Галина Чередий и Алена Нефедова

ОКОНЧАТЕЛЬНО? — БЕСПОВОРОТНО!

Бонус 1

Арсений.

Как все-таки по-дурацки устроена моя голова! Вот жил ведь спокойно, уверенный в своих знаниях и опыте во всем, что касается женщин и секса. Да настолько, что, казалось бы, впору курсы и семинары для робких неудачников открывать.

И тут — о-пачки, приехали! Откуда ни возьмись, на свет божий вылез целый клубок комплексов и сомнений, намертво завязанный вокруг одной конкретной личности! И не просто небольшой такой клубочек, который, на крайняк, если не размотать, так игнорировать можно. Не-е-ет! А невдолбенный такой шар внутренних страхов и противоречий, имеющий все шансы задавить меня, если моргну невпопад. А главное — обозначился он так своевременно, ничего не скажешь! Решил проявить себя именно в тот момент, когда вроде бы мне следовало пребывать в перманентном состоянии эйфории от того, что вот оно — все, чего так давно и невыносимо хотелось: Васька — моя заноза в сердце, мое мучительное и сладкое наваждение, причина моей боли и источник радости — мирно сопит рядом. Ну, казалось бы, давай, мужик, расслабься уже и кайфуй, потому как главная победа в жизни одержана. Ты долбаный король счастливых засранцев и император везунчиков. Можно начинать принимать поздравления, кивая всем с ухмылкой, полной осознания собственного превосходства.

Однако же, несмотря на усталость и вчерашний секс-марафон, я проснулся ни свет ни заря и лежал, уставившись на медленно светлеющий квадрат окна и прислушиваясь к дыханию женщины рядом. Привыкал к мысли, что она моя. Ни в моих фантазиях или мечтах, ни даже в планах на будущее, которые я был намерен претворить в жизнь, чего бы это ни стоило. Ни как очередная партнерша в постели, ни как соседка через стенку, от извечного стояка на которую не мог избавиться годами. Василиса — моя. Нет, не так. МОЯ!! Вся эта драгоценная тяжесть ее прядей, которую безостановочно перебираю не в силах остановиться; зелень глаз невыносимая, что душу мне столько лет вынимала; ощущение ее кожи под губами; знание, каков на вкус каждый изгиб и тайный уголок ее тела. Мое, все мое! Хриплое сонное бормотание, страстный шепот, отчаянные стоны и вскрики. Все дни и ночи, все сезоны предстоящих лет — все это теперь тоже мое. Ее рассеянные улыбки, когда задумается; крошечная складка между бровей, если сердится или в замешательстве; веселье, печаль, гнев, оргазмы, слезы — все это отныне я присвоил себе, как и единоличное право делать ее счастливой.

И вот тут на тебе! Сюрпри-и-из! Вдруг, откуда ни возьмись, в голову — ба-ба-а-ах — прилетел снаряд мощнейших сомнений, да так метко, что на короткий момент я забыл, как дышать. Нет, не из разряда «Может, ты поспешил?», «Ну его на фиг, все так быстро» и «Может, и вообще не стоит…». Нет, такого и близко не было. Это оказались громадные тараканы совсем другой, элитной, так сказать, породы. А что, если я, несмотря на все усилия, не справлюсь? Если буду делать не совсем то и так и не сумею понять, уловить единственно правильную тональность? Что, если однажды увижу в глазах Василисы не раздражение из-за очередного косяка, а разочарование? Или даже усталое безразличие, когда она просто станет смотреть сквозь меня. Мало разве видел такого вокруг? Когда люди вроде и вместе, и хорошо у них все снаружи, а вот нет ни малейшей искры. Ни раздражения, ни трепета, ни ревности, ни этих моментов, когда по-прежнему любящие люди могут вдруг сцепиться взглядами в любой паузе, посреди шумной компании, и выпасть из реальности, даже не замечая, как при этом выглядят. Млять, да что это такое-то? Кто бы знал, что, получив ту, о ком тосковал столько времени, я стану просыпаться не с улыбкой счастливого идиота, только и думающего, как притереться утренним стояком к желанному телу, а в холодном поту от гребаных кошмарных видений. А еще говорят, что только женщины обладают способностью виртуозно себя накручивать на пустом месте… Угу…

Василиса пошевелилась во сне, и мой неугомонный член тут же приветствовал это движение, радостно подпрыгнув. Эй, уймись, дружок! Моя Васюня всегда любила поспать подольше, так что в ближайшее время нам с тобой ничего не светит. Да и вообще, было бы неплохо сохранить ей способность ходить, а то с моими аппетитами и заездить недолго. А все почему? Да потому, что где-то на задворках сознания все еще ворочается червячок страха, нашептывающий, что однажды утром, открыв глаза, я рискую обнаружить рядом пустую постель. Глубоко вздохнув, я уставился в потолок, стараясь отвлечься от близости и потребности безостановочно касаться женщины рядом.

— Кринников, да расслабься ты! — хрипло пробормотала Василиса, слегка испугав меня. — Если утром ты вдруг осознал, что жениться не хочешь и вчера был немного не в себе, сделав мне предложение, я пойму.

Чего-о-о? Это что еще за новое кино?

— Сделаем вид, что ты ничего не говорил, а я ничего не слышала, и этого разговора вообще не было. — Василиса с наслаждением потянулась, но меня черта с два уже обманешь. Я — как гончая кровь — учуял напряжение в ее нарочитой расслабленности.

— Васюнь, я вот сейчас очень вежливо прошу тебя: заткнись, пожалуйста! — Я слегка натянул одну из прядей ее волос. — И чтобы я такого больше не слышал! Мы вроде как все выяснили вчера, приняли решения и достигли согласия.

— Это так. — Она выдернула захваченное из моих пальцев. — Но почему тогда ты уже столько времени лежишь, смотришь на меня печально и обреченно и тяжко вздыхаешь, как приговоренный?

— Ни черта подобного! — возмутился я. — Это наглый поклеп!

— А я говорю, что это именно так! — заупрямилась моя лягушонка.

— Ты дрыхла без задних ног еще секунду назад, так что все это тебе приснилось.

— Ну да, конечно! — Василиса перестала улыбаться. — Но я серьезно, Сеня! Тебе не обязательно на мне жениться, если ты не уверен. Мы могли бы пожить и так. Ну, то есть повстречаться и посмотреть, сможем ли вообще…

Ее тон стал мягким и даже увещевающим, и она старательно делала вид, что сама верила в то, что пыталась донести до меня. Но ее глаза для меня — открытая книга, и я увидел там уязвимость.

— Васька! — оборвал ее и угрожающе прищурился. — Я сейчас начну придумывать наказание за глупые мысли и дурацкую болтовню, и оно будет жестоким!

— О, да ладно? — ехидно фыркнула она. — Что, начнешь, как в этих наиглупейших, модных сейчас романах шлепать меня по заднице и заставлять просить прощения?

— А это мысль! — я резко перевернул ее на живот и вытянулся сверху, вжимая в матрас. Господи, какой же это все-таки кайф. Привыкну я к этому или так и буду каждый раз дуреть от счастья, ощутив ее под собой и просто уткнувшись в волосы?

— Только попробуй провернуть что-то такое, и я придушу тебя во сне, Кринников! — приглушенно возмутилась Василиса и сильно ущипнула меня за бедро.

Я изловил ее руки и, подняв над головой, зафиксировал одной своей.

— Успокойся, Васюня! — прижавшись плотнее бедрами, потерся стояком между ее ягодиц, сдерживая стон наслаждения, когда она нахально толкнулась навстречу. — Вот зачем нам вся эта БДСМ-мная банальщина? Мы с тобой что-то свое придумаем. Например, игру в «расскажи всю грязную правду о себе».

— Очень интересно, — попыталась она оглянуться и поерзала подо мной, испытывая на прочность выдержку. — И как же это будет выглядеть?

— Я тебе честно говорю, что чувствую или чувствовал в какой-то момент, не важно, сейчас или в прошлом, а ты в ответ так же честно рассказываешь о своих эмоциях. — Провел носом по ее скуле.

— И это, по-твоему, наказание? — Опять это подначивающее фырканье. Ну-ну, родная.

— Учитывая, насколько ты, малыш, склонна к откровенности и честному проявлению своих настоящих чувств, да, считаю, что поначалу это для тебя будет наказание в чистом виде. А потом, глядишь, и станет нашей доброй семейной традицией.

Василиса возмущенно дернулась, еще сильнее вывернув голову и преувеличенно гневно покосившись на меня.

— Это только что ты назвал меня зажатой ханжой, не способной на открытое выражение эмоций?

— Это ты сказала, не я, — подначил ее, получив истинное удовольствие от процесса.

— Я тебя сейчас покусаю, Кринников! Слезь с меня! — приказала грозным тоном моя Васюня. Ага, я весь боюсь.

— Щипайся, кусайся, царапайся, делай, что хочешь, малыш, — продолжил дразнить ее я, перейдя на интимный шепот. — Я буду с гордостью носить на себе все следы твоего обладания и потери контроля. Я слишком долго мечтал о тебе. Так долго, что в моих фантазиях ты успела побывать во всех возможных ипостасях. И нежной, робкой, и яростной, как дикая кошка. Представлял тебя и ласковую, и даже требовательную до грубости.

— Это правда, или это уже начало твоего странного наказания? — затаилась моя заноза.

Я хмыкнул, предоставляя ей догадываться самой, исцеловывая шею и плечи и потираясь уже совершенно мокрым членом о ее горячую кожу. Она прерывисто вздохнула и прикрыла глаза, прикусив губу.

— И что же, ты расскажешь мне все, что я захочу знать? — так же шепотом спросила она.

— Все, все что угодно, но и в ответ потребую того же.

— Я… — она напряглась подо мной, и я понял, что она может попробовать сбежать в себя и опять начать копаться, но решил не давать ей на это шанса.

— Хочешь знать, как мучился стояком каждое утро, когда ты завтракала напротив, не замечая, что я вообще существую? — дыхание Василисы замерло.

— Я замечала тебя… всегда, — ответила еле слышно, и я продолжил, разжигая нас обоих.

— Как специально старался принять душ, услышав, что ты моешься, и взрывался фонтаном, только представив, что это ты снизошла до того, чтобы сжать мой член? — Резкий вдох, больше похожий на всхлип, и я как наяву увидел картинку в ее голове. Да, я очень надеялся, что Василису заводит мысль обо мне — мокром и содрогающемся в оргазме с ее именем на губах.

— Я… очень часто представляла тебя… мокрым и обнаженным. Жутко злилась на себя, но поделать ничего не могла.

Как же я хотел знать, ласкала ли она себя хоть раз, думая обо мне за эти годы, но для этих вопросов еще будет время.

— А еще я клал руку на стену между нами и ублажал себя, иногда не один раз за ночь, представляя, что касаюсь тебя. И лежал потом, перепачканный спермой, и клял тебя за то, как ты действуешь на меня. Достаточно грязная подробность?

— Се-е-е-нь, — умоляюще протянула Васюня и поерзала подо мной, подводя одним этим трением почти до грани. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, что, малыш? — Конечно, я знал, чего она хочет, но эгоистично хотел услышать, как это прозвучит.

— Ты мне нужен… — и я увидел, как она покраснела. — Хочу тебя, — даже не шепот, а придыхание, но мне ведь больше и не надо.

Немного отстранился и проник свободной рукой ей под живот, продолжая удерживать руки, и чуть приподнял ее роскошную задницу мне навстречу. Медленно скользнул в нее, скрипя зубами от нетерпения, ведь знал, что после нашей вечерней невоздержанности Ваське могло быть больно. Секс — великолепное действо, и как бы ни был прекрасен сам процесс, его смысл в стремлении к разносящему мозг финалу. Но вот это самое первое движение, погружение в жаркую влажную тесноту женского тела — совершенно отдельный особенный кайф. Но только сейчас, с любимой женщиной, я осознавал каждым нервным окончанием, насколько же он особенный. Потому что с Василисой этот момент больше не было вторжением, а превратилось в настоящее слияние, полное шокирующее совпадение, и с примитивным физиологичным актом проникновения у этого события не было ничего общего. Прислушивался к ее стону, готовый остановиться в любой момент, но Василиса прогнулась мне навстречу, требуя больше. Моя жадная, такая страстная Снежная королева. Какой же дикий кайф быть единственным знающим, сколько огня скрыто под этим льдом. Смотрел, не отрываясь, как погружаюсь в ее тело, и просто дурел и от самой картины, и от ошеломляющих ощущений. Двигался плавно, неторопливо, балансируя на грани между удовольствием и самоистязанием.

— Сенечка-а-а! — протяжно стонала Василиса, и я понимал, о чем ее мольба. О скорости, о потере контроля, о прыжке с обрыва сдержанности в бездну острого кайфа. И кто я такой, чтобы отказать своей женщине в желаемом?

Сорвался в дикий темп, вколачиваясь в нее снова почти остервенело, теряя себя в судорогах ее внутренних мышц и хриплых криках общего оргазма.

— Господи, это всегда будет так? — спустя некоторое время пробормотала Василиса.

— Как?

— С каждым разом все лучше.

Я не смог сдержать идиотской самодовольной улыбки и просто спрятал лицо в шелковом золоте ее волос.

— На все сто я гарантировать не могу этого, малыш, но обещаю, что буду над этим работать, — ответил, стараясь не выдать, какую степень гордости собой испытывал в этот момент.

— А ты не боишься, что со временем это перестанет быть…

— У нас такого не будет! — отрезал я. — Молчи, женщина, ты мешаешь мне кайфовать!

Василиса насмешливо хмыкнула, но, однако, притихла, погрузившись в собственные ощущения послевкусия. А я лежал на боку, прижав Василису к себе, и в опустошенном экстазом мозгу родилась только одна мысль. Я никогда не смогу отпустить ее. Даже если вдруг случится именно то, чего больше всего страшусь, я просто буду пытаться изменить это. Снова и снова. Но расставание никогда не будет нашим выходом. Мы вместе навсегда. Окончательно и бесповоротно.

Василиса.

Как, оказывается, много я упускала в жизни. И дело совсем не в сексе. Какое это все же наслаждение — позволить себе быть влюбленной. Безоглядно, отчаянно, по уши, какие там еще придуманы определения для этого состояния внутренней щекотной невесомости, глупых неуправляемых улыбок и невозможности прекратить пялиться на мужчину рядом и восхищаться всем, что он делает. Даже самыми элементарными вещами. Как трет под душем свое тело, в котором я не вижу изъянов. Как чистит зубы, нещадно натирая щеткой и хмурясь. Как бреет лицо, забавно гримасничая и цепко всматриваясь в поисках пропущенных мест. Как пьет горячий чай, чуть прищуриваясь от удовольствия. Как ведет машину, бросая грозные взгляды на пытающихся подрезать нас придурков. Разве это нормально, пребывать в состоянии какой-то обдолбанной счастьем кошки просто от самого факта нахождением рядом с другим человеком? Похоже, да, потому что я чувствовала себя именно так, и мне это бесконечно нравилось. А особенно тот момент, когда Арсений вдруг застывал, что бы он ни делал, его серые глаза буквально вцеплялись в меня и темнели, а лицо становилось напряженным, почти злым. И я знала, чего ему хотелось больше всего в этот момент. Меня! А все, этого достаточно! Я тут же тоже вспыхивала, как спичка, и каждая клеточка тела кричала: «Да-а-а! Хочу-у-у! Немедленно!». И вот без этого всего я прожила столько лет? Все-таки счастье — это мощнейший наркотик. К нему привыкаешь, едва попробовав, уже без возможности исцеления. А все потому, что нет человека в своем уме, желающего быть излеченным от счастья. Его могут лишить тебя другие, или ты сам его потеряешь, совершив непоправимую ошибку, но отказаться от него осмысленно, я думаю, не в состоянии никто. Но мне больше не хотелось даже задумываться о плохом. Я хотела улыбаться, хотела любоваться, хотела тонуть в моем Сеньке, наверстывая все упущенное время мира. А он только и рад был мне всячески в этом потворствовать.

В общем, выбраться из его квартиры и поехать сдаваться родителям для нас стало настоящим подвигом, и я без всякого стыда могу признаться, что думать могла только о том, как мы вернемся назад и сорвемся снова в штопор, едва захлопнув за собой дверь. И в ответном взгляде Арсения безошибочно читала отражение своих сумасшедших желаний.

* * *

— Мам, ну, в самом деле, ну, кому нужна эта свадьба?

В первый момент я ощутила себя обиженным ребенком, у которого отбирают такое долгожданное и нелегко доставшееся угощение. — Это же хлопоты, суета, а в твоем нынешнем состоянии…

— Васенька, извини, но я и слушать эти глупости не хочу! — Я шокировано уставилась на свою всегда уступчивую и покладистую маму, которая вдруг проявила такую непреклонность в столь несущественном, на мой взгляд, вопросе, как наша с Арсением регистрация. — У меня дочь как-никак одна, и я тебя замуж, небось, не сто раз выдавать собираюсь, а всего один! Так что все должно быть по-людски! И платье, и фата, и цветы с гостями! Хотя бы по минимуму, то, что успеем устроить за неделю.

Я глянула на Арсения в поисках поддержки, но поняла, что он и не подумает ей возражать. Ну, еще бы, я вообще не помню, чтобы он когда-то хоть одно слово ей поперек сказал, даже когда являлся нетрезвым или злым, как бойцовский пес. Конечно, мама никогда и не пыталась на него давить или навязывать свое мнение, чутко ощущая границу его пространства. Но вот сейчас я была бы совсем не против хоть какой-то реакции с его стороны.

— И кстати, Сенечка, я настаиваю на том, чтобы вы жили раздельно эту неделю до свадьбы.

Ага, а вот и реакция моего будущего мужа.

Арсений аж воздухом поперхнулся и стиснул мою ладонь, подтягивая еще ближе к себе, хотя и так куда уж ближе. Мы сидели на диване в гостиной напротив мамы в кресле, прилипнув друг к другу боками.

— Марин, а это-то зачем?

Он явно пытался сдержаться, но не особо у него получалось. Мучают меня смутные сомнения, что, потребуй такого кто-то, кроме моей матери, он бы уже в драку кинулся.

— Сеня, сынок, надо так! — мягко, но решительно ответила мама.

Теперь мой жених смотрел на меня с затаенной паникой в глазах, буквально умоляя сделать что-то. Ну, а что я могу?

— Ма-а-ам, — протянула я. — Ну не дети же мы, в самом деле.

— Для меня дети, и возражений я не приму, — отрезала она.

— Кто ты, незнакомая жестокая женщина, и куда дела мою маму? — попробовала перевести все в шутку, но выражение ее лица и отрицательное покачивание головы сообщили, что попытка провалилась.

— Я пойду на кухню, отцу помогу, — мрачно пробормотал Арсений.

Он встал весь напряженный, сжимая кулаки, и практически умчался, распространяя вокруг волны с трудом сдерживаемого гнева. Я повернулась к маме, собираясь привести еще доводы, но она остановила меня просящим движением руки.

— Васенька, девочка моя, я знаю, что Арсений сейчас весь как пружина натянутая, да и ты не выглядишь спокойной. — Разве? Мне так казалось, что на лице то и дело расползается довольная улыбка. — Так что, думаю, краткая пауза не повредит, а наоборот — утвердит вас в правильности вашего решения.

— Мама, ты же сама говорила, что видела и понимала, что между нами, и рада тому, что мы сблизились, — непонимающе нахмурилась я.

— Видела и рада. Но ведь жить дальше вам, так что стоит узнать точно, что между вами.

Ну, с этим-то у меня, слава Богу, полная ясность. Наверное, впервые в жизни я знаю что-то абсолютно точно.

— Я люблю Арсения, а он меня, — произнося это, я даже не пыталась прислушаться к столь привычному эху сомнений внутри себя, потому что его больше не было. — За неделю ничего не изменится.

— Ну, раз так, то вам вообще волноваться не о чем, — беспечно пожала мама плечами и подмигнула. — А то, что поскучаете друг по другу, сделает брачную ночь незабываемой.

Меня тут же бросило в краску, и стало жарко не только от смущения, но и от видений, тут же пронесшихся в голове. Да как по мне, каждая ночь с Арсением незабываемая. Не знаю, станет ли со временем по-другому. Но, черт, говорить об этом с мамой… Наши отношения, конечно, радикально изменились после тех откровенных бесед в реабилитационном центре, но все равно мне еще сложно говорить на любые темы свободно.

— Все равно это глупость несусветная, прости, конечно, — заупрямилась я.

— Для тебя глупость, для меня важно, доченька. Знаешь, я, как любая мать, наверное, стала представлять себе твою свадьбу, как только ты родилась. Может, это и блажь моя и каприз. Откажешь мне в этом?

— Ладно, — смирилась я. — Только мы возьмем первое же платье, что подойдет мне в ближайшем салоне, и позовем только самых близких. Никакой готовки и суеты для тебя, даже не заикайся! Все организационные вопросы мы на себя с Арсением возьмем! Просто быстрая регистрация, небольшие посиделки и конец этому представлению. Идет?

— Хорошо, — мама просияла и облегченно вздохнула. — Только за платьем нас все равно Максим обеих повезет, и я оставляю за собой право дважды наложить вето, если мне совсем не понравится твой выбор.

— Похоже, меня ждет не подготовка к свадьбе, а парламентские прения, — обреченно закатила я глаза.

Семейное чаепитие проходило, я бы сказала, в атмосфере умеренной конфронтации. Мама выглядела довольной и сияющей и все время говорила о предстоящем событии. Арсений сидел мрачнее тучи и крутил остывающую чашку на блюдце нервными движениями, ни разу не отхлебнув и не прикоснувшись к многочисленным вкусняшкам на столе. Дядя Максим воплощал всем своим видом понятие нейтралитета и ухаживал за столом за мной и мамой, избегая затрагивать сына. Я же выжимала из себя вежливые улыбки и украдкой успокаивающе гладила моего удрученного жениха по колену под столом, получая в ответ краткие обжигающие взгляды.

Как только моя чашка опустела, Арсений поднялся.

— Спасибо за угощение, было очень вкусно. Марина, с какого момента вступают в силу твои… хм… условия? — сразу перешел он к делу.

— Ну, допустим, с сегодняшнего вечера, — пожала мама плечами, и я уловила след лукавой улыбки на ее губах.

— Прекрасно, значит, ничего не помешает мне пригласить Василису на дневную прогулку по пляжу? — спрашивая это, Арсений весь напружинился, будто готовясь отстаивать свои права во что бы то ни стало.

— Не вижу препятствий, — покладисто согласилась мама, и мы все облегченно выдохнули.

— Идем! — Арсений схватил меня за руку и потянул на выход.

— Э-э-эм, я что-то пропустила сам момент приглашения, — рассмеялась, еле поспевая за ним, едва мы вышли наружу.

— То есть ты гулять со мной не хочешь? — тут же ощетинился Арсений, разворачиваясь.

Да что с ним? Такое чувство, что, ткни в него пальцем, и он рванет, как граната без чеки. Шагнув ближе, прижалась всем телом и, обхватив лицо, заглянула в глаза.

— Сень, что не так?

— А что так? — он смотрел в сторону, ускользая от прямого контакта глаз. — Неделя, Васюнь! И это сейчас, когда я только получил тебя!

Мне захотелось плакать и смеяться одновременно. Мой же ты несгибаемый, упрямый и такой пугливый мужчина!

— Это всего лишь семь дней ожидания, — успокаивающе погладила я его щеки.

— Семь суток! Семь ночей без тебя и семь дней тебе на раздумье, когда я знаю, что и пяти минут хватит, чтобы…

Он оборвал себя и вдруг стиснул меня почти грубо, так, словно я собиралась сопротивляться, и поцеловал. Жадно, агрессивно, отнимая воздух и причиняя легкую боль в и так распухших губах. Заставляя вспыхнуть за считанные секунды и хотеть так многого и сразу, но исключительно с ним одним. Так, как умел только он.

— Пообещай мне, Васюнь… Нет, поклянись, что ничего не изменится… что ты не исчезнешь… не ускользнешь от меня снова, — прошептал он, кратко отрываясь от моих губ и захватывая их снова.

— Ты совсем в меня не веришь? — мне стало до боли грустно.

— Я себе еще не верю, а не тебе. Все боюсь, вот сейчас проснусь, а тебя нет, и все это мне просто причудилось. Понимаешь? Прости, что веду себя как девчонка истеричная, но я не могу тебя потерять. Ни сейчас, ни уже никогда.

От неприкрытой уязвимости его слов у меня сдавило горло, и брызнули слезы. Сенька, Сенька мой, ничего-то ты не понимаешь, паникер.

— Я тоже терять тебя не согласна, Сень. Так что никуда я не денусь. Ни через неделю, ни через год, ни через десять. И тебя не отпущу.

— А через двадцать, значит, могу идти на все четыре стороны? — тут же заметно повеселел Арсений и одарил еще одним быстрым поцелуем.

— Кринников, ты про хождения на сторону вообще по гроб жизни теперь забудь! — угрожающе прищурилась я.

— Ты в меня совсем не веришь? — вернул он мне мой вопрос.

— Верю, но предупреждаю. Лишу самого ценного!

— Себя? — Арсений прижимает меня к своему большому телу уже совсем по-другому. С трепетом, нежностью, откровенно признаваясь в этом прикосновении, насколько дорожит мной. — Я, может, и дурак, Васюня, но не настолько, чтобы потерять самое главное в жизни ради сиюминутной блажи. Хватит, набегался.

Мы стояли так, не знаю сколько, но, кажется, все равно недостаточно, когда Арсений отстранился и взял меня за руку.

— Пошли, Васюня, я тебя гулять буду, — уже совсем довольно подмигнул мне он.

— Ты серьезно? — рассмеялась я.

— Абсолютно. Должно же быть у нас все, как у людей, как Марина хочет. Значит, будем устраивать прогулки с обнимашками, пойдем в кино, кафешку. Куда там еще положено?

— Ты больше не сердишься на маму? — заглянула ему в лицо.

— Ну, как тебе сказать… — скривился Арсений и вздохнул. — В принципе, я ее прекрасно понимаю и одобряю. Но это в принципе и если рассматривать эту ситуацию отдельно от тебя и меня.

— А если не отдельно?

— Если нет, то я считаю это насильственное отдирание нас друг от друга аж на целую неделю натуральным зверством, жестоким издевательством и думаю, за это должна быть вообще какая-то статья, — невесело рассмеялся он. — Ни от кого, кроме Марины, я бы таких условий не потерпел. Я и сейчас едва способен смириться. Поэтому давай гулять, потому как я слышал, что прогулки на свежем воздухе очень нервы успокаивают.

Прошагав с ним под ручку около пяти минут, я заканючила:

— Знаешь, Сень я готова то наше ночное путешествие по лесу засчитать за все полагающиеся прогулки. А ты?

— Как скажешь! — тут же согласился Арсений. — Тогда давай перейдем сразу к обнимашкам. Я только за! Присядем?

Я оглянулась и узнала место на берегу, почувствовав болезненный укол ревности к прошлому, пусть и далекому.

— А давай дальше пройдем, — пробормотала я, противореча сама себе, и прибавила шагу. Я должна научиться жить в ладу с воспоминаниями, а не позволять им себя ранить, иначе ничего у нас не выйдет.

Арсений догнал меня и обхватил сзади руками, целуя в шею.

— Прости, Васюнь.

— За что? — удивленно оглянулась я.

— За все. За то, что дураком был. За то, что носился с высунутым языком в поисках не пойми чего. За то, что не сумел просто ждать тебя. И за тот случай на берегу тоже прости. А особенно за то, что в тот момент я получил какое-то извращенное удовольствие от того, что ты меня видела.

— Удовольствие от того, что я застала тебя… хм… занимающимся сексом? — даже не могла понять, что я чувствовала от этого его заявления.

Арсений развернул меня, уселся на согревшуюся под солнцем гальку кусочка дикого пляжика и потянул меня вниз, вынуждая оседлать его колени.

— Вот сейчас ты подумаешь, что я у тебя какой-то извращенец, и решишь сбежать, — усмехнулся он, проводя губами по моей шее, и я откинула голову, подставляясь под ласку. Сбежать? Нет, это совсем не то, о чем я сейчас думаю.

— Ну, могу сказать, что если у тебя есть фантазии о том, что кто-то будет наблюдать за нами во время секса…. — Не-е-е-е-ет! Никогда! — То боюсь, они останутся без воплощения.

— Ты совсем дурная, Васюнь? — Арсений, запустив руку в волосы на моем затылке, посмотрел на меня сердито. — Да я глаза повыколупываю любому, кто на тебя, не дай Бог, голую посмотрит! Наверное, вообще неумно с моей стороны говорить тебе такое сейчас, но и тайн от тебя хранить больше не собираюсь. Тогда на берегу у меня как в мозгу что-то щелкнуло или замкнуло, когда заметил тебя. И сам не знаю, как объяснить. Такое чувство, что все тормоза сорвало от дикого сочетания ты, я и секс, да так навечно в этом состоянии и заморозило. Я после этого постоянно стал фантазировать о подобном.

— О том, что я наблюдаю за тобой с кем-то? — попыталась отвести глаза, скрывая огорчение, но Арсений мне не позволил, ему нужен был полный контакт в этот миг.

— Нет. О том, как ты отдаешься мне на том берегу или смотришь, как я мастурбирую. Отдавал себе отчет, что ты еще почти ребенок, что даже думать не должен о тебе так. Ощущал себя грязным животным, одними своими мерзкими фантазиями марающим что-то чистое и недостижимое. Злился на тебя… ох, как же злился… Но и выдрать из головы, стереть уже не мог. Ты наваждением стала. Самым потаенным секретом, что не столько от других прячешь — от себя! Только расслаблюсь или задумаюсь — и-и-и на, получи! Ты уже в моей голове, душу мне вынимаешь! Столько разных сценариев, все и не вспомнить. Но ничего из этого не могло быть лучше, чем ощущать тебя вот так, как сейчас, — Арсений, блаженно вздохнув, прижал меня ближе.

— Это же не секс, — я помассировала кожу его головы, вынуждая откинуть ее, и провела губами по его горлу с судорожно дергающимся кадыком. Шея этого мужчины — моя настоящая слабость. Ой, ладно, он весь одна сплошная моя слабость.

— Да что ты? — ответил Арсений враз огрубевшим голосом. — Честное слово, если ты продолжишь вот так тереться об мой стояк, я кончу меньше чем через минуту.

И я действительно понимаю, что все это время не сижу спокойно, а безостановочно ерзаю на его уже совершенно твердом члене.

— Бо-о-оже, ты сам маньяк и меня такой же сделал, — рассмеялась я, утыкаясь ему в плечо.

— Ну, что могу сказать, повезло нам друг с другом, — оскалился довольным котярой Арсений. — Но слезть тебе все равно придется. Ходить с пятном на штанах в моем возрасте как-то смешно. Хотя-а-а…

Его правая рука молниеносно оказалась между нами, как раз на шве моих джинсов, и я задергалась от прострелившей тело сладкой судороги. Арсений снова захватил горстью мои волосы и сблизил наши рты, дразня меня предельной близостью.

— Если я не хочу ходить в мокрых штанах, это совсем не причина отказывать в чем-то тебе, малыш, — чувственно прошептал он, коварно не подпуская ближе к своим губам. — Только тебе придется быть потише, чем обычно. А то еще напугаем каких-нибудь случайных гуляк.

Я хотела возразить, сказать, что не согласна без него, хочу всегда делить наше удовольствие на двоих, но первые же потирающие движения его пальцев вынесли прочь все мои альтруистические мысли, оставляя только эгоистичное стремление к наслаждению. Арсений творил что-то невообразимое, массировал и тер все настойчивей, по-прежнему не позволяя себя поцеловать, и без остановки шептал окончательно сводящее меня с ума: «Да… да-а-а… вот так, девочка моя любимая… покажи мне… сейча-а-ас…». Сквозь ресницы я видела, как он неотрывно смотрел мне в лицо, как хмурился и кривил рот, жадно ловя воздух в унисон со мной, а в его глазах целая буря предвкушения, будто это он, а не я пребывал на грани оргазма. Но я больше просто не могла балансировать на этой тонкой грани и сорвалась в первый крик освобождения, который Арсений тут же поймал, захватив, наконец, мои губы.

— Так нечестно, — пробормотала, едва обретя способность думать и говорить.

— Зато как приятно. Но пройтись нам все же надо. А то я слегка… взволнован, — хохотнул Арсений.

Еще несколько часов мы бродили по берегу, стараясь не подниматься на основную часть набережной и избегая особо людных шумных мест, обнимались, валялись, терзая друг друга ласками и безбашенными поцелуями, и это было просто каким-то парением над землей и над реальностью.

Никогда в моей жизни не было подобного, и с каждой минутой я осознавала все отчетливей, что не могу теперь лишиться этого пронзительного счастья никогда. Я не позволю ему испариться, ускользнуть, затереться буднями. Потому что всегда любила, люблю и буду любить этого мужчину. Не важно, сколько между нами было ошибок и глупостей. Все они в итоге только стали подтверждением самой важной истины. Он мой по судьбе, а я — его.

Арсений.

Неделя. Чертова неделя до того момента, как я смогу официально назвать мою Васюню своей женой, вот какое требование выдвинула Марина и была в этом вопросе совершенно непреклонна. И это несмотря на все попытки дочери убедить ее, что никакой свадьбы ей не нужно, и она категорически против любой суеты вокруг факта узаконивания наших отношений. Я был, естественно, целиком и полностью в этом вопросе на стороне Василисы, но хрена с два стал бы влезать в спор двух дорогих моему сердцу женщин. Я как-то пожить хотел, причем в полной комплектации, тем более что эта самая жизнь у меня только началась, собственно. И стоило уже начинать воспринимать Марину не только как друга и близкого человека, но как и тещу, как бы дико и непривычно это пока не ощущалось. Но вот невзначай озвученная блажь о раздельном до свадьбы проживании была для меня все равно, что пинок в живот. Это что за драконовские репрессии и бесчеловечные издевательства в одном флаконе? У меня аж перед глазами от гнева потемнело, и только годами тренированная выдержка помогла не закинуть Ваську на плечо и не свалить бодрой рысью из родительского дома. А что? У меня хотят на целую чертову неделю отобрать самое ценное завоевание, мою Ваську, а это прямое посягательство на мои права, объявление открытых боевых действий, и реагировать тут можно уже соответственно. Скажем, забить холодильник в квартире, забаррикадировать дверь и окна и хрен кого пускать к нам ровно до того момента, как нужно будет ехать на регистрацию. Ну да, мечтать не вредно! Спорить с Мариной по-настоящему мне не позволяло искреннее к ней уважение и ее состояние, потому как я боюсь, если начну, то реально сорвусь. Поэтому я счел за благо уйти на кухню, к заблаговременно и мудро устранившемуся от этого диалога отцу. Правда, сейчас так же был полезен на кухне, как пресловутый слон из поговорки в посудной лавке. Руки еще тряслись, напряжение не торопилось покидать и тело, и разум. Ведь действительно, на полном серьезе опасаюсь, что сейчас что-то щелкнет, произойдет какой-то, мать его, квантовый скачок, и я опять окажусь в реальности, где Василиса для меня лишь недостижимая Снежная королева, коснуться которой могу только во сне. И это условие Марины стало фактором, поднявшим мою тревожность до небес.

— Сынок, сядь ты уже! — не выдержал, наконец, отец моих мельтешений от окна до двери и обратно.

— Пап, вот скажи, кому нужны эти дурацкие старые традиции? — решился я. — Мы что, не в двадцать первом веке живем? Может, ты как-то повлияешь на свою жену? Должны же быть у тебя какие-то приемчики и рычаги, блин, за столько-то лет?

Ладно, признаю, что говорил как настоящий эгоистичный засранец, но неделя ночевок под разными крышами, учитывая, что у нас только все началось, и как мы к этому шли, это по-настоящему бесчеловечно! И дело совсем не в воздержании как таковом, хотя в моем коварном замысле удержания Василисы любой ценой классный секс был одним из не самых последних пунктов. От мысли о семи ночах пустых и холодных без тепла моей занозы меня реально начинал озноб пробирать.

— Сеня, вопрос о возможности и методах влияния на жену подниму попозже, когда ты хоть немного опытом семейной жизни обрастешь, и весьма надеюсь, ничего не напортачишь, потому как это будет для всех катастрофой, — строго посмотрел отец, снова поднимая в душе бурю мутных сомнений, которые вроде придушил по дороге сюда.

— Еще бы точно знать, как это не напортачить, — бормочу себе под нос. — Прямо хоть начинай дурацкие статейки в сети читать, типа «Как стать идеальным мужем. Советы и рецепты».

— Можешь и так, конечно, — улыбается отец. — Хотя мне странно, что ты так сильно переживаешь.

— Почему это?

— Потому что ты ведь знаешь Василису как никто. Что она любит или нет. Что ее обижает, а что радует. Ты ведь жил с ней рядом столько лет и знаешь каждую мелочь.

— Во-первых, целых пять лет она жила черте где, и за это время все могло сто раз поменяться. А во-вторых, ты говоришь о мелочах каких-то, о быте. А мне надо знать, что в голове у нее. Может, я и знал ее как облупленную внешне, чем занята каждую минуту, где находится, но никогда не мог понять, что внутри.

— А сейчас понял?

— Мне кажется, что да. — По крайней мере, отчаянно хочется в это верить.

— Ну, вот и не упусти это, сынок. Думаю, общих рецептов счастья не существует, — отец, прищурив один глаз, сосредоточенно лил кипяток в заварник. — Мой — чаще слушать свою женщину, чем болтать самому. Причем сердцем слушать, а не ушами. Она сказала, может, пожелала чего-то и забыла. А ты запомнил и без лишней болтовни в жизнь воплотил. И это, конечно, как ты говоришь, бытовуха, но она основа, фундамент для остального, Сень. Когда страсть, так что врозь нельзя, это, разумеется, важно. Но без заботы ежедневной и мелочей в какой-то момент окажется, что и вместе невыносимо. А еще у меня правило — не говорить слов и не совершать поступков, которые бы ранили, будучи сказаны или сделаны в отношении тебя. Примерь сначала на себя, а потом говори или делай. Потому что боль — штука универсальная и имеет свойство бумеранга. Швырнул ее в близкого, ощущая себя неуязвимым, а спустя время она в тебя же и прилетит, и часто с изрядной добавкой.

— Это я уже понял, — буркнул я, на этот раз, и правда, понимая.

— Понять-то понял, но вот характер свой еще не обуздал.

— И это верно. Так что, возможно, еще не раз приду к тебе за советом.

— А я никогда не откажу, сынок.

— Спасибо, пап. Вот только все это не меняет того факта, что твоя жена, оказывается, изверг глубоко в душе.

— Не изверг, сынок. Просто мать.

Расставаясь с Василисой, мы, наверное, бесконечно стояли, обнимаясь на крыльце. Один самый последний поцелуй заканчивался только для того, чтобы начался следующий самый-самый последний. Так, словно мы пытались наверстать все те практически невинные свидания, которых у нас так и не было. Сожалел ли я об этом? Не передать как. Знаю, что делать это неправильно и бессмысленно, но все равно испытывал печаль при мысли, сколько же всего между нами было упущено. Сколько важных моментов было бездумно растрачено на других, неправильных людей. И это несправедливо и глупо было не только по отношению к Василисе, но к тем другим. Только сейчас, обнимая свою женщину, не в силах разжать руки и отпустить хоть ненадолго, я медленно, но неотвратимо осознавал, что касаться кого-то, оставаясь в душе безучастным, это ошибка. Если, сжимая чужое тепло в своих руках, ты не желаешь сохранить все именно так навечно, то неправильно греться этим теплом. Оно не тебе предназначено, и ты его не сохранишь, а только бездумно разбазаришь. А теперь посмотрите, какой я стал весь из себя правильный и умный. Дайте мне медаль!

Ночь номер три. Если бы я не любил Марину всей душой, то клянусь уже начал бы строить планы коварнейшей мести за мои мучения! Видеть Василису днем лишь урывками из-за постоянной подготовительной суеты, а вечером расставаться, нацеловавшись до звона не только в голове, но и во всем теле, и каждой клеткой желая большего, это невыносимо. Просыпаясь, я в бешенстве колотил подушку, с которой уже безнадежно улетучился запах моей занозы. На любую плоскую шутку камикадзе Молотова о том, что я не выгляжу счастливым от перспективы предстоящего окольцовывания, вообще скоро стану бросаться взбешенным тигром. Немного утешало хотя бы то, что по драконовским правилам Марины нам, как подросткам, разрешалось днем ходить в кино и на прогулки. Правда, хоть убейся, я бы не вспомнил название фильма, на который водил Василису, зато теперь считаю, что эти диваны для поцелуев в глубине зала — потрясающая штука. Дай Бог тому, кто их придумал, сто лет здоровья и насыщенной личной жизни. Да и прогулки почти сразу превращались в лихорадочные объятья, становясь истязанием, когда и не касаться невыносимо, но и каждая ласка полосует по обнаженным нервам. Хотел ли я умыкнуть Василису к себе или в любой укромный уголок и хоть немного утолить наш взаимный дикий голод? Да столько раз, что и подсчету не поддается. Отказалась бы она? Вот уж нет. И это не только потому, что я такой замечательный и отказать мне невозможно. Просто я видел зеркальное отражение собственной потребности в ее зеленых глазищах, во влажных, зацелованных, дрожащих губах, в нервных требовательных движениях цепляющихся за меня рук, в рваном дыхании. Но, похоже, выдержать эту распроклятую неделю стало целью для обоих, и поэтому раз за разом я останавливал себя, а Васька не настаивала. Хотя, иногда думая, что с нами будет, когда дорвемся, я буквально содрогался. Мы же растерзаем друг друга, честное слово!

Естественно, без долгих телефонных разговоров перед сном нам тоже было никак не обойтись. Едва добравшись до кровати, я срывал с себя все тряпки, как будто это открывало меня для прямого контакта через гребаный космос с моей занозой, и растягивался обнаженным на постели, торопливо набирая Ваську. И она отвечала сразу, как будто не сводила глаз с экрана в ожидании моего звонка. Идеально!

— Я соскучился. — Кринников, ты как девчонка, ей Богу, да только плевать!

— Сенечка, ты уехал всего тридцать две минуты назад, — тихо рассмеялась Василиса, и этот звук прокатился приветственной лаской по моей коже, оседающей горячей тяжестью в паху. В этой женщине меня возбуждает абсолютно все. Как смеется, как ест, как ходит, хмурится, смотрит вдаль, просто дышит! Я абсолютно безнадежно в нее влюблен.

— Тридцать две минуты?! Да ладно? Мне показалось, прошло не меньше суток! — улыбнулся в ответ. Откуда только бралось это дурацкое желание нежничать, почти сюсюкать? Да кого другого застремал бы за такое!

— Я тоже очень скучаю по тебе… по нам вместе, — Василиса протяжно вздохнула, сжав этим «вместе» мое сердце как в жестком кулаке, и я услышал шуршание ткани, будящее целый неостановимый ряд картинок ее обнаженной, потной и выгибающейся так, как умеет только она, заявляя о своей жажде оргазма. Той самой жажде, которую я мечтал удовлетворять изо дня в день до последнего дыхания. Можно ли меня судить за то, что от этих мыслей в считанные секунды моя ладонь тут же оказалась на стремительно твердеющем члене, и думал я при этом совсем не об остроумных ответах и вообще поддержании светской беседы.

— Ты одна? — прохрипел я, даже не пытаясь скрыть откровенную похоть в моем голосе.

— Ну да, — обожгла резким выдохом мой слух Василиса. Уверен, что и она знала, чувствовала, как действует на меня. — То, чем я занимаюсь прямо сейчас, делают обычно без свидетелей, — перешла она на сдавленный шепот.

Воздух застрял в легких, и у меня мгновенно встал окончательно.

— И что же это за секретное занятие? — горло как чужое.

О-о-ох, черт, скажи мне, что ты сейчас ласкаешь себя, представляя, что это делаю я. Да-а-а, длинные, стройные ноги согнуты в коленях, бедра роскошно распахнуты, веки прикрыты, на щеках яркий румянец… твои тонкие пальцы, от которых мне глаз не отвести, между ног. Влажный вкусный звук погружения — просто верх непристойности и обнаженного кайфа. Гладкий живот, сокращающийся в судорогах нарастающего наслаждения. Жесткая дуга спины и полный отчаянного экстаза прерывистый крик в одном мгновение перед…

— Это видео. Обучающее. — В смысле? В лицо как ледяной водицы плеснули.

— Э-э-эм-м-м, — не произношу ничего внятного, чтобы не выдать разочарования. — И что же в этом видео такого, что его видеть посторонним не стоит?

— Ну… это нечто, в чем у меня нет опыта, но определенно есть желание попробовать. — Я начал гадать, но, видно, в мозгу не сильно много крови осталось после ее стремительного бегства вниз, так что я безнадежно буксовал на месте. — Сень, а правда, что мужчинам… минет нравится даже больше обычного секса?

Минет. О-о-охренеть! Может, кому-то и кажется чем-то за гранью представлять любимую женщину, сносящую тебе крышу подобным образом, но я точно не из таких. Нет, я не думал всегда, глядя на ее губы, как бы между ними смотрелся мой член. Это точно чушь. Но и отрицать фантазий, в которых Василиса будила бы меня потираясь об меня, с наслаждением вдыхая мой запах и облизывая меня, как лучшую сладость в мире, я не мог. Господи, да даже позволив себе думать в эту сторону ровно секунду, ощутил, как у меня мышцы бедер и спины свело в предвкушении. Реально представить не могу, как меня вштырит, если на самом деле увижу лицо моей занозы прямо напротив члена. Но погодите-ка, я тут, а она там. Какой, к чертям, минет на расстоянии?

Гремучая смесь из жгучей похоти и едкой ревности ударила в голову с размаху, превратив картинку неописуемого кайфа в веский повод для чистого бешенства.

— Ты сейчас там порнуху смотришь? — Вот не дебил ли ты, Сеня? Она вообще-то совершеннолетняя, а ты бодренько катишься опять к прежнему. Качусь, еще как. Есть желающие смертники остановить?

— Ну-у-у…

— То есть прямо сейчас моя невеста смотрит на абсолютно посторонний член? — я подорвался с постели. Знаете что? Плевал я на Маринины правила! Не будет моя Васюня проходить курс молодого бойца орального секса, пялясь на хозяйство другого мужика! Я буду учителем, предметом для исследования и тренажером в одном лице, чего бы там мне это ни стоило. Ага, похоже, муки придется выдержать те еще!

— Член? Я бы не употребляла это слово в единственном числе относительно данного сюжета. — А вот это уже просто капец! Заметался голышом по комнате, судорожно одеваясь.

— Групповушка значит? — рычал уже, смаргивая мельтешение черных мушек перед глазами. Ну, я тебе покажу, Васька, как пялиться на что ни попадя! Ну, в смысле покажу и расскажу, что, почему и зачем и без чего можно легко обойтись…

— Се-е-ень! — расслышал откровенное веселье в голосе моей занозы. — Нет тут никакой групповушки. Это реально занятие обучающее. И все хм… пособия там силиконовые… кажется.

Застыл посреди комнаты одной ногой в джинсах и облегченно выдохнул, одновременно ощущая себя полным идиотом.

— Кажется?

— Слушай, я не знаю, может, это резина! — Нет, ну она надо мной точно издевается!

— Васька, ты у меня за это поплатишься! — я падаю обратно на кровать и спихиваю голой ногой штанину на другой. — Вот зачем ты такое смотришь?

— Потому что хочу отвечать тебе взаимностью. Ты делаешь для меня это постоянно, и мне неописуемо хорошо. Я хочу для тебя того же, но не уверена… что смогу, как надо.

Васька-Васька, моя же ты глупенькая девочка. Какой там правильно. Да в первый раз тебе и подышать будет достаточно.

— Ты ничего мне не должна, малыш.

— Причем тут должна, Сень. Я сама хочу! — В паху снова свело сладкой судорогой. Черт, подобные разговоры не особо благоприятствуют спокойному засыпанию. Но как же бесконечно притягателен был сам процесс.

— И думаешь, какие-то тетки из сети тебя этому научат?

— Ну, вообще-то тут мужчина инструктор. Он-то точно знает, как правильно и каким должен быть результат.

Еще мне всяких долбаных гуру от секса не хватало!

— Выключи его к чертовой матери, Васюня, — позволил я себе приказной тон, рискуя быть посланным. — Я знаю, как надо, и всему тебя научу. И разрешу тренироваться на мне, сколько заблагорассудится, но только на мне, а не на каком-то там резиновом… предмете.

О-о-ох, я уже заранее обожаю эти наши занятия!

— Ла-а-адно, — согласилась Василиса и вызывающе фыркнула: — Учи!

— То есть ты хочешь прямо сейчас первое занятие?

— А что? Назовем это устным инструктажем, а практику проведем в следующий раз. Слабо, Сень?

Это мне-то слабо? Ну, держись, малыш!

— Представь, что я стою перед тобой обнаженный с каменным стояком, ожидающим твоего пристального внимания, — резкий выдох оповестил меня о том, что у моей Васюни прекрасное воображение. Кто бы сомневался! — Опустись на колени и хорошенько рассмотри поле своей будущей деятельности. Изучи рисунок вен, длину, форму. Прежде чем прикоснуться, ты должна понять, получаешь ли удовольствие, просто любуясь. Иначе ничего не выйдет, малыш. Тебе нравится то, что видишь?

— Безумно, — едва слышно выдохнула Василиса, и я уже не смог держать глаза открытыми. Сам с головой погружаясь в фантазию, нарисованную для нее.

— Наклонись ближе, узнай, приятен ли для тебя запах.

— На что он будет похож?

— Ну-у-у, не могу сказать точно, — улыбнулся я. — Но очень надеюсь, что тебя это не оттолкнет.

— Думаю, это невозможно. А могу я… потереться о тебя… прикоснуться губами, лицом?

Член задергался у меня в руке, требуя всего сказанного сию же секунду. Похоже, моя ученица очень способна и вскоре меня доконает.

— Мы как раз переходим к этому моменту, — прохрипел, сжимая себя в кулаке и скрипнув зубами. — Тебе нравится, кожа там наощупь?

— Да-а-а, — протянула Василиса, уже тоже уплывшая в мир воображаемого наслаждения. — А тебе приятны такие прикосновения?

Какие угодно от тебя!

— Теперь, малыш, перейдем к дегустации. — И медленному поджариванию моих бедных яиц. — Лизни головку, попробуй на вкус. Только не спрашивай меня, на что это будет похоже!

Комментария на это не последовало, только звук того, как Василиса громко сглотнула и сдавленное «Дальше!». Как прикажет моя Снежная королева!

— Обведи языком, подразни уздечку самым кончиком, — от ответного долгого «м-м-м-м-м-м-м» позвоночник прострелило концентрированным кайфом. — Да, вот так, ты не представляешь, что со мной делаешь! — пробормотал, глотая слова. — Я на грани безумия, только представляя твой рот на моем члене. В реале наверняка глотку себе сорву, едва ты прикоснешься.

Что еще нес, уже не помню, меня как прорвало, и остановиться не было сил. Ответные стоны и всхлипы Васюни гнали меня вперед, все выше и ближе к краю.

— Се-е-еня-а-ая, — захныкала Васька, убивая меня окончательно, и шуршание простыней просто вопило о судорожном движении. Я практически видел, как она уперлась пятками и подняла бедра в бесплодных поисках моих прикосновений, и мои руки сжались в кулаки, остро нуждаясь дать ей желаемое. — Я с ума сойду! Не могу я больше, ты мне так нужен прямо сейчас! Сейча-а-ас же!

Так, похоже, игры кончились, и довел я мою девочку до ручки. То, что самого уже колотило так, что аж зубы лязгали, это побоку. Сорваться к ней было главным стремлением, но пока бы я ехал, она или до истерики дошла или остыла и была бы готова убить меня за то, что втянул обоих в это сумасшествие. И была бы права. В конце концов, кто бы из нас игру ни начал, у меня опыта побольше, и предвидеть, до чего дойдет, я должен был.

— Малыш, помоги себе, — не просил, буквально умолял всхлипывающую Ваську.

— Не-е-ет. Я тебя хочу-у-у! — жалобно тянула она.

— Представь, что это моя рука, мои пальцы. Ты ведь вся мокрая для меня? — торопливо уговаривал ее, матеря себя на чем свет стоит.

— Не хочу так. Ты мне нужен! — снова всхлипнула Васька, и я готов был избить себя за эту муку и крайнюю нужду в ее голосе. Ведь уже изучил, какая она чувствительная, и все равно повелся на провокацию!

— Включай Skype! Хочу тебя видеть! — рыкнув это, тут же отключился и дрожащими руками принялся тыкать в нужное приложение.

Бледный овал любимого лица, освещенный только экраном телефона, блестящие от готовых сорваться слез глаза, подернутые поволокой страсти. Влажные искусанные губы. Моя Васюня, моя, моя!

— Давай, малыш, погладь себя так, как делаю я, — уже не просил — почти давил. — Найди волшебное местечко, которое я так обожаю. — Она вздрагивает и резко хватнула воздух, и я понял, что ее пальцы там, где надо. — Да-а-а, то, что нужно. Вот так, хорошо, моя сладкая девочка. Ты ведь знаешь, какая ты там сладкая. Дурею от твоего вкуса, жить без него теперь не могу.

Василиса дрожала сильнее и постанывала почти от каждого моего слова. Она близко, очень близко. И мне глаз не отвести от этого восхитительного зрелища зарева ее зарождающегося оргазма. Хочу ослепнуть, когда она запылает в полную силу.

— Вме… сте, — прерывисто прошептала Василиса. — Всегда… хочу… только вместе!

Ей не нужно просить меня дважды. Все равно сдержаться больше было не в моих силах.

— Я с тобой! — прохрипел, задыхаясь и обливаясь потом. — Давай, девочка моя, отправь нас в гребаный космос!

Василиса дышала рвано и поверхностно. Взгляд был расфокусирован. Я нещадно сжал член и задвигал рукой так, что вот-вот мог бы добыть долбаный огонь. И вот моя детка на вершине. Застыла на мгновенье на самом краю, а потом запрокинула голову, сдаваясь перед подступающим экстазом. Но она и мне нужна была невыносимо.

— Нет! Нет! — рычал, совершенно озверев, чувствуя, как мышцы бедер и поясницы сводило и жгло жидким огнем. — Смотри на меня. Покажи мне все! Это все мое. Мое-о-о!

Василиса зажала рот, и телефон выпал из ее руки, оставив мне только звук ее приглушенных прерывистых стонов, но и этого было более чем достаточно, чтобы сорваться следом.

Мы молчали несколько долгих и бесконечно прекрасных минут, просто восстанавливая дыхание. Потом Василиса повернулась набок и стала держать телефон так близко, что мне видны лишь ее глаза. Посмотрела на меня с такой бесконечной нежностью, которую я едва мог перенести из-за того, что не мог ее коснуться.

— Я люблю тебя, — произнесли мы, не сговариваясь, совершенно синхронно.

— Хочу, чтобы всегда было так, — прошептала Василиса, и я увидел крошечные морщинки, зарождающиеся в уголках ее глаз, выдавая расслабленную улыбку.

— Как?

— Чтобы друг без друга дышать невозможно.

— Так и будет, — не просто мое обещание, настоящая клятва которую постараюсь выполнить, во что бы то не стало.

— Можно я усну? — пробормотала Василиса и заморгала, борясь с тяжелеющими веками.

— Засыпай, только оставайся со мной, — попросил о самом главном.

— Всегда, — произнесла моя невеста уже едва разборчиво и оставила меня любоваться собою спящей.

— Всегда, — подтвердил, хоть она уже не слышала, и отключился.

Какой же я счастливый придурок! И я знал, что буду землю зубами грызть и жилы рвать, чтобы таким и оставаться. Всегда!

Василиса.

— Господи, сегодня что, половине города расписаться приспичило? — сварливо пробурчала я, сверкая глазами в сторону еще трех пар и их многочисленных сопровождающих, находящихся в холле ЗАГса. Все они галдели, суетились, а еще откровенно пялились на нас. Бесит!

— Не бухти, мы все равно следующие идем, — тихо ответил Кирилл, поправляя изящное кружево на моем плече.

Он прилетел наутро после моего звонка с сообщением о свадьбе, и вместе с мамой они вполне успешно сводили меня с ума попытками организовать нечто фееричное всего за одну неделю. Естественно, Арсения бесило присутствие Кира, хотя большую часть времени ему это удавалось стоически скрывать. Но периодически между ними все же вспыхивали перепалки. Их обмен колкостями мог быть забавен в любое другое время, но эти наши дни врозь сделали и меня, и Сеню как минимум раздражительными.

— Аронов, я тебе сейчас по лапам надаю! — рыкнул Арсений, подтягивая меня ближе к себе. — И не указывай моей жене, что ей делать!

— Лиска тебе еще не жена. И когда ты только успокоишься, Кринников! — фыркнул Кир. Вот ведь язва! Дразнит Арсения, и ему это явно нравится. Самое странное, что эти два задиры великовозрастных вели себя так только в моем присутствии. Когда мне несколько раз случилось видеть издалека, пока они не замечали меня, выглядели они вполне себе мирно общающимися. Я бы даже больше сказала. Создавалось впечатление, что они что-то задумывали. Так что я предпочитала просто не замечать эти их взаимные демонстративные порыкивания. Большие мальчики, сами разберутся!

— Никогда! А вот тебя успокоить могу в любое время. У меня, знаешь ли, целый спектр успокоительных средств для тех, кто непонятливый! — Арсений, пользуясь моментом, стиснул меня покрепче и, наклонившись, уткнулся в волосы. Я, недолго думая, тоже обняла его. Почему остальные пары стоят как помороженные? Разве не для того, чтобы стать ближе некуда, они сюда пришли?

— Мальчики, не ссорьтесь! — шикнула на них мама и пихнула нас с Арсением в бока. — Сеня, ты Василисе волосы растреплешь.

Мой Арсений любит, когда мои волосы растрепаны. А я люблю то, как он их такими делает.

— Марина, мы не ссоримся! — ответил ей Арсений, нехотя отстраняясь, и повернулся к Киру, трансформируя улыбку в волчий оскал. — Правда, Кирюшенька?

— Правда, Арсюшенька, — в тон моему без пяти минут мужу ответил Кир. — Мы просто поддерживаем светскую беседу, дабы время убить.

— Как я вообще дала себя на это уговорить? — Чертовы туфли жали нещадно. — Дурацкое мероприятие!

— Ты права, Лиска, дурацкое, — тут же охотно поддержал меня Кир, и я с удивлением уставилась на него. Главный мамин союзник во всей этой торжественной суете переметнулся на другую сторону? Но, естественно, я ошибалась. — А все почему? Потому что времени мало. Вот в следующий раз будем свадьбу по всем правилам организовывать и без всякой спешки! Где-то на пляже, так чтобы ветер в лицо, живописненько и море цветов!

— Кир, прошу, заткнись уже, — прошептала, почувствовав, как напрягся Арсений. — Ну какой, к черту, следующий раз?

— Здравствуйте-пожалуйста! Что значит какой? А как же ситцевая, бумажная, кожаная, льняная, — он полез в карман, вытащил листок и помахал им перед нами. — Вот у меня все тут записано. От 0 до 100 лет вместе. Могу вам весь список зачитать.

— А зачитай! — неожиданно охотно согласился Сеня.

— Деревянная, цинковая, чугунная, медная, жестяная, фаянсовая… — продекламировал хорошо поставленным голосом Кир, привлекая еще больше внимания к нам.

Вообще с того момента, как мы вошли сюда, каждая женская особь, включая даже невест, не стесняясь пялилась на обоих стоящих рядом со мной мужчин. До того, что чьи-то похотливые глазки щупали Кирилла, мне не было никакого дела, хотя и поскромнее можно. А вот облизывание взглядом моего жениха будило во мне какую-то первобытную злость. Очень хотелось взять что-то потяжелей и отдубасить этих нахалок. Нет, я, конечно, все понимаю, Арсений в этом костюме выглядел так, что я сама готова была наброситься на него. Слово «искушение» могло лишь в малой степень передать производимый им в подобном виде эффект. Просто вот так стоять и держаться за руки ощущалось бесчеловечным испытанием. Мне жизненно необходимо было оказаться с ним наедине, содрать как можно скорее эту подарочную упаковку и добраться до его загорелой, обласканной ветром и морем кожи и целовать ее до тех пор, пока губы не онемеют. И то, что, встречаясь с ним взглядом, я видела отражение собственных отчаянных желаний, ничуть не помогало. Мое тело уже просто болело от потребности в его прикосновениях, соски, трущиеся о ткань платья, были невыносимо чувствительны, а белье промокло еще в тот момент, когда я увидела его, нервно мнущегося у машины.

За этот напряженный прищур, постороннему человеку показавшийся бы гневным, за резкие рывки его адамова яблока, когда он прошелся глазами по моему телу, я мгновенно простила всю нервотрепку и время, убитое на выбор чертова платья. Забылся и бесконечно тянувшийся вчерашний день в спа-салоне, и многочасовое неподвижное сидение, пока стилист вплетала в мои волосы сотни крошечных жемчужных нитей. Ради того, чтобы он смотрел вот так — будто перед ним все, о чем только мог мечтать в жизни, я бы перенесла все еще хоть сто раз подряд. Сеня резко выдохнул и, сжав зубы, так что желваки обозначились и побелели, посмотрел в сторону, словно боялся, что еще мгновение, и ткань на мне обратится в пепел.

— Привет, — прочистив горло, буркнул он, помогая мне усесться в салон и буквально запрыгивая следом.

Схватив мою ладонь он, прикрыв глаза, прижал ее к губам с такой нежностью, что я опять чуть не разревелась, как последняя дура. Вот как простое, почти невинное прикосновение может ощущаться настолько душераздирающе-пронзительно? Но его слова были полной противоположностью этому трепетному жесту.

— Прости, Васюня, но выбраться из-под меня в ближайшее время ты сможешь, только если пристрелишь! — пробормотал он у моей кожи, сопровождая это таким откровенно хищным взглядом, что я мгновенно постигла, что означает выражение «кровь вскипела».

Господи, да! Вот он — мой Арсений, мой мужчина, мой почти муж! Человек — средоточие необыкновенной нежности и обнаженной страстности, неистовой, не терпящей компромиссов любви и требовательного голодного вожделения, и все это мое!

— Как думаешь, мы можем угрозами выгнать всех из салона и угнать эту колымагу? — улыбнулась ему, ощущая, как дрожат губы. — Ты даже не представляешь, какие непристойнейшие мысли рождает во мне этот твой костюм.

— Ты убить меня хочешь? — рыкнул Арсений и, наклонившись, прижался губами к плечу, отчего меня прямо затрясло….

— Нарушаем, так сказать, веками устоявшиеся традиции? — во внезапно распахнувшейся двери автомобиля, готового тронуться, показался нагло ухмыляющийся Кирилл, за которым маячила утвердительно кивающая головой в такт речи друга-предателя мама. Поправив средним пальцев темные очки на носу, этот изверг (Господи, за все годы совместного существования я так и не разглядела, какой же он все-таки безжалостный человек!!!) согнулся в шутовском поклоне и издевательски подал Сене руку, как будто это дамочка на высоких каблуках, не имеющая возможности элегантно выпорхнуть из низкой машины. — Попрошу на выход, товарисч жених. В одной машине вам можно ехать уже только после ЗАГСа.

— Да чтоб тебя, — в сердцах рыкнул мой Сеня, а я, умоляюще глядя на него, продолжала мертвой хваткой держать его за рукав пиджака, как утопающий цепляется за последнее бревно после кораблекрушения.

— Ну, золотые мои, вы ж бесконечные семь двадцатичетырехчасовых веков продержались. А тут осталось-то всего двадцать минут до последнего, так сказать, барьера, окончательного момента, когда еще можно передумать и разъехаться в разные стороны.

— Я тебя, нах, прибью, — выскакивая из машины, рявкнул Сеня.

— М-м-м, я весь в ожидании чуда, — продолжал дразниться неугомонный гад. Боже, и этого негодяя я считала практически своим братом!

— Так, Сеня, возьми себя в руки. Ну, тут, и правда, потерпеть всего ничего осталось. А ты, Кирилл, перестань его подначивать, — встав между двумя сцепившимися взглядами мужчинами, строго произнесла моя мамуля. — Сеня, помоги мне сесть в машину к моей дочери. Кирилл, покажи Сене, в какой машине он должен ехать. И не вздумайте там подраться!

* * *

— Детишки, нам пора! — указал Кирилл на распахнувшиеся впереди двери, заставляя меня вздрогнуть.

— Да неужели! — облегченно закатила я глаза и последовала за Арсением, который разве что только бегом не ломанулся вперед, таща меня как на буксире.

— Ты посмотри, сколько у мужика энтузиазма! — посмеивался идущий сзади Кирилл, перекрикивая истошно орущий марш Мендельсона.

Очень высокая, нарядно одетая дама лет сорока изобразила явно многократно отрепетированную радушную улыбку, дожидаясь, пока дикая какофония звуков, несущаяся из динамиков, наконец придет к логическому завершению. Но потом она наткнулась взглядом на Кира, и, явно узнав, растерялась. Уже наступила тишина, а она все смотрела на него, шокировано смаргивая. Я тяжко вздохнула, припоминая, что он всегда оказывал такое действие на женщин вне зависимости от возраста. Обычно меня это несколько забавляло, но, черт возьми, не в день моей свадьбы, когда мое терпение и так уже истончилось до прозрачности! Я громко прочистила горло, привлекая к себе внимание, и приподняла одну бровь, прозрачно намекая на то, что некоторые тут вообще-то торопятся начать счастливую семейную жизнь. Дама встрепенулась, профессиональное выражение лица вкупе с дежурной улыбкой вернулись.

— Уважаемые гости! — громким мелодичным голосом начала она. — Мы рады приветствовать вас в нашем торжественном зале! Уважаемые жених и невеста! Сегодня у вас знаменательный день!

Так, мне кажется, или речь планируется весьма пространная и длинная? Переступила с ноги на ногу, чуть скривившись, и покосилась на Арсения. Он стоял серьезный и напряженный, как, наверное, никогда, губы сжаты в тонкую линию, брови чуть сдвинуты. Взгляд сосредоточенный, как будто боится что-то упустить.

— … день, полный радости и счастливых переживаний! — подтверждая мои худшие опасения, продолжила регистратор, делая, на мой взгляд, совершенно излишне долгие паузы между словами. Если так пойдет и дальше, то до счастливых переживаний я не доживу. Умру по пути!

— Вы стоите на пороге большого события в жизни каждого человека — рождение семьи! — и не думая ускоряться, все вещала и вещала дама какую-то пафосную обязательную ерунду, не цепляющуюся сейчас за мое сознание. И я не выдержала. Никогда не была особо отважной или нахальной, но тут дело, не терпящее отлагательств.

— Кхм… Прошу прощения, а не могли бы мы сразу перейти к тому моменту, где вы уже огласите самое главное, а мы зафиксируем согласие подписями? — максимально вежливо спросила я ее.

— Василиса! — это мама.

— Хах! Да уж, она точно твоя дочь, Мариночка, — это дядя Максим.

— А я-то думал, это будет твоя реплика, Кринников, — фыркнул Кирилл.

— Боже, Васюня, ты у меня просто сокровище, — «прошептал» на весь зал Арсений и поцеловал в висок, а потом поддержал меня. — Извините нас, конечно, но не могли бы вы уже сделать эту великолепную женщину моей женой официально, потому что ожидание и так растянулось уж очень надолго.

Как ни странно, дама не рассердилась, и ее рабочая улыбка сменилась искренней, удивительным образом совершенно преображая ее лицо.

— С удовольствием, — охотно кивнула она.

* * *

— Мы на минутку! — Крикнул Арсений всей честной компании, когда мы ввалились наконец в его кафе, готовое к свадебному торжеству. — Василисе чуть освежиться надо!

Я удивленно посмотрела на него, но промолчала и послушно последовала в сторону подсобки через добросовестно украшенный небольшой, но очень уютный зал. Все именно так, как хотела мама: гирлянды шариков и цветов, какая-то дребедень в классическо-праздничном стиле, плакаты и растяжки через зал с поздравлениями. Парадные двери распахнуты настежь демонстрируя живописный навес на открытом воздухе, насколько я знаю, сооруженный Арсением, Шоном и еще несколькими парнями из кайтерской тусовки собственноручно. Столы, что называется, ломятся от угощений, среди которых красуются такие знакомые пузатые, оплетенные шпагатом бутыли.

— Доченька, с тобой все нормально? — обеспокоенно спросила мама, которую по обыкновению поддерживал под локоть дядя Максим. Хотя она и чувствовала себя по ее же заверениям просто превосходно, мужчина все равно глаз с нее не спускал.

— Все прекрасно! — ответила, повинуясь многозначительной мимике моего… уже мужа. Господи, меня чуть от земли не приподымало от осознания сего факта. Хотелось прямо как принцесса Фиона из «Шрека» повторять без конца по поводу и без: «Госпожа Василиса Кринникова! Кринникова Василиса!»

Едва мы пропали из виду родителей и гостей, Арсений вместо санузла свернул в сторону служебного выхода. Резко остановившись, он присел на корточки.

— Ногу давай! — скомандовал и, когда я послушалась, просто сдернул мою туфлю и отбросил в сторону. — Вторую!

— Сень, ты что заду…

— Цыц! На спину мне лезь! — я с улыбкой обхватила его шею, и он с легкостью поднялся, будто и не чувствуя моего веса. И только я прицелилась поцеловать его за ухом, как Арсений припустил почти бегом к дверям, ведущим прямо на пляж. Щелчок захлопывающегося за нами замка услышала раньше, чем успела хоть что-то сказать. И весьма удивилась, увидев снаружи Рыж, которая сидела на водительском сидении УАЗика камуфляжной раскраски и тарахтела по телефону в своей обычной манере. Она ведь абсолютно категорично заявила мне, что свадьбы и прочие им подобные торжественные мероприятия ненавидит всеми фибрами души и при всей своей огромной любви ко мне и «братишке» участвовать в этом балагане не будет. Заметив нас, она зачмокала в трубку, прервалась и спрыгнула на землю.

— Седенький, Русалыч, ну, наконец-то! — она легко подскочила к нам, чмокнула Сеню куда-то в район подбородка и задергала меня за подол в попытке подобраться поближе для объятий и поцелуев. — Я тут уже извелась вся!

— Торопились как могли! — ответил Арсений и аккуратно поставил меня ближайший валун.

— Ты ребенка куда девала? — не нашла ничего умнее спросить я, недоуменно хлопая на них обоих глазами, когда Рыж, нацеловав меня куда попало, вручила моему мужу ключи с массивным брелоком.

— У ребенка отец есть! Кормящий! — лучезарно улыбнулась Рыж и тут же нахмурилась и подбоченилась. — Ну, чего встали? Цыгель-цыгель! Карета подана, припасы и роба загружены. Кыш-кыш давайте уже отсюда!

— То есть как это кыш? Э-э-эй! — Арсений, следуя указанию нашей неугомонной подруги, снова подхватил меня с камня и понес к пассажирскому месту. — Да что происходит-то?

— Да, мне вот тоже интересно что? — у угла здания стоял Кирилл, вальяжно привалившись плечом к стене. — Там уже все вообще-то начинают недоумевать!

— Что происходит, что происходит, — ворчливо пробормотала Рыж. — Соблюдение столь трепетно и горячо любимых вами дурацких традиций — вот что происходит!

— Да ладно? — Кирилл, усмехаясь, подошел ближе.

— Чесс слово! Вот те крест, мил человек, — закивала балаболка, пока Арсений усаживал онемевшую от неожиданности и, чего уж врать, от радости меня и по своему обыкновению тщательно пристегивал. — Нет, вот ты скажи: лимузин был? Был! Загс и прочая торжественная канитель под Мендельсона была? Снова была! Опять же шарики-фонарики, гости-шмости, пьянка-гулянка — все подано, как и было обещано. А теперь пора и невесту воровать!

— Не рановато будет? — уже откровенно веселился Кир.

— Самое то! Им, сударь мой хороший, пьянствовать некогда, — Рыж подступила к Киру, говоря вкрадчиво и поглаживая по рукаву, но при этом выглядя так, будто собиралась пышной грудью прикрыть наше бегство во что бы то ни стоило. — Им, понимаешь, ребенков делать надо. Хотя, может, они и уже… Тогда тем более, какая уж тут пьянка!

— Все равно непорядок! Положено невесту воровать, насколько я знаю. А у вас выходит, что оба новобрачных растворяются в тумане! — Кир смотрел через голову Рыж на меня сквозь открытую водительскую дверь.

— Это называется креативный подход к традициям и обычаям… провались они! — гнула свое Рыж, пока Арсений, не мешкая, запрыгнул за руль.

— Лиска! — позвал меня Кирилл и все же обошел машину, подойдя вплотную. Неожиданно сквозь веселье в его глазах я заметила печаль. Я спрошу его об этом. Позже. — Все идет так, как хочешь ты?

— Да, Кирюш, именно так! — не в силах перестать улыбаться ответила я.

— Ну и ладно. Иди сюда! — раскрыл он объятья, и я наклонилась, чтобы прижаться к нему. Как ни странно, на этот раз от Арсения не последовало ни единого слова возражения. — Лиска, ты только будь счастлива. С этого момента и насовсем. Ладно?

Горло сжалось, и я молча закивала, шмыгая носом. Почему такое чувство, что мы не на пару дней прощаемся, а очень надолго? Словно нечто очень важное в моей жизни заканчивается, уступая месту абсолютно новому. Похоже, эта свадебная атмосфера все же обладает странным воздействием.

— Ну, давайте, елки-иголки, стартуйте! — замахала на нас руками Рыж. — Там внутри все, небось, не дураки, догадаются, где искать. Трындуйте уже отсюдова — плодиться и размножаться!

— Кринников! — крикнул Кир сквозь совсем нетихий звук заведенного двигателя. — Ты смотри… не облажайся!

— Аронов! — Арсений, вместо того чтобы привычно огрызнуться, протянул ему руку сквозь открытое окно. — Спасибо тебе за все… брат. За нее спасибо. И это… слышь, там голуби в подсобке. В клетке. Ты уж выпусти птичек!

— О Господи! — засмеявшись, закатил глаза Кирилл. — Да выпущу и гостей с родней на себя возьму. Валите уже! Кому вообще нужны какие-то молодожены, когда у них есть я!

— Малыш, держись покрепче. Сейчас потрясет чуток! — сказал Арсений и нажал на газ.

УАЗик, взревев, рванул с места, и если у меня и был вопрос со странным выбором транспорта, то он тут же отпал. Мы и не подумали выехать на подъездную дорожку и оттуда на асфальт, а рванули прямиком по каменистому пляжу. Отечественный внедорожник подбрасывало и мотыляло на особенно крупных валунах, но он с честью преодолевал все препятствия. Мне было жутко любопытно, куда же Арсений меня везет, но рот открывать было как-то страшновато. Я имела все шансы прикусить язык на очередной кочке. Зато моему мужу это, похоже, нисколько не мешало.

— Ты в порядке? Все хорошо? Потерпи еще чуточку, — повторял он каждые две минуты, встревоженно косясь на меня.

К счастью, наше экстремальное путешествие завершилось раньше, чем я ощутила себя тщательно взбитым десертом. Объехав прямо по линии прибоя очередную скалу, Арсений затормозил у небольшого, явно частного пирса, у которого мирно покачивались несколько катеров. Выпрыгнув из машины, он оббежал ее и открыл дверь.

— Ну, вот мы и на месте, — пробормотал он, почему-то хмурясь, и снова подхватил меня.

— Брачная ночь на яхте? — обняла я его и потянулась поцеловать. — Кринников, я тебя обожаю!

— Конечно обожаешь, Васюнь! — ухмыльнулся, но от поцелуя уклонился. — И, строго говоря, это не яхта, а приличных размеров катер, но там есть каюта с большой кроватью, душ, а самое главное — я могу управлять им в одиночку. Так что очень скоро мы окажемся в таком месте, где реально нет ни одной живой души кроме нас с тобой.

Легко перепрыгнув на палубу, он поставил меня и хотел развернуться, но я ухватила его за рукав.

— Ты меня вообще целовать не собираешься? — не то чтобы я обижалась… хотя было немного.

Арсений закатил глаза и тяжко вздохнул.

— Я собираюсь тебя столько целовать, сколько ты только сможешь вынести, а еще делать массу всяких непристойных, но безумно приятных вещей! — почти страдальчески ответил он. — Но если позволю себе начать прямо сейчас, то мы не то что никуда не поплывем, а и до каюты не доберемся. Поэтому будь моей хорошей девочкой и пойди осмотрись, а я заберу из машины все необходимое.

Спрыгнув обратно на деревянный настил, он не пошел — понесся, а мне только и осталось, что стоять и глупо улыбаться. И не хочу я ничего тут осматривать. На него буду любоваться.

— Мне, может, переодеться стоит? — спросила, когда он вернулся, нагруженный сумками, свалил все прямо на палубе и, буркнув «потом разберемся», направился к штурвалу.

— Васюнь, тебе не переодеться надо, а раздеться, — подмигнул Арсений так порочно, что у меня моментально живот свело от желания ощутить его на мне и во мне. Я шагнула ближе, но мой упрямый муж остановил меня жестом. — Так, малыш, стой, где стоишь, а лучше присядь во-о-он там! — указал он мне на лавку у борта.

Едва я примостилась, мотор глухо загудел, и мы развернулись, направляясь в море на приличной скорости. Погода была идеальной. Безоблачное небо, небольшие волны и почти не болтало. Посмотрев всего лишь пару минут по сторонам, я вернула все свое внимание моему новоиспеченному мужу. Но Арсений упорно глядел строго вперед, хмурясь с самым что ни на есть строгим видом. Вот, значит, как?

— Жарковато тут! — сказала я достаточно громко, чтобы быть уверенной, что он меня услышал, и приподняла шелк юбки, открывая ноги в тончайших чулках. — Думаю, это вообще лишнее! — я стала медленно стягивать сначала один, потом другой, наблюдая за реакцией моего мужчины лишь краем глаза. И, похоже, он сердился. А может нет!

— Василиса! — рыкнул он наконец, когда я чуть спустила тонкое кружево с плеча. — Спустись-ка ты вниз и дай своему мужу доставить тебя, куда надо, пока я еще могу соображать хоть немного! А потом я весь в твоем распоряжении, можешь хоть растерзать.

Нет, ну вы посмотрите, стойкий оловянный солдатик!

— Сам предложил! — подмигнула я и демонстративно облизнулась, направляясь в каюту. Господи, откуда только это во мне берется?

— Вы за это ох как поплатитесь, госпожа Кринникова! — рыкнул он и, тут же сменив тон, добавил: — За поручни покрепче держись, Васюнь!

Бегло оглядев каюту, я направилась в крохотную ванную и, закусив губу, замерла перед зеркалом. Ну, здравствуй, новая я, Василиса Кринникова! Какая ты и что тебя ждет? Волосы растрепаны ветром, щеки пылают от сдерживаемого желания, глаза блестят от предвкушения. Позади столько всего. Обиды, потери, слезы, боль, непонимание, упрямство, ошибки. Впереди? Только одна надежда сохранить все именно так, как сейчас, и сделать лучше. Много? Мало? Достаточно!

— Васюня? Я решил, что пошло оно все, мы уже достаточно далеко, — на пороге каюты появился Арсений и отшвырнул в сторону рубашку, которую стянул прямо через голову. От пиджака он, видимо, избавился где-то по дороге. М-м-м, жаль, мне так хотелось самостоятельно снять с него все до последней тряпки. Ну, какие наши годы, еще успеем! Увидев меня у зеркала над раковиной, моментально насторожился.

— Ты в порядке? Не плохо? Не тошнит?

— Да почему должно то?

— Мало ли! — тревога исчезла с его лица, сменяясь хитрым прищуром, и он, плюхнувшись на постель, поманил меня: — Ну, все, Васюня, иди-ка ты сюда. Настал твой час расплаты, он же счастливый момент и что там еще? А-а-а, не важно, просто иди ко мне!

А вот дулечки теперь так просто! Фыркнув, я вышла из ванной, но не помчалась в его раскрытые объятья, а, неспеша прокрутившись и став к нему спиной, стала медленно спускать с плеч платье, раскачиваясь и виляя бедрами. Ну и что, что опыта у меня нет! Мне это казалось грациозным и сексуальным, и это самое главное!

— Вот, значит, как! — пробормотал Арсений и спустя секунду прижался к моей уже обнаженной спине. — Дразнить изволим, госпожа Кринникова?

— Я не дразнюсь, а соблазняю! — ответила, охнув от обжигающего контакта нашей кожи. Одно прикосновение, и все во мне, абсолютно все, что и было мною, откликнулось и настроилось на него, принимая всего без остатка и умоляя о бесконечно большем.

— Думаешь, я нуждаюсь в соблазнении? — голос Арсения стал еще грубее и глуше, будто ему вообще с трудом удавалось говорить. — Невозможно быть более соблазненным в принципе, Васюня!

Прижавшись сильнее, он толкнулся в мою поясницу. Он был твердым… таким, что даже мне было почти больно от этого давления. Не представляю, каково же ему.

— Я такой с той самой минуты, как ты из дома вышла, малыш! — пробормотал он, задирая шелк юбки и целуя шею. — Поэтому я тебя всем святым заклинаю, пошли в постель, иначе наш первый раз в качестве мужа и жены будет прямо у этой стены.

— Как будто я против! — уперлась ладонями в стену, подаваясь навстречу. Мне и правда наплевать. Хочу его сейчас! Сию же секунду!

Схватив его за запястье, я прижала пальцы Арсения к своей насквозь мокрой промежности.

— Я такая тоже с того момента, как увидела тебя у машины, — еле смогла выговорить, потирая себя его пальцами.

— Да что же ты делаешь, заноза ты моя! — Секунда в невесомости, и вот я уже на спине на постели и Арсений сверху. Его губы на моих, захватывают, жгут, клеймят и подчиняют самым восхитительным из возможных способов. Наши руки не гладят — тискают, хватают, присваивают все, до чего только могут дотянуться. Тела горят, прижатые так плотно, как только вообще может быть. Мои ноги сцеплены на его пояснице, наши бедра просто не могут остановиться, все продолжая и продолжая этот невыносимый танец отчаянного предвкушения.

— Должно быть медленно… нежно… я хотел… — хрипит у моего рта Арсений, прерывая поцелуй лишь на краткие мгновенья, — … все правильно…

— Сейчас… сейчас… сейчас… — повторяю я вслед за своим сердцем, дергая его ремень и бесцеремонно проталкиваю руки под ткань, царапая кожу и стремясь избавиться любой ценой.

— Сейчас, — сдаваясь, шепчет Арсений. — Моя торопыжка… моя девочка сладкая.

Он отстраняется, чтобы окончательно освободить дорогу для слияния нашего безумия, и, потеряв лишь частично контакт, мы оба дрожим, как в лихорадке.

Быстрее-быстрее-быстрее!

— Потом… я сделаю все как надо, — обещает не столько мне, сколько себе Арсений, и голос у него скрипучий и измученный, как у умирающего от жажды.

Рывок, и я без белья. И вот оно — это тягучее плавное и бесконечно напористое движение его бедер, приносящее облегчение, наслаждение и новый виток чувственной боли. Потому что мне нужно больше. Сейчас. Всегда. Цепляемся друг за друга отчаянно. Движения сумбурны и при этом бесконечно гармоничны. Мы одно целое, мы едины. И ослепительный экстаз простреливает нас навылет почти одновременно. Я успеваю еще воспринять и увидеть то краткое мгновенье, когда Арсений замирает в ожидании, убеждаясь, что мой сокрушительный оргазм уже неостановим. И только какую-то долю секунды спустя он срывается сам. И, о Господи, в этот момент он самое совершенное воплощение экстаза, которое я вообще могла бы вообразить. И другого видеть никогда не захочу.

Мы лежим обессиленные и ошеломленные, но по-прежнему не способные насытиться прикосновениями. И я знаю, что это лишь краткое затишье перед новым шквалом, который накроет нас совсем скоро. Не знаю обратиться он в «медленно-сладко-мучительно» или в «стремительно-обжигающе-крышесносно». Да и не это важно. Главное, что будет. У нас. Всегда.

— Обещай мне, — хрипло шепчет Арсений.

Все, что попросишь.

— Обещай, что никогда не лишишь меня этого. Права прикасаться к тебе. В чем бы ни был повинен. Как бы не накосячил. Чего бы не наворотил. Наказывай, как хочешь, хоть ногами пинай, хоть словами последними костери. Но только не отнимай этого, или я сдохну, Васюнь.

Не могу даже в страшном сне представить, что смогла бы. Целую его с закрытыми глазами, наощупь обещая все-все без слов.

— Если настанет день, когда ты не захочешь меня коснуться, умру я, — признаться в этом так же просто, как дышать, и даже легче.

Мышцы Арсения резко сокращаются, сжимая еще сильнее, хотя и так едва могу дышать.

— Тогда мы имеем все шансы жить вечно!

— Не нужно мне никакое вечно! — улыбаюсь я ему в шею. — Просто вот так!

Content

Галина Чередий и Алена Нефедова
ОКОНЧАТЕЛЬНО? — БЕСПОВОРОТНО!
Бонус 1