо-таки восхищал этот парень. А что касается компенсации… мдя, похоже, мы, и правда, живем в те времена, когда только в энном количестве денег она и может выражаться. А значит, пусть действует Артем, это его вотчина, а меня вечно сносит в сторону эмоций и жажды справедливости в ущерб прибыли.

Слушание по закрытию дела относительно меня вообще можно было назвать смехотворным. Когда я в назначенный день вошел в зал заседаний, мне было озвучено, что граждане такие-то полностью отказываются от любых своих претензий ко мне, и дело прекращается в связи с взаимным примирением сторон, а все ограничения, в том числе и подписка о невыезде, с меня снимаются. Расписался и был послан с богом на все четыре стороны. На все минут десять, не больше.

Разбирательство относительно незаконного вторжения в наш дом выглядело точно так же, только присутствовали мы вместе с отцом. Ответили по очереди на один вопрос — согласны ли мы отказаться от всех претензий относительно вышеперечисленных граждан. Подтвердив все это опять, просто расписались и могли отправляться восвояси. Вот такое оно, отечественное правосудие: когда надо — стремительное, а главное, хм… неподкупное. И на самом деле мне уже было плевать. Больше всего хотелось прыгнуть в машину и нестись в Краснодар, сломя голову. Схватить там Ваську, нахально зажать в первом попавшемся углу и зацеловать так, чтобы ножки у обоих затрусились, и мозги совсем отказали. А потом уже разговоры разговаривать… ну, или, может, много позже, если найдется действительно тихий уголок. Хотя тогда тихим быть он очень быстро перестанет. Эх, мечты, Сеня! До возвращения Васьки и Марины было два дня, а у нас с отцом еще и мебели нет в гостиной, да и куча всяких мелочей до ума довести, так что бросить его сейчас и ломануться туда, куда больше всего хочется, я не мог. Так что терпи два дня, Сеня, терпи. Тик-так!

Если я думал, что я самый нетерпеливый тип в нашем доме, то последние сутки убедили меня в обратном. Большую часть ночи отец бродил по дому и двору, что-то поправлял, двигал и выглядел как школьник накануне экзамена, которого он одновременно боится до икоты и при этом не может дождаться. А дорога до Краснодара вообще чуть не довела меня до нервного тика. Одно дело, это когда ты тот, кто вытворяет за рулем разные сумасшедшие штуки в попытке побить все скоростные рекорды, а совсем другое, когда являешься пассажиром и пассивным наблюдателем. Тем более, когда видишь, что просить ехать помедленнее и взывать к разуму сейчас бессмысленно. Абонент временно недоступен.

— Припаркуй поближе! — отец просто выскочил из-за руля, едва мы въехали на больничную стоянку и умчался, даже не оглядываясь. Я бы с удовольствием последовал его примеру, но должен же хоть кто-то вести себя сейчас как взрослый?

Василиса заметила меня не сразу. Она стояла, прислонившись бедрами к подоконнику, и смотрела на отца и Марину, которую он уже успел цапнуть на руки и прижать к себе так, словно она норовила испариться, если он будет держать недостаточно крепко. Волосы Василисы были распущены, обрамляя ее бледненькое веснушчатое личико, и лились тяжелыми волнами всех оттенков золота по хрупким плечам, окутывая все тело почти до поясницы. Лучи утреннего солнца, преломившись в оконных стеклах, заигрывали с этой живой роскошью, придавая его цвету еще больше граней и объема. И моей первой мыслью было: «Господи, какая же она охренительно красивая!». Ну, ладно, вру. Не первой. Как только я увидел этот ослепительный каскад волос на свободе, то тут же в мозг, как разряд электричества, ударили ослепляющие воспоминания, прошивая прямиком до паха. Наша первая ночь и золотая россыпь на моих подушках… Неверное алое пламя костерка пробивается сквозь шелковую завесу, отделяющую в тот момент мир нашей чувственности от всей Вселенной… Мягкие пряди, обвивающие мои запястья, словно золотые наручники, когда мои пальцы глубоко зарыты в этом сокровище, буквально приковывая меня к Василисе в то время, когда я никак не могу получить ее достаточно, сколько бы не стремился к насыщению. Поэтому первой все же была примитивненькая и похотливая фантазия, что вдруг мы оказываемся в палате совершенно одни, я запираю двери и, забив на разговоры, усаживаю Василису на подоконник и занимаюсь с ней яростным приветственным сексом. А что? Вон, даже по статистике парни думают о сексе каждые 20 секунд, так что какие вопросы? Но потом с опозданием на эти самые 20 секунд, наконец, включились мои мозги, напоминая мне, что мечты мечтами, а в реальности мы не одни, и если делать это на подоконнике, то каждый любопытный придурок сможет увидеть мою Ваську, кончающую для меня, а так вообще не пойдет. А еще мой припозднившийся разум съехидничал, что приветственный секс после такого воздержания вкупе с частым возбуждением будет не столько яростным, сколько ну о-о-очень коротким, хотя можно все, конечно, компенсировать, встав на колени и забросив ее ноги себе на плечи… Э-э-эй, ты ни черта не помогаешь! Тоже мне еще разум называется! Или это просто очередные 20 секунд истекли?

Василиса заметила меня, ее щеки вспыхнули, и глаза буквально прожгли до костей, прежде чем она их отвела. И вот тогда да, я и подумал: «Какая же она у меня красавица!».

Когда я ее обнял, она была напряженной в моих руках и как будто мечтала вырваться и убежать. Но это было и к лучшему. Обними она меня в ответ, коснись губ губами, и, боюсь, остановиться я смог бы далеко не сразу, и ни о каких братско-сестринских поцелуях речь бы не шла. Конечно, я не собираюсь скрывать наши отношения, но и делать их всеобщим достоянием сейчас не дело. Во-первых, для начала о своих намерениях я обязан поговорить с Василисой, причем уже без намеков, прямо. А во-вторых, сегодня день Марины, ее триумфа над тяжкой болезнью и счастливого возвращения домой, ну и отца, конечно, а значит, все внимание им.

Естественно, домой машину вел уже я. Василиса сидела рядом и бросала на меня короткие взгляды, от которых, однако, каждый раз мои легкие хапали воздуха сверх меры. Потому что раздражения или холода от нее не исходило. Напряжение, живое электричество, от которого между нами искрил воздух — да, но безразличия не было.

У нас с отцом было запланировано небольшое семейное застолье по поводу возвращения наших женщин, но дорога была еще тяжелым испытанием для Марины, и она уснула на подъезде к дому. Поэтому отец просто отнес ее в кровать, как ребенка, и к нам уже не вернулся.

— Ну, устроим настоящий праздник завтра, — усмехнулся я. — С возвращением, Васюнь!

— Спасибо, Сень! — очень тихо ответила она.

Василиса оглядывала гостиную, высматривая изменения или просто избегая встречаться со мной пока глазами, а я мучительно размышлял, как же начать такую важную для нас беседу.

— Ну как, сильно бросаются в глаза изменения? — спросил, просто чтобы говорить хоть о чем-то.

— Шутишь? — усмехнулась Василиса.

— Почему это? Стены вроде того же оттенка, да и мебель почти копия! — поддразнил я.

— Издеваешься? Была испанская олива, а стала морозная зелень! И мебель даже близко не похожа!

Василиса вроде возмутилась, но когда, наконец, прямо посмотрела на меня, в ее глазах были искры веселья, и мне от этого стало легче дышать.

— Думаешь, Марина сразу заметит? — продолжил я в том же духе.

— Сень, это ее дом! Даже если бы вы действительно смогли все скопировать, она бы все равно заметила! — покачала головой Василиса.

— Васюнь, а поехали ко мне? — о да, я просто мастер изысканных подкатов! Но это не моя вина, между прочим, а Васькина! А все потому, что она стоит в шаге от меня, но все еще дико далеко, и у меня соображаловка начисто отключается. Так что еще удача, что я хоть это сказать сумел.

— А что мы скажем? — Ох, то есть это не ответ «нет»?

— Ничего! Мне давно 18, а тебе? То есть… — Да что я такой гений-то сегодня! — Можем оставить записку на кухне и вернуться пораньше утром…

Василиса покачала головой, и у меня сердце со всей дури ухнуло в желудок. Значит, все-таки нет.

— Давай останемся и просто будем тихими?

— Тихими? — я уже не мог стерпеть расстояние между нами и, шагнув ближе, наклонился к самому ее лицу, ловя прерывистый выдох губами. — Я не видел тебя чертовых три недели… Не трогал, не целовал… не занимался сексом… Ни при каких долбаных обстоятельствах я не смогу быть тихим, Васюнь! Да это и тебе вряд ли удастся, уж я постараюсь. Для тишины тебе придется привязать меня и заткнуть рот кляпом.

Щеки Василисы порозовели, а зрачки расширились так, что зелени и черноты стало поровну. Тонкие ноздри дрогнули, окончательно сбивая этой трепетной реакцией и мое дыхание.

— Может, и не такая уж плохая мысль! — Василиса с неожиданной дерзостью взглянула мне в глаза, и было просто не вариант скрыть, как меня тряхнуло от картинки в воображении. — Хотя, конечно, твой рот я бы использовала по-другому.

Я — голый, привязанный, распластанный на кровати — и Василиса, медленно опускающаяся на мое лицо. Не было раньше у меня такого опыта и даже фантазий, но стоило ей сказать пару фраз, и моя крыша моментально ушуршала.

— Ма-а-ать! — у меня колени стали как из резины, а член дернулся так, что я уже ожидал позорного треска ткани. — Смерти моей хочешь?

— Нет, думаю, живой ты мне нужнее!

То, что уже сейчас творилось со мной, нельзя было назвать просто возбуждением. Наверное, так ощущают себя наркоманы, когда заветной дозой трясут у них прямо перед носом в момент уже нестерпимой ломки. Встань сейчас кто у меня на пути — угроблю и не замечу. Что-то едва заметно царапнуло в дальнем, еще не отключившемся уголке разума. Может, Василиса показалась чуть решительней, чуть раскованней, чем обычно… Самую малость чересчур. Но с другой стороны, разве знаю я ее в этом смысле до конца? Может, просто я так изголодался и отвык за эти три недели, что мне мерещится черте что.

Схватив Василису за руку, я ее прямо-таки поволок из дома. Она смеялась, стараясь не отставать. Усадил ее на пассажирское сидение и стремительно наклонился, запрокинув ей голову. Хотел поцеловать так, что аж губы сводило, но только потерся ртом о ее горло. Если, и правда, поцелую, то никуда мы к черту не поедем! Пристегнул Василису и захлопнул дверь.

— Только на ночь я не останусь, — сообщила она, едва я с разбегу плюхнул зад на сиденье и завел двигатель.

— В смысле? — сквозь сплошную пелену возбуждения и моей почти щенячьей радости ее слова с трудом пробились в сознание.

— Думаю, лучше мне вернуться через пару часов, тогда ничего не придется никому объяснять и оправдываться.

Бывает такое чувство, когда кто-то большой и всемогущий вдруг берет и выключает твою сияющую радугу. Вот так раз, и все! Или ты с разгону налетаешь на стеклянную стену, которой еще мгновение назад не было.

— А за что нам, собственно, нужно оправдываться? — я развернулся к Василисе, но она упорно смотрела прямо перед собой. — Вась, на меня посмотри и нормально скажи!

— Я это и делаю! — она повернулась, но смотрела не в глаза, а куда-то в район моего горла. — Сейчас не время… ну, афишировать то, что между нами. Это будет эгоистично и очень преждевременно. Да и… стоит ли вообще?

— То есть, я правильно понимаю, ты предлагаешь нам встречаться втихаря? Типа, тайные любовники и все такое?

— Да, считаю, что в данной ситуации это будет верно! — она сложила руки на груди, явно защищаясь и намереваясь отстаивать свою позицию.

Если честно, мне захотелось взреветь и шарахнуть чем-нибудь от души, настолько приступ злости и разочарования, сменивший острейшее возбуждение, был сильным. Но вместо этого сделал десяток долгих вдохов-выдохов, возвращая себя в мир адекватности. Ну, или хотя бы близко к этому.

— Ладно, если ты так считаешь, то обоснуй, пожалуйста, все так, чтобы и я, баран такой, понял! — выдавил из себя с предельным спокойствием, на какое был сейчас способен.

Василиса какое-то время молчала, наверное, даже не подозревая, что каждая секунда промедления била сейчас мне прямиком по мозгам, подтачивая иллюзию спокойствия.

— Дело в том, что, если о нас станет известно, то это моментально вовлечет в ситуацию наших близких, — наконец произнесла она и, сжав вместе ладони, засунула их между своих коленей, выдавая степень нервозности. — А если все между нами закончится… когда закончится так или иначе… то это причинит им боль. Это плохо, да ты же сам понимаешь!

А вот теперь, похоже, момент для разговора настал, хоть и не так я себе все представлял.

— Так, а давай с момента «закончится» поподробнее! С какого это, по-твоему, случится?

— Сень, — уголок рта Василисы дернулся, как будто ей было больно. — Но ведь ты — это… ты.

Какая, зараза, прелесть! Коротко и лаконично! А главное, мать его, в точку, не поспоришь!

— То есть, ты сейчас пытаешься сказать, что я законченный кобель и засранец, и ты априори считаешь любые отношения со мной временными и обреченными на скорое завершение? — Нет, я ведь знал это в принципе, но почему же услышать напрямую так, сука, больно.

— Я не назвала тебя ни одним из этих слов, — возмутилась Василиса, но как-то без энтузиазма.

— Да и не надо называть! Но если я такой, и ты это видела, то зачем тогда было все это между нами? Как это называлось? — Блин, как-то это жалко звучит, но какая мне сейчас, на хрен, разница!

— Я не знаю, — дрожащим голосом ответила Василиса, и сквозь злость прорвался стыд. За что я ору на нее? Но горечь сдержать было просто невозможно.

— Выходит, ты решила для себя, что я буду твоим отвлечением, временным трахом, приятным бонусом к посещению дома, но тайным? Типа вибратора в чемодане! Вещь нужная, даже необходимая, приносящая немало приятных минут, но о ее наличии всем знать совсем не обязательно!

— Да ничего я не решала! Я вообще не понимаю, почему ты злишься! — она сжала кулаки и посмотрела с упреком.

— А как думаешь, почему? — Ох, надо бы мне выдохнуть и не усугублять… но куда уж там!

— Я же пытаюсь все сделать так, чтобы потом всем было легко, чтобы не ранить никого! Как ты себе представляешь: мы придем, объявим родителям, что мы вместе, а через неделю-другую ты просто развернешься и уйдешь, потому что меня тебе будет мало, или просто станет скучно! И как тогда мы станем все это объяснять? Каково будет им? А нам?

Ладно, ладно, признаю, это было логично. Раньше, но не сейчас!

— А почему я должен уходить? Просто допустить, что я вообще не собираюсь этого делать, ты не можешь? Я не могу измениться? Хотеть чего-то большего с тобой? — Василиса начала упрямо качать головой, снова выводя меня из себя. — Ты действительно считаешь, что я безнадежен и неисправим?

Он посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел ответы на мои вопросы.

— Ты встречался с Люсей, пока меня не было? — спросила, совершенно сбивая с мысли.

— Что? При чем здесь…

— Просто ответь.

— Да, я ездил в больницу на перевязку.

— И на этом все? — секунда моего промедления, просто потому что я не хотел лгать и не знал, какие слова подобрать. Василиса закусила губу и откинулась на дверцу, будто желая между нами больше расстояния.

— Она просила меня вернуться и продолжать спать с ней хоть иногда, ты это хотела слышать? — рыкнул я и тут же пожалел о резкости.

Василиса отвернулась, словно подводя черту. Она даже не хотела знать, согласился ли я, видимо, считая, что знает ответ. И это уже было совсем из другой категории боли. Не той, что злость вызывает, а пробуждает глубочайшую обиду просто от того, что она мне сейчас этим жестом указала на невозможность доверия между нами. Я для Василисы, похоже, навеки прописан в категории неблагонадежных. «Тогда стоит ли биться головой о стену, которую не прошибить?» — мелькнула краткая мысль, но я ее отшвырнул с негодованием. Я не сдаюсь!

— Между нами больше ничего нет и никогда не будет, — все же донес я до Василисы, но не похоже, что это возымело хоть какое-то действие.

— Сень, ну какая, в принципе, разница — она или другая. Сейчас, позже… — начала Василиса, но я посчитал, что настала моя очередь говорить.

— Значит, в качестве тайного партнера для траха я тебе вполне подхожу, и даже то, что ты считала что я, возможно, был с другой, не остановило тебя сейчас? Ты ведь села в мою машину с совершенно определенной целью! — Василиса возмущенно распахнула рот, но я остановил ее жестом. — Ну так вот, у меня для тебя последняя новость! Арсений Кринников больше на временный перепихон не разменивается! Хочешь поиметь меня в постели, Васюнь, бери целиком, как есть!

— Что ты хочешь сказать? — пораженно пробормотала она.

— А что слышала и что давно надо было! Я не буду твоим временным грязным секретиком, ясно? Я желаю получить тебя всю, без оговорок, границ и навсегда! Ты готова к такому со мной?

Василиса уставилась на меня шокировано, распахнув глаза и силясь хоть что-то сказать. И я смотрел в эти неистовые зеленые бездны и не видел там единственно нужного сейчас. Там не было веры в меня. А потом она опустила взгляд на свои колени, и, в принципе, более красноречиво ответить было нельзя.

— Ла-а-адно-о-о, — протянул я и хлопнул по коленям, чтобы хоть как-то справиться с разочарованием и тягостной неловкостью. — Знаешь, Васюнь, дел у меня куча, да и тебе с дороги отдохнуть нужно.

— Это все? — сдавленно прошептала она. — Мы больше не… встречаемся?

— Нет, малыш, не встречаемся. Я не стану брать частями и себя рвать на куски не буду. Не с тобой. Как решишь, что готова взять вот такого засранца, как я, всего с потрохами, со всеми возможными рисками и косяками, конченой репутацией — адрес квартиры и офиса знаешь. Телефон, кстати, тоже. Я буду ждать. Но если уж придешь, знай, что это будет окончательно и со всеми вытекающими! А сейчас… иди, а?

Иди или я просто не смогу держаться и затолкаю свою гордость и громкие слова, куда солнце не заглядывает, и возьму все, любые крохи, хоть глоточек, похрен, как дерьмово буду чувствовать себя потом!

Василиса, не взглянув на меня больше, выбралась из машины и ушла в дом, а я следил за ней, пока не исчезла в зеркало, и захотел выть. Надрывно и тоскливо. Или закричать вслед: «Поверь в меня, пожалуйста, поверь!»

Со двора выехал тихо, но потом вдавил педаль в пол.

ГЛАВА 37

Василиса.

Закрыв двери, я привалилась к ним спиной, а потом просто сползла вниз. Что это сейчас только что было? То есть все вообще? Вот только что я выходила в эти самые двери вместе с Арсением, таким, как я его (мне так казалось) уже прекрасно знаю. Возбужденным, голодным и желающим получить меня голой, несмотря ни на что и как можно быстрее. Тем самым Арсением, к встрече с которым я морально готовилась все эти дни. То есть, если быть уж совсем откровенной, было два варианта. Арсений — по-прежнему мой тайный любовник и Арсений — теперь уже просто сводный брат и ничего больше. Чем больше проходило времени в разлуке, тем ниже весы в моем сознании клонились в пользу второго варианта. Ко дню маминой выписки, если бы предполагаемые шансы можно было измерить в процентах, то это было бы где-то тридцать на семьдесят. Но как только я встретилась с ним взглядом в палате, и едва он коснулся меня, все 100 из 100 мгновенно сместились на сторону любовника. Он хотел меня. Не нужно было угадывать, читать по глубоко скрытым знакам. Вот оно — на самой поверхности, и у меня все внутри обмирало от того, что мне казалось, только слепой не заметит, как он сдирает с меня одежду глазами и только что не облизывается, как хищник перед близким обедом. И-и-и, черт возьми, мне хотелось быть им поглощенной на самом-самом примитивном уровне. И интерес его настолько явный, бросающийся в глаза, что только тот факт, что дядя Максим и мама были полностью сосредоточены друг на друге, позволило им не заметить этот плотоядный огонек в постоянных взглядах Арсения. И это было бы очень-очень плохо, просто катастрофично. Я могла бы врать себе, что переживаю только за маму, которая однозначно плохо восприняла бы факт нашего будущего разрыва. За то, как буду выглядеть в глазах ее и дяди Максима, когда перейду в разряд многочисленных «бывших» Арсения. Но если честно, как бы я не цеплялась именно за эти доводы, гораздо значимей казалось другое. Ядовитые слова Люси, которые я, вроде бы, отмела, на самом деле пустили корни. Что, если после того, как наша связь окажется достоянием гласности, Арсений уже не сможет оставить меня с той же легкостью, как и других, просто опасаясь, что это внесет разлад в семью? И что тогда? Он станет притворяться, что все нормально, а я будто верю в это? Постоянство это не для него. И что будет со мной, если я однажды, и правда, уловлю от него чужой запах? Ладно, если совсем уж на чистоту, меня пугало, что в случае, если наша связь станет открытой, то и у меня не останется никаких путей для отступления. Это трусость с моей стороны? Ну и пусть, кто сказал, что нужно быть безрассудно отважной, когда на кону твое сердце? Поэтому да, я хотела близости с Арсением, но позволять этому выходить на свет нельзя. Эгоистично желать хранить свои интимные секреты подальше от всех и, тем более, от близких, которым они могут принести боль? Однозначно. И мне казалось, что Арсений как никто поймет и поддержит это мое желание, ведь в его же интересах оставаться официально свободным и открытым. Черта с два это оказалось так! Он взбесился, я это видела по искаженному выражению его лица и яростному блеску глаз. Неожиданно передо мной оказался не тот Арсений Кринников, которого я знала. Потому что тот Арсений совершенно не мог быть тем, кто хотел бы постоянства. Он сказал «Навсегда»! И это напугало меня до невозможности. Не потому, что я этого «навсегда» не хотела, а потому что у меня в душе это слово отозвалось такой сокровенной жаждой и тоской, какой я в себе и не подозревала. Это его «навсегда» рвало мне душу, без всякой жалости прокладывая себе дорогу в самые ее глубины, продиралось к тому месту, где я старательно прятала надежду. Но туда было нельзя, ни за что на свете! Иначе у меня больше не осталось бы ни единого защищенного от Арсения уголка. Как бы внутри все не мечтало стать созвучным этому призраку предлагаемой вечности счастья, я знала, что это неправда. Морок, который испарится, и я обнаружу себя уже летящей со скалы на острые камни. Может, он и не лжет мне, и ему искренне кажется, что он хочет меня на столь долгий срок, но это я буду той, кто обманет себя, если поверю в это.

Лучше уж вот так сейчас просто оборвать все, пока у меня еще есть способность держаться на плаву, а не когда я по глупости ступлю на эту зыбкую поверхность его сиюминутных чувств, а потом окажется, что все это мираж, а под ногами трясина. И вообще, разве, приезжая домой, я планировала оставаться? Нет! О чем тогда вообще речь?

Я поднялась и пошла по лестнице в свою комнату, решив, что все повернулось, может, и не слишком красиво, но, наверное, это был минимальный ущерб из возможных, зайди все между нами дальше. Беру полную ответственность на себя за все, что было. Как и за то, чего не будет. Скорее всего, еще до отъезда я увижу Арсения с другой женщиной и тогда пойму, насколько была права. А пока… пока мне по-настоящему больно, и это чертовски несправедливо! Разве должны караться болью правильные решения?

На следующее утро Арсений не появился, вечером тоже. Он не звонил мне больше и не писал СМС. Дядя Максим проводил с мамой каждую минуту и уезжать в офис явно не собирался, а я неожиданно стала себя чувствовать неловко в его присутствии. А что, если охранники рассказали ему, что слышали нас с Арсением той ночью? Конечно, существовала вероятность, что там отличная звукоизоляция, или что никто там не занимается передачей сплетен, но все же… Мои щеки начинали пылать при мысли о том, что Арсений едва не отправился тогда на поиски презерватива, и в тот момент меня это не только не особо беспокоило, но показалось отчасти забавным. Почему, пока он рядом, я будто одурманена и никакие «завтра» или «потом» меня не волнуют и важно только одно — чтобы он был как можно ближе? И тогда, когда я вела себя, как идиотка, ни секунды не задумывающаяся о последствиях, мне было так безумно хорошо, как никогда жизни ни до, ни после, а сейчас, поступая правильно и обдуманно, я просто умираю под невыносимой тяжестью.

Я готовила, иногда убирала, когда дядя Максим оставлял мне такую возможность, гуляла по пляжу, стараясь не забредать в сторону кайтерской кофейни, и думала, думала. Отмахивалась от непонятного чувства вины и горечи раскаяния, но они липли ко мне снова и снова, и чем дальше, тем сильнее. В чем мне раскаиваться? Разве мои доводы не были логичны? Разве поступать разумно это плохо? Разве нежелание причинять ущерб чувствам близких должно ощущаться каким-то насилием над собой? И так заново, и по кругу, и днем, и бессонными ночами.

Маме с каждым днем было все лучше, и если ей и нужна была помощь, то совсем справлялся дядя Максим, и я признавала его право сейчас компенсировать те дни, что они с ней провели в разлуке. Работу я закончила на третий день после приезда. Кирилл уехал на съемки в какой-то богом забытый угол мира, где не было толком связи. Арсений… он словно испарился. Нет, я, конечно, постоянно слышала, как мама или дядя Максим говорят с ним, шутят и делятся новостями, вот только я для него будто перестала существовать. Но с другой стороны, чего я хотела? Разве это не подтверждало на все сто мою теорию о его непостоянстве? Я что, думала, что после того как я оскорбила его гордость, отказавшись поверить в его способность измениться, будет звонить и приезжать как ни в чем не бывало? Будет бегать за мной, упрашивая изменить свое о нем мнение? Нет, только не Арсений Кринников с его принципом: не выгорело с одной — всегда есть десять других! Че-е-ерт, ну почему мне так стыдно за эти мысли о нем? Мне! Будто я нарочно ращу нечто гадкое на уже чистой почве. Мысль о том, что он уже может быть не один, резала на части, лишала сна. Он ведь сказал, что будет ждать! Но разве я собиралась принять его условия? Я и он навсегда? Абсурд! Я даже ни разу сама не позвонила ему и при этом могла проводить часы, пялясь на безмолвный телефон. Кричала одна на пляже: «Какая, к черту, мне разница, ждет он меня или уже вовсю отводит душу с очередной подружкой!» И не могла перестать испытывать лютую ненависть к даже гипотетической женщине, которой он вдруг касается прямо сейчас. Гуляла по городу и, задумавшись, оказывалась то у офиса, то у его квартиры, и, ругаясь так, что прохожие оглядывались, буквально сбегала оттуда.

Спустя неделю таких вот метаний я уже чувствовала, что реально рехнусь. С какой-то стати моя собственная советь ополчилась на меня и стала изводить упреками в том, что я ни разу даже сама не набрала его номер, не сделала ни единой попытки ему поверить. Испугалась, видишь ли, того, что он не захотел брать ту часть, что мною предложена, и потребовал все. Но ведь, в конце концов, я знала, с кем имею дело, давая себе позволение нырнуть с головой в стихию по имени Арсений! Надо было тогда думать, а не потом! Все эти потом, если, раньше, сейчас, позже, хорошо, плохо устраивали бесконечный бардак в моей голове и чувствах. Короче, я признала свое поражение в попытке разобраться в самой себе и поняла, что реально двинусь умом, если не случится в ближайшее время какое-то чудо чудесное, и я не обрету хоть каплю ясности и покоя. И без посторонней помощи мне, очевидно, не обойтись. Даже если никакого чуда так и не случится, я хотя бы прекрасно проведу время, уж в этом, набирая Лесю, была просто уверена.

* * *

Сквозь хохот и визг Настены я услышала шорох открывающейся входной двери Федоровых. Леся тут же подскочила с насиженного местечка на подоконнике и с радостной улыбкой покатилась встречать мужа. Поддерживая сидящую на закорках бандитку, я выдвинулась следом за хозяйкой, успев увидеть, как Рыж, потянувшись на цыпочках, целует Митю, без перехода и перерыва тут же ставя его в известность о наших грандиозных планах на нынешний день:

— Лю-у-уля-а-а, машину я сегодня забираю! И всех детей тоже!

— Ну, понятно, что того, кто в твоей пузене, ты забираешь, с этим даже я поспорить не могу. Пока. — Шон снимал с себя рюкзаки с кайтами и досками, за несколько секунд завалив немаленькую прихожую горами матчасти. — А полицейского забираешь тоже? Она же, вроде как, у бабушки сегодня должна быть. О, Русалочка, привет. Рад тебя видеть.

— Привет, Шон, — я еле удерживала гарцующую на мне Настену.

— Я не полице-е-ейский! Я принце-е-есса! Йии-х-х-ха-а-а-а! А бабушку мы тоже берем с собо-о-ой!

— А мне вообще-то на работу. Как бэ…

— На работу свою дуй на лонгборде! В костюме и на лонге — смотреться будешь отпадно! Девицы твои из канцелярии осыпят в очередной раз комплиманами. А мы едем на Утриш, и нас много — четыре прекрасные девушки плюс один прекрасный юноша-невидимка, — Леся привычным жестом погладила круглый животик, задрапированный складками яркого воздушного шифона.

Дмитрий пристально посмотрел на улыбающуюся жену и задрал левую бровь в ожидании продолжения тирады, которая не замедлила последовать:

— Че ты так бровями своими танцуешь выразительно? Мы нашу Русалку хотим выгулять, она там, оказывается, и не была ни разу. На дельфинчиков посмотрим, себя, красивых таких, покажем. А на выходные там жесть, что творится. Не хочу я по той давке. Лучше сейчас: и сезон толком не начался, и водичка чистая, и дельфины от толп не устали. Ой, там, кстати, в тумбочке деньги закончились. Положи туда еще, а?

Шон поперхнулся и в возмущении уставился в спину смешно покосолапившей в сторону кухни супруги.

— Рыжая, ты не обнаглела? Две недели назад я принес тебе зарплату. Ты ее уже всю спустила?

Моментально развернувшаяся на босых пятках, Рыж грозно уперла руки в бока и, выставив вперед пузико, стала теснить сердито сверкающего глазами мужа к входной двери:

— Так вот именно! Все по трудовому кодексу — две недели назад была зарплата, а сегодня должен быть аванс. Я же не на финтифлюшки какие ее спустила, а на важные и нужные в доме вещи. Вот сам скажи — тебе что, не понравился тот шкафчик в туалете, который так изумительно поместился в нишу над стиралкой?

— Понра…

— А полочки рядом с твоим любимым креслом что, не понравились? Как раз ты туда свои книжки, которые я вечно из-под кровати с твоей стороны выгребаю, и положишь.

— Лю…

— Нет-нет, ты скажи, но только честно, может, тебя не устраивает новая сушилка на балконе, вмонтированная в потолок и экономящая кучу места?

— Так. Стоп, — Шон поднял руки вверх в извечном жесте сдавшегося в споре с беременным ураганом мужчины. — Я все понял и осознал. Без тебя и твоих усилий я бы до сих пор жил в необорудованной пещере.

— И та была бы не твоей, а временно арендованной! — Леся победно фыркнула, тряхнула тяжелой гривой рыжих кудряшек и вернулась на кухню.

А подождавший, пока жена скроется с его глаз, Шон тихо пробухтел:

— А с подпитываемым гормонами инстинктом гнездования бессилен справиться даже Господь Бог.

— Что-что ты там ворчишь?

— Спрашиваю, тебе прям сейчас деньги нужны? — повысил голос Митя, заговорщицки подмигивая мне.

— Ну, если машина заправлена, то не особо — только на билеты всем, «мороженое дитям и цветы бабам», — умело скопировав акцент незабвенного Папанова, ответила Рыж, складывающая мытые фрукты и питьевую воду в огромную пляжную сумку.

Через двадцать минут мы гомонящей толпой вывалились из подъезда высотки на парковку. Женская часть семейки Федоровых выглядела как экзотические тропические птички — такие же яркие, громко галдящие, такие же искренние в своей радости, что даже их двоих было достаточно, чтобы мы воспринимались именно как праздничная толпа, в которой выделялся лишь один оплот невозмутимости и спокойствия, облаченный в строгий приталенный офисный костюм, кипельно-белую рубашку, дорогие туфли и… с длинной доской на колесах в руках.

На идущей параллельно городской набережной улице руливший от самого дома Шон припарковался и уступил место жене. Усадив ее на водительское сидение, мужчина лично проверил, на каком расстоянии находится кресло, отрегулировал зеркало заднего вида, заглянул в бардачок с аптечкой и вручил ей портмоне с документами.

— Лесь, пожалуйста, аккуратно. И не вздумай ехать через Дюрсо, растрясёт. Лучше через Анапу — дольше, но по нормальной дороге.

— А я хотела Русалке показать…

— Лесь, пожалуйста.

— Ну ладно, ладно, контроллер ты наш. Нос дай, — она протянула маленький кулачок к лицу мужа, и тот уткнулся в него носом, а потом, мимолетно коснувшись губами мелких трогательных костяшек, выпрямился, одел очки, державшиеся на голове с помощью резинок, легко вспрыгнул на длинную доску, терпеливо дожидавшуюся его внимания, и плавно покатил по вымощенному плиткой тротуару.

— Офигенски! — не сдержалась я, провожая Шона выпученными от удивления глазами. — Где моя Лейка? Это же… Это же надо фоткать! Это же сюр какой-то!

— Да ла-а-адно, сюр. Я вот тебе Гешину фотку покажу, где он на кайте бахает в офисном костюме. Вот там — сюр. А еще Митя с кумом как-то килты надели. Тоже смешно получилось. Особенно во время труков. Зачем под колеса кидаться, бабушка? Да еще и в неположенном месте. Иди, иди, моя хорошая, пропускаю же. А представь, здорово было бы, если бы они при этом без гидрачей прыгали, — Рыж ехидно захихикала, подмигивая мне в зеркало заднего вида. — Сейчас мы еще нашу бабулю заберем и поедем с морскими людьми обниматься.

Практически на выезде из города мы притормозили на остановке, и я стала озираться в поисках бабули, но никого, кроме эффектной брюнетки, походкой балерины спешащей нам навстречу, не видела.

— Бабуля идет! — радостно завопила Настена и, самостоятельно отстегнувшись от детского кресла, выскочила из машины.

Пританцовывая на высоченных шпильках, изящная, элегантно одетая дама, чем-то похожая на Лайзу Минелли и Мирей Матье одновременно, со звонким хохотом закружила девочку.

— Это наша «бабка в стрингах», — с понимающей усмешкой сказала Рыж, наблюдая за тем, как вытягивается мое лицо, и отвечая на невысказанный вопрос. — Моя свекровушка. Прошу любить и жаловать. Не, ну а что? Вот скажи, разве твоя мама через семь-восемь лет перестанет быть красивой женщиной? А ведь как раз примерно так оно и будет, если родишь в следующем году. — Она убрала с переднего пассажирского сидения свою сумку, освобождая место для веселящейся на остановке вместе с внучкой дамы.

— Хм, ну, для этого как бы надо еще успеть забеременеть в этом, а до того «как», сама понимаешь, еще помири… — я оборвала себя на полуслове, вспыхивая от смущения и осознавая, что практически проговорилась, и резко отвернулась в сторону, чтобы не встретиться в зеркале с понимающим взглядом старшей подруги.

Столь неловкий для меня разговор был прерван звуками открывающихся дверей и звонким:

— Ласточки мои, я что, опять опоздала?

В салон сперва торпедой внеслась растрепавшаяся Настена, которая с важным видом сама пристегнула себя ремнем, даже не разрешив мне помочь, а потом на переднее сидение элегантно, как на картинках в модных журналах, приземлилась поразившая мое воображение женщина: высоченные шпильки, которые сама я ненавидела всей душой, одевая такие исключительно после длительных уговоров Кирилла, прекрасно сидящий льняной костюмчик, подчеркивающий шикарную фигуру, и настоящий запах настоящих «Клима» — аромат, который я отчетливо помнила с детства — бабушка обожала эти духи, а дедушка всегда дарил их ей на Восьмое Марта. Но больше всего я восхитилась тем, как потрясающе выглядит эта, явно в возрасте, женщина: мой наметанный глаз сразу определил, что это лицо не знало ни единой подтяжки или инъекции ботокса, превращающих физиономии своих поклонниц в застывшие резиновые маски, молодым его делали живые, искрящие радостью глаза и искренняя, открытая улыбка.

— Привет, Надюшка, — сказала Леся, потянувшись к новой пассажирке за поцелуем. Та облобызала невестку, а потом, нацеловав собственные пальцы, нежно огладила ими кругленький Лесин животик, неразборчиво приговаривая что-то ласково-нежно-сентиментальное. Потом развернулась ко мне и представилась:

— Я Надюшка. Ихняя, так сказать, бабуля. А ты, должно быть, та самая Русалка? Очаровавшая всех оболтусов мужеского полу из тусовки местных фриков?

Я не нашлась, что на это ответить, и только ошалело кивнула головой, краем глаза следя, как машина аккуратно встраивается в поток автомобилей, направляющихся на выезд из города.

— Лесь, а твой муж, который мой сын, что, еще позволяет тебе садиться за руль?

— Ну, я же под твоим присмотром. Разрешил, куда ему деваться.

— Ха, под моим присмотром он даже кактус не оставит!

— Да ладно тебе, прибедняешься. Вон, двоих внуков уже вырастила, и ничего себе кактусята вымахали. Коляня уже ростом с меня, и Настена, видела? На «боблуках» позирует.

— Мама! Не боблуки, а кал-бу-ки!

— Миша говорит, наша Настенка получила первую зарплату?

— Ага, блин, надо было записать эту фразу, что-то типа: «За участие в детском дефиле на показе коллекции „Каникулы! Каникулы!“». Аж пятьдесят рублей! — Леся ухмыльнулась, продолжив: — В шесть с половиной лет первая зарплата. В нашей семье всех опередила.

— Да! Бабуль, а ты где дом хочешь? Мама сказала, что она хочет жить там же, где бабушка и дедушка, но только ей лошадки не хватает, а папа попросил у меня дом на колесах, сказал, чтобы от мамы с ее лошадкой было где спрятаться, а зачем прятаться — не сказал. А тебе где дом купить? В Париже?

На что мама с бабушкой расхохотались, а я не смогла сдержать улыбку, слушая этот разговор, и решила встрять со взрослым вопросом:

— Настюш, ты извини, что я перебиваю, я спросить хочу, можно?

Дождавшись согласного кивка, продолжила:

— Настюш, а ты кем собираешься стать?

— Ну, пока я думаю, что стану супермоделью. Буду много зарабатывать и стану баловать родителей — они ведь меня балуют, пока я маленькая.

— А ты уверена, что сможешь стать именно супермоделью?

Девочка развернулась ко мне всем корпусом и с совершенно серьезным лицом ответила:

— Разумеется. Я же не просто красивая. Я еще и умная. А это намного важнее в любой работе. Не веришь?

— Во что? В то, что ты умная? Верю, конечно.

— Не-а. Вижу, что не веришь. Никто не верит. Все думают, что дети глупые и только и знают, что играть, и мешают взрослым, а это не так. Вот дай мне свой айфон, — и загорелая ладошка требовательно потянулась к моей сумочке.

Неопределенно пожав плечом, я достала новенький аппарат и протянула девочке, ожидая следующий вопрос. Но так и не дождавшись его, просто наблюдала за тем, как мелкая, на мгновение задумавшись, быстро ткнула в экран и молниеносно набрала… черт, непростой рисуночный код, включавший мой телефон!

— Откуда…

— Вот, вот. Об этом я и говорю. Вы думаете, что мы не видим или не понимаем, а мы умные. И на экране твоего телефона не твой парень, с которым тебя в журналах фотографируют, а тот, кто тебе на самом деле нравится. И я его тоже знаю. Это дядя…

Я невежливо прикрыла маленький рот ладонью, с опаской посматривая на болтающих впереди женщин, затем взглянула на девочку и покачала головой, губами показывая: «Не надо».

— Теперь веришь, что я смогу купить бабуле дом в Париже?

— Теперь — верю.

К одиннадцати часам мы уже были возле дельфинария на Большом Утрише. Народу, как и ожидала Леся, набралось не очень много. Скажу честно, я не была особо любительницей ни цирков, ни зоопарков, и всю жизнь искренне считала, что ни один человек, сидящий в клетке с прозрачными стенами не смог бы выдержать больше месяца и не сойти при этом с ума, но Кирилл надо мной посмеивался и говорил, что на самом деле такой максималистский антропоморфизм присущ только детям: лишь они видят в животных мыслящих и думающих существ, а это в корне противоречит нормальной человеческой логике. Но я так и не смогла согласиться с его доводами о преимуществах сытой и безопасной жизни безмозглых животных. И потому царапающее ощущение некоторой неправильности и несправедливости мешало мне наслаждаться происходящим действом. Но зато, наблюдая за реакцией зрителей, подставляя лицо легкому летнему ветерку и с прежней жадностью вдыхая морской терпкий запах, я отрешилась от непроходящей последние дни безысходности и тоски. «Бабуля» снимала выступление на планшет, Настена подпрыгивала и широко распахивала глазенки, когда брызги, поднятые прыжками афалин, долетали до нашего ряда, а Рыж сидела, привычно обнимая и автоматически поглаживая живот, и смотрела на водную «сцену» с непонятной мне грустной улыбкой. В какой-то момент я решилась и, наклонившись к ее плечу, спросила:

— Лесь, все нормально?

Она чуть повернулась ко мне, явив подозрительно блестящие серо-зеленые в рыжую крапушку глаза, и прошептала, шмыгая покрасневшим носом:

— Вот представь, тебя поймали какие-нибудь, ну, йетти или лох-несские чудовища, посадили в свой зверинец, заставили плясать с бубном так, как им смешно, и вынуждают это делать им на потеху каждый день. Ты бы когда их возненавидела? Сразу или через какое-то время? А эти, посмотри, они же в своей стихии сильнее любого дрессировщика, а ведь никому не навредили, детей, вон, на «таблетке» катают, гладить себя разрешают. Мне кажется, что они намного мудрее нас. И лучше. Думаешь, я ненормальная, да?

Я только молча приобняла подругу, подумав, что в ее взвинченном гормонами состоянии эмоциональной бури сейчас, наверное, не лучшее время обсуждать вопросы жестокого и любого другого обращения человека с животными.

По окончанию представления Рыж так целеустремленно двинулась в сторону распорядителей дельфинария, что мы все еле поспевали за ней. Подойдя к нарядной женщине-ведущей, Леся натянуто улыбнулась и спросила:

— Простите, а где можно оплатить сеанс дельфинотерапии?

Та быстро затараторила про кассу, стоимость, уточнила, кто будет «подвергнут» лечению — сама беременная девушка или ребенок — и, после улаживания всех этих моментов, Леся, наконец, соизволила ответить на вопрос встревоженной свекрови:

— Детка, мне страшно за тебя, все-таки дикие животные, вдруг это опасно?

— Надюш, мне просто очень-очень-очень надо. Вот очень-преочень.

Настена в воду лезть не захотела, сказала, что погладит «морских человеков» со ступенек, а я помогла Лесе снять просторный шифоновый сарафан в крохотном закутке, завязала на ней цветастое парео и, сняв сандалии, спустилась вместе с ней в воду мелкого бассейна, где на противоположном, более глубоком краю, кружил дельфин белобочка. Рыж отпустила мою руку и, аккуратно переступая по углубляющемуся дну и разгребая воду руками, двинулась к дельфину. Она отошла от меня всего на пару тройку шагов, когда дрессировщик, заметив ее движение, крикнул:

— Девушка, подождите секунду, я сейчас спущусь к вам!

Парень легко соскользнул в воду прямо с площадки, в один гребок подплыл к цветастому пятну парео, всплывшего вокруг подруги, и особым образом похлопал раскрытой ладонью по воде. В ту же секунду огромная тень скользнула прямо к их ногам, а еще через мгновение из воды высунулась «улыбающаяся» пасть с мелкими острыми зубками и защелкала тем самым, особым дельфиньим языком. Шум и гомон вокруг не давали мне возможности услышать, что говорит Леся парню-дрессировщику и что тот ей отвечает, я только наблюдала за тем, как она осторожно прикасается к носу животного, проводит пальчиками по голове дельфина, гладит плавник и вдруг ныряет в воду прямо рядом с ним. Свекровь испуганно охнула, но я видела, что дрессировщик совершенно спокоен, и решила не торопиться с паникой. Вернувшись на площадку, я села на краю рядом с Настеной, которая болтала ногами в воде, внимательно наблюдая за мамой, а та так и «обнималась» с дельфином в присутствии его дрессировщика: она ныряла, и какое-то время наружу торчала только ее облепленная ярким платком попа, потом выныривала, дышала несколько секунд и снова опускалась под воду… Минут через десять-пятнадцать Леся вернулась к нам вместе с дрессировщиком — улыбчивым парнем лет двадцати семи.

— Вот, знакомьтесь, это Тимур. Тимур, а можно мои девочки угостят Жозефину рыбкой?

Тимур ловко приподнялся на руках и так лихо выскочил на площадку, как будто его кто-то подтолкнул из воды. Он принес из служебного помещения ведерко с кусочками остро, пряно пахнущей скумбрии и поставил его за нашими с Настеной спинами. Еще некоторое время мы провели, угощая нашего «терапевта», бабушка фотографировала Настю с дельфином, а я смотрела в нечеловеческие умные глаза немаленького морского млекопитающего и вспоминала презрительное фырканье Кирилла во время наших споров о недопустимости таких жестоких развлечений человеческой цивилизации, как коррида, охота на волков и прочие «кровавые» спектакли, в которых мнящий себя венцом божественного творения ведет себя преступно по отношению к тем, кто является его соседями по этой планете, а не игрушками, созданными для его удовольствия.

На обратном пути разморившаяся Настена уговорила маму спрятать ее кресло в багажник, чтобы она могла поспать на руках у бабушки, и обе «девицы», как назвала их подруга, сладко сопели сзади под убаюкивающие звуки такой летней «Morchiba», тихо льющейся из динамиков. Рыж ехала молча, что лично мне было очень непривычно — я не могла припомнить такого случая, чтобы Леське было нечего обсудить или рассказать, или просто поржать над любой ерундой. Практически на подъезде к моему дому, на одном из длинных светофоров я решилась прервать затянувшееся молчание:

— Лесь, тебе не было страшно? Я только ногами в воде болтала, когда она подплыла, и то… мороз по коже от этой мощи. Как будто… даже не знаю, как объяснить, но точно понимаю, что я по сравнению с этой «рыбкой золотой» просто щепка в чужой стихии.

— Страшно? Как можно бояться существо, встрече с которым обрадовался малыш? Мне прям показалось, что он уперся ладошками в то место живота, куда с обратной стороны ткнулась носом его морская сестра. Нет, страшно мне не было. Мне было… стыдно. Вась, наверное, я все-таки дура, но я просила прощения у Жозефины. За всех нас. За себя, за тебя, за моего мужа, за твоего… в общем, за все человечество в целом. За наше равнодушие к их судьбам, к их боли; за то, что юзаем их так, как почему-то считаем нужным и разрешенным нам, человекам; за пренебрежение к той среде, в которой мы живем все вместе; за то, что не бережем то, что подарено нам Природой, Вселенной и Богом. — Леся ненадолго замолчала, а потом продолжила, негромко, но размеренно и очень весомо: — А еще я смотрела в ее нечеловеческие глаза, и мне вдруг подумалось, что мы — люди — вообще неблагодарные существа. И сейчас я не имею в виду благодарность друг другу за что-то, что мы делаем для того или иного человека. Это элементарная вежливость и воспитание. А вот ты мне скажи, как часто лично ты говоришь спасибо своей жизни за то, что у тебя есть? Ведь есть же все, чтобы быть счастливой: ты молода, красива, здорова, тебя окружают только самые родные и близкие. Мама твоя вернулась из больницы, папа… Да, папа умер, но он любил тебя и оберегал. И давал только самое лучшее. Тебе не пришлось пережить войну или голод, насилие или собственную физическую беспомощность. Ты любишь, я чувствую это, и любима, это я знаю совершенно точно. Но ты почему-то либо не хочешь признавать этого, либо просто боишься быть счастливой. Я не знаю, почему. Это ты сама должна понять. Почему бы тебе просто не сказать самой себе — здесь и сейчас я счастлива! И как только ты в своей голове начинаешь использовать настоящее время и перестаешь употреблять отрицательные частицы, ты понимаешь, что ты действительно счастлива. Прямо сейчас. А чем дольше ты удерживаешь это состояние в голове, тем ярче оно проявляется во внешнем мире. Не помню, кто сказал, кто-то из великих: «Что справа, то и слева, что вверху, то и внизу, что внутри, то и снаружи». Ва-а-ась, да просто позволь себе испить отмерянное тебе Богом и Вселенной счастье. Начинай вот сию секунду, как Жозефина — видит рыбу — ест, не видит — все равно получает удовольствие от того, что она в морской воде и может плавать. А ты, как мне кажется, либо постоянно мусолишь прошлое, либо беспокоишься о будущем. Что, если? А ведь когда-то… Было и было. Пора либо простить и принять, либо сделать выводы и отрезать. Будет? А что будет? Только Господь знает. Ты забываешь о самом важном — время летит так незаметно, что в какую-то минуту может оказаться просто поздно. Ты просто бери — и делай шаг вперед. И обязательно верь в то, что ты все делаешь правильно. И с правильным человеком.

Не могу передать, какое действие на меня производили слова Леси. Сказанные, вроде, негромко, без всякого надрыва и пафоса, они при этом будто оглушали меня. Были одновременно и словно острые камни, попадающие раз за разом в самые что ни на есть больные места, и в то самое время как чудодейственный бальзам, мгновенно залечивающий не только эти самые раны, но и все остальные, даже те, что, казалось, давно зарубцевались, но так и не исчезли без следа.

В какую-то секунду мне хотелось вскочить, прокричать: «Нет! Так неправильно, потому что… потому что нет!». Мои эмоции были будто подхвачены ураганным ветром, свернуты в тугую воронку смерча, перемешаны, лишившись четких очертаний. Где гордость, где злость, где тоска, страхи, похоть, эгоизм, обида, ничего не понять и больше не разграничить, не расставить четкую полярность. Что плохо, что хорошо, правильно-неправильно, плюс-минус… Все это, раздувшись до предела, почти разорвало меня изнутри, а потом схлопнулось, оставляя только тишину. А в этой тишине ту самую любовь, о которой Леся говорила. Ту самую, что единственно и является жизнью, а не все метания, сомнения, страдания, которые этой самой жизнью лишь притворяются. Леся права. Я словно глупая близорукая птица то все роюсь в прошлом, ожидая там откопать избавление от боли, то щурюсь подслеповато вдаль, мечтая там разглядеть очертания счастья. И при этом в упор не вижу того, что прямо передо мной. Или вижу, но отвергаю, выдумываю причины, почему это не может быть просто. А мое избавление и счастье здесь, рядом. Улыбки и здоровье близких. Друзья, что не улыбаются фальшиво, когда у тебя все хорошо, а ободрят и помогут не просто словом, когда все хуже некуда, а надо — и пенделя с подзатыльником отвесят, для прояснения мозгов. Работа, что в радость. Родной дом, в котором всегда ждут и всегда обогреют. А еще мужчина… нахальный, требовательный, неистовый, заботливый, останавливающий мое сердце или разгоняющий его до скорости света одним касанием губ… Тот самый, что предложил мне шагнуть с обрыва, а я струсила, не захотела даже увидеть, что он тоже со мной готов сигануть с этой кручи, а там будь что будет. Хоть об камни, хоть об звезды, ему же все равно было, лишь бы вместе, а я… Испугалась, чрезмерно оберегая свою душу, оборачивая ее в сто слоев сомнений, думая, что спасаю, а на самом деле лишая возможности дышать.

— Ле-е-есь, а мы скоро? — Потому как мне надо вот прямо сейчас-сейчас!

Всю оставшуюся дорогу я сидела как на иголках. Внутри все будто наполнилось гелием, и он так и норовил поднять меня в воздух, бросая вызов гравитации. Настена дремала, с Лесей и Надюшкой я прощалась рассеяно и, наверное, выглядела немного пришибленной.

— Может, тебя куда подвести, Русалыч? — ткнувшись лбом о мой лоб, Леся пристально посмотрела на меня.

— А? Нет, не надо… мне пройтись лучше будет.

Я неслась по улицам, набирая номер Арсения и гадая, куда сейчас лучше податься, чтобы его застать — в офис или домой. Офис отсюда был ближе. Гудки шли, включался автоответчик. Никто не перезванивал. А может… может, я опоздала? У всего есть лимит, и я поздно опомнилась, и тогда что? Не-е-ет! Быть такого не может! Я требую у Вселенной для себя еще один шанс! Это мой мужчина, и я его забираю себе! Вот такого, как есть! Сорвавшись на бег, я вскоре практически влетела в двери офиса, чтобы врезаться в широкую грудь мужчины, ставшего на моем пути.

— Чем обязаны столь… — Роман замялся, глядя на меня совсем не приветливо. — Зачем пожаловали в общем, госпожа Орлова? Гонится кто?

Он выглянул на пустую улицу и снова уставился на меня.

— Мне Арсений нужен!

— Нужен он ей, — донеслось из-за спины едва слышное бормотание еще одного охранника постарше. — Столько дней мужик тут живьем себя жрал — был не нужен, а теперь вдруг понадобился.

Роман громко прочистил горло, явно стараясь заглушить бубнеж товарища.

— Прошу прощения, госпожа Орлова, но на данный момент шефа на месте нет, — сухо ответил Роман.

— А где он?

— Подобную информацию я выдавать посторонним не в праве.

— Ну, он будет позже?

— Не могу знать.

— Он домой поехал?

— Нет информации.

— Ладно, — сдалась я. — Сама съезжу и узнаю.

Я развернулась и пошла на выход, а Роман последовал за мной, словно желал убедиться, что я точно убралась восвояси.

— Нет его дома, — сказал он мне в спину. — В командировке он. Вообще-то обычно такие вещи близкие люди друг о друге знают.

Я безропотно проглотила упрек в его тоне. Заслужила, чего уж там.

— А надолго командировка?

— Дней семь-десять предположительно.

Внутри будто выключили лампочку. Мир, казавшийся только что таким замечательным, потерял краски. Я побрела вперед, глядя только под ноги.

— Да ну куда вас понесло! — зазвенел Роман ключами. — Вечер уже. Шеф узнает, что так отпустил, голову снимет.

Мы ехали молча, а когда остановились перед домом, я тихо поблагодарила и открыла дверь.

— Я чего сказать хотел, — строго произнес Роман. — Вы, госпожа Орлова, если шефа ищете, чтобы опять… того и бросить, то лучше не надо. Я знаю, что не в свое дело лезу, можете хоть кому нажаловаться, но только так поступать не по-людски!

Я еще какое-то время стояла, глядя вслед его машине, и в голове была одна мысль — как я выдержу эти дни без Арсения? Ведь меня просто разорвет от тех эмоций, которыми мне так необходимо с ним поделиться.

ГЛАВА 38

Арсений.

— Шеф, тут мужики доставку обеда заказывают, тебе чего брать? — послышался голос Молотова сквозь разносящиеся по пустому спортзалу звуки частых глухих ударов, которыми я осыпал новую грушу.

— Жрать — свинячье дело! — огрызнулся я.

— А совсем не жрать — вообще не дело! — в тон мне ответил Леха, но я был не склонен к общению.

— Молотов, у тебя дел никаких нет?

— Вообще-то у меня сегодня выходной, — фыркнул он в ответ.

— Ну, так какого хрена в офисе отираешься? — закончив очередную серию ударов, я вытер едкий пот со лба. — Или тоже считаешь своим долгом мне посочувствовать? Или что-то секретное рассказать, типа мужская солидарность и все-такое?

— О-о-о, нет, шеф! Ты на физиономии Романа хорошее предупреждение вывесил для всех доморощенных психологов и доброхотов, — фыркнул Леха. — Я пришел прямо спросить, сколько ты еще будешь торчать круглыми сутками в офисе и отравлять всем жизнь?

— А ничего, что это, мать его, мой офис! — развернувшись, повысил голос я.

— А ничего, что в присутствии начальства толком и не расслабишься? — не обращая внимания на мою агрессию, ухмыльнулся Леха.

— А не хрен на работе расслабляться! В тонусе надо быть! — ткнул я в его сторону рукой в бинтах.

— То-то я и смотрю, ты у нас уже который день и сам в этом самом тонусе, и всех вокруг дрочишь так, что людей уже кондрашка бьет!

— Молотов, свали, а!

— Вот как только ты нормально мне объяснишь, какого происходит и за чьи грехи мы все отдуваемся, так сразу и уйду!

За чьи, за чьи. Да ни за чьи! За дурость мою, гордыню и неумеренные аппетиты все и сразу хапнуть!

— Я ничего объяснять никому не обязан! Свободен! — Сжав зубы до хруста, снова начинаю молотить ни в чем не повинный инвентарь.

— Женат я, а значит, по умолчанию не свободен, шеф. А ты?

А я? Сам себя считаю несвободным, а вот как все на деле обстоит — это и есть сейчас главный гребаный вопрос в моей жизни.

— Молотов, Христом-богом прошу, свали на хер или будешь еще нарядней дружка своего.

— Хм, — Леха со скучающим видом улегся на скамью для пресса, будто она пляжный лежак.

— Уволю ведь, к чертовой матери, уволю! — уже уставая от злости, выдохнул я.

— Ага, — зевнул Молотов. — Для начала можешь рассказать, а потом давай увольняй. Шеф, ну серьезно. Я же не только горячие точки прошел, я, между прочим, женат, и давно, так что мой боевой опыт бесценен, пользуйся!

Секунду я, может, и колебался, но нет. Не о чем рассказывать! Провозглашать во всеуслышание, что я идиот и неудачник, точно не собираюсь. Я поставил за каким-то хреном Ваське условие: или все или ничего, и посмотрите, кто сейчас ни с чем и остался! Что за долбаная несправедливость! Почему, когда женщины ставят ультиматумы нам — это так и надо, а когда мы, то остаемся в дураках и в одиночестве? Разве «добрые, гибкие, уступчивые» это все не женские качества? А мы должны быть надежными, твердыми и решительно идущими к поставленной цели. И вот я уже вторую неделю несгибаемо жду хотя бы краткого СМС с одним словом «приходи». И ведь не просто пойду, понесусь, сломя голову, и пофигу на все. Какая, к черту, уже разница, на каких условиях быть рядом, если уже катастрофически невыносимо нужно просто быть? Захотел я, видишь ли, все и сразу, а с какого такого перепугу Васька должна мне была это дать? Потому что я весь из себя распрекрасный решил — ага, ну все, нагулялся, и вот она ты — моя судьба, люби меня и обожай, и кушай без горчицы, жмурясь от счастья! Причем вот прям счаз! Ведь клялся и божился вести себя нормально, делать все правильно, двигаться вперед осторожно. Но нет же, подклинило, когда она предложила скрывать наши отношения, как что-то постыдное, и причем от кого — от самых близких! Обиделся, как девочка, крышу сорвало и понесло по ухабам. На самом деле пожалел я о своей горячности еще до того, как в тот день до квартиры добрался. Метался там, как в клетке, только и мечтая поехать обратно и, наплевав на все, забраться в ее комнату через общий балкон и голышом проскользнуть под одеяло. Прижаться на узкой постели со спины, если уже крепко спит. Или навалиться, распластывая, и целовать остервенело, пока не закончится воздух у обоих и возражения у Васьки. И сказать, что согласен на все. И тихим быть, и по углам зажиматься, и любовью заниматься на бегу и втайне, и рот на замке держать, сколько скажет. Только бы наедине позволяла быть собой. А я уж отвел бы душу. Вцеловал, власкал, втрахал бы в нее рано или поздно понимание, что нам друг без друга уже никак.

Ага, и каким же мудаком и дебилом я буду выглядеть после этих моих пафосных «приходи и бери целиком»? Правильно, тем самым, который ни черта не знает, чего на самом деле хочет, непоследователен в своих действиях и решениях и меняет их, как ему сейчас вздумается. Прямо самое то, чтобы внушить Ваське хоть каплю уверенности в моей серьезности и способности быть мужчиной, которому она может верить отныне и навсегда. И я, как принято говорить о крутых парнях, сцепил зубы и принялся ждать. Мне так казалось, что я тот еще стоик. Но, похоже, уже весь коллектив считал меня жесточайшим тираном с признаками хронического мужицкого ПМСа.

Если честно, мое терпение сегодня уже на исходе. Вечером уезжать в командировку, и я намерен поговорить с ней. Нет, больше никаких там: давай, выбирай и все! Просто увидеть, сказать привет, утолить жажду хоть глазами. Предложить пойти куда-то поесть или просто погулять по пляжу. У нас ведь все вечно через одно место, не по-людски! Может, потому и наперекосяк все? Вот не захотела она перед родителями открываться, а как винить ее за это? Да, мы в 21-м веке живем, но вот так явиться и сказать «О, привет, родные! Знаете, мы тут спим вместе уже какое-то время. А конфеты-кино-букеты решили опустить за ненадобностью, ибо люди занятые и как-то не до романтики. Сразу в койку!»

Оставив Молотова в зале, я ушел к себе, принял душ и переоделся. Итак, будем надеяться, что эти дни моего капризного выжидания Васькиного первого шага не испортили все уже безвозвратно, и мне сегодня обломится уговорить ее сходить на самое настоящее первое свидание после моего возвращения. По всем правилам, с цветами, обедом и даже без поцелуев, ибо на первом же ни-ни, такие там правила у девушек? Ну, ладно, насчет полного отсутствия поцелуев я, наверное, загнул, но там как пойдет. Но точно никакого секса.

— А ты сегодня только вздумай голову поднять! — рыкнул я члену, поправляя этого неугомонного, выходя из машины перед домом. — Будешь дергаться, я бромчик глушить начну!

Но дома ждал меня облом. Василиса уехала куда-то, предупредив, что ее не будет до вечера. Подарив цветы Марине и часок поболтав с ней и отцом, я засобирался домой. Не хочу я все эти разговоры вести по телефону или приглашать ее на наше первое свидание СМС-кой! И вообще, вот что я напишу? «Ты тут ни в кого не влюбляйся, пока меня не будет, я вернусь и начну все делать нормально?» Тупость ведь! Ладно, разберусь со всем по возвращению. И вот тогда уже все будет. И свидания, и слова все скажу нужные, и ходить за ручки будем, ни от кого не прячась.

Спустя десять дней я въехал в город усталый, потный, с закипающей от жары головой. По условиям клиента нельзя было пользоваться связью и интернетом весь период, пока мы на него работали. Боялся каких-то там волн, еще бы шлем из фольги на башку напялил. И требовал он постоянного присутствия не просто команды охранников рядом со своей персоной, а и моего, как ответственного за все лица. Ну, бывают всякие закидоны у богатых людей, что уж тут поделаешь. Бизнес есть бизнес. Мой сотовый, давно сдохший, так и пролежал все это время в бардачке. На середине дороге кондюк в машине просто взял и отрубился, а жара стояла такая, что никакие открытые окна особо не спасали. Я устал за эти дни от круглосуточного нытья и придирок клиента, от того, что ни черта не мог уснуть, даже когда появлялась возможность. Я уже сто раз пожалел, что поехал на машине, а не на микроавтобусе, как все. Черт с ним, потом бы тачку забрали. Просто за эти дни мне не удалось, наверное, и часа провести в одиночестве, и я уже просто невыносимо в этом нуждался. На узком участке перед городом опять какой-то торопыга устроил аварию, и я встрял в огромную пробку, которая едва двигалась, а при такой температуре на улице… хоть вешайся! Вот оно вам, так любимое северянами наше южное лето! Еще июль не наступил, а уже пекло как в аду, только и бонусов от этой жары, что море уже — почти парное молоко. На голову будто обруч железный надели, и он становился все меньше с каждой минутой. Въехав, наконец, в город, я прямиком рванул в офис, потому что он был аж на целых пятнадцать минут пути ближе, чем квартира.

Взъерошенный и злой я ввалился в собственный кабинет, в котором заботящаяся о счетах за электричество уборщица вечно норовила по утрам отключить сплит и открыть окна для проветривания. Стоявшие в комнате жара и влажность давили на мозги так, что хотелось снять кожу в попытке хоть немного избавиться от этого преследующего ощущения липкости и нехватки воздуха. Хорошо, что я еще на этапе строительства предусмотрительно обзавелся в офисе собственной туалетной комнатой с душем. Поэтому, врубив кондюк на шестнадцать градусов и максимальную скорость обдува, я, срывая с себя на ходу пропотевшую одежду, поплелся устраивать себе контрастный душ. Может, взбодрюсь, приду в себя. Хотя мне бы лучше не взбадриваться, а наоборот — расслабиться, а то сейчас снова выйду к народу, а они от меня по всем щелям тикать бросятся. Блин, за время собственноручно устроенной себе опалы я уже столько раз срывался на них, что было реально стыдно перед сослуживцами. В конце августа, как температура спадет, обязательно договорюсь с Шоном насчет аренды их корпоративной базы и вывезу свой народ на длинные выходные, пусть расслабятся, отойдут от начальственного рыка и постоянных раздолбонов. Вот только как самому успокоиться? В своей квартире я жить не могу — стены давят так, что хочется их сломать, в офисе жить продолжать — ребятам уже в глаза неловко смотреть. А дома у родителей не смогу находиться, то есть, находиться — не вопрос, а вот оставаться при этом в адеквате… Сомнительно. Особенно теперь. Если еще до того как, в самые первые дни ее приезда эта, мать его, заноза, преследовала меня во всем — в звуках за стенкой, в тихом шепоте телефонных разговоров, периодически доносившемся до меня через открытые окна, в ярких пятнах ее одежды и белья, сушившихся в прачечной. Я, млин, смотреть не мог на эти крохотные кружевные безобразия, притягивающие взгляд каждый раз, когда спускался с корзиной к стиральной машинке. Я даже как-то поймал себя на том, что уже тяну руку, чтобы прикоснуться к ней хоть так, опосредованно, через шелковый кусочек ткани, который через несколько минут прильнет к ее коже — еще более нежной и гладкой, чем труд сотен безмозглых гусениц. Да твою ж дивизию, я превращался в слюнявого идиота, дрочащего на украденный фетиш! Да, да! Знал бы кто, что я так и не сменил в офисе постельное белье, пропитанное запахом нашего секса, ее волос, ее тела, и спал теперь только на нем, как, мать его, сопливый пацан, вдыхая до боли в ребрах. С этим надо что-то делать. Ведь так не может продолжаться? Слава Богу, Марина выкарабкалась и уже дома. Отец трепетно ухаживает за ней. А я, получается, сколько уже околачиваюсь в офисе? Вторую неделю? Или третью? Да какая, нах, разница. Вечность уже. Вечность без моей Васьки, без ее взглядов, улыбок, смеха, тихих стонов, рваных вздохов… Стоя-а-а-ть, а вот тебе ледяной водички… И ладно мужики, побухтят-побухтят, но стерпят. А вот немногочисленные девицы в конторе… Это да, проблемка может вырисоваться. Светка секретарша уже косится вовсю и перешептывается с грымзами из отдела кадров. «Разгоню на хрен», — злобный рык заклокотал в груди. «Вот только пускай попробуют…»

Что должны попробовать грымзы-кадровички, додумать я не успел. Мобильный завопил «Radioactive» дурным голосом Рыж. При всех своих достоинствах «сестренка» не то чтобы не умела петь, она даже намека на голос не имела, но радостно вклинивалась со своими воплями подпевать любимым группам, звучащим из ближайших динамиков. Чем заслужила подпольную кличку Баньши, на которую, услышав пару раз из уст любимого, обижалась до слез — искренних, детских, прозрачных, крупных слез. В один из таких моментов я, желая спасти ситуацию, попросил ее напеть что-нибудь на мой телефон, чтобы, типа, мог в одиночестве наслаждаться ее ангельскими песнопениями вдали от необразованной черни, неспособной оценить бархатистые переливы ее грудного контральто. Слава Богу, звонила она мне нечасто, скажем так — супер редко. Что, с одной стороны, не могло не радовать с точки зрения сохранности рассудка человека с тонким слухом, а с другой стороны, вот именно сейчас моментально включило иррациональный тревожный звоночек — противный такой, свербящий аж до зубной боли.

— Привет, Седенький, — как-то слишком бодро завопила Рыж. — Как твои дела?

— Э-э-э, да как бэ… А твои как дела?

— Пока не родила. Но уже вот-вот. Причем прям совсем вот-вот, воды отходят и раскрытие уже шесть сантиметров, вон даже пробочка уже вышла, — бодрый голос вдруг дрогнул и сменил тональность на торопливо просящую. — Седенький, солнышко, ты же не бросишь меня в терновый куст, да? Не спалишь меня Шончику, а? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Седенький, ты мне нужен как мужчина, в смысле, не как совсем прям мужчина, но мне очень нужны твои мужские сильные руки. И ноги. И спина, А-а-ань, спина же тоже нужна?

— Стоп, — я яростно потер переносицу свободной рукой. — Рядом адекватный кто-то есть?

В трубке послышалось обиженное сопение, и Рыж кому-то передала мобильник, сопровождая передачу едкими комментариями, типа: «У-у-у-у, если даже лучшие представители такие сексисты-шовинисты, то что говорить об остальных. Это Арсений, на, говори.»

— Арсений, здравствуй, это Анна, акушерка. Леська рожает уже. Как-то наш Егорушка решил, что врачи ему сроки не те и не туда поставили. До Краснодара она не доедет по-любому, а в нашем роддоме рожать не хочет. Сказала, только ты помочь можешь.

— Э-э-э… что-то я туплю. У меня, вроде как, вертолета нет. А где Митя?

— Да они все сегодня еще с утра в Благу уехали с ночевкой, там дует, говорят, хорошо сегодня и завтра с раннего утра. Вот они и рванули толпой. Пока недоступны, да и не даст ей Дима родить самостоятельно, в роддом отвезет.

— Так и пускай везет. Это его обязанность мужа и отца.

Анна по-доброму рассмеялась в трубку:

— Если бы ты знал, сколько мы тут молились, чтобы нашего мужа и отца Боженька отправил на время родов куда подальше, ты бы проникся ситуацией.

Я глубоко вздохнул:

— Ладно, принято. Что от меня надо?

— Нам нужны ключи от твоего кафе, которое на берегу моря, и от шлагбаума к нему. И чтобы ты нас туда привез и надул нам бассейн. Организовал нам все. Иногда, знаешь ли, в этом деле нужна и мужская помощь.

— Я понял. Вы где вообще?

— Мы с Леськой дома у них, только полчаса как с водопадов вернулись — расхаживались, расхаживались и дорасхаживались. Вон уже воды подкапывают, и раскрытие полным…

— К черту эти ваши подробности. Буду через пятнадцать минут.

Схватив со стола ключи от служебной машины и рявкнув, вылетая из кабинета, Свете, чтобы ни с кем, кроме отца и Марины, не соединяла, я выскочил из офиса. Взвизгнув шинами, сорвался со служебной стоянки, перепугав ребят на выезде и чуть не задев слишком медленно открывающиеся автоматические ворота. Казалось бы, какое отношение я ко всему этому имею? Но вот прямо сейчас я вспомнил слова Шона о неадекватности мужчины в такой момент и даже усмехнулся — прав был приятель. Если ты просто мужик, а не врач акушер-гинеколог, это навсегда останется для тебя священнодейством, чудом, магией, не поддающейся рациональному объяснению. Вот как, мать их, эта рыжая бестия и ее подружайка могут быть уверены в том, что все будет в порядке? Да еще и меня в неприятности втравливают. То, что Шон просто оторвет мне башку, не сказав худого слова, я уже знал. Вот просто знал и все. Потому что на его месте поступил бы точно так — молча оторвал бы голову ублюдку, посмевшему подвергнуть опасности жизнь его любимой. Ладно, будем решать все проблемы по мере их поступления.

— Седенький, посмотри, какой я клевый бассейн купила! Тут втроем поместиться можно, — завопила Рыж из дальней комнаты, как только я зашел в дверь. — Слушай, а у тебя в «Гроте» полы, забыла че-то, ровные? Мне подстилки под бассейн брать?

Помявшись, я все-таки решился попробовать поговорить с «упертой свининой», как однажды назвал супругу Митя:

— Рыж, может…

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, не-е-е-ет — пропело, вываливаясь мне навстречу, рыжее, встрепанное, сильно беременное чудище, погребенное под ворохом разноцветных покрывал и подстилок. — Не пытайся меня отговорить. Я Настену свекровушке с ночевкой отправила, от мамы с папой отбрехалась, мужу ветер колданула и зарядку на телефон из его сумки вытащила. И тебя, серенький, седенький волк, слушать не стану. Егорка хочет рождаться в воду. И мы сделаем это! И ты нам не только не помешаешь, но еще и поможешь. Так, держи вот это, забирай бассейн, вот еще полотенца тащи. И это, у тебя кран с теплой водой где, в подсобке? А сколько там метров до площадки, где столики стоят? Надо же будет, наверное, шланг какой-никакой купить, чтобы воду набирать и периодически освежать, да? Купим по дороге? Ой, а у тебя там свечки есть? Ну, такие, ароматические? Стой, стой, я сейчас достану.

Казалось, что у меня звенит в ушах, рябит в глазах, и вокруг головы порхает пара десятков беременных Рыжиков, каждая из которых что-то дает, что-то спрашивает, куда-то посылает, о чем-то просит и…

— Ой, ой-ей-ей-ей, Аню-у-ута-а-а!

— Бегу, моя хорошая. Вот так, обопрись на спинку кресла, а я тебе поясницу помассирую. Пой, пой давай. Ааа-ооо-ммм. Вот так, давай вместе. Ааа-ооо-ммм.

— Дурдом, мать вашу, — вконец очумевший и дезориентированный, я покорно поволок в машину сваленный на меня скарб.

Дорога до «Грота» запомнилась плохо, казалось, что в зеркало заднего вида я смотрел больше, чем на дорогу. Но Рыж сидела, как ни в чем не бывало, и болтала с Аней о какой-то ереси, как выразился Шон пару месяцев назад. Я практически не вслушивался, так, выхватывал отдельные фразы и словечки. Но и этого хватило, чтобы поклясться себе, что свою будущую жену я на первом же месяце беременности увезу в какой-нибудь супер охраняемый санаторий строгого режима и под страхом расстрела не подпущу к ней этих полоумных дурынд. Это, конечно, их дети и их дело, но заставлять ребенка ползать в десять дней? Крутить их над головой в какой-то динамической гимнастике? Обливать холодной водой и заставлять нырять с рождения? Да чтоб я сдох, если позволю вытворять это со своим сыном, или, того паче, дочкой. Мой сын (или дочка, неважно) будет спать в нарядной кроватке, застеленной белоснежным бельем, и, проснувшись, будет улыбаться мне, своему отцу и лупать огромными зелеными глазенками, такими же, как у Ва..

— Куда прешь, козззел! — рявкнул я на переходившего дорогу мужика. Тот вздрогнул от этого рыка, оглянулся на знак пешеходного перехода, приподнял для верности ноги, чтобы убедиться, что идет он строго по зебре, и покрутил пальцем у виска.

«Блин, напиться, что ли? — подумалось со злостью и одновременно тоской. — Хотя нет, если я напьюсь, то точно поймаю ее и… Как минимум не выпущу в этот раз из кровати, пока не заделаю ей ребенка. Чтобы уж иметь конкретный крючок для этой ледышки — не сделает же она аборт, в самом деле? И не будет иметь права отказать мне в свиданиях, как отцу ребенка. А уж я подключу все мыслимые и немыслимые связи, чтобы добиться максимально возможной опеки над малышом».

— Седенький, ты в порядке? — с тревогой спросила Рыж, потянувшись к плечу с заднего сидения.

— Нет! Вашу мать! В каком порядке я могу быть, если я везу рожающую девицу не в роддом, а хер знает куда, — я вдруг взбеленился, яростно давя на кнопку шлагбаума и выворачивая руль.

— Седенький, миленький, ну что ты, в самом деле. Все хорошо будет. Я тебе обещаю, клянусь даже, я не подведу ни тебя, ни Анюту. Мы с Егоркой не подведем, — неожиданно спокойно и серьезно сказала Рыж. Она положила руку мне на плечо и слегка погладила по шее, вызывая непроизвольно поползшие мурашки. — Ты только тоже успокойся и, пожалуйста, просто думай только о хорошем. Это ведь вторые роды, УЗИ я делала дважды, я совершенно здорова, ребеночек лежит правильно, поверь нам, противопоказаний нет. Я же не настолько полоумная, и я не враг ни своему ребенку, ни себе, ни всей своей семье. Я просто точно знаю, что все будет как надо. Кому, как не мне, знать? Арс, пожалуйста.

Я поднял глаза и встретился с ее взглядом в зеркале заднего вида, отражавшем молодую, одухотворенную женщину — прекрасную в своем материнстве и уверенную в том, что говорит.

— Рыж, ты же понимаешь, что если что-нибудь… — хрипло начал было я.

— Тс-с-с-с, ничего не говори. Я тебя хоть раз обманула? Хоть когда-нибудь подвела? Хоть на сколько-нибудь схитрила? Вот видишь, правильно качаешь головой. Ты сам все время говоришь — каждый должен заниматься своим делом. Так вот, рожать — мое, женское дело, отшлифованное Природой на миллиардах меня. А твое, мужское дело — обеспечить мне для этого все условия. Вот увидишь, если, вернее, когда мы с Митей будем рожать третьего, он все это будет делать сам, а тебя пригласим почетным гостем. А сейчас он пока в голове своей этого сложить не может, и боится он, веришь, больше тебя. И страхом своим мог нарушить естественный ход событий. Поэтому-то Егорка и решил родиться на месяц почти раньше, но без паникующего рядом папашки, тогда и так, как надо ему, Егорке. А не так, как хотел бы это организовать его отец. Знаешь, как у меня сегодня день начался? Димка уехал часов в шесть, а в восемь утра я проснулась от того, что меня кто-то по плечу гладит. Я даже испугаться не успела, а потом глаза открываю — а у меня рядом с кроватью шарик воздушный висит, один из тех, что Настюхе на день рождения две недели назад подарили. Желтенький такой, с тортиком и свечками. И с надписью: «С Днем Рождения!» Но даже не в этом самый цимус, Седенький. Этот шарик, типа, сквозняками все утро за мной по квартире носило. Я в гардеробную — он за мной, я на кухню — он тут как тут. А потом Анюта позвонила, что на водопады ехать пора. И вот мы заходим с ней в Гипермаркет, чтобы водичку и печеньку с собой купить, а там распродажа надувных бассейнов — огромный бассейн за смешные деньги. А пока мы были в Гипере, Анюта позвонила знакомой, которая в горбольнице работает, а та ей и пожаловалась, что устала, как собака, потому что в родильном отделении вчера ремонт начался, и они всех рожениц перетаскивали на другие этажи. А потом мне Митя с каталки звонил, сказал, что краснодарцы ехали в Благу часов семь — пробки из-за зерновозов нереальные, еще радовался, что основной поток схлынет к тому моменту, как он собирается меня туда в роддом везти. А мы здорово полазили по водопадам, помолились, и тут… — она замолчала, а потом как-то странно улыбнулась и уже шепотом закончила: — Я услышала, как меня позвал Егорка. Прям вот услышала и все тут. И Ане сказала. И она тут же поволокла меня вниз, к трассе. И мы приехали домой, она посмотрела меня, и начали отходить воды — совсем немного, пузырь еще не прорвался. И я позвонила тебе. Потому что я тебе доверяю. Потому что из всех окружающих меня мужчин кроме своего мужа я доверяю только тебе. А ты доверься мне. Лады?

— Ребята, вылазьте уже и открывайте мне ваш склеп, чи шо у вас там. Мне же еще кучу всего подготовить надо, а вы там лясы точите, — прервал наш контакт через зеркало громкий голос Анны, стоявшей возле навеса с кучей баулов и сумок в руках.

— Арсений, кстати, у вас там удобства есть?

— Это вы вовремя спрашиваете, — все еще хмуро, но уже без психоза в голосе и взгляде ответил я. — Есть, конечно. И очень даже приличные по меркам общественных заведений. Я же только для своих все оборудовал.

— Вот и замечательно. Тогда ты займись пока, пожалуйста, бассейном. Его надо поставить на ровное место, желательно под дно подложить что-то мягкое и теплое, и воду набирай погорячее — Леська будет много времени в море проводить, ей надо будет иногда заходить и греться. А я пошла кружку Эсмарха готовить.

— Черт возьми, избавь меня от этих медицинских деталей, если хочешь получить в моем лице адекватного помощника, — опять огрызнулся я.

— Все, все, иди уже, нежный наш, — хохотнула акушерка и нырнула в глубины одного из баулов.

На мое счастье, в одной из оборудованных почти как крохотный гостиничный номер подсобок, у меня была кое-какая запасная одежда. Так что я благополучно сменил офисный строгий костюм на шорты и растянутую майку и пошел выполнять указания временных командиров. К тому времени как я надул насосом бассейн, оказавшийся, и правду, здоровенным, и набрал в него горячей, парящей воды, Рыж уже плескалась на мелководье, поддерживаемая Анной, отдававшей команды зычным голосом, раздававшемся далеко над водой:

— Перевернись, ныряй, задержи дыхание. Давай, давай, не халявить. Сама знаешь, кому сейчас труднее, чем тебе. Ты сейчас в первую очередь о Егорке думай, а уж потом о себе.

— Ой-ёй-ёй, А-а-ань, петь пора.

— Значит, будем петь. Давай, моя хорошая. Ааа-ооо-ммм.

Слушая мантры в исполнении Рыж и Анны, я в определенный момент как-то вдруг расслабился и даже взвеселился, почувствовав себя героем картины Сальвадора Дали как минимум. Не, ну а че, это же сюр полный — сижу я в собственном кафе, обеспечиваю комфорт жене друга, рожающей, на минуточку, без мужа, без врачей, без капельниц, и, что самое интересное, без тех душераздирающих криков, которые так любят включать в слезливые мелодрамки про «совет да любовь». Эта… ненормальная вот-вот дважды мамашка, в тонкой хлопковой рубашенции по колено, плещется в море, фыркая и плюхаясь, как большой тюлень, с такой же грациозностью переползает временами из моря в теплый бассейн погреться и посмотреть телевизор, где я по ее просьбе нашел музыкальный канал, и с явным удовольствием переключается с мантр и горланит любимых Muse и Imagine Dragons. А то заставляет меня включать какие-то дурацкие фильмы про дурацкие кораллы, попивая из высокого стакана…

— Эй, Рыж, а что это, скажи на милость, ты хлещешь?

— А мне Аня глоточек разрешила.

— Что разрешила?

— Шампанское.

— Что?!

— Ну, Сеня, не будь занудой! Я ма-а-ахонький глоточек — смотри, только на языке покатать.

— Я. Сейчас. Звоню. Шону.

— Арсений, давай ты нам еще костерок разведешь поблизости. Чтобы у нас уже тут все четыре стихии для полного комплекта были. А то уже и вечер не за горами, нам огонь не помешает после захода солнца. А потом можно и помощницу нашу сюда вызванивать. Схватки уже частые. Через пару часов точно потуги начнутся, рожать начнем, — встряла в зарождающуюся бурю Анна.

— Я чего-то не понимаю, а чем это вы занимались все это время?

— То схватки были — матка сокращалась…

— Я, кажется, уже два раза просил, — снова засипел я, не желая вдаваться в эти леденящие мою мужскую душу медицинские подробности.

— Тю на тебя — то объясни, то замолчи, — рассердилась на меня акушерка. — Схватки — подготовка к родам, потуги — сами роды, когда ребенок проходит по родовым путям. А это и есть самое сложное. Так что давай — разводи костер, нам уже огонь нужен будет, а я пока девочке нашей звякну, надо ее попросить по дороге в аптеку заскочить.

Я вытащил из кладовки под навесом двухсотлитровую бочку, приспособленную мною когда-то именно для таких развлечений — больших костров на пляже, не оставлявших после себя пепелища и расколотого от жара камня. Установил ее туда, где показали эти чертовки, натаскал плавника, сбрызнул жидкостью для розжига и, дождавшись, пока пламя полыхнет столбом, решил уточнить:

— Так что за девочка? Она хоть знает, куда и как добираться? Может, смотаться за ней?

— Да не, она сама сюда прискачет. Местная же, все тропки знает, — махнула рукой женщина, спеша на зов с трудом ворочающейся у кромки воды Леси.

Рыж встала, поддерживая облепленный цветастой сорочкой большой живот со смешно оттопырившимся пупком, и, тяжело опираясь на руку акушерки, подползла к разведенному огню.

— Ох, как же хорошо. Как же божественно, нереально, фантастически хорошо-о-о, — с тихим стоном выдохнула моя сумасшедшая приятельница, протягивая слегка дрожащие руки к огню.

— Лесенька, у тебя руки трясутся. Это нормально?

— Сенечка, я, честно, не знаю, нормально ли то, что прямо сейчас у меня дрожат руки, но ты, главное, не бойся ничего. У нас все идет по плану. Сейчас наша рыбка золотая прискачет, надеюсь, она купальник не забыла. Я немного согреюсь, передо… — не договорив слово до конца, Леся ойкнула и схватилась за меня, неожиданно навалившись всем весом.

— Аня-а-а, Аня-а-а, тут Лесе плохо, бегом сюда, — завопил я, чувствуя, что дрожь женских тонких рук передалась не только моим конечностям, но и мозг, похоже, мелко трясется, неуклонно превращаясь в желе, ага, в эдакий серо-розовый неаппетитный и несоображающий пудинг.

Быстро подошедшая акушерка, взглянув на Лесю, тихо фыркнула и сунула мне под нос ватку с нашатырем.

— Хуже всех тут тебе, лыцарь ты наш. На, нюхни и помоги девушке залезть в теплый бассейн, она просто подмерзла, ей надо погреться. Лесь, ну че ты человека до памороков доводишь? Ну, бессовестная, — пожурила Аня смутившуюся Лесю.

— Да я просто ногу неловко поставила. Сень, ну я же просила тебя — без паники. Все идет по плану. О! А вот и помощница наша прискакала. Васюнечка, иди к нам скорее. У нас тут так весело! — гаркнула мне прямо в ухо Леся.

Медленно обернувшись, я уткнулся взглядом в Василису — раскрасневшаяся от жары, растрепавшаяся, очевидно, от бега, она стояла совсем рядом со мной, и легкий ветерок доносил до моих жадно раздувающихся ноздрей ее тонкий, умопомрачительный, ни с чем не сравнимый аромат. Если бы не необходимость крепко держать подругу, я бы, наверняка, прямо сейчас взвалил бы Васю себе на плечо, как пещерный человек, утащил бы в темный закуток, благо, он совсем рядом и закрывается изнутри, и не выпускал бы до тех пор, пока не закончатся годовые запасы, лежащие в кладовке, и не настанет пора звонить той же Ане, к примеру.

Периферийным зрением я видел, что у акушерки шевелятся губы, чувствовал легкую вибрацию от Лесиного смеха, наверное, да, скорее всего она смеется, чего ей плакать-то? Но видел я только свою занозу. Как на огромном экране старого компьютера при включении — появлялась сперва яркая точка, а поле вокруг нее — темное. Но эта светящаяся искорка вдруг стала смещаться, а меня что-то крепко держало, не позволяя двинуться вслед за ней, за моей Полярной путеводной звездой…

— Сеня-а-а, брате-е-ец, ау-у-у. Не, ты посмотри, как завис, — со смешком протянула Рыж. — А-та-мри! — И чуть тише, только мне на ухо: — Налюбуешься еще, никуда она уже не денется, рыбка твоя золотая. Я знаю, я видела, — заговорщически прошептала подруга. — Дотащи меня до бассейна, и я тебя отпущу.

День клонился к закату, девицы заманили мою Васю в воду, и я все смотрел и не мог налюбоваться на изгибы выцелованного солнцем грациозного тела моей, как назвала Рыж, золотой рыбки. Вот уж, действительно, исполняющая желания. А у меня оно одно всего — она сама в моих руках, и больше мне ничего не надо.

В какой-то момент я заметил, что ритм перебежек из бассейна в море через бочку с костерком, который я не забывал периодически подкармливать, изменился, и, разумеется, встревожился, услышав охи и ахи, раздавшиеся от бассейна.

В этот раз Лесю отвели к морю сами девы, поддерживая ее с обеих сторон. Конечно же, я не смог усидеть на одном месте и рванул к группе моих сегодняшних мучительниц-садисток.

— Ань, бассейн уже убирать? — тихо спросила Вася, стоя у самой кромки прибоя. Расширенными глазами она смотрела на бледное даже в лучах закатного красного солнца, покрытое капельками то ли пота, то ли морской воды лицо Рыж, временами невольно останавливая взгляд на ее большом, шевелящемся животе и стараясь не пересечься глазами со мной.

— Лисонька, ты давай, беги расстилать постель. И обязательно приготовь большую медицинскую клеенку на краю — мне еще Леську обработать надо будет как следует. И сделай ей обязательно горячий чаек — сладкий, но не очень крепкий. Она сейчас мерзнуть будет, как цуцик вшивый. Печенье можно овсяное. Ей силы еще понадобятся.

— Ага, а с бассейном что? Там же уже вода грязная.

— Это мы потом уберем. Ты нам позови Арсения, он нам нужен сейчас будет. О, ты здесь, Сень. Давай залазь к нам. Пришла и твоя очередь. Лисик, как постелешь, тоже приходи. Ты такое чудо когда в следующий раз увидишь?

— А-а-аня, — простонала Рыж, хватая акушерку за руку до побелевших костяшек.

— Тужься, милая. Только не лицом дуйся, дыши паровозиком. Помнишь, как я тебя учила?

— У… меня… щаз… попа… порвется, — тонко всхлипывая, пожаловалась Рыж.

— Подержим мы твою попу, не боись. Вот. Так вот лучше?

— Да-а-а, — с облегчением выдохнула та.

Вася поспешила в каморку, чтобы успеть выполнить все поручения акушерки. А я, зайдя на мелководье, выслушал на удивление краткие и четкие инструкции Анны, перемежаемые громкими вдохами-выдохами «матери-тюленихи», как успела себя обозвать Рыж. Моя задача была — стоять крепко, как скала, держать нежно, как будто в руках у меня тончайший хрустальный бокал, лучше закрыть глаза, ежели я такой пугливый, и молча молиться — чисто для собственного успокоения.

— Лисик, беги сюда, рожаем! — услышал я Анин крик, когда уже сам решился, наконец, открыть глаза. Примчавшись к морю, Вася на мгновение застыла, узрев открывшуюся ей картину: Рыж облокачивалась спиной на меня, стоящего в воде по пояс, ее большой живот ходил ходуном и ворочался, навевая воспоминания о тех ужастиках, что так модны были с десяток лет назад. Улыбающаяся Анна, кинув мимолетный взгляд, крикнула ей:

— Васюнь, раздевайся и заходи к нам в воду. У нас уже головка пошла. Сейчас мы тебе его в руки вручим, подержишь, пока послед выйдет.

В каком-то странном оцепенении я следил за тем, как Вася вошла в воду, мысленно удивляясь, как при этом четко и ярко я воспринимаю то, чего только что практически не замечал: и теплый ветерок, доносящий до нас рваные облачка легкого дымка от бочки, и блики закатного, уже почти севшего в воду солнца на гладкой воде, и размеренное дыхание моря: волна — вдо-о-ох, откат — вы-ы-ыдох, напомнившее мне громко дышавших в воде дельфинов, которые как-то сопровождали наш переход на досках от Утриша до Суджукской косы. То же самое ощущение первобытной древней силы, принявшей нас всех в свои объятия, снова накатило, заставив горло сжаться от ощущения восторга, изумления и преклонения перед этой мощью. Я держал цепляющуюся за меня Рыж и прислушивался к акушерке, совершающей непонятные манипуляции в воде, готовясь выполнять ее новые указания.

— Вот он, наш лялик, смотрите, какой славный, в рубашечке родился, — Аня приподняла над водой крохотное тельце, как будто густо обмазанное жирной сметаной.

— И что, его теперь шлепнуть надо, чтобы закричал? — пересохшими губами задал я вдруг чисто мужской вопрос.

— От вы, мужики, все-таки дурные. Человек только в нашем мире появился, а вы сразу в драку? Что он про нас подумает? Дикари какие-то. Поцелуем надо приветствовать нового человечище. Вот так.

Она поднесла манюню ко рту и со смачным чмокающим звуком облизала сморщенное личико, покрытое родовой смазкой, тут же сплюнув в сторону. Маленький комочек в ее больших добрых руках заворчал и хрюкнул.

— Девки, вы же меня угробите, — пропыхтел не успевший зажмуриться я.

— Держись, казак, совсем уже немного тебе потерпать осталось. Милая, давай-ка еще немного, тут уже полегче, послед, он маленький, его проще вытолкнуть. А то и ты замерзнешь, и лялю заморозим. Васюня, придержи малыша рядом с титей. Лесь, ты тоже его поддерживай, отпусти уже Сеню, он тебя крепко держит, молодец.

— А почему нельзя сейчас пуповину перерезать? В роддоме разве не так делают? — спросила Вася, подойдя вплотную к нам, чтобы поддерживать шумно нюхающего облепленную тонкой сорочкой материнскую грудь Егорку, в которую он уткнулся пуговичным носопыркой.

— Ну, во-первых, пускай из пуповины вся полезная кровь масяне достанется. Во-вторых, пуповину должен отец перерезать.

— Так он же самое раннее через пару-тройку часов приедет.

— Вот, значит, как приедет, так и перережет.

— А это не вредно?

— Кому? Мите? — хохотнула акушерка.

— Ну, А-а-ань, малышу не вредно столько времени с неперерезанной пуповиной?

— Рыж, еще разочек, сейчас я тебе помогу, подтяну слегонца. Оп-па! Вот он, красавчик. Так. Арсений, тащи Леську на кровать. Только, Лесь, слышь, ты, прежде чем ложиться, сними все мокрое и закутайся, там тебе халат приготовили сухой, теплый. Вась, халатик достала?

— Все там, на кровати лежит, и носки теплые тоже, и полотенца.

— Отлично. Так, дорогие товарищи помощники акушера, мы несем Егорку обрабатывать там же на кровати. Вася, по дороге захвати какую-нибудь, ну, кастрюльку, что ли — послед туда пока положить. Все! Бегом, а то они замерзнут. Нет, не вредно.

— Что не вредно?

— С пуповиной неперерезанной до утра малышу не вредно. Арсений, ты жив?

— Жив.

— Дотащишь Лесю?

— Уж не сомневайся, — вяло огрызнулся я.

— Вот и ладненько. Щаз папашке звякнем, порядок слегонца наведем, шоб он тут у нас в паморок не грохнулся, и ты за ним поедешь. Пошли в тепло.

Следующий час смазался в моей памяти калейдоскопом звуков, доносившихся из маленькой комнатки, куда я мотался по первому же зову Ани, где всхлипы и чмоки перемежались со счастливым смехом и дурацким пересчетом пальчиков, ароматов моря, нашатыря и крепкого раствора марганцовки, которая, как оказалось, тоже пахнет.

В перерывах между беготней освободил уже ненужный бассейн, сполоснул его и вынес на улицу под навес — просушиться, подкинул дровишек в догорающий костер и заварил всем чай. Наконец все более-менее угомонились.

— Ань, я боюсь, давай утром, а? — тихо поскуливала ощутимо сдувшаяся Рыж.

— Ну, ты что, ты зачем мужа обидеть хочешь?

— Ань, он сейчас такую головомойку всем устроит…

— Вот телефон, звони. А то я сама позвоню.

Дрожащей рукой Леська набрала номер мужа. Через несколько томительных секунд Шон ответил. Последовавшие за этим разговоры я запомнил, наверное, на всю свою жизнь.

— Любимый, привет… Ну как, покатал?.. Хорошо?.. Что вы там делаете?.. А что пьете?.. А уже много выпили?.. Ну и отлично. К тому же у тебя и повод есть… Какой-какой. Замечательный такой повод. У нас сын родился… Сын, говорю, родился. У нас… Сейчас… Блин, Мить, не тупи. У нас с тобой… Только что… Как-как. Сам. В море… Ничего не пила, ты что, дурной совсем? Мне Сеня даже второй глоток шампанского не дал выпить… Да, здесь… Да… С нами… Ну, тут Анюта, Русалка, Седой и мы с Егоркой… Да нет же… В каком, на фиг, роддоме. Мы в «Гроте» у Седого рожали вместе… Да сам ты больной и неадекватный… Я тебя все равно люблю, дурацкая твоя бритая башка… На, Сеня, он требует кого-то адекватного… У-у-у, сексисты-шовинисты хреновы…

Следующие пять минут я нечленораздельно мычал в трубку, пока задыхающийся эмоциями Шон орал мне в ухо так, что сидевшим рядом участникам родовспомогательного заговора прекрасно было слышно каждое слово про отрезанные яйца, оторванные бошки и прочие последствия столь неосмотрительного добровольно-принудительного участия в этом антисанитарном, мракобесном, средневековом, сектантском, вопиющем акте, о беспрецедентном нарушении священного права мужа и отца организовать достойные роды для любимой, но совершенно безголовой, бестолковой, безответственной дуры-бабы. Терпевшая какое-то время Анна не выдержала и выхватила у меня мобильный.

— Митяня, я тебя поздравляю! Герой, герой, прям даже и не ожидала. Мало кто из современных мужчин решается на такой подвиг — разрешить жене и ребенку самим родить и родиться. А то все больше трусов нынче, боящихся нести ответственность за такое решение. Прям мы даже в изумлении, как человечество умудрилось выжить и успешно размножиться без стерильных палат и оборудованных родильных домов. А пацан у тебя богатырь родился — ну, не Илья Муромец, но три восемьсот, это вам не фунт изюму. Ты там спать не ложись, мы сейчас Арсения за тобой пришлем. Тебе же еще пуповину перерезать надо. Как-как, вот так. Ты же папа, тебе и ножницы в руки. Или ты доверишь крестному отцу? Как кому — Арсению, конечно. А, не надо? Сам будешь? Ну ладно, мы его тогда отпускам к тебе. Жди.

ГЛАВА 39

Василиса.

Звонок Ани застал меня врасплох. То есть, мы, конечно, договаривались, что я буду помогать в этой их авантюре с родами. Точнее, я дала согласие, в душе искренне надеясь, что сдержать его никогда не придется. Ради Бога, Шон не тот мужчина, который позволит подобное. А уж тем более так скоро. Поэтому, когда Аня жизнерадостно сообщила мне, что пора, у меня затряслись руки, и ноги стали ватными. Господи, я же не думала, что до этого все-таки дойдет. Я сначала заметалась по дому в поисках места, куда я дела пресловутый список для аптеки. Потом резко вспомнила, что он все время лежал у меня в сумке, и только после этого сообразила, что мы с мамой дома одни. Нет, конечно, она уже чувствовала себя прочти прекрасно и, вроде, не нуждалась в нашей неусыпной опеке, но у нас с дядей Максимом все же был негласный договор, что, если уходит он, то дома остаюсь я, или наоборот. А эти дни он всегда отсутствовал хотя бы полдня, потому что подменял на фирме откомандированного Арсения.

— Дядя Максим, у меня тут форс-мажор, — ляпнула я в телефон, прежде чем поняла, как это прозвучало и что он может подумать, и тут же почти завопила. — Не с мамой!

— Господи, Василиса, дочка, ты меня до инфаркта доведешь, честное слово! — в голосе мужчины заметное облегчение. — Что еще случилось?

— У нас Леся рожает! — на том конце воцарилась недоуменная тишина. — Мне уйти надо. Очень срочно!

— Василиса, я понимаю, что многого о тебе не знаю, но, собственно…

— Дядя Максим, а можно я потом все объясню. Как-нибудь, — взмолилась я, пренебрегая вежливостью.

— Сейчас буду, — только и сказал он и отключил связь.

Я быстро переоделась и, спустившись, уселась в ожидании в гостиной рядом с мамой, которая, вроде, дремала на диване.

— Котеночек, что у тебя случилось? — спросила вдруг она, и я вздрогнула.

— Не у меня, у подруги. Рожает она, мам, — честно призналась я.

— Новая жизнь, это так замечательно, — мечтательно проговорила мама. — Мне всегда хотелось большую семью. Но я не о том сейчас спросила, Васюня. Я же вижу, что с тобой что-то происходит.

Я не могла усидеть от беспокойства и неожиданно испытала непреодолимое желание сказать правду. Вот прямо всю и сейчас!

— Мам, а как бы ты отнеслась к тому, что я, скажем, встречаюсь с парнем… — Боже, чушь какая. — То есть, с парнем, которого ты хорошо знаешь, и он… ну, в общем, не идеальный.

— Он ворует, торгует наркотиками, напивается ежедневно, дерется с соседями и бьет тебя? — усмехнулась она, чуть склонив голову набок и пристально глядя на меня.

— Что? — опешила я. — Не-е-ет!

— Может, он весь покрыт татуировками и пирсингом, играет в компьютерные игры сутки напролет и сидит у тебя на шее? — ее улыбка стала шире.

— Да не дай Бог! Нет, конечно. Просто он… непостоянный, ну, по крайней мере, все так думают.

— А ты так думаешь?

— Я… сначала да. А сейчас… — я набрала воздуха, как будто собираясь нырнуть. — Я готова рискнуть. Я хочу верить, что у нас все получится.

— Знаешь, дочь, Арсений очень изменился за последнее время. Думаю, ты никогда не пожалеешь, если только не будешь бояться доверять ему, — она сказала это как нечто обыденное, а я зависла, глядя на нее.

— Я не говорила… — промямлила я.

— Думаешь, надо? — ее знающий все на свете взгляд вдруг одновременно и пронзил насквозь, и согрел.

— То есть, ты… — я глупо замотала головой, как будто от этого она станет яснее.

— Знаю. Уже какое-то время, довольно продолжительное, — мама уложила щеку на подушку, глядя с мягкой улыбкой.

— А дядя Максим?

— Ну, я подозреваю, что он знал еще раньше, и гораздо больше, но вот только из него же и слова не вытянешь, — мама продолжала мне улыбаться, а я просто не знала, куда себя девать.

— И что ты обо всем этом думаешь? — не было похоже, что она сердита или огорчена.

— Я рада. Может, наконец-то, в нашей семье наступит настоящее спокойствие, к которому мы так долго не можем прийти. Только постарайтесь не испортить ничего. Вы так долго и извилисто к этому шли.

— Мам, мы совсем недавно… — ну, пять лет назад же не считается!

— Знаешь, дочь, я спорить ведь с тобой не стану. Прошлое и то, как его каждый из нас видел, пусть там и останется. Подумай о том, что между вами с самого первого дня много чего было. Кроме равнодушия. А жизнь и чувства… они так причудливы, что со стороны виднее, как все обстоит на самом деле. Хочу рассказать тебе только об одном обстоятельстве. Давно хотела, но все как-то было неуместно. А знать об этом тебе стоит, иначе это будет несправедливо по отношению и к Арсению, и к тебе. Да и на свое «недавно» ты, возможно, посмотришь в новом свете. Помнишь ту аварию? — Еще как помню, стоило ей сказать, и мои голени и левая сторона головы отозвались старой фантомной болью. — Так вот, мы тогда едва не потеряли тебя, с Максимом практически жили в больнице, но Арсению не звонили и ничего не говорили. Но он узнал все равно. Максиму позвонили и сообщили, что Сеня сбежал в самоволку. И не просто сбежал, а напал на дежурного офицера, который пытался его задержать, и раскидал тех срочников, что прибежали на помощь. Не знаю до сих пор, сколько он пешком отмахал, но Максим говорил потом, что у мальчика ноги до мяса стерты были. Очевидно, его подвезли добрые люди до города, и первым делом он нашел Марка. Боже, как же он его бил, люди говорили, на это смотреть было страшно. Чудом не убил.

— Но как же… я же думала, — растерянно пробормотала я.

— Что? Что Марк, как и ты, в аварии так пострадал? Нет, дочь, — чуть нахмурившись, мама покачала головой.

— Но почему вы не сказали… никто не сказал!

— Котенок, а зачем тогда это было? Марк мне не нравился, то есть, мальчик он не такой и плохой, просто не твой. Но ты его выбрала, и кто я такая, чтобы указывать. Да и скажи, ты тогда на Сеню по-другому как-то смогла бы посмотреть?

— Я… не знаю. Скорее всего, вряд ли, — признала я ее правоту.

— В общем, та история кончилась очень плохо, — просто продолжила мама. — Арсений по трубе забрался в палату и так там и просидел до утра на полу у твоей кровати. А когда за ним пришел военный патруль, то они его от твоей руки еле оторвали. Скажу честно, я в голос рыдала потом, вспоминая, с какой тоской он смотрел на тебя. Максиму стоило огромных усилий свести все неприятности к минимуму. Так что, если что и недавно, Васюнь, так это только то, что ты, наконец, поняла, как к Сене нашему относишься. С ним-то нам всем уже давненько все ясно было.

У меня была еще сотня вопросов, но в это время вернулся дядя Максим, и я, опомнившись, помчалась в аптеку, а потом по хорошо знакомой тропинке в кайтерское кафе.

Пустота. Пустота и темень. Пустое и темное «Ничто», в котором, как в невесомости, плавает мое Я. Я не чувствую боли или холода, не слышу звуков, не разбираю запахи, я понимаю, что я есть. И на этом все. Вдруг мое уютное «Нигде» прокалывает тонкий луч света, разрезая широкоформатный экран перед глазами сперва на «низ» и «верх», а потом растягивает щель между ними, через которую я — единственный посетитель огромного темного амфитеатра — с любопытством наблюдаю странные, вытянутые, как на картинах Босха лица людей. Босх? Я знаю, кто это, это художник такой… Лица разевают рты, выталкивая из себя искаженные звуки, так бывает, если замедлить скорость звука на микшере. Микшер. Я знаю что это, это такая штука, которая…

— Ээээй, дэээээвушка, выыыы в поряааааадке — тягучие, как патока (вот, кстати, что такое патока, я тоже знаю), гласные льются со стороны экрана. — Как вас зовуууут?

Лицо с обратной стороны экрана медленно разевает рот, а перед экраном — внутри моего зрительного зала проплывает огромный радужный пузырь. Ой, его надо как-то проколоть — там же содержится мое имя, и я смогу выпустить его на свободу, чтобы все увидели, как меня зовут. Но непослушные руки не хотят двигаться, и мне остается лишь наблюдать, как пузырь тихо растворяется в темноте.

— Не помню. — Это кто сипит? Ах, да, это же мои губы шевелятся.

— А фамииилиюууу поооомнитеээээ?

Из-под экрана выплывает странной формы сдвоенный пузырь, в одном отделении которого находится информация о моей нынешней фамилии, в другом, вроде как, будущая фамилия (а разве так возможно? Забыла.), но он такой мутный и некрасивый, что я даже не хочу на него смотреть. А рядом плавает еще один шар — яркий, переливающийся всеми цветами радуги, большой, просто огромный…

— Не знаю, — шепчу я.

И вдруг… вдруг огромный разноцветный шар лопается, мне даже становится жаль, я бы еще полюбовалась на него, но брызги от него образовывают бегущую строчку на экране. И я не вспоминаю, я просто читаю то, что там написано:

— Восемь, девять, один, восемь, четыре, два, семь, один, один, три, один. Позвоните моему…

— Эй, отойдите от нее, я ее жених. Не звоните по этому телефону. Я сам сейчас все улажу.

Сквозь пелену меркнущего экрана я успеваю увидеть лицо говорившего. Точно, этого парня я знаю, но он не тот, кому надо позвонить, позвонить надо моему…

Я слышу аромат маминых духов. Близко-близко. Почему-то мокро и тепло руке. Кто-то или что-то рядом тихо бухтит, не раздражающе, но, вроде как, отстраненно. Я не понимаю слов, но улавливаю общее настроение — немного тревожное, присутствует суета, кто-то волнуется, кто-то боится, кто-то сердится. А еще мне чего-то не хватает. Чего-то такого — сильного, надежного, мощного, чего-то или кого-то, кто, как я прямо сейчас понимаю, смог найти меня в пустом огромном зале, где я пряталась от всех. Кто не побоялся зайти в мою темноту, кто звал меня — негромко, но так, что я решилась выйти на звук этого голоса — тихого, настойчивого, родного. Этот голос что-то обещал, даже клялся, а мне было временами смешно немножко — не надо мне ничего, я к нему и так приду. Потому что это мое, потому что мне с ним так хорошо, так надежно, так безопасно…

Споткнувшись, ударилась пальцем об камень и зашипела, едва не уронив аптечный пакет, и очнулась от неожиданных воспоминаний о том временном пребывании в «Нигде» после аварии. Все эти годы они как-то почти и не приходили, а сейчас вдруг как накрыло с такой неестественной отчетливостью, что даже голова разболелась от попыток вспомнить те слова, что буквально вытащили меня обратно к жизни. Потому что теперь я знаю, чей это был голос.

Слова не вспоминались, только ощущение, связь, радость долгожданной близости и сокровенное знание, которое, однако, пропало, стоило только вернуться в реальность. И не возвращалось почему-то столько лет, или это я отказывалась позволить себе знать и плодила боль и ошибки? Но, в принципе, это все уже и не так важно. Мама права, прошлое, каким было и каким виделось, ушло навсегда. Мое решение принято даже и без этого последнего откровения. Оно ничего не меняет, только убеждает меня в том, что мой выбор верный.

Услышав взволнованный голос Арсения, я пулей вскочила на последний, самый высокий камень, перекрывающий мне вид на укромный пляжик, где располагался «Грот», тут же обмерла, увидев его. То есть, я со всей отчетливостью понимала, что тут, кроме него, присутствуют еще и Аня, и Леся, вот только в этот самый первый момент они были чем-то вроде белого шума, неясно размытыми тенями на краю восприятия, тогда как Арсений в эти секунды был его центром. В голове разом и пустота, и тысячи как важных мыслей, так и полнейшей чуши. Все в одном запутанном клубке, не разберешь, не расплетешь: и то, как я сейчас, наверное, кошмарно выгляжу, и то, насколько дико по нему скучала, и как мне невыносимо нужно коснуться его сию же секунду, и как мешает какой-то шум, похожий на голоса… Голоса. Меня аж тряхнуло от резкого возвращения в реальность. Я отвела взгляд от Арсения, хоть чувство было такое, словно себя от него вживую отдираю, и глухо поздоровалась в ответ на приветственный вопль Леси.

Если бы меня впоследствии спросили, что именно я запомнила из событий следующих часов, я бы смогла с точностью описать только выражения лица Арсения: сосредоточенное — когда поддерживал рожающую Лесю, несчастное — когда увидел «приветственный поцелуй» младенца акушеркой, резко побледневшее — когда узрел, наконец, сморщенное личико и сизый, плотный жгут пуповины, усталое — когда попивал чай на барной табуретке рядом с комнаткой, где находилась Рыж с малышом, виновато-упрямое — когда хапал воздух в безуспешных попытках ответить Шону, ухмыляющееся — когда вел спотыкающегося отца в комнатку к счастливому семейству… Нет, я, разумеется, помнила, как Анна отвечала на мои вопросы и как смешно переругивалась парочка Федоровых, с улыбками и слезами радости склонившихся над прикрытым пеленкой манюней, но… Но их я смогла бы нарисовать лишь скупыми штрихами, а вот Арсения… Это лицо я нарисую даже с закрытыми глазами: этот упрямо сжатый рот, суровую складку между бровями, раздутые от негодования ноздри, светящиеся счастьем глаза…

Рано утром, после почти что языческого ритуала встречи первого восхода солнца, позевывающий народ засобирался домой. Анна предупредила парочку о предстоящей нелегкой процедуре оформления документов о рождении ребенка в столь непривычных государственной машине условиях, на что Шон, фыркнув и пожав плечами, ответил, мол, и не с такими системами справлялись, и тут прорвутся. Проводив глазами задние габаритные огни машины Федоровых, увозящей их и Аню, я пошла на берег в поисках Арсения. Он сидел в нескольких метрах от кромки прибоя и задумчиво смотрел на волны. Остановилась на минутку, чтобы собраться с мыслями и придать всему, что хочу ему сказать, хоть какое-то подобие порядка. А еще, чтобы просто полюбоваться на него. Сейчас он был уже без своей старой растянутой футболки, в которой я застала его, когда пришла сюда, и его гладкая, залюбленная солнцем кожа, и рельеф сухих мышц были моим соблазном — самым что ни на есть греховным соблазном в чистом виде, которому я не собираюсь больше противостоять ни сейчас и никогда больше. Подойдя ближе, я села так, что наши тела соприкоснулись, и без всяких раздумий положила голову ему на плечо, набирая воздух, чтобы начать такой важный для нас разговор. Арсений сразу повернулся ко мне и прижался губами к макушке, протяжно выдыхая.

— Поехали домой, Васюнь, — пробормотал он сипло и устало, опережая мои первые слова. — Просто поспи со мной сегодня. Нет сил моих без тебя больше быть. Хотя бы эту ночь.

— Вечно ты так, Кринников, — усмехнулась я, не поднимая головы. — У меня тут речь такая заготовлена была душевная, и фраза: «Поехали к тебе!» должна была стать ее апофеозом.

— Выходит, я спер твою реплику? — усмехнулся он, и я вздрогнула от его горячего дыхания. — А давай мы завтра утром проснемся, сюда вернемся, и ты мне и речь заготовленную, и «Поехали к тебе!». А я заранее на все согласный.

— Так уже не взаправду будет, — хмыкнула я и потерлась щекой о его плечо.

— Взаправду, малыш, с тобой у меня все всегда взаправду, — Арсений легко встал и поднял меня. — Поехали, а? Я же без тебя, правда, загибаюсь.

— Мне без тебя тоже невыносимо, — легко призналась я.

Ехали мы молча. Арсений положил мою ладонь себе на бедро, накрывая своей, и убирал только тогда, когда переключал скорости. А я сидела и просто наслаждалась тем, как перекатываются под тканью его мощные мускулы, за игрой которых я украдкой подглядывала не так давно. Мы поднимались по лестнице в обнимку, и было такое чувство, что это обычное дело, будто мы уже делали это множество раз. Ни смущения, ни сомнений, ни вопросов.

— Душ? — спросил он, как только мы вошли.

— Иди первый.

Когда он ушел в ванную, я обошла всю квартиру, припоминая свой первый и единственный визит сюда. Не то чтобы я помнила много деталей, но диван уж точно был тем же самым. Войдя в спальню, я прислушалась к своим чувствам, ожидая, что внутри закопошится что-то при мысли, сколько же женщин были здесь до и после меня. Но ответом мне была тишина. Были стены, вещи и только два человека, но никаких призраков прошлого, ворующих ощущение моего покоя. Раздевшись, я вошла в ванную и тихонько прикрыла дверь. Арсений стоял с закрытыми глазами, подставив лицо под поток воды. Скользнув к нему, я прижалась к его спине и ощутила, как замерло его дыхание, а потом он протяжно выдохнул это сводящее меня с ума «Васю-у-у-у-унь». Кажется, каждая туго натянутая струна в моей душе откликалась, подпевала звуку этого его шепота. Он льнул к моей коже, как прикосновение, мгновенно делая ее неимоверно чувствительной. Я обняла Арсения, положив одну руку ему на сердце и утыкаясь лицом между его лопаток. Наслаждаясь тем, как мы делим один на двоих поток воды. Хочу делить с ним все: воду, воздух, время отныне и всегда. Я целовала мокрую кожу, дыша его запахом, и абсолютно отчетливо понимала, как же ощущается то самое загадочное счастье. В этом трепете от каждого касания губ, в этой дрожи и набирающих скорость ударах сердца, молотящего прямо в мою ладонь. В резком дыхании, переходящем в глухие стоны, стоило мне потереться всем телом о его.

— Васюнь, а ты будешь считать меня треплом, если откажусь от своего намерения просто поспать? — голос Арсения огрубел и стал ниже.

— Я буду считать тебя настоящим извергом, если ты этого не сделаешь, — фыркнула я и чуть прикусила кожу на его плече.

Он развернулся так резко, что я пошатнулась, но тут же была схвачена. Лишь мгновение было у меня на то, чтобы увидеть лицо Арсения, которое казалось мрачным. Один его стремительный взгляд на меня с ног до головы, и к тому моменту, как наши глаза столкнулись, я уже не просто вспыхнула, а полыхала, глухая и слепая от яростного рева и невыносимой яркости этого пламени. Мне не нужны были сейчас ни игры, ни прелюдии, только мой Арсений, наполняющий собой невыносимо болезненную пустоту внутри.

Запутав руку у меня в волосах, он заставил меня откинуть голову, второй стискивая до боли мою ягодицу и вжимаясь в живот обжигающей твердостью. Провел открытым ртом по шее от ключицы до подбородка, задевая зубами, и я всхлипнула, не в силах сдержать острый приступ дрожи, и вцепилась в его плечи, потеряв всякую почву под ногами.

— Как я обожаю твою шею, — пробормотал Арсений у моего рта. — Знаешь, сколько часов я проводил со стояком, стоило краем глаза увидеть, как ты откидываешь голову, потягиваясь или собирая волосы? Хотя так было всегда, не важно, что ты делала. Потому что я обожаю всю тебя, каждую твою часть.

Мгновение мой одурманенный мозг искал ответ на его слова, но потом Арсений захватил мой рот в настойчивом поцелуе, и это перестало быть важным сейчас. В каждом движении губ и языка дикость, смертельный голод. Не «можно» и «разреши», а «дай» и «немедленно». И я горела, с ума сходила от этого дерзкого требования. Хотела не просто отдать все, что он хотел, а умолять взять все, что есть и что еще будет. Сейчас, срочно, сию секунду. Я обхватила его шею и обвила его одной ногой, приподнимаясь так, чтобы его член оказался там, где он мне безотлагательно был нужен.

* * *

— Слишком быстро! — возражает Арсений, хотя я вижу, как вздулись мышцы на его руках и груди от усилий сдержать себя от этого одного последнего движения, что станет началом нашего общего вознесения.

Я отнимаю у него право на промедление и трусь своей сердцевиной вверх-вниз, испытывая Арсения своей влажностью, искушая мгновенной готовностью для него, и не могу сдержать протяжного стона от того, как безумно приятно ощущается это трение. Арсений на несколько секунд словно каменеет, закрывает глаза и откидывает голову, и я мгновенно пользуюсь предоставившейся возможностью исцеловать его дергающийся кадык и место, под которым пульсирует толстая вена, отсчитывая бешеный пульс. Буквально присасываясь к его коже, желая пометить свое. Его член пульсирует и дергается, зажатый между нами, и от этого мое по нему скольжение становится просто крышесносным. Я выгибаюсь, прижимаясь еще сильнее и ускоряюсь, потому что остановиться — это уже из области невероятного.

— Да что же ты творишь! — рычит Арсений и, сдавшись, подхватывает и насаживает на себя сразу, полностью, до глухого шлепка мокрых тел.

Я кричу от этой мгновенной оглушающей наполненности им, в которой наслаждения и боли пополам, и вцепляюсь ногтями в его плечи, требуя двигаться. Что, впрочем, совсем излишне. Сорвавшись, Арсений, как и я, уже не способен остановиться.

— Заноза… моя… болячка… — хрипит Арсений, долбясь в мое тело как одержимый. — Измучила… душу вынула… Ва-а-а-аська-а-а-а-а-а!

Его тело дергается, последний толчок просто сокрушительный и этот отчаянный крик, все это и для меня становится пределом. Я бьюсь на нем, совершенно потерявшись в этих чувственных спазмах, конец которым все никак не наступает. И когда все уже, вроде бы, закончено, мои мышцы снова и снова простреливает упоительной судорогой, и уткнувшийся мне в шею Арсений каждый раз отзывается прерывистым стоном.

— Мля… ну я и скорострел, — бормочет он спустя какое-то время и усмехается. — Облажался по полной! Наверное, худший любовник, что у тебя был, да?

— Единственный, — отвечаю я, не открывая глаз.

— Я компенсирую, дай мне минут десять, — продолжает он, пока до него не доходит смысл моего ответа, и он рывком отстраняет меня. — Что-о-о?!!

— Кринников, ты вдруг оглох? — мое тело как желе, и я соскальзываю с него и, повернувшись спиной, быстро смываю пот и прочие жидкости.

— Это правда? — шепчет он в мои мокрые волосы.

— Правда, правда, — признаю я устало, выбираюсь из душа, оставляя его так и стоять там, и заворачиваюсь в полотенце.

В спальне просто падаю на постель лицом вниз, отбросив полотенце, и лежу, отдаваясь угасающему наслаждению, на смену которому крадется сонливость.

Чувствую, как матрас прогибается рядом, и Арсений, прижавшись к моему боку, проводит дрожащей рукой по моей спине от шеи и до самых ягодиц и глубоко вздыхает, явно готовясь что-то сказать.

— Спросишь сейчас, почему не было других, я не поленюсь встать и избить тебя, — бухчу я в подушку.

— А просто повизжать от радости, как девчонка, можно? — спрашивает он и повторяет губами путь своей руки, а потом отстраняется и переворачивает меня на спину.

— У тебя соседи и так уже сегодня пуганные нашими воплями, — говорю, наблюдая, как он бесцеремонно устраивает голову на моем животе. Его отросшая щетина колется, когда он трется о мою кожу со специфическим звуком, но мне это нравится. Мне все нравиться и в нем, и в том, что он делает.

— Придется соседям привыкать, — усмехается он и начинает выцеловывать себе дорогу наверх, не разрывая контакт наших взглядов. — Шуметь мы будем теперь часто и подолгу. И не только ночью.

На одну тысячную долю секунды какая-то уже почти несуществующая часть меня хочет съязвить, что его соседям подобные звуки, наверняка, не в новинку, но этот порыв слишком слаб, он разбивается о мое наполненное счастливым покоем сознание и рассеивается без следа.

Его лицо прямо над моим, и я смотрю в его серые глаза и понимаю, что же значит это расхожее выражение «не могу насмотреться». Провожу пальцами по его скулам, щекам, лбу, и Арсений морщит его, вынуждая разглаживать упрямые складки. Обвожу четкий контур его рта, и он ловит мои пальцы губами, втягивая в горячую влажность своего рта. И ничего не могу сделать с тем, что уже совсем не сонливость начитает дурманить мою голову. Притягиваю его, и Арсений поддается, вытягиваясь на мне, и я просто обожаю всю эту тяжесть и наш полный контакт, и тот жар, что неизбежно снова растекается по телу. Я хочу этого часто, хочу теперь всегда. Мы сначала тремся губами, не размыкая их, потом коротко соприкасаемся языками, будто снимаем пробу, а потом целуемся долго-долго, но совсем не жадно и неторопливо, и я постигаю, каким может быть по-настоящему сладкий поцелуй, еще не наполненный вожделением. Но вечно это продолжаться не может, да нам это и не нужно. Сладость обретает остроту, трепетная нежность становится жгучим желанием. Арсений соскальзывает ниже, обхватывает мои груди руками и сжимает, дразня большими пальцами вершинки. Теперь уже он лижет и посасывает мою шею, не боясь оставить метки, медленно подбираясь к соскам. Раскрывает ладони, удерживая мою плоть, как в колыбели, и кружит губами бесконечно долго, отказывая мне в большем. Я тщетно пытаюсь управлять его головой, он дразнит, кратко проводя языком, и дует. Я натуральным образом хнычу, хотя не подозревала за собой такой способности, а он облизывается, ухмыляется и продолжает тянуть из меня жилы. А когда, наконец, сильно втягивает в рот сосок, меня выгибает, и я шиплю, мстя ему новыми отметками от ногтей на плечах.

— Думаю, нам стоит обсудить наши дальнейшие планы. Причем раз и навсегда, — говорит он, повторив тот же фокус с моей второй грудью, пока я жадно хватаю воздух и слепо пялюсь в потолок.

Я внутренне усмехаюсь. Ну да, это же Арсений, он будет не он, если не провернет что-то такое!

— Прямо сейчас? — едва могу выговорить.

— А разве сейчас неудачный момент? — спрашивает почти невинно и, словно издеваясь, осыпает мой живот влажными поцелуями, от чего ноги сами раздвигаются, позволяя ему беспрепятственно устроиться между ними.

— Я вряд ли могу вести сейчас осмысленный диалог, Сень, — я встречаюсь с его глазами, в которых море желания и поддразнивания.

— А диалога особо и не надо, малыш. Можешь просто во всем со мной соглашаться.

— Кринников, ты нахален, как всегда! — отвечаю, едва справляясь с дыханием. — А если у меня будут возражения?

— Считаешь, будут? — чуть растягивает он слова и все так же, не прерывая контакта наших взглядов, трется лицом… ох, прямо там!

— Это ни разу не честно! — возразила, едва моя взлетевшая от кровати задница вернулась в исходное положение под чутким наблюдением этого мучителя.

— Жизнь — боль, поверь, я знаю, о чем говорю, — и снова его лицо трется о мои складки, вынуждая цепляться за простынь в мучительном предвкушении. А потом он поднимает голову, облизывается так похотливо, что у меня нутро узлом сводит, и продолжает, как ни в чем не бывало. — Ну, так вот, первое. Мы больше ни дня не будем скрывать наши отношения!

Я думаю, стоит ему сказать, ведь именно об этом и хотела поговорить сегодня на берегу, но потом мне приходит в голову, что мне нравится его способ убеждать меня, и решаю пока этого не делать.

— Мы прямо завтра пойдем к родителям и все расскажем. — Аргумент в виде долгого поцелуя на внутренней стороне бедра и очередной контакт его щетины с моей влажной кожей, заставляющий меня затрястись, прилагается.

— Согласна! — выдыхаю я.

— И что, не будешь спорить?

— А надо?

— Ну, мне нравится приводить доводы, — бурчит он и опять вытворяет что-то, от чего меня прошивает разряд.

— А можешь привести их все и сразу, обещаю проявить максимум внимания и отреагировать должным образом! — я тоже набираюсь нахальства и приподнимаю бедра, одновременно хватая его за голову.

Но моя попытка обречена на провал. Его волосы слишком короткие, и он с легкостью выскальзывает.

— Нечестно играем, малыш? — и он «наказывает» меня новым поцелуем почти там… но все же еще бесконечно далеко.

— Учусь у лучших! — выкрикиваю я и, отдышавшись, спрашиваю. — А сколько всего пунктов в этом твоем обсуждении? Мне бы хотелось дожить до его завершения!

— Доживешь, всего парочка осталась! — заверяет меня это похотливое чудовище и вдруг садится на пятки, оставляя меня вообще ни с чем. — Васюнь, замуж за меня пойдешь, — у нормального человека это конечно был бы вопрос. Но это Арсений!

— То есть ты сейчас сидишь у меня голой между ног и спрашиваешь, пойду ли я за тебя замуж?

— Хм, а что не так с местом, в котором я сижу? По мне, вид просто зашибись, и я намерен и впредь проводить здесь массу времени. И я не спрашиваю. Я тебе говорю — ты выйдешь за меня замуж!

— Нет, Кринников. Прости. Никакой свадьбы не будет, — я выдерживаю паузу в несколько секунд, замечая, как мрачнеет лицо напротив, но упрямый огонек разгорается в его глазах, давая мне понять, что так просто с моим отказом тут мириться больше не будут.

— Вот, значит, как! — зловеще ухмыляется, и я, предчувствуя расправу, дергаюсь, чтобы ускользнуть от него. Наивная!

Арсений тут же ловит меня, хватая за обе лодыжки, и через мгновение мои ноги у него на плечах. И после этого я не то что бежать, даже думать не могу! Зато стонать, кричать, доходя прямо до надсадных рыданий, у меня прекрасно получается. Я еще незрячая и не могу дышать, а он уже надо мной и во мне. Двигается невыносимо медленно и вскоре снова доводит меня этим до такого состояния, что я вдавливаю раз за разом пятки ему в поясницу, умоляя-требуя очередного освобождения.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, — Арсений вместо этого совсем останавливается, но я ощущаю, как дрожит от напряжения его совершенно мокрое от пота тело. Он нарочно держит нас обоих на самом краю.

Я собираю остатки сознания и смотрю ему в глаза. Они такие голодные, такие пьяные, и в них вижу только себя.

— Зна-а-а-а-аю! — выдыхаю я, постукивая зубами. — К черту свадьбу, ненавижу эти водевили. Хочу просто расписаться. Прямо завтра. Пожа-а-алуйста, — и это «пожалуйста», относящееся то ли к просьбе расписаться, то ли к тому, чтобы он немедленно, прямо сию секунду продолжил двигаться во мне, словно выстрел на старте.

— Принято. Сегодня же договорюсь, — и Арсений срывается и буквально выбивает наш общий оргазм мощными ударами бедер.

Миллион лет спустя мы лежим, медленно возвращаясь из собственного чувственного космоса. Ни при каких обстоятельствах я не смогу двинуть ни единой частью тела. Поэтому абсолютно эгоистично позволяю Арсению позаботиться об устранении всей лишней влаги на моем теле. Вообще-то по мне это справедливо: кто устроил бардак — тот пусть и убирает.

— Кринников, от незащищенного секса дети случаются, — бурчу с закрытыми глазами, когда он укладывается рядом.

— Кстати, своевременное замечание, потому что в моем списке, от которого ты меня вероломно отвлекла, был пункт и о детях, — и он обнимает меня за талию и прижимается всем своим неугомонным телом, и я резко открываю глаза и поднимаю голову.

— Я тебя отвлекла? — возмущаюсь и отталкиваю его нахальную конечность. — На сегодня больше никаких списков, пунктов и доводов!

— Вообще никаких? — поддразнивает он меня и демонстративно облизывается, как наглый котяра. — Даже устных?

— А до этого типа письменные были! Никаких, значит, никаких, Кринников!

— Ладно, я тогда просто скажу, что ты даже вот думать не моги, что тебе удастся провернуть что-то, и близко похожее на сегодняшнюю Лесину авантюру! — И в этот раз я понимаю, что в его словах и тоне нет и малейшего намека на юмор. — Имей в виду, если понадобится, я не постесняюсь и прослушку везде натыкать, и охрану — и тайную, и явную — приставить! Я на опыте Шона теперь ученый!

— Сень, ты не рановато раздухарился? Такое чувство, что мне уже завтра рожать! А ничего, что я даже не беременна? — перевернулась на бок и потянула одеяло, уже остро нуждаясь во сне.

— Ну, допустим, ты этого знать не можешь! — ответил он, опять располагаясь у меня за спиной в позе ложки. — И рано — не поздно.

— Да успокойся, я к такому экстриму точно не готова! — бормочу уже сквозь сон.

— Вот и чудно, — он поцеловал мое плечо и, кажется, совсем унялся и умиротворенно вздохнул. — Спи, Васюнь, у нас завтра новая жизнь начинается.

Я почти совсем отключилась, когда услышала снова свое имя.

— Ну что, Сень? — взмолилась, не согласная открывать глаза ни за какие коврижки.

— А ты, правда, там, на берегу хотела предложить нам пожениться? — прошептал он, наглаживая мое бедро.

— Ну, не то чтобы прямо сразу жениться, — хмыкнула я. — Пришла сказать, что люблю тебя и хочу тебя рядом, сколько бы это не продлилось.

И тут же оказалась снова на спине под Арсением. Че-е-е-ерт, похоже, я имею все шансы умереть от нервного истощения еще до медового месяца. Хотя стоит ли жалеть?

ЭПИЛОГ

Три месяца спустя.

— Ми-и-ить…

— М-м-м.

— Ну, Митя-а-а…

— А? Что? Бутылочку? Или памперс?

— Не. Мить, мне тут сон такой приснился.

— Рыжая, ну мне же завтра на работу.

— Ой, да ладно. Можно подумать, сидеть с новорожденным проще, чем за компьютером. Быстро не спи и слушай сюда.

— У-у-у-у…

— Помнишь, мне приснился сон про Седенького нашего? Как он рыбку золотую ловит — и удочкой, и сетью, и нифига не получается. Ну, помнишь?

— Угу, — пробурчал сквозь сон Шон, примостившийся на самом краю широченной кровати, большую часть которой занимала большая медицинская клеенка, застеленная белыми пеленками, где вольготно раскинулся морской звездочкой тихо посапывающий Егор Дмитриевич. Леся, приподнявшаяся на одном локте, прицелилась и пнула ногой засыпающего мужа.

— Леся, бессовестная ты.

— Это ты бессовестный. Немедленно открой глаза и слушай. Так вот, Седой. Ловил он рыбку удочкой — не поймал, ловил сетью — ускользнула. А как руки открыл, так она сама и заплыла. Ты что, не помнишь тот сон?

— Помню, помню, — вяло отозвался мужчина.

— Ты теперь понимаешь, что именно мне тогда приснилось? Это же сон про Русалку его был. Про Васю.

— Леся, — теряя терпение, прорычал сквозь зевоту измученный Шон.

— Митя, мне только что Геша приснился. Как он идет по лесу какому-то странному и видит птичку — яркую такую, пеструю, в силках запуталась, ранена и вот-вот помрет. А он полез на дерево и спас ее.

— Алилуйя. Можно спать?

— Шон, ты дурак совсем? Ты когда научишься меня слышать? Ты с Машкой Плодожоркой когда последний раз разговаривал?

— Причем здесь Машка?

— Просто ответь.

— Ну, перед ее поездкой во Вьетнам.

— А когда она уехала?

— Да с неделю уже.

— А когда вы созванивались или списывались последний раз после ее отъезда?

— Э-э-э, ты к чему это?

— Мить. Нехорошо мне. Честно — нехорошо и тревожно. Иди звони ей. У них уже утро, должна ответить. Если поднимет трубку — скажи, чтобы была предельно аккуратна, ни с кем не знакомилась и никому ни в чем не помогала. Иди немедленно.

Через несколько минут мрачный Шон вернулся в спальню.

— На английском и, предположительно, вьетнамском оба номера вещают, что абонент временно заблокирован. Аккаунты в соцсетях она проверяла последний раз дня три назад. Мое последнее ей сообщение висит не прочитанное. В болталке ребята вечером написали, что ее матушка им звонила — не может выйти с ней на связь, беспокоится. Леся, чего я не знаю?

— Мить, клянусь, мне просто приснился сон. Так же, как и с Седым. Только тот я поняла вот сейчас. А этот сегодняшний… Думаю, попала наша Машенция в какую-то историю. Брось клич, надо будет народ собрать. Геша как раз собирался в отпуск. Пускай летит во Вьетнам и ищет ее. Я чувствую, он сможет ей помочь.

— У-у-у, ведьма рыжая.

Полгода спустя.

«Возлюбленная моя сестра во Христе, дорогая моя Василиса. Очень рад был узнать, что ты не просто расписалась с Арсением, а венчалась с ним в храме Божием. Господь услышал мои усердные молитвы и вразумил вас на то, чтобы скрепить долгожданный союз узами не только гражданского брака, но и церковного. Теперь моя душа будет спокойна о тебе и твоих детях, коих, я надеюсь, будет столько, сколько пошлет вам Господь. А судя по тем взглядам на тебя, что я узрел от мужа твоего, их будет много, и они будут здоровыми и красивыми. Я помню, что ты писала в своем прошлом письме, что назовешь сына Кириллом — в мою честь. Это не обязательно, сестра. Имя наследнику должно выбирать отцу его. Но вот если ты назовешь одну из своих дочерей Елизаветой, как мою матушку, я буду рад.

Ты волновалась обо мне. Не стоит. Всему своё время, и каждый человек в тот или иной момент времени должен быть там, куда ставит его Господь, а не там, куда ему захотелось. Господь преподнес мне важный урок, и я принял его со смирением и благодарностью. Тот врач, что избавил меня от опасности иметь детей, подверженных той же болезни, что и все мужчины в нашем роду, сделал меня вовсе не мужчиной. И это было тяжелое испытание, которое ты, возлюбленная моя сестра во Христе, помогала мне одолеть. Но я понял, что Он хотел мне сказать — не мне дано было решать, жить или не жить моим детям. И я принял этот урок. Я долго не решался принять столь важное в моей жизни решение, продолжал цепляться за мирскую жизнь, за некие обязательства перед кем угодно, кроме Господа нашего. Но теперь я там, куда так рвалась моя душа, именно здесь, в этом отдаленном монастыре, я на своем месте и чувствую в сердце своем, что со мной Христос. И если во всем происходящем искать и видеть Его, то Господь дарует такую радость и покой, что все житейские бури, казавшиеся страшными и разрушительными, тотчас представляются легкими морскими бризами, не способными причинить и малый вред, но лишь позволяющими увидеть красоту и многогранность мира вокруг нас.

Конечно, не буду отрицать, что монастырская жизнь тяжелей мирской, требует больших лишений, а главное — самопожертвования и самоотдачи. Такова эта жизнь, что на себя и на прежние мысли попросту не остается ни времени, ни сил. Но я надеюсь, что за время своего трудничества понял, для чего нужна монашеская жизнь, и полюбил ее всем сердцем, несмотря на видимые ее лишения. Если вся наша жизнь — борьба, а это именно так, жизнь христианина — битва против духов злобы поднебесной (Послание св. ап. Павла к Ефесянам, 6; 12), темных демонических сил. Монашество в этой войне — „спецназ“, то есть, иноки — не много не мало, те воины, на долю которых выпадают самые тяжелые, опасные, ответственные „задания“; эти воины должны быть хорошо подготовлены к их исполнению, знать и уметь многое, что простым солдатам не обязательно. Так что не думай, что я здесь потому, что сдался. Нет. Вовсе наоборот. Я здесь, потому что, полюбив Бога, готов принести себя в жертву, я чувствую, что более не принадлежу себе, но только Богу. Вся моя жизнь отныне — непрестанное исполнение заповедей Божиих, или, по-другому — воли Божией. С радостию ожидаю я, когда истечет срок оговоренного трудничества и меня примут (все в руце Божией) в послушники.

Засим прощаюсь с тобой, дражайшая моя Василиса. Передавай мой сердечный привет мужу твоему Арсению, а также родным и близким.

С молитвой о вашем здравии,

Трудник Кирилл»

Пять лет спустя. Марк.

— Млять, Зарицкий, ну и патлы! — Арсений, одетый в свободные белые штаны и безрукавку, перепрыгнул на палубу моей малышки и стиснул в своих медвежьих объятьях.

— Завидуй молча! — со смехом огрызнулся я и оглядел его.

— И чего ты меня глазами лапаешь, как девушку? — фыркнул он.

— Ну, как же! Ищу животик, бока там оплывшие. Ты ж у нас вон уже сколько лет женатый бюргер!

На самом деле Арсений в этом смысле нисколько не изменился. Разве что взгляд другой. Умиротворенный, что ли. Как у человека, который уже больше ничего не ищет, у которого все есть. И морщинки вокруг глаз, как будто он улыбается круглыми сутками.

— Я счастливый бюргер, Марик. А счастье — штука очень энергозатратная, так что откуда взяться чему! — огляделся, проходя по палубе. — Блин, я думал, у тебя тут яхта трехпалубная, а на самом деле шаланда рыболовецкая!

— А мне большего и не надо! — пожал я плечами. И это чистая правда. У меня теперь есть все, что нужно. Лодка, домик на сваях у кромки пляжа, друзья, живущие так же, как и я, и которых не волнует, кто я там на самом деле. Девушка… ну, это пока сложно.

— Знал бы кто, где и как обретается наследник нефтяных миллионов! — ухмыльнулся Арсений.

— Да не дай Бог! — я открыл переносной холодильник, бросил ему бутылку воды и плюхнулся в кресло-мешок, кивая ему на соседнее. — Ты мне лучше расскажи, как оно вообще? Каково живется Арсению Кринникову в качестве верного мужа? Не бывает моментов, когда охота забить на эту роль и рвануть опять во все тяжкие? Соблазны не одолевают?

Арсений кратко сверкнул на меня глазами, словно я ляпнул что-то святотатственное, и покачал головой.

— Соблазны… — протянул он задумчиво. — Знаешь, дружище, я, как любой живой мужик, и вижу их, и отмечаю в башке, но… мне мое счастье так долго и тяжко доставалось, что за это время появилось достаточно масла в голове, чтобы не просрать все, один раз проявив слабость, — негромко проговорил он. — К тому же, я не только верный муж, но и до безобразия счастливый отец одной прекраснейшей зеленоглазой четырехлетней принцессы!

Он достал из кармана бумажник и показал мне фото темноволосой девчушки. Глаза, и правда, Васькины. Здоровенные и пронзительные. Э-э-эх, будет кому-то наваждение!

— Ого. Поздравляю! — в груди вдруг остро защемило. Когда-то, в какой-то короткий момент времени я мечтал, что зеленоглазые принцы и принцессы будут общими у нас с Васькой. До тех пор пока не понял, что не моя она. А точнее, я недостаточно для нее хорош.

Рассмеялся сам себе. Если честно, для меня пока еще полнейший сюр видеть, как Арсений Кринников, мой друг, кобель, раздолбай и вечный одиночка держит в дрожащей лапище фото дочери и едва слезу умиления не пускает.

— Скажи, а что было бы, если бы тогда Васька не приехала? Если бы все обстоятельства так не срослись? — сам не знаю, зачем это спросил.

Он помрачнел и нахмурился.

— Раньше я задавал себе такие вопросы. Но потом перестал. Решил, что нужно быть просто благодарным небу, Богу, высшим силам, да кому угодно за то, что все именно так и никак по-другому. У меня есть все. Понимаешь? Все. Я не собираюсь ни большего просить, ни того, что есть и уже мое, из рук выпускать. Так что все эти «если-может-а вдруг» не хочу и в голову брать!

Мы несколько минут еще сидели, погруженные каждый в свое.

— Ну, а ты, друг мой Марк, когда собираешься возвращаться домой? — решил вернуться к разговору Арс.

— А смысл?

— Ну, не знаю. Опасность давно миновала. С того света еще никто не возвращался. Оленька, не к ночи будет помянута, уже года три по заграницам слоняется, все деньги предыдущего папика просаживает в поисках следующего. Отец твой за эти годы тоже, думаю, твою позицию понял.

— Нет, Арс. Он не из тех, кто понимает и отступается. Иначе такое состояние не сколотил бы. К тому же, вот ты говоришь, что у тебя есть все. А ты посмотри кругом, — я, раскрыв руки, показал на окружающую нас красоту. — У меня ведь тоже есть все. И это все здесь. Нет, конечно, есть еще кое-что, что не было бы лишним. Но этого, знаешь ли, ни за какие миллионы не купишь. Так что я остаюсь!

— Остаешься навсегда? — цепко посмотрел мне в лицо Арсений.

— А вот это кто может знать? Может, приеду к тебе в гости через лет дцать, с ответным, так сказать, визитом. Познакомлюсь с твоей принцессой!

— А вот это, Зарицкий, вряд ли! Я тебя к своей Лизавете и на пушечный выстрел не подпущу! Ни тебя, ни любого другого развратного, похотливого засранца! На нейтральной территории встречу, выпью с тобой за встречу и дам волшебный пендаль! — может, Арс и ухмылялся, но шутил лишь отчасти.

— Бедная девочка! Повезло же ей с папашей! — не смог сдержать я смеха. — Никакой личной жизни не будет! А главное — и не обдуришь же такого!

— Еще как повезло! Сначала замуж, а потом личная жизнь, и никак не наоборот! — от его серьезного вида мне было еще смешнее. — И харэ ржать, Зарицкий! Я ведь, если что, одной оглоблей по хребтине, как выражался в свое время мой шибко умный друг, не ограничусь!

Арсений постепенно перешел от описания страшной участи того, кто, не дай Бог, обидит его кровинушку, к рассказам о том, какая у него доча замечательная: и умная, и красивая, а уж какая мама у нее… И, похоже, если его не прервать, он не остановится сутки напролет. А я сидел, слушал, поражался произошедшей в нем перемене и где-то в глубине души все же завидовал. Не по-плохому, а просто… Вот если уж и отдавать свободу женщине, то хочу вот так. Чтобы и годы спустя и глаза горели, и голос дрожал, и счастье наружу фонтаном. А по-другому никак.

Глоссарий по кайтсерфингу

Кайтсерфинг (Кайтбординг) — одно из направлений серфа, при котором движение происходит под действием силы тяги, развиваемой удерживаемым и управляемым спортсменом воздушным змеем — кайтом. При этом передвигаться таким образом можно не только по воде, но и по снегу и даже песку. Недавно пробовали даже по тротуару на лонгборде (длинный скейт). Нууу, получается, если постараться))) Соответственно — кайтер, спортсмен, занимающийся данным видом серфа.

Кайт — воздушный змей, который не кайтеры и не жены кайтеров упорно называют парашютом. Что неверно)))

Каталка — занятие кайтсерфингом, в общем, произошло от слова «катать», все очень просто, на самом деле)))

Спот — место для занятий кайтсерфингом, основные условия: ровный удобный пляж, лучше всего песчаный, но можно и с мелкой галькой, очень важно, чтобы на пляже не было острых камней, коряг и всего того, что может порвать нашего нежного воздушного друга. Иногда на споте бывает многолюдно.

Виндгуру — Один из самых популярных сайтов, дающий наиболее точный прогноз по силе и направлению ветра. Информация на нем обновляется каждые два часа.

Девятка, двенашка, пятнашка и т. д. — размеры кайтов, соответсвенно, 9 м2, 12 м2 и 15 м2. Чем больше ветер — тем кайт меньшего размера нужен. И наоборот. При слабом ветре надо брать кайт бОльшего размера, иначе он не потянет спортсмена)))

Гидрач — гидрокостюм, есть летние, зимние и даже «сухие», те, которые одеваются прямо сверху на одежду — выглядят немного неуклюже, но зимой в них гора-а-аздо теплее)))

Патсы — крепления для ног на кайтборде, без которых очень сложно удержать и саму доску и себя на ней.

Трапеция — широкий пояс, одеваемый кайтером для того, чтобы пристегнуть к нему сам кайт, иначе даже самый сильный человек не сможет удерживать его и одновременно управлять им (своенравным змеем).

Матчасть — все оборудования для занятий кайтсерфингом: кайты, доски, трапеции, все крепления и прочее.

Труки — трюки, которые выполняет достаточно опытный кайтер — прыжки, развороты, «зависы» и прочие выпендрежи. Самой зрелищной считает фигура дедмен (deadmen), при которой кайтер зависает в воздухе на большой высоте вверх ногами.

Бахать — бахать или мочить труки — собственно выпендриваться, исполнять сложные (или не столько сложные, сколько зрелищные) трюки.

Отжимняк / прижимняк — отжимной ветер — ветер, который дует по направлению от берега в открытое море (отжимает) — очень опасный для новичков или физически слабого человека, девушки кайтера, реально может уволочь так далеко, что придется «отстреливать» / выбрасывать кайт и кое-как грести на доске к берегу. Прижимняк — ветер, которые дует с моря на берег (прижимает).

Штырить — о ветре, «сегодня штырило» — сегодня дул очень сильный, временами порывистый ветер.

Слиться — если мы говорим «ветер слился», значит обещанный прогноз не оправдался, и сила ветра реально намного ниже ожидаемой, т. е. каталка не состоится, увы. Если же мы говорим так о человеке «Шон слился», значит, кайтер не смог управиться с кайтом, направить его в нужную сторону, и ветер уволок его в своем направлении.

Раздувать — если так говорят о ветре, значит он усиливается. Если «Шон раздувается», значит, кайтер накачивает баллоны кайта насосом и подготавливает змея к катанию.

Трамваить — катать при небольшом ветре, без трюков и прыжков, просто передвигаться змейкой, меняя галсы (направление движения).

Content

Галина Чередий и Алена Нефедова
СЕДЬМАЯ ВОДА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ЭПИЛОГ

Глоссарий по кайтсерфингу