Алексей Провоторов

ЭДНА

Глава 1

…В месте, где затонувшие корабли иногда всплывают из-под воды и нападают на проходящие суда, я стоял на цветущем берегу и смотрел на море. А дыхание моего коня обжигало мелкими лепестками пламени белеющие маргаритки, и губы его покрывал пепел.

Я глядел на волны из-под руки и ждал отлива. На закате вода обещала схлынуть, обнажив оранжевый песок, и я смог бы проехать между чёрной скалой на берегу и глубокой водою. Мне не нужно было спешить, но ошибкою было бы медлить.

Вода в море была синей, рябь на ней — пурпурной, а гребни волн — белее соли. Это море называлось Синим, по цвету воды. Ещё одно море, лежавшее далеко на Западе, по той же причине звалось Зелёным.

Если бы над водой вдруг стал собираться туман, я бы немедленно повернул назад. Мне пришлось бы объехать чёрные скалы и отдалиться от берега, выбрав наезженную дорогу. Она была длиннее, и, воспользуйся я нею, это можно было бы считать промедлением.

Но пока море оставалось ясным, да и ничьи паруса не тревожили горизонт, так что я мог позволить себе ждать отлива, а коню своему — сжигать цветы и лизать пепел. Конь был уже голоден.

Через какое-то время, когда солнце склонилось к воде и приобрело цвет расплавленной меди, волны отхлынули настолько, что конь свободно мог бы проехать меж скалами и полосой прибоя, не замочив копыт.

Я подождал ещё чуть-чуть, давая песку просохнуть. В этот раз море не поделилось богатством и ничего не вынесло на песок — ни диковинных раковин, ни обломков корабельных мачт, ни черепа морского чудовища или старых писем в заросших ракушками бутылках; из тех, что бросают потерпевшие крушение матросы или, может, печальные девушки, заточённые в башнях у берега и приставленные присматривать за маяками Западного побережья.

Далее, не медля больше ни минуты, я ухватился за луку седла и оказался на спине своего коня. Потом надвинул капюшон на глаза, и шагом тронулся вдоль прибоя.

Солнце садилось слева от меня, и алая дорожка красила пламенем и волны, и пену, и мокрый песок. Мой конь мерно переступал копытами, а я покачивался в седле и размышлял.

Мы миновали скалы, и некоторое время ехали берегом вдоль луга. Потом, когда солнце село и пейзаж вокруг сделался достаточно грустным, мы покинули прибрежную полосу, пересекли наискось долину, поросшую белыми и оранжевыми цветами, и выехали на укатанную дорогу, где-то в полутора милях от моря. Это была та самая дорога, куда я мог бы попасть, если бы не ждал отлива и обогнул скальный массив с другой стороны. В таком случае я оказался бы здесь значительно позже.

Спустилась ночь, и из-за лесов на востоке выкатилась луна. Чернь и серебро раскрасили мир на свой вкус, и всё казалось чёрным и серебряным — и конь, и пряжки на сбруе, и меч слева у седла, рукоять которого венчала резная голова росомахи; и мой плащ, чёрный даже и днём.

Я направил своего коня вперёд по дороге, и мы ехали всю ночь.

Я хотел до рассвета добраться до ближнего селения, потому что в лугах некому было отвечать на мои вопросы. У меня были сведения о том, как именно всё должно происходить, но пока предсказание ещё не начало сбываться. Я был в поисках, и не намеревался прерывать их, хотя пока ещё не видел свидетельств того, что они успешны. Но я чувствовал уже, что скоро они должны завершиться — так, как я ожидал, или нет.

Было по-ночному тихо: звенели в траве кузнечики, далеко на юге кричала выпь, а где-то на лесных озёрах пела чёрно-белая птица бессонник, созывая русалок на танец.

Луна вставала всё выше, и моя тень шагала слева от меня. Я не гнал коня, потому что он уже устал и проголодался; а мне незачем было спешить — раньше рассвета в деревне вряд ли примут гостя на чёрном коне с мечом у седла.

Когда луна скользнула за спину и начала сваливаться за дальние леса, я достиг неширокой реки, что милях в пяти отсюда впадала в море. Над рекой навис дугою деревянный ветхий мост, и, проезжая по его округлым брёвнам, я бросил в темноту под мостом большую монету — для троллей, что, может быть, стерегли его.

Пахло травой, цветами и недалёким морем; луг белел от звёздочек ночного растения дрёмы; но вскоре луна закатилась, и они померкли в темноте. Остаток ночи конь шагал вслепую, а я позволил себе подремать в седле, доверившись ровной дороге. Я пока не снимал петли с рукояти меча, хотя путь мой и лежал на Север.

Когда за подступившим слева лесом засветилась кромка неба и мир постепенно стал обретать цвета, я отогнал сон и снова взял поводья в руку. Впереди дорогу, уже углубившуюся наискось в просторы суши, преграждала цепь деревьев, за которыми явно угадывались строения. Как я и думал, я достиг одной из деревень, что стояли на этом тракте. Ранее так глубоко я в этих краях не был, но почти все дороги одинаковы, и мало есть таких, у обочины которых не встретишь селения; не важно чьего — человечьего ли, нет ли.

Но это были ещё людские края.

Я въехал в селение, не снимая капюшона с головы, и собаки не залаяли на моего коня — отчасти потому, что ночные путники здесь были нередки, а отчасти — оттого что чувствовали в нём зверя, который был гораздо опаснее их самих. Было рано, как раз пели петухи, и лишь крестьянки встали уже и управлялись по хозяйству. Девушка в светлом платье, выгонявшая коз, остановилась и долго смотрела на меня из-под руки.

Я нашёл взглядом то, что искал, и, остановив коня у левой кромки дороги, спешился.

Такое заведение есть в каждом хоть слегка населённом месте на наезженной дороге. Именно сюда я первым делом наведывался, куда бы не заезжал; и как бы это не называлось — корчма, гостиный двор или постоялый.

В этой деревне он был небольшим — просто дом с широким фасадом и жердяной изгородью. В передней его части, скорее всего, помещался трактир, в задней — собственно комнаты. По сторонам, за изгородью, виднелись обветшалые постройки — конюшня, сараи, клеть. Над входом была резная деревянная вывеска с закруглёнными краями, и не очень ровные борозды букв слагались в слово «Обочина».

Постоялый двор открыт с утра допоздна, и услыхав меня, на крыльцо вышел человек. Дверь, которую он не закрыл за собой, скрипнула.

Это был здоровый мужик средних лет, с прокуренными рыжими усами и лохматый со сна; но встал он явно раньше моего приезда: он вытирал руки о мокрый передник, и через его плечо висело застиранное кухонное полотенце.

Вряд ли он открыл бы передо мной дверь ещё двумя часами раньше.

Я подошёл к крыльцу, ведя коня в поводу, и поздоровался.

— У вас в «Обочине» кормят, надеюсь, получше, чем ниже по дороге? — задал я вопрос, который всегда задавал на постоялых дворах, меняя лишь название, прочтённое над входом или коновязью. Мужик улыбнулся, и я понял, что передо мной сам хозяин.

— О чём речь, уважаемый путник! — он развёл руками в хлебосольном жесте. — Но что слова! Не желаете ли сами убедиться, чтобы потом спрашивать в тех дворах, где вам ещё придётся побывать: «Надеюсь, у вас кормят не хуже, чем у Ларса в „Обочине“?»

Согласно кивнув головой, я последовал за Ларсом, накинув повод коня на жердь коновязи. Мы ещё не дошли до двери, как хозяин свистнул перебегавшему двор подручному и кивком указал на моего коня. Я шёл чуть позади и поймал парня за рукав, когда тот пробегал мимо.

— Можешь отвести его в стойло и почистить, но овса ему не давай, — сказал я, наклонившись к нему. — И держись подальше от его морды.

— Хорошо, сэр; — удивлённо ответил мальчишка. — А как его имя?

— Лучше тебе не знать, — ответил я, и, отпустив мальца, вошёл в дверь вслед за хозяином.

…Позавтракал я за отдельным столиком, в углу, разместившись так, чтобы видеть всех входящих в трактир. Впрочем, никто, кроме слуг, так и не вошёл. Лишь позже в дверь просочились двое, и заказали дешёвое пиво.

Сначала в зале было пусто. Мне предложили целое море холодных закусок; но завтрак уже готовился, и я дождался, пока не появились проснувшиеся постояльцы и нам не подали горячее.

Наевшись, я некоторое время наблюдал за людьми в зале, потягивая яблочное вино, среднее и по цене, и по качеству. Дороже здесь ничего не нашлось, хотя кормили тут и вправду неплохо.

Гостями у хозяина были трое мужчин. Два знакомых между собой торговца средней руки, обсуждавших какую-то сделку, из-за которой они здесь и встретились, и ещё один человек, старше их, одетый в чёрное с зелёным. Он подсел к ним, и они заговорили об отвлечённом. Те два худых рыжих мужика, что пили пиво, сидели в стороне. Молча.

Через какое-то время я отставил кружку и принялся за работу. А именно встал, подозвал прислугу, заказал вина на четверых и направился к столику купцов и их знакомого.

Я медлил, чтобы подоспеть к их столу одновременно со служанкой, подающей мой заказ. Мимоходом глянув в окно, я увидел, что поднимается ветер и собирается дождь.

— Доброго вам утра, господа, — сказал я. — Если вы не откажете мне и моему скромному угощению, я хотел бы присоединиться к вашей беседе. Возможно, своими ответами на мои вопросы вы поможете мне в поисках, которые я сейчас веду?..

Когда общие фразы были сказаны, три имени были названы, и об одном было забыто, я решил, что пришло время задать тот вопрос, который искренне не давал мне покоя.

— Не встречали ли вы, господа, в своих странствиях девушку, называющую себя Эдной, с тёмными волосами и босыми ступнями, путешествующую пешком? — Я посмотрел на них с надеждой.

— Она шла в зелёном платье? — спросил первый собеседник.

— Лицо её было печально, будто она только что плакала и вот-вот снова заплачет? — спросил второй собеседник.

— Она шла в сопровождении стаи бродячих собак? — спросил третий из них, одетый в чёрное с зелёным.

Их ответы заставили дрогнуть что-то глубоко внутри меня, и, борясь с горячей волной, я ответил им «да». Гораздо тише, чем хотел.

— Где вы встречались с нею? — спросил я, и голос не подвёл меня лишь потому, что я очень потрудился над этим.

— Она проходила здесь два дня тому назад, — сказал первый собеседник.

— Да, она проходила здесь два дня тому назад, — повторил второй собеседник.

— Я слышал о ней в Лаге, — ответил третий собеседник, тот, что был старше их.

Лаг… Его мне пришлось обойти, по причинам, что некогда зависели от меня. Вспомнилось, как сидя спиной к развалинам цитадели, я выбирал: посещать мне Лаг или нет? И выбрал — не посещать.

— Какое же селение лежит дальше на север по этой дороге? — спросил я. — И сколько до него дней пути?

— Я не знаю, — сказал собеседник, одетый в зелёное с чёрным.

— Алвиния, Город Четырёх Дубов, — хором ответили оба купца.

— А дней пути туда — сутки на коне, — добавил второй из купцов, и на этот раз оба других смолчали.

За моей спиной снова скрипнула входная дверь. Я обернулся через плечо, но это те двое допили пиво и покинули трактир.

— Спасибо, — сказал я, вставая. — В благодарность за помощь я не пожалел бы многого, но обладаю лишь малым.

— Не стоит благодарности — помочь рыцарю отыскать даму. — Человек в зелёном с чёрным наградил меня титулом, который был для меня заказан. — Но вчера её искал ещё один рыцарь.

За окном послышался топот отъезжающих лошадей.

— Какой? — спросил я, зная, что тот, о ком я подумал, вряд ли назовётся чужим именем.

— Он сказал, что его зовут Антуаном из Мелгели; скакал он в латах и на гнедом коне, и спешился у крыльца, чтобы задать те же вопросы, что и вы.

Проклятье. Я вдруг поймал себя на том, что думаю о худшем.

— Успел ли он нагнать её? — спросил я, не заботясь более о том, увидят ли они, как я меняюсь в лице, или нет. — И в какое время суток он проезжал здесь?

Я увидел тревогу в их лицах. И, к сожалению, она была не напрасной, о нет.

— Если скакал всю ночь напролёт — то да, — ответил купец. На улице пошёл дождь. — Он проезжал тут за два часа до заката, и очень спешил.

— День… Ответьте мне, а не заметили ли вы у него на левой руке кольца, из голубого металла, с зерном фиолетового камня, называемого жадеит или джейд?

— Позволь припомнить… — моё волнение явно передалось купцу. — Да, странник, камень был. Был в кольце на левой руке, а правая была в латной перчатке. Вторая же перчатка была заткнута за пояс.

— Благодарю. — Я повернулся к двери, и пальцы мои сжались в кулак.

Потом я обернулся.

— Скажите мне напоследок, — мысленно я был уже на коне, и чувствовал рукоять меча у седла, у левого локтя; — видел ли кто-нибудь из вас или другие его герб?

— Нет, — ответил купец, глядя мне в глаза. В глазах его я увидел сопереживание. Этим длинным словом называют всё-таки хорошее чувство.

— Щита при нём не было, грудь он прикрыл походным чехлом, коим рыцари прикрывают броню от пыли во время скачки; — своим объяснением он дал мне понять, что всё же знает, что я не ношу титула. — Конь же его был без попоны и нагрудника; скакал он на гнедом жеребце не старше четырёх лет. А что, путник, Антуан из Мелгели опасен для той девушки?

— Поверьте мне, добрые люди: для девушки было бы лучше, если бы за нею гналась стая волков, или крылатый-рогатый. Или Знающий Слово.

При этом мои собеседники непроизвольно сложили руки в одинаковом жесте — выставив вперёд мизинец и указательный палец. И моё желание покинуть трактир стало ещё сильнее.

Я вышел, на ходу бросив на стойку тяжёлую золотую монету, с чеканным профилем какой-то из старинных остроухих эльфийских королев.

…Я порядочно уже отдалился от деревни, названия которой так и не узнал. Конь мой по-прежнему был голоден, но теперь я гнал его, ибо меня подстёгивала тревога. Я знал только, что если на руке Антуана Демойна, барона Мелгели, было кольцо с жадеитом, он вряд ли мог скакать всю ночь. Оттого и не остановился ночевать в «Обочине» — экономил часы до заката, предпочтя дождаться утра где-нибудь у костра в лесу.

Шёл дождь, и все цветы на промокшем лугу закрылись; но вряд ли небо и луг были мрачнее меня.

Чёрные копыта моего коня не вязли в песчаной дороге, и я надеялся поспеть вовремя, но лучше уж вправду пусть девушку окружит стая волков, нежели Антуан Демойн настигнет её, быстрым шагом идущую в своём платье цвета морской волны.

И пусть лучше — для него лучше — стая волков настигнет его самого, прежде чем это сделаю я.

Я снял уже петлю с крестовины своего меча, и росомаха на его рукояти яростно скалилась в предчувствии крови, не скованная более ничем.

Они ждали меня в перелеске, с двух боков подступавшем к дороге; я достиг его к полудню, едва кончился дождь. Свистнула стрела, воткнувшись в дорогу перед нами.

— Стой! — я не видел их и был рад, что они не решились стрелять на поражение. Не убийцы, а всего лишь недолюдки, изредка промышляющие грабежом; в душе ещё менее люди, чем я. Неумелые — я вспомнил поспешный уход их и стук копыт за окном, когда они рванулись вперёд по дороге, чтобы опередить меня и устроить засаду. И не желающие учиться — они вышли из-за деревьев вместе, один слева, другой справа, держа взведённые и заряженные тяжёлыми стрелами старые арбалеты.

— Давай деньги и езжай дальше; — сказал правый. Я посмотрел на него, потом на другого. Рыжие бородёнки и усы, дешёвая безликая одежда. Братья или просто приятели. Да мне всё равно.

— И без фокусов! — Левый, старше и главнее, не смог бы сказать ничего более интересного. Я знал это, ибо эта его неспособность читалась на его лице так же ясно, как и печать вырождения.

— Они в мешочке, пришитом к подпруге, — не двигаясь, сказал я. — Подойди и сними, если хочешь.

Я усмехнулся ему, и он нацелил арбалет мне между глаз. Мой чёрный конь обнюхал воткнувшуюся у его копыта стрелу, и теперь лизал пепел от обожженных перьев. Я собирался вскоре накормить моего коня.

— Сам отвяжи. — Левый мотнул головой, приказывая мне слезть с седла. — Но не вздумай тянуться к мечу.

Я снова улыбнулся ему и мягко спрыгнул на землю.

Когда каблуки моих сапог коснулись песка, рука моя была уже на рукояти меча, а меч на пути из ножен к горлу человека, державшего арбалет.

Правый бросился огибать коня сзади, но я сказал Своё Слово, и замки их оружия сработали, арбалеты выстрелили, не дав им даже прицелиться, подвластные теперь более мне, нежели им. Первая стрела ушла вперёд над моим плечом и спиной коня, в сторону старой сосны у дороги; вторая вообще воткнулась в песок — и одновременно с этим лезвие моего меча перерубило горло того, кто велел мне обходиться без фокусов.

Я развернулся на каблуках и в два шага оказался подле второго. Я мог бы свистнуть коню, и он, лягнув его, сломал бы ему рёбра. Так, что они торчали бы наружу, осколками разорвав мясо и кожу грудины.

Но он позволил себе целиться в меня, и право мести было за мною. Я взмахнул мечом так же, и он упал, чтобы песок пил его кровь.

Теперь мне было чем накормить коня.

Я взглянул на трупы. Я не собирался убирать их с дороги, хоть даже потом будут говорить, что убил их мрачноватый человек со светлыми глазами, что не снимал капюшона даже в трактире «Обочины» и не сказал ни имени своего коня, ни своего собственного.

Но одну вещь я всё-таки сделал.

Пока конь обедал, я сходил сначала в правую часть леска, потом в левую, и отпустил привязанных там лошадей, на которых прискакали убитые, чтобы устроить засаду на свою смерть.

Далее мы мчались во весь опор. Мой конь, которого звали Людоедом ещё до того, как он стал моим конём, был сыт и сам срывался в галоп. Правда, в одном месте, где песчаная почва стала переходить в обычный чёрный грунт, дорогу размыло так, что ему пришлось пробираться шагом, вытаскивая облепленные грязью копыта. Потом земля стала вновь плотнее и утоптаннее.

Я начал уставать. Перевёл Людоеда на рысь, позже — на шаг. Солнце снова клонилось к закату, красное сквозь вечерний туман. Ни Эдны, ни Антуана я не нагнал; дождь смыл и все следы, какие могли мне встретиться.

Затем дорога стала изгибаться к востоку, обходя большое, заросшее камышом озеро. Стало темно и снова пасмурно; где-то далеко за озером, на том берегу, чёрная мельница на фоне тёмно-серого неба махала лопастями, словно маня: иди, иди, иди, иди сюда; иди, иди, иди, иди — сюда…

Людоед безошибочно чувствовал броды, поэтому озеро мы пересекли напрямик. Оно было неглубоким, и местами напоминало скорее чистое болото — камыши, кувшинки и ряска, но в прозрачной холодной воде. В тени у прибрежных деревьев я вроде заметил русалочьи качели, те, что из водорослей, привязанных к веткам; но я не подъехал ближе.

В середине озера Людоеду было по грудь. Не так и мало, если учитывать то, что он был большим конём.

До мельницы я не доехал. По мокрой траве, по бездорожью, мы добрались до заросшего деревьями, брошенного хутора.

Там было три дома; я осмотрел их все с мечом наголо, ожидая встречи; но они были пусты. Ничто не указывало и на то, что предсказание, которое я получил перед дорогой, начнёт сбываться. Я подумал над этим и решил ждать утра. Затем я привязал Людоеда, снял с чересседельника тонкую скатку и лёг спать в самом сухом и целом доме. С потолка на лицо сыпалась отсыревшая глина, обнажая дранку, но я закрыл глаза и уснул. Ночью, ближе к утру, что-то большое и крылатое опустилось на крышу. Повозилось минут десять, и, тяжело снявшись с места, улетело.

Наступило утро. Я оседлал коня и хотел двинуть напрямик, к мельнице и домикам вдалеке, но потом понял, что поле между мною и ними засеяно, и повернул на восток. Я не хотел топтать посевы.

По травянистой кромке, местами попадая в болотца, мы выбрались на тракт, и я снова пустил Людоеда в галоп.

Я собирался заехать и на хутор мельника, но решил, что вряд ли там видели Эдну или хотя бы слыхали её собак. Да и Антуан Демойн не стал бы туда заезжать. А если и заезжал, то мне некого будет спросить там.

Когда солнце почти добралось до зенита, впереди уже ясно просматривались очертания Алвинии, Города Четырёх Дубов. Я предпочёл бы не въезжать в город, но мне нужно было нагнать Антуана и отыскать девушку. Именно в этом порядке.

Я больше не надевал петли на рукоять моего меча. Эдна умела ходить куда быстрее, чем могло казаться; Антуан же из-за особенностей кольца с камнем лишённый возможности передвигаться ночью, выигрывал у меня часа три, не более. Он мог быть ещё в городе.

Об Алвинии, Городе Четырёх Дубов, я знал немногое. Примыкающий своими северными окраинами к массиву Ингвальдских лесов, он был довольно хорошо укреплён, хотя и не так сильно, как большой, с замками и каменными улицами, злосчастный Лаг.

И когда мой конь рысью подъехал к открытым городским воротам, я был удивлён присутствием двух вооружённых стражников, стерегущих въезд. Не скажу, чтобы приятно удивлён.

Лица у них были типичные для стражи, и я подумал, что уже увидел два местных дуба из четырёх.

Стражники опирались на тяжёлые копья, острия которых глядели вверх. Древки были перевязаны бледно-зелёными стягами, с изображением четырёх кружков тёмно-зелёного цвета, образующих квадрат. Как я понял, это были Четыре Дуба. За спинами стражи, на каменной приступке, зелёной от мха, сидел паренёк лет тринадцати и грыз яблоко.

— Приветствие каждому, кто въезжает в Алвинию; — без излишней эмоциональности произнёс левый стражник, не отрывая копья от земли, хотя по этикету вроде бы должен был. — Для удобства сообщи нам своё имя, имя своего коня и своего меча, путник, чтобы тебя с почётом проводили через Северные ворота, если ты решишь ехать дальше, и пожелали счастливой дороги здесь, на Южных, если ты решишь вернуться.

Правый стражник, моложе, едва заметно напрягся. Видно, бывали случаи.

Ну что ж, успокоим стражу. Я назвал имя, которое не носил, окрестил Людоеда короткой кличкой, которую берёг на такие случаи (он недовольно косился на меня, но ведь я заботился и о его безопасности тоже); меч же свой я не назвал никак, вообще не затронул этого вопроса.

Стражники расслабились и почти синхронно кивнули.

— Удачи в нашем городе, путник, — сказал левый. — И постарайся вести себя так, чтобы после о твоём пребывании в Алвинии не слагали песен — ни добрых, ни худых.

Он обернулся к пареньку и махнул рукой. Тот вздохнул, кивнул, поднялся, бросил огрызок через стену и быстро рванул в город, сверкая босыми пятками. Я понял, что это был местный посыльный заставы. В обязанности таких входило сидеть у городских ворот, и если в город въезжал кто-то значимый, то узнать его имя и прочие сведения, какие полагалось по традиции узнавать в данном городе. А потом бежать через город на противоположный выезд и тамошней страже эти данные сообщать. Так в городах контролировалось прибытие-отбытие и транзит проезжих. Обычно с ростом городов эта практика прекратилась, но кое-где этот обычай ещё действовал.

Парень скрылся из виду. Вряд ли он теперь будет сидеть на северных воротах, пока кто-нибудь не въедет в город с той стороны — здесь с Севера редко кто ехал, чаще на Север.

— Прежде чем я отъеду, — я придержал поводья шагнувшего было коня; — ответьте мне, если сможете, на один вопрос.

Где-то вдалеке крикнул ворон.

— Какой вопрос, путник? — стражник помоложе вопросительно взглянул на меня из-под бровей, снова покрепче сжав копьё. То, что он не расслабился, это хорошо, а вот то, что не сумел этого скрыть — не очень. Ничего, выучится. Алвиния, вроде, спокойный город. Хоть и лежит по дороге на Север. А Север жесток.

Эдна уходила на Север, значительно быстрее, чем могло показаться. И за нею следовали теперь уже две погони.

— Не въезжал ли в город мужчина на гнедом коне, именующий себя Антуаном, бароном Демойном; или же бароном Мелгели?

— Если ты бывал в других городах этой местности, скажем, южнее, — левый стражник опёрся на копьё и устало посмотрел мне в глаза, — то должен знать, путник, что городская стража не вправе отвечать на такие вопросы.

Он повёл плечами, мол, сам понимаешь; и я тронул коня.

Проехав чуть дальше них, я обернулся и спросил:

— Тогда, конечно, про девушку, что шла этой дорогой в окружении стаи собак, вы тоже не скажете мне ничего?

Они изменились в лицах, и Людоед встал.

— Дева… Она шла здесь, и, да, с нею десяток собак; а потом она вроде… ну… — стражник явно не находил слов, но я не винил его. Скорее понимал. — Она вроде оказалась ближе, чем должна была… Ближе, чем могла, по моему. — Он помолчал, глядя на меня, словно ждал каких-нибудь объяснений. Я молчал.

— Она подошла к нам в мареве, что стояло в жару над дорогой, — продолжил он наконец; — поздоровалась, а потом… Как-то оказалась гораздо дальше в городе, чем должна была… А имени мы её не вспомнили, хотя она и назвала его нам.

— Нас мороз продрал по коже, — понизив зачем-то голос, признался мне правый стражник, и опустил наконец копьё. Вот это их и губит: доверительность.

— Но она покинула город, вчера, — сказал левый. Он копья не опускал. — Кто это была?

— Эдна Собачница, девушка, владеющая волшебством, — сказал я. — Таких, как она, в Риддингальте называют волшанками, и на Праздник Сорока Повешенных кидают в них камнями.

Правый стражник кивнул.

— Ну так что насчёт Демойна? — спросил я, трогая Людоеда вновь.

— Спросите на дворе «В Тенях» — ответил старший из стражи, и я, отвернувшись, пустил коня в рысь.

Глава 2

Алвиния, с улицами бревенчатых и каменных домов, ничего интересного собой не являла. Не доезжая до центра, от лавки, торговавшей ободами и колёсами, я увидел группу из четырёх деревьев, зимних дубов; огромных, верно, в шесть обхватов каждый, растущих в окружении кустарника в центре большой зелёной площади. Дубы впечатляли.

Ближе ко мне, в тени гораздо меньших, но весьма почтенных деревьев, по левой стороне дороги, стояло двухэтажное здание. На тополе у коновязи, на нависающей ветви, виднелась вывеска. Это был постоялый двор, тот самый, о котором говорила стража; видно, самый большой в Алвинии.

У коновязи было достаточно коней, в том числе и гнедые. Я ни у кого не спрашивал, как выглядит Антуан Демойн, ибо вполне представлял его себе, даже со слов Эдны; хотя никогда ранее не видел. Но он был столь обычен внешне — густые волосы, усы, борода, плащ — что почти ничем не отличался от иных рыцарей. Узнать его при встрече, без герба, я бы не смог.

Я порадовался, что на нём кольцо с камнем, и он не может двигаться ночью. Часто снимать и надевать такие кольца было нельзя.

У коновязи росли изрядно истоптанные красные и голубые цветы, которые лошади почему-то не ели. Я спешился в тени тополя, натянул поводья Людоеда на привязь и огляделся. Затем снял с головы капюшон, ибо это была лучшая маскировка в моём случае.

Я подстраховался ещё немного: развязав одну из седельных сумок, я достал круглое зеркало в простой оловянной оправе, завёрнутое в кусок коричневого бархата. Я смотрел в зеркало достаточно долго, пока не увидел в нём того, что хотел. Затем я спрятал зеркало.

У крыльца, как и подобает на хорошем постоялом дворе, меня встретила девушка. Хоть я и был в чёрном плаще, но мои светлые волосы, видно, смягчали впечатление. Я знал, что на коне и в капюшоне, ночью, когда глаза и мои, и коня отсвечивают одинаковым белым светом, а на рукояти меча гуляют лунные блики, меня обычно боятся. Однажды в Коронаде я напугал девушку до заикания.

Я вошёл в зал — традиционный придорожный трактир. За задней стеной размещались кухни и склады; сами комнаты располагались на втором этаже, и туда вели две лестницы, начинающиеся по бокам от длинной трактирной стойки.

Людей было довольно много. Обернувшись, я увидел, как кто-то ещё вяжет коня у тополя. В зале прислуживали девушки; за стойкой же я увидел двух парней, ростом почти с меня. Никого с гербом Мелгели я пока не заметил.

Я выбрал себе столик, как и в прошлый раз, и заказал хорошую еду.

С большим облегчением я понял, что предсказание начинает сбываться.

Недалеко от меня играли музыканты, довольно хорошо. Пела девушка. Играли в основном песни, привычные в этих местах: «Витой шнурок», «Полмили, милая», и ещё одну, которую я прежде нигде не слышал — «Иезавель».

Перед тем как отправится в этот путь, я получил касательно него некое пророчество; довольно туманное, но, как я знал по предыдущему опыту, скорее всего верное. Оно говорило о том, что прежде чем погоня завершится и я настигну Эдну, мне предстоит повстречать три поющих девы и одну лежащую. Конечно, хотелось бы больше деталей, но это всё, что провидица могла мне дать. И вот теперь, по-моему, я повстречал первую из поющих дев. Дело налаживалось.

Поэтому я сидел за столом в неплохом расположении духа, обедал и осматривался. Столы были круглые, дубовые, со сбитыми из толстых брусьев столешницами, опиленными под круг. Недостаток света восполняли оплывающие свечи, что горели на занятых столиках. А таких было большинство. Я сидел вполоборота к залу, разглядывая отражения людей в боку круглой зелёной бутылки, стоявшей на моём столе. Пока я насчитал по меньшей мере четверых, могущих быть Антуаном из Мелгели.

Один был со спутницей. Будь это вечер, можно было бы предположить, что он и есть тот, кто мне нужен. Но днём — вряд ли. Ещё один отпал по той причине, что юнец, нёсший его заказ от стойки, оказался его оруженосцем. У сэра Антуана оруженосца не было. Такие, как он, никогда не держат оруженосцев. А многие из таких, как он, обходятся так же и без оружия.

Оставалось ещё двое, сидевших за разными столиками — рыцари или нет, но в накидках и нагрудниках, при латных перчатках за поясами и с кольцами на пальцах. Жадеита ни на одном я не увидел, но он ведь мог быть повёрнут вниз.

Снять его он вряд ли рискнул бы, если и дальше хотел сохранять положение вещей.

Один из мужчин закончил трапезу, расплатился и вышел. Я вышел следом, кивнув прислуге, чтобы присмотрела за местом. Но человек отвязал от коновязи белого коня, и на груди его была эмблема рода Твиа.

Я вернулся и сосредоточил своё внимание на оставшемся персонаже. Он сидел в компании ещё двоих мужчин; все они, судя по разговору, были не слишком между собой знакомы.

Слышал я очень хорошо.

Я сел лицом к ним, сделав вид, что занят содержимым бутылки. Дело было в том, что это ведь мог быть вовсе не Антуан Демойн; Демойна тут вообще могло давно уже не быть. Мне нужно было проверить этого мужчину, так, чтобы он ни о чём не догадался, если он не являлся Демойном, и чтобы он выдал себя, если был им.

Ко мне подошла девушка за деньги. Рыженькая, довольно молодая, она была одета в клетчатый жилет и юбку, но клетки не отображали цветов чьего-либо дома.

Когда она наклонилась ко мне, я опередил её с вопросом.

— Скажи, милая, ты можешь узнать для меня одну вещь? — Я вопросительно глянул на неё, пододвигая к ней одну из старых эльфийских монет. Всего в два раза меньше, чем она получила бы от меня за свою обычную работу.

Девушка бросила короткий оценивающий взгляд на монету. Потом кивнула.

— Минут через пять, — сказал я, — подойди вон к тому столику и спроси у тех мужчин, не знают ли они кого-нибудь по имени Антуан. Если они спросят, зачем тебе это знать, скажи им, что у тебя послание для Антуана, от Эдны. Запомнила? Если кто-либо из них назовётся Антуаном, подойди к нему, так чтобы я видел, кто из них он, и скажи, что Эдна просила его остерегаться человека в чёрном капюшоне на чёрном коне.

Я замолчал. Девушка поглядела на меня, на мой плащ и откинутый капюшон за плечами, и снова кивнула.

— Скажи мне, сколько стоит заказать музыкантам песню?

Девушка назвала цену. Я не нашёл её высокой, даже если она приврала, чтобы оставить разницу себе. Я отсчитал мелкие монеты и ссыпал их в мешочек.

— Тогда вот ещё что. До того, как ты сделаешь то, за что заплачено, подойди к музыкантам и попроси их сыграть песню под названием «Синяя баллада». — Я протянул ей мешочек с деньгами. — Отдашь это им в уплату. Как только они закончат петь, ты подойдёшь к тем троим. Если всё пройдёт гладко и ты не скажешь им, что тебя подослал я, то, вернувшись, найдёшь под моей пивной кружкой ещё одну такую же монету, какую уже получила.

Мне было не жаль денег; всё равно у меня было всё, что могло понадобиться мне в пути. То, что могло пригодиться в будущем, тоже не осталось бы неоплаченным. А девушка, возможно, хоть на сегодня освободится от своей обязанности, которой зарабатывала на хлеб.

— Давай, — сказал я довольно громко, и для маскировки шлёпнув её пониже спины, оставил пока слежку, вместо этого жмурясь на свечу и покусывая соломинку.

Девушка, спасибо ей, всё сделала. Минуты через две, после того как запутала следы, в основном бродя по залу и приставая к посетителям, она подошла к музыкантам и тихонько с ними о чём-то поговорила. Певица согласно кивнула головой; остальные взялись за инструменты. Я видел, как один из них прячет переданные мною деньги в сундучок, что стоял на полке за их спинами.

Я надеялся, что барон Мелгели, если он присутствовал в зале, был удивлён, когда начала звучать заказанная мной для него музыка.

Я сижу на узорчатом пыльном окне

И смотрю, как меняется тень на Луне.

В витраже от неё отражается свет,

От меня в витраже отражения нет.

Я смотрю, как блестят под Луною поля,

Но меня не приемлет ночная земля.

Не приемлет земля, не зовут небеса —

Для меня не промолвят с небес голоса.

Девушка (не та, что продавала тело за деньги, а та, что торговала голосом) оглядела зал, словно ища глазами заказчика баллады, но я слушал с тем же интересом, что и остальные. Всё-таки эту песню не часто поют в трактирах.

Я навеки избавлен от райских оков:

Мне хватает моих белоснежных клыков,

Мне хватает моих изумрудных очей

И блестящих когтей, что острее мечей.

У меня за спиной два тяжёлых крыла;

И не праведность мне эти крылья дала.

Я сижу на широком прохладном окне,

Что прорезано в каменной крепкой стене.

За спиной у меня простирается зал,

Где я танцы когда-то, смеясь, танцевал.

В этот дом заглянул я, как будто домой;

В этих комнатах жил я, когда был живой.

Эту балладу, называемую Синей, написал один из вампирских поэтов. У неё была красивая мелодия, но играли её редко. Кроме того, полагалось, чтобы её пел мужчина, но я надеялся, что Антуана расшевелит мой сюрприз.

Я подумал, что всё же нашёл его. Я не ошибся в своих подозрениях — тот, за которым я наблюдал с тех пор, когда все остальные претенденты покинули зал, всё-таки вздрогнул, когда зазвучали первые аккорды песни. Он был бледен и до того, но по мере того, как песня близилась к финалу, бледнел всё сильнее.

Дождавшись последнего аккорда, девушка за деньги подошла к столику, за которым он сидел. Она не дала ему даже опомниться. Я слышал, как она что-то тихо спросила у сидящих мужчин. Я отвернулся, продолжая наблюдать за ними через отражение в бутылке.

Он что-то ответил, и она обошла его, склонившись из-за спины через его плечо. Он всё-таки назвался Антуаном.

Девушка шепнула ему на ухо слова о человеке в чёрном капюшоне, и покинула пределы его столика, грациозно переставляя ножки. Его собеседники с интересом посмотрели на него. Но, конечно, с меньшим, чем на неё. Он сглотнул и нервно огляделся. Но в зале не было людей в чёрных капюшонах.

Я оставил для сообщницы монету под кружкой, как и было обещано, и медленно поднялся. Подошёл к стойке, расплатился и пошёл к выходу, лишь на секунду задержавшись у его стола.

— Приятного вам пира, — произнёс я с искренним удовольствием, и прошёл мимо. А затем, щёлкнув пальцами, вдруг поспешил назад к стойке, будто о чём-то забыл. Или вспомнил.

И за моей спиной, вслед за грохотом опрокинутого стула и проклятьем, я услышал звон металла и топот ног.

И тогда я развернулся и бросился в погоню.

Он был уже у двери, мой незадачливый враг, ибо думал, что лишь бегство может его спасти.

Но бегство не могло его спасти.

У двери он, на миг обернувшись, крикнул:

— Убийца! Вяжите его! — и выскочил за дверь, хлопнув ею за собой.

Один из людей, читавший за столом у входа книгу, вскочил на ноги, ибо думал, что поступает правильно.

Он выхватил клинок, роняя книгу. Но он поступал неверно.

— Объяснитесь, милорд, — сказал он, целя остриём в мою шею.

Я взглянул на упавший том. «Вечера моей печали». Хорошая повесть, и, может, парень, преградивший выход угрюмому мужчине со светлыми глазами и волосами, был тоже хорошим человеком.

Одной рукой он запер дверь у себя за спиной на засов.

Я не стал ничего ему объяснять. Через две секунды он увидел в моём лице то, что я хотел, чтобы он увидел. Он опустил меч и отошёл в сторону.

Я произнёс Своё Слово, и засов упал с двери, а пробки вылетели из бутылок в зале позади меня. Я шагнул в распахнувшуюся словно от ветра дверь, и навсегда покинул двор «В тенях».

Он уже отвязал коня, и, в ужасе оглянувшись, вскочил в седло. Беги, подлец, беги как лишь сможешь, и выиграй свои секунды. Он знал, что должен бежать. Я знал, что убежать ему не дам.

Он пустил коня в галоп вдоль по улице, к Четырём Дубам, в сторону Северных ворот. Я свистнул, и мой конь, оборвав привязь, в одном прыжке был подле меня. Я вскочил ему на спину, и мы понеслись вслед за беглецом. Он бежал, спасая себя, ибо за ним гналась ярость.

Я нагнал его почти сразу, и Людоед настиг его скакуна, словно тараном ударив всем корпусом ему в бок. Конь Антуана Демойна не удержал дороги и полетел кубарем, а сам он упал в пыль, пролетев несколько ярдов кувырком.

Я поднял Людоеда на дыбы и обнажил меч. Краем глаза я видел, как закаменела стража у близких уже Северных ворот. Они не знали, что делать, и тело подсказало им лучшее решение.

Не двигаться.

Я спешился. Мы были одни на пыльной дороге, на пустой площади к северу от исполинских дубов. За спиной я слышал отдалённые голоса. Я знал, что никакой погони за мной уже не будет.

— Ты гнался за Эдной, Демойн. Ты гнался за ней и хотел выпить её кровь.

Антуан Демойн, когда-то очень давно бывший человеком, попятился от меня на локтях, волоча ноги в пыли. Может, удар Людоеда сломал ему одну; я не знал. На левой его руке тускло блестело кольцо, называемое некоторыми Кольцом Кольда; оно позволяло вампиру, его носившему, переносить день. Но тёмная ночь становилась для него смертельной. Такое кольцо словно разворачивало мир для вампира наоборот.

— Прощай, вампир; — сказал я, и серебряный узор на лезвии сверкнул чистотой при упоминании его природы. Он был нанесён на сталь специально за тем, чтобы неживые и те, кто живёт по-другому, не смогли выдерживать ударов моего меча.

Они и не выдерживали.

Он даже не делал попыток сопротивляться. Это было бы бесполезно, но я бы дрался до последнего.

Впрочем, сейчас дело обстояло так, что я стоял с оружием, а он лежал в пыли.

Я взмахнул мечом, и чужая кровь хлынула из его горла, заливая плащ и открывшийся герб. На гербе дева, терзающая дракона, смотрела на мир пустыми глазами, и, по мере того, как раны дракона заливала настоящая кровь, глаза обладателя герба становились такими же пустыми, что и у девы.

Я встряхнул меч, и тёмные капли, все до одной, упали в пыль.

Потом я вернулся к своему коню. Жаль, я не мог накормить его.

А колечко я забрал. Отдам его потом Грейс.

Когда я проезжал через Северные ворота, что были всего в двух сотнях ярдов от того места, где я убил Антуана из Мелгели, охранник из беспомощной городской стражи спросил у меня, как моё имя, но я не ответил.

— Как же имя твоего коня? — спросил тогда он, пытаясь соблюсти традицию.

— Людоед; — ответил я, и мой конь тихо зарычал.

— Как же имя твоего меча? — дрогнув, спросил стражник.

— Головорез; — ответил я.

Сглотнув, он спросил, с отчаянием в голосе:

— Скажи мне, кто ты?

— Знающий Слово; — ответил я, и его испуганный жест, называемый рога Морольфа, лишь подстегнул моё желание покинут Алвинию, Город Четырёх Дубов и одного вампира.

Я крикнул коню, и он сорвался в галоп.

К северу от Алвинии были луга, поросшие голубыми и красными цветами. На востоке по-прежнему тянулись леса; и в стороне моря теперь тоже виделся лес, не очень далеко; вроде бы сосновый. Он потихоньку разрастался, приближаясь к дороге.

В тот вечер были звёзды, и никакого дождя. На луну выли волки.

Почти ничего интересного не происходило. К рассвету я заметил у дороги старый колодец. Он был довольно ухоженный. Я заглянул вниз и увидел на дне воду и светлый лоскуток отражённого неба. Опустил ведро на цепи, считая обороты. Шестнадцать. Василисков на такой глубине ещё не водилось, поэтому я достал воды, напился и напоил коня. Потом снова сел в седло и поехал вперёд.

Чуть позже, в малиннике подступившего слева леса, я видел бурого медведя. Он, почуяв моего коня, скрылся в лесу.

Следов Эдны я пока не видел. Но она не могла быть далеко. Теперь, когда Антуан из Мелгели более не гнался за ней, я чувствовал нарастающую уверенность в том, что догоню её. Кроме того, в Алвинии всё-таки начало сбываться предсказание.

После, на исходе второго дня с того времени, как я покинул двор «В тенях», у тропы среди лесов, подступивших вплотную, я наткнулся на гостевой дом, поросший мхом.

Такие дома иногда строили — в лесах, у редко используемых дорог, на длинных переходах. Так строят мосты через местные реки, и крытые охотничьи настилы в богатых дичью дебрях — кто-то сделает для себя, да и оставит, а где-то местный барон или кто другой прикажет построить.

Я знал, что Эдна, волшебница или нет, уже близко, как бы быстро она ни умела ходить. Она и её стая собак. Эдна, которую называли Собачницей, должна была остановиться и здесь. И здесь могли остаться её следы.

В конце концов, волшебницам тоже нужно спать.

Я остановил Людоеда у ветхого куска изгороди, спешился. Хорошо, что Эдна не могла ехать верхом — ни одна лошадь или конь не пустили бы её к себе на спину.

Такая маленькая плата за некоторые способности, и я тоже потихоньку плачу свою цену — то здесь, то там.

Толстые стены, сложенные из ошкуренных брёвен, давно покрылись мхом. Тускло блестели старые стёкла в разбитой на квадраты раме единственного окна.

Я потянул за ручку покосившейся двери. Она заскрипела, открываясь, а на пальцах осталась холодная мокрая плёнка. Потом дверь упёрлась в порог.

Я мог бы произнести своё Слово, помогая заклинившей двери открыться, но опасался, что моя магия сотрёт те вещи, по которым я мог угадать следы присутствия здесь моей Эдны.

Поэтому я потратил около минуты, открывая дверь вручную, а потом вошёл в единственную комнатушку домика.

Там был очаг, столик, древний стул и смятое меховое покрывало на постели.

Именно постель интересовала меня больше всего, и поэтому я посмотрел в зеркальце на противоположной стене.

Я-то был всё таким же: чёрный капюшон, скрывающий черты, и светлые глаза под соломенными волосами, спадающими на лоб.

Но я смотрел не на своё отражение. Глядел я прямо, но высматривал следы Эдны, видимые лишь краями глаз. Такие вещи замечаешь или вскользь, или боковым зрением.

Через четверть минуты я увидел их.

На смятой постели, в очертаниях складок покрывала, явно виделся силуэт собаки.

Я перевёл глаза на постель. Ничего. Как только я отвёл взгляд, лежащая собака возникла снова. Острая мордочка, уши, короткие лапы. Иллюзия была почти полной. В полумраке казалось, на постели лежит реальная собака и смотрит на меня.

Я вернул взгляд на кровать. Это было хуже, чем я ожидал. Теперь и Эдна знала о моём приближении; её сторожевая магия, которой был помечен дом, давала ей возможность чувствовать меня, через призрачную фальшивую собаку.

Я отступил за порог и закрыл дверь. Возможно, кто-то ещё после меня увидит в измятой постели очертания зверя. Может, об этом доме после сочинят пару историй; а то и вовсе забросят: вещи и их уклад, созданные людьми, не часто выдерживают прикосновение магии.

Ну разве что мосты, починяемые троллями.

Я сел в седло и гнал безостановочно до самого заката.

На закате под копытом коня сломалась очередная палка, и я увидел, что она сине-зелёная на сломе. Такой цвет приобретало дерево, которым ведьмы мешали своё ночное зелье. Я придержал коня, принюхался. Тянуло дымком. Я снова резко тронул Людоеда, и мы понеслись сквозь сумерки прочь. Над головой алело небо.

Когда высыпали первые звёзды, и мир стал ждать прихода луны, лес наконец отодвинулся от дороги, и я выехал на маленький хутор.

Глава 3

Обрамлённый лесом луг оживлял сад из старых яблонь, два дома, один из которых заброшенный, и какие-то постройки за крепкой изгородью. Пахло маттиолами, сиреневыми, как небо надо мной.

Ну что ж. Хутор так хутор. Да и хутор как хутор. Только сухое дерево над зарослями бузины чуть-чуть портило впечатление под вечер. Так и просился на него ворон — в контражуре, против луны. Впрочем, она ещё не всходила.

Может быть, именно здесь я и встречу Эдну, и всех её собак, которые, конечно, будут мешать мне делать то, что я всё равно сделаю.

А может, и не встречу. Может, она и была здесь, да ушла.

Я остановил коня у ворот и спрыгнул наземь.

Я не слышал ни одной собаки. Либо их здесь не держали, либо псы были молчаливые; либо же весь хутор был брошен — света в окнах я тоже что-то не видел.

Я постучал костяшками пальцев по дереву калитки. И — да, где-то полминуты спустя зажглись свечами окна, и кто-то вышел на крыльцо.

Хорошо бы тут заночевать, ощущая сладкую усталость, подумал я; и, отстегнув от седла меч, перепоясался им. Так-то оно лучше.

Открыл мне мужик, невысокий и коренастый. Не побоялся, даже не спросил, кто там. Просто отодвинул скрипнувший железом засов с той стороны и открыл калитку.

— Ты кто, человече? — спросил он — не враждебно, но и без заметного дружелюбия. Ростом он был заметно ниже меня, но с крепкой шеей и длинными узловатыми руками. Лицо его было вытянуто вперёд, челюсть, считай, выдавалась за пределы носа. Мужик был мохнат. Опасным он не выглядел.

— Вообще-то, — сказал я, разводя руками, — путник решившийся спросить ночлега. А на чей вопрос я имею честь отвечать?

— Я Ллойд; — без лишних церемоний ответил мужик, пожимая мне руку. — А тебя как звать?

Я назвался одним из тех имён, которые не носил. Людоед в темноте тихонько заржал, протестуя.

— Ну что ж, входи; — сказал мужик, сторонясь. — Ночью здесь небезопасно.

Я не стал уточнять, по мою ли сторону ворот это «здесь» или по его, и вошёл, ведя Людоеда в поводу.

— Давай отведу коня на ночлег; — сказал Ллойд, зажигая огнивом масляный светильник на столбике у крыльца. Я передал ему поводья, и Людоед не протестовал.

— Как зовут? — деловито осведомился хозяин, похлопывая его по чёрной лоснящейся шее.

Я не стал лгать.

— Так стало быть… — Ллойд помолчал, глядя в небо, где горели уже редкие холодные звёзды. — Это ведь не просто конь, да? Это бламантский зверь?

— Верно; — ответил я. — Имею счастье им владеть. Не бойся, раз он тебе дался, то не ослушается. Без подобающей причины, конечно; — добавил я, помолчав.

— Угу.

Ллойд почесал затылок. В свете огня я увидел, что руки у него тоже сплошь волосатые.

— Ладно, разберёмся; сейчас Уму позову, пусть тебя примет; а тут и ужин поспеет.

Я кивнул. Ужин — это хорошо. Ужин и отдых.

Ужин, работа, а потом, если получится, отдых. Ведь мне предстояло ещё задавать вопросы.

— Только вот ещё что… — Ллойд замялся; видно, смущаясь того вопроса, что хотел мне задать.

Я не стал ему помогать.

— М-м-м… Ты бы меч не мог снять? Если на тебе нет обета носящего оружие… В общем, мы ж не на войне.

Я засмеялся.

— Нет, Ллойд, любой обет, по-моему, глупость несусветная. Давай я повешу свой меч на седло, откуда я, по правде, его и снял, прежде чем постучать в ворота.

Я отстегнул меч и повесил его обратно на Людоеда.

Так-то оно хуже, но ничего не поделаешь. Всё же лучше, чем если бы Ллойд уволок его куда-нибудь в комору.

Я потрогал шнурок на шее, уходящий за ворот.

Ума вышла на крыльцо. Это была невысокая, хрупкая женщина средних лет, с некрасивыми мышасто-серыми волосами с отдельными русыми прядями; в простом песочного цвета платье.

— Здравствуйте; — сказал я.

— Ума, покормим гостя? — спросил Ллойд из-за моей спины. — Парень припозднился.

— Да почему же нет; — Ума улыбнулась, показав ровные крепкие зубы. — Ты недолго, ладно? Всё уже готово.

— Ну само собой. — Ллойд взял коня за повод и повёл вглубь двора, а я вслед за его женою вошёл в дом.

Думал я о том, что мне надо было бы проехать этот хутор.

В доме было по-своему уютно; ошкуренные стволы сосен, из которых строились стены, были украшены вязаными шерстяными ковриками, висевшими в простенках. Шерсть была плохонькая, может, даже волчья, но всё равно мне нравилось. Стол был старый, тёмный, порезанный ножами и словно обгрызенный по краям; табуреты же белели свежим деревом, новой тесниной также красовались рамы в окнах.

Дверь в соседнюю, следующую комнату, была занавешена затейливой шторой из нанизанных на верёвки тонких деревянных кругляшей. В комнате горело две хороших масляных лампы — на печи и на столе. Было светло и тепло. Слегка пахло псиной — может, шерсть, из которой плели коврики, была собачья.

У стола хлопотала девчушка лет тринадцати, похожая на маму. При виде меня она чуть оробела, но поздоровалась.

— Кейли, это… наш гость; — сказала Ума. Я вспомнил, что не представился ей, и снова назвал не своё имя.

— Это моя дочь Кейли; — сказала она в ответ.

— Очень приятно, миледи. — Я наклонил голову.

— Давайте-ка ваш плащ, я повешу его вот сюда; — Ума протянула руку, и мне не оставалось ничего другого, как развязать шнуровку у горла и отдать чёрный, шелковистый на ощупь плащ жене человека, что чуть ранее так же ненавязчиво отобрал у меня меч.

На столе стояло четыре столовых прибора — видимо, для меня, Ллойда, Умы и Кейли.

Ага.

— А где ваш второй ребёнок? — спросил я у Умы.

Она приоткрыла рот, внимательно глядя на меня чайного цвета глазами; помолчала. А потом спросила:

— А вы откуда знаете, что у нас двое детей? — Тут она посмотрела на дверь над моим плечом. Я и сам уже слышал шаги Ллойда.

Я кивнул в направлении стола:

— У вас же здесь четыре прибора, а меня-то вы вряд ли ждали к ужину?

— Ах, да; — Ума улыбнулась. Кейли тем временем ставила на стол пятую тарелку.

Вошёл Ллойд.

— Ллойд, Майк ещё не вернулся? — спросила Ума, и добавила, обращаясь уже ко мне:

— Наш сын Майкрофт в лесу, на охоте.

— С собаками? — спросил я.

— Что? — спросил Ллойд, глядя то на меня, то на жену. На неё он смотрел, как мне показалось, с лёгким осуждением. А может, и правда показалось.

— На охоте — с собаками? — повторил я, указывая на коврики на стенах. — Это же вроде собачья шерсть? Я думал, у вас много собак. Живи я на окраине леса, я бы держал хороших волкодавов.

— А, нет. — Ллойд вроде расслабился и махнул рукой. — Нет, волков тут нет, и собак мы не держим. А шерсть Ума купила у торговца — шерсть дешёвая, зато полезная. От ломоты в костях там, от всякого. У нас у всех вот стельки в сапогах из собачьей шерсти.

— Надо же, как интересно; — сказал я, глядя на Кейли. Кейли глядела на меня во все глаза. Чайного цвета, как и у матери.

— Ну что же мы стоим, прошу к столу! — Ума указала мне место — спиной к окнам. Ллойд сел во главе стола, слева от меня; Ума и Кейли уже подавали от печи ужин. Горячий хлеб, жареное мясо, фасоль. У меня потекла слюна.

Ума села напротив меня, Кейли рядом с нею. Место Майкрофта пустовало, и, пока мы молча ели, я думал о том, что это к лучшему. И ещё о некоторых вещах.

Почувствовав себя сытым, я некоторое время просто сидел, наслаждаясь покоем.

Потому что сейчас мне снова предстояло работать, и я не был уверен, что проведу ночь под этой крышей.

А снаружи, верно, уже взошла луна.

— Где это Майк? — вполголоса сказала Ума. В свете лампы было видно, что её руки покрывает золотистый пушок.

— А Майкрофт старше Кейли или нет? — спросил я. Это и впрямь могло иметь для меня значение.

— Старше на четыре года; — ответила она.

— Понятно. А здесь в округе ещё кто-то живёт?

— Нет, далеко вокруг одни леса с лугами; — осторожно ответила Ума. Она явно не знала, какие ответы я хочу слышать. Я, видно, не внушал им доверия — рослый мужчина с немигающим взглядом, одетый в чёрное.

— Парень в возрасте, а девушек в округе явно не перебор; — заметил я.

Ума и Ллойд неловко усмехнулись. Они бы предпочли, чтобы я не вёл этот разговор.

— Хотя это у каждого по-своему; — я обернулся и глянул в окно. Темно уже было, темно совсем. — Я вот ищу сейчас одну девушку, да никак не найду. Зовут её Эдной. Она где-то в этих краях. Не просилась ли она к вам на ночлег этими днями?

Я взглянул на Уму, но увидел краем глаза, как лицо Ллойда на секунду окаменело.

— Девушка сама в этих лесах? Видно, не сладкая жизнь погнала её одну на север. — Ллойд не ответил на мой вопрос.

— Она всегда ходит с собаками; — сказал я. Где-то близко от хутора, в лесу на западе завыл волк.

— Я ищу эту девушку; — повторил я. — Мне стало известно, что она следует по этой дороге. Если она не останавливалась здесь, то куда она могла пойти дальше?

Снова завыл волк, менее чем в полумиле отсюда. Молодой волк.

Ума и Ллойд переглянулись. Кейли и так весь вечер сидела как на иголках, а тут так почти подпрыгнула.

— Кейли, детка, налей нашему гостю ещё вина. — Ума показала на меня глазами. Взгляд у неё был чужой.

Кейли встала, взяла кувшин с вином, и, обойдя меня со спины, склонилась через плечо над кружкой.

— А кто ты, что задаёшь такие вопросы, и кто она тебе? — спросил Ллойд.

— Я всего лишь тот, кто её ищет, как ты видишь. Я думаю, нам стоит закончить разговор до того, как появится Майкрофт?

Ума подобралась. Её пальцы у горла нащупывали шнуровку простого платья. Кейли, маленькая ростом для своих тринадцати лет, стояла у меня за спиной. Хотя кувшин с вином уже поставила на стол.

— Да, Эдна была здесь; — сказал наконец Ллойд. — И достаточно долго, чтобы рассказать о своём преследователе. Я был бы последним нелюдем, если бы позволил тебе догнать Эдну Собачницу. И, я думаю, ты назвался не своим именем.

— А какое, по-твоему, моё? — спросил я, перенося вес на ноги и готовясь к рывку.

— Антуан Демойн, барон Мелгели!

Ума взглянула поверх моего плеча и кивнула. Глаза у неё были уже не человечьи.

Прежде чем вооружённая кривыми когтями рука девочки вцепилась в моё горло, я ударом локтя отбросил её к стене, рывком поднялся, выхватив из-под себя табурет, и отступил назад, чтобы оба взрослых были у меня в поле зрения.

Кейли сжалась в комок, готовая к прыжку, но Ллойд остановил её движением ладони. Он загораживал дверь, осклабившись; на его руках уже начинала расти шерсть, поначалу похожая на волосы; и без того выпирающая челюсть вытягивалась вперёд, удлинялись волчьи клыки; поросль на небритом лице густела и щетинилась вибриссами. Ума потушила на столе лампу и сгребла с печи вторую, явно не зная, что с ней делать — они хорошо видели в темноте, но если я был вампиром, то и мне тьма не помешала бы.

— Ты с ума сошёл, Ллойд! — крикнул я. — Я не вампир! Да, я назвался не своим именем, но я и не Антуан. Знай же, что Антуан Демойн ныне мёртв. Я убил его в Алвинии, Городе Четырёх Дубов, у Северных ворот. Лучше тебе, Ллойд, дать мне пройти. — Я перехватил табуретку поудобнее. — Извини, что испортил твоей семье вечер, но мне нужно было задать мои вопросы.

Жутко, до боли громко завыла Ума, зовя Майкрофта; Ллойд рухнул на руки, зубами разрывая на себе одежду, и перекатился через голову матёрым волчарой. Где-то за стеной, во дворе, ломали что-то деревянное. Ллойд бросился на меня.

Я убил вампира. Но убивать оборотня я не хотел. У меня были знакомые среди оборотней; я вспомнил Люсьеж.

Я ударил Ллойда зажатой в руке табуреткой, так что он влип в пол и растянулся возле Кейли.

Потом я свистнул во всю мочь, и где-то на той стороне двора мой конь оборвал привязь и, сломав наконец дверь сарая, вылетел наружу.

Я сказал Своё Слово, и двери с треском распахнулись в ночь, а влетевший сквозняк погасил лампу у Умы в руках. Ллойд отполз назад. Три пары волчьих глаз горели в темноте, да кричал потревоженный ворон на дереве.

В дверном проёме я увидел, как на залитом луною дворе бесновался мой конь, а рядом с ним танцевал молодой волк, стараясь задержать его, но натыкаясь с любой стороны лишь на зубастую пасть. На ногах Людоеда я видел остатки пут; Ллойд стреножил его, уходя. Без толку: такого зверя, как Людоед, можно стреножить лишь шипованной цепью.

А такого, как я, не остановить и стаей оборотней.

Волк Майкрофт обернулся и оставил Людоеда в покое, отбежав на безопасное расстояние. Теперь он просто стоял среди двора, крупный светлый самец, не так давно бывший щенком. Он видел сквозь открытую дверь и меня, и своих родителей.

— Ты понял, кто я, Ллойд? — спросил я, отбрасывая белеющую в темноте табуретку.

— Нет, Знающий Слово; — Ллойд припал на передние лапы, слова давались ему с трудом. — Но знай: за то, что ты убил вампира; — слюна вытекала из непривычной к разговорам пасти прямо на пол; — за это Ллойд и Ума Румеры никогда тебя не забудут.

— Прости нам этот вечер, Знающий Слово; — подала голос и Ума. — Спасибо, что спас Собачницу, нашу сестру, от вампира. Он ведь хотел выпить её кровь, чтобы стать сильнее?

— Да; — ответил я. — Я прощаю вас, оборотни из Румеров, и благодарю за заботу об Эдне. А теперь мне пора.

Я вышел за дверь. Ллойд и Майкрофт протрусили за мной до ворот. В свете белёсой от болотных туманов восходящей луны глаза моего коня светились белым. Я знал, что так же сейчас светятся и мои глаза.

— Прощайте! — крикнул я, накидывая плащ. Затем ухватился за луку седла и вскочил на коня. Людоед прыжком вылетел за открытые волками ворота, и я вновь оказался в ночном лесу. Я свистнул Людоеду, и мы помчались вперёд по тёмной дороге.

А над домом оборотней всё кричал растревоженный ворон.

…Давно уже взошла ущербная луна, выхватывая из темноты белые цветки у подножий деревьев да изредка белые кости у входа в тёмные норы меж корней. Лес давно сомкнулся вокруг дороги, и путь мне освещал лишь лунный свет да редкие гнилушки в чаще по обе стороны тропы.

Эдна, владеющая даром располагать к себе любых существ из рода псовых, конечно, знала, что я преследую её, но не сказала оборотням, что её ищет не только Антуан. Она не хотела встречи со мной — а кто её хочет? Но она не стала просить семью оборотней задержать меня. Хотя кого она более жалела: меня ли, или обожающих её вервольфов, которые погибли бы все до единого (кроме, возможно, девочки), вздумай они выступить против Знающего Слово? Я не знал ответа, но рассудил, что обе причины имели для Эдны свой вес.

Я уже не гнал коня: дорога стала плохой, и я подозревал, что более по пути на север не встречу здесь столь больших человеческих селений, как Алвиния или хотя бы то село, где я обедал в «Обочине». С другой стороны, я чувствовал, что Эдна должна была быть уже где-то рядом. И моя встреча с ней становилась лишь делом времени. Но, видят Боги, я не хотел нагонять её ночью.

Я проверил, легко ли вынимается меч из ножен, и перевесил его под правую руку. Лес, заросли крупных дубов и вязов, с чёрным ковром палой листвы и кружевом мшистых корней вдоль тропы, иногда сверкал под луной болотцами; вдалеке к северу я уже дважды слыхал филина; в сырых низинах, соперничая белизной с ночными цветами, слабо светились крупные колокольчатые поганки. Пахло прелыми листьями и всем тем, чем пахнет летними ночами в дубовом лесу: горечью, свежестью и ещё чем-то диким в темноте. Снова запел где-то рядом бессонник, зовя русалок; а через какое-то время я услышал где-то на востоке, за стеною деревьев, далёкое, вроде многоголосое, пение; и поспешил поторопить коня, удаляясь прочь от этого места, пока девичий хор не перестало быть слышно. Да и бессонник замолчал, выполнив, видно, свою работу.

К утру, перед самым восходом, из-за вяза впереди выглянул волк. Постоял, посмотрел на нас и скрылся в лесу.

Эдна была уже близко.

Глава 4

Утром мне пришлось оставить моего коня.

Уже рассеивался предрассветный мрак; на востоке над кронами дубов наливались сияющие иглы утренних лучей, рождая отблески на каплях росы и нитях паутины; уже закрывались ночные цветы, а те деревья, что поодаль от дороги, таяли в утреннем бесцветном тумане, когда лес начал вдруг редеть и через какую-то четверть мили сошёл на нет. И сквозь туман, в конце расширившейся было дороги, в нескольких десятках шагов впереди я увидел воду.

Сначала я подумал, что это просто лесное болотце, а то и всего-навсего запруженный упавшим деревом ручей. Но приглядевшись, остановил Людоеда, и, сбросив капюшон и подобрав плащ, спрыгнул с седла. Когда мои сапоги по щиколотку ушли в грязь, я тихо выругался.

Что-то запрудило лесную реку, и она вышла из берегов, залив окрестности настолько, что по левую руку вода даже достигала опушки и, по-видимому, проникала в лес. Я стоял на своеобразном мысу посреди этого маленького разлива, и впереди меня вода лениво перетекала через дорогу. Дальше было ещё глубже, и лишь отдельные кочки торчали из воды, да высокие цветы, жертвы потопа, вяло кивали своими венчиками в такт пульсу течения. Моста я не наблюдал; тот берег вообще отсутствовал; тонул в тумане, как в молоке.

Я повернул голову: где-то справа, у кромки воды, мне послышался голос, но встающее солнце било в глаза, а понизу туман мешал рассмотреть берег получше. Вдобавок начинали петь птицы.

Я постоял с минуту, пока не услышал это вновь: тихое девичье или детское пение где-то по правую руку, ниже по течению.

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

И смотрю, как облака проплывают над рекой.

Может, кто-то в небесах, в этом синем далеке,

Наблюдает, как слеза по моей течёт щеке.

За последнее время я слышал поющих девушек довольно часто, как и предполагало предсказание: в Алвинии, в «Тенях», одна из них помогла мне найти вампира Демойна; сегодня ночью в лесу хор других заставил меня пришпорить коня. Что обещала эта третья, пока ясно не было.

Восходящее солнце достаточно разогнало туман, чтобы я смог увидеть то, что осталось от моста.

Некогда мощная бревенчатая конструкция грудой рассыпанных брёвен лежала посреди водной глади, перегораживая основное русло. По всему было видно, что мост, превратившийся в запруду, завалился набок по ходу течения.

…Пение повторилось вновь, грустное пение на мотив «Непрощённого». Ранее я не слышал такой песни, но голос был нежный и печальный, словно дитя или дева, поющая в тумане (скорее это всё же была девушка), действительно плакала, напевая.

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

Провожу по волосам белоснежною рукой.

Только розы в волосах, что вплела туда любовь,

Не ласкают руки мне, а царапаются в кровь…

Впрочем, она не обязательно могла быть человеком.

Я огляделся ещё раз и снова влез в седло. А затем, глядя Людоеду под ноги, осторожно тронул его шагом вверх по реке, вдоль затопленной опушки.

Я двигался в сторону большого, нависающего над водой дуба, что чёрным силуэтом проступал сквозь жемчужный от солнечных лучей туман. Мне казалось, что пение доносится оттуда.

Вдруг из тумана впереди вышла собака. Я даже вздрогнул, но светлая лопоухая дворняга с печальной мордой была одна. Да и голос поющей, хоть своей печалью и напоминал голос Эдны, но определённо им не был.

Собака уселась на кочку на нашем пути; засунула заднюю лапу себе в ухо и почесала там, так задумчиво глядя в небо, что я представил себе, как она поёт песню про далёкие синие небеса, и улыбнулся.

Потом она перевела взгляд на нас, встала и направилась обратно. Правда, через два шага она остановилась и обернулась, проверяя, идём ли мы следом, а затем, с важным видом проводника, затрусила впереди. Я заметил, что брюхо и хвост у собаки были мокрые.

Всё это было по меньшей мере странно, и поэтому мы последовали за собакой.

Вскоре ей пришлось уже плыть; Людоеду вода почти достигала коленей. Один раз он угодил копытом в яму, и мы чуть не завалились в воду. Пение девушки становилось всё слышнее, обманчивое, как любой звук над водой:

…Я сижу на берегу с непокрытой головой,

И смотрю в своё лицо, отражённое водой;

Но зелёные глаза, что природа мне дала,

В отражении черны, как вороньих два крыла…

Под дубом было темно и ещё стоял туман. На широком корне сидел печальный пёс, большой, мокрый, с хвостом бубликом. Наша провожатая, не сбавляя хода, поспешила к нему и выбралась из воды рядом с ним.

В углублении меж корней, по рёбра в воде, в густой, пронизанной прядями тумана тени сидела девушка, привалившись к дубу спиной, и пела.

Теперь песня её была без слов. Девушка глядела, как я приближаюсь, и просто выводила голосом печальную, выразительную мелодию, повторяющую мотив куплета. Птицы в кроне дуба, если и были, молчали.

Девушка была обнажена, по крайней мере, выше пояса. У неё были матовые чёрные волосы; длинные, мокрыми прядями облепившие плечи и грудь и уходящие дальше под воду. Глаза у неё тоже были чёрные. Да и губы.

Я остановил Людоеда боком к ней, на границе безопасной зоны. Дальше шла глубина.

— Незнакомец, купи у меня лодку, — сказала русалка, переставая петь. Насколько я мог понять, это была обычная речная русалка, которая в одиночку никакой опасности не представляла; а не утопленница, не сирена с рыбьим хвостом, и не водяница, у которой вместо крови болотная вода, а вместо зубов — кольцо клыков.

— Лодку? — переспросил я. — Впервые вижу столь запасливую и столь деловую русалку. Впрочем, где же твоя лодка?

— Привязана к дубу, — объяснила русалка, съезжая спиной вниз по стволу, глубже, так, что по шею ушла под воду. Я глянул влево, куда она указала бледной рукой, и впрямь увидел нос лодки, притаившейся за деревом. Дуб был огромный, обхватов в пять. За ним можно было спрятать хоть корабль.

— У меня было две лодки, — сказала она, забавляя сама себя плавающими в воде прядями волос. — Но одну на заре купила девушка. Она уплыла вверх по реке, но очень жалела, что не смогла забрать с собой своих собак.

Вот оно что. Я почти догнал тебя на суше, Эдна, и ты решила уйти по воде.

Но я тебя не отпущу.

— Вот этих? — спросил я, указывая на парочку, с видом просветлённой грусти на мордах сидящую бок о бок на корне.

— Что ты, что ты! — русалка заулыбалась, показывая сиреневую изнанку губ. Зубы у неё точно были обычные, человечьи. — Эти двое остались. Остальные разбежались по округе. Их было десятка полтора, не меньше. По-моему, среди них был даже волк.

— Спасибо тебе, водяная дева, — поблагодарил я её в традиционно уважительной для русалок форме. — А давно она уплыла?

— Вряд ли более полутора часов назад. Так ты купишь у меня лодку?

— Да зачем тебе деньги, дева?! — искренне удивился я. — Я ещё не слыхал о русалках, хоть что-нибудь покупающих у торговцев!

— Да нет же, дело вовсе не в этом; — русалка хихикнула, змейкой выбираясь на корень. Она была полностью нагая, как и положено речной русалке. Ноги у неё тоже были обычные, человечьи. Когда она уселась, обняв себя за колени, концы чёрных волос всё равно ещё спускались вниз по корню и уходили под воду. — Просто хозяин этих лодок — мой знакомый; — русалка снова хихикнула. — Они ему не нужны, вот он и попросил меня их продать. Но кому же я их продам здесь, да ещё ночью? Он обещал мне услугу за услугу, если я их продам, но он приходит так редко… — добавила она уже печально.

Ну да. Знаю я, какую плату берут русалки за услуги. Небось и мне не миновать такой пропозиции. Тем более что, похоже, придётся просить её присмотреть за конём.

— А вот сегодня ещё затемно рухнул от чего-то мост, а потом так вовремя пришла эта девушка, и я продала ей лодку. И я решила ещё подождать: сегодня такой удачный день, вдруг кто ещё пройдёт? Так ты купишь её?

— Куплю. — Я полез под плащ за кошелём. — Сколько?

— Восемь, только не серебром; — сказала русалка и плюхнулась в воду.

Я отсчитал монеты, ссыпал их в один из холщовых мешочков, что были у меня с собой; и, склонившись с седла на бок, отдал русалке. Она стояла рядом с Людоедом, но вода доходила ей выше пояса.

— Спасибо; — поблагодарила она, и подняв голову, посмотрела на меня.

Я старался не смотреть ей в лицо. Впрочем, это ничего не исправляло.

— Подгони сюда лодку, будь добра; — попросил я, глядя, как она опускает под воду руку с зажатой в ней платой. Пелена тумана на воде, совсем уже прозрачная, таяла на глазах. Молочно-белое ничто, на фоне которого тёмной бронзой рисовался дуб, наливалось жемчужно-золотым светом.

Русалка кивнула и канула под воду. Под мутно-зелёной гладью мелькнул девичий силуэт, протянулись ленты волос, рождая дрожащие дорожки — русалка обогнула дуб под водой, чтобы не показываться на солнце. Вообще-то ей уже пора было уходить. В глубину, в ямы под берегом, в самый глубокий омут, туда, где дно покрывает ковёр бесцветных в темноте водорослей; до самой ночи.

Появилась лодка, с привязанной к носу туго натянутой верёвкой, уходящей под воду. Лодка была крепкая, двухместная; на скамье, крест-накрест прислонённые к ней, лежали два весла.

Верёвка ослабилась, лодка, замедлившись, подплыла к краю ямы и мягко ткнулась носом в кочку под копытами Людоеда. Русалка вынырнула поодаль, в тени дуба. Собака на корне лениво посмотрела на неё и почесала за ухом.

— Спасибо, дева. — Я отстегнул ножны с Головорезом от луки седла и бросил в лодку. Они глухо стукнули о дерево. Вслед за ними отправились и скатка с дорожной сумкой.

Людоед поднял голову и посмотрел на меня через плечо.

— Ну прости, я за тобой вернусь. — Я наклонился и потрепал его по чёрной гриве. — Можешь побродить здесь по лесу, поохотиться; только далеко не уходи и к людям не приближайся. Понял?

Конь фыркнул и отвернул голову.

Я снова взглянул на русалку. Так и есть. Она стояла по пояс в воде, заложив руки за спину, и ждала. И на этот раз её волосы вовсе не прикрывали её груди.

— Присмотри за моим конём, — попросил я её. И тут же добавил:

— Я заплачу тебе деньгами, а ты отдашь их хозяину лодок, когда он придёт. Может быть, он проведёт с тобой больше времени.

Большие чёрные глаза русалки наполнила печаль. Это была чёрная русалка, довольно редкая по сравнению с зелёными и лиловыми. Но такая же одинокая.

— Раз он продаёт лодки, значит, наверное, придёт ещё лишь один раз. — Она замолчала. Потом, закусив губу, продолжила.

— Побудь со мной. Я присмотрю за твоим конём, только будь со мной. Солнце ещё невысоко… — она просительно посмотрела на меня, выгнув спину и склонив голову. Вода едва доходила ей до талии.

Я покачал головой в ответ:

— Нет, дева, не рассчитывай на меня. Спасибо, что продала мне лодку. — Я спрыгнул с коня, и два облака брызг схлестнулись там, где мои сапоги почти по срез голенища ушли под воду. Затем я забрался в лодку и взял вёсла. Мне предстояла погоня за Эдной по реке. Не очень долгая — в лодке Эдна не сможет по-своему скользить, как делала это на земле; а телом я гораздо сильнее неё. К полудню всё должно было кончиться.

— До свидания, — сказала мне русалка. Плечи её поникли, но она улыбнулась мне и помахала ладошкой. — Я присмотрю за твоим конём. Может быть, ты ещё погостишь у меня на обратном пути?

— Может быть, — ответил я, хотя так не думал.

Выгребая на середину реки, я обернулся, но не увидел её нигде — видно, она уже ушла в глубину, спасаясь от восходящего всё выше и выше солнца.

…Туман уже давно рассеялся. Лодка скользила по неширокой реке; по обоим берегам её рос такой густой лес, что на коне я бы решительно не смог там пробраться; ветви вётел касались воды, собирая с поверхности всякий мусор: ветки, листья, лепестки, щепки, обрывки водорослей. У чьих-то водопойных троп росли камыши и цвели белые лилии. На утопленной коряге я увидел рыбоеда, мелкую нечисть, что обычно обирает сети рыбаков. Этот просто охотился, но при виде меня бросился в воду и скользнул к берегу.

Сначала я плыл по-вельдски, лицом вперёд, управляясь одним веслом. Но вскоре солнце стало слепить глаза, и я сел спиной по ходу лодки, вставив оба весла в уключины. Теперь перспектива уходила от меня назад; я видел кильватер лодки, скользящие водовороты от вынутых вёсел, и смыкающийся за нами лес. Разрушенный мост уже давно перестало быть видно.

Я сидел, работал руками и размышлял.

Я думал о последней части своего путешествия, от того момента, когда мне пришлось обогнуть Лаг, где я не был более желанным гостем, и приблизился к Синему морю. Я без проблем миновал опасные места Шимелона, где утонувшие давным-давно корабли в туманную погоду могли иногда подниматься из-под поверхности, нападая на проплывающие суда и увлекая их за собой в бездну. В деревне, названия которой я так и не узнал, незнакомые люди сказали мне, что видели волшебницу Эдну, для поисков которой я явился в эти края. Эдна имела власть над всеми псами и собаками, а так же волками и прочими сходными животными, за что носила имя Собачницы. Так же она, среди прочих способностей, обладала возможностью перемещаться на короткие расстояния, просто исчезая из одного места и появляясь в другом, сама или же со своими собаками, число которых в её свите увеличивалось с каждой деревней — все бездомные псы неизменно прибивались к Эдне. Надо отдать должное, собак она любила так же, как они её.

Мы называли её способ движения «скольжением», потому что часто она передвигалась цепочкой из таких исчезновений-появлений, словно скользя над землёй. Это давало ей некую фору в скорости, и позволяло так долго уходить и от меня, и от второго её преследователя — вампира Антуана Демойна из Мелгели, барона одноимённых мест. Обычно, становясь вампиром, человек или эльф терял все свои связи с прежней жизнью; но в Юго-Западных Баронатах к вампирам относились лояльно. Тем более что Антуан владел одним из перстней, называемых Кольцами Кольда, которые позволяли вампиру переносить солнечный свет. Правда, тьма становилась для него опасной, к тому же он не мог принимать своего вампирского облика, пока кольцо было на нём; а снимать и надевать его часто было нельзя.

Демойн был давним врагом Эдны. Он гнался за ней, чтобы выпить её кровь. Кровь волшебницы сделала бы его сильнее; кровь Собачницы позволила бы ему не опасаться заклятых врагов своего рода — оборотней.

Антуана из Мелгели я убил в городе Алвинии, где вычислить его мне помогла поющая девушка, первая из упомянутых в предсказании, которое я получил, прежде чем отправится в погоню.

Далее я нашёл следы пребывания Эдны в домике у обочины лесной дороги, на подступах к Ингвальду. Но и она узнала о моём приближении посредством своеобразной сторожевой магии.

Позже меня пыталась задержать четвёрка верных Эдне оборотней, которые приняли меня за убитого мною Антуана. Мы расстались с миром, но я понял, что умение Эдны возросло.

Я продолжил погоню: скользя или не скользя, Эдна всё же уступала моему коню в скорости, а сама была начисто лишена возможности путешествовать верхом по неким причинам магического характера.

Я уже достиг Ингвальдских лесов, диких мест, исполненных магией, и углублялся всё дальше и дальше на Север. В ночной чаще я слышал хор русалок, повстречал волка, шпионящего в пользу Эдны, и достиг разрушенного моста. Видно, он был так стар, что его оставили даже тролли, и некому было вовремя починить его. Речная русалка, привлёкшая меня своим пением, продала мне лодку, и я отправился в путь по реке, ибо немногим ранее Эдна сделала то же самое, оставив на берегу своих собак. Теперь я отставал от Эдны не более чем на два часа.

Итак, предсказание сбывалось: я уже повстречал трёх поющих дев, оставалась лишь одна лежащая. Хотя в случае с хором русалок предсказание слегка ошибалось — он вряд ли мог сойти за одну «деву». А может, имелась в виду Ума Румер, воем призывающая Майкрофта? Впрочем, подобные пророчества всегда расплывчаты, хорошо хоть это было вполне конкретным. А ведь оно могло прозвучать и по-другому; например «ты купишь нечто у того, кому не нужны деньги, но не дашь того, что ему действительно нужно». Или, того чище: «вода и туман… всё произойдёт в воде и тумане…» Оставался один вопрос: где на реке я ещё мог успеть встретить лежащую деву до того, как нагоню Эдну?

Да нигде. Я одним движением отбросил вёсла и резко выпрямился на скамье.

Не будет на реке никакой девы — ни лежащей, ни плывущей. Не могло бы в пророчестве звучать ничего о воде и тумане. Вообще. Потому что Эдны нет на реке.

Я выругался и, снова подхватив вёсла, начал грести к северному берегу.

Никакой лодки Эдна у русалки не покупала. Незачем хозяину, если он один, держать на реке две лодки. Собаки не остались бы у русалки, если их остальные их сородичи разбежались по лесу. Да и не заметил я там никаких собак.

Ночью меня видел волк. Значит, можно считать, видела и Эдна. Она подкупила русалку, живущую у моста — уж не знаю чем, у волшебниц свои способы, — и та помогла ей обрушить старый мост, когда Эдна оказалась на той стороне. Возможно, Эдна в свою очередь помогала ей колдовством. Эдна велела русалке дождаться меня и рассказать придуманную ей историю. Она даже оставила при ней пса и собаку, чтобы я ничего не заподозрил. Кстати, вот почему они выглядели такими печальными — обожавшие Эдну животные не могли ослушаться её приказа, но и тосковали по ней. Я не сомневался, что у Собачницы сердце кровью обливалось, когда она оставляла их на этом берегу, но иначе я бы догнал её за считанные часы.

Затем она поспешила дальше по дороге, а я, обманутый, сел в лодку и поплыл по реке, как она и планировала. И теперь не знал, что мне делать: возвращаясь, пусть и по течению, за конём, я терял уйму времени; кроме того, нужно было ещё попытаться переплыть на нём реку. А если я сейчас сойду на берег и брошусь через лес наперерез дороге, вообще неизвестно, чем это закончится. В Ингвальдском лесу могло скрываться всё что угодно. А могло даже и не скрываться.

Лежащая дева. Я сомневался, что это будет обычная девушка, но так или иначе, чем скорей я её встречу, тем скорее увижу Эдну.

Я спрыгнул на берег, на минуту озаботившись тем, чтобы привязать лодку. Затянув узел на низкой ветви ольхи, я перепоясался ремнём с ножнами и повесил на плечо дорожную сумку, бросив скатку на дне лодки.

Затем достал из сумки зеркало, завёрнутое в бархат, и долго смотрел в него, пока не увидел, как в моих глазах проступает та часть меня, что заставляет носить плащ с капюшоном и позволяет открывать любые запоры одним словом. Это была самая опасная моя сторона, но в Ингвальдском лесу я предпочитал полагаться на неё. Я спрятал зеркало. Для меня оно теперь мерцало по-иному: я стал чётче замечать магию.

Я огляделся. На носу лодки темнел ранее не замеченный мною отпечаток русалочьей ладони; на тропе водопоя, к окончанию которой я пристал, я теперь различал следы единорога; голова росомахи на моём мече сверкала злыми глазами. Я стал лучше видеть природу вещей, их магическую изнанку, скрытую от человеческого глаза. Я мог контролировать этот процесс и без зеркала, но так мне легче было определять степень. Так, я смотрел в зеркало достаточно долго, чтобы слегка изменить черты, перед тем как зайти на постоялый двор в Алвинии; и когда человек, читавший книгу, попытался загородить мне выход, он увидел в моём лице то, что я обычно скрывал. И это что-то впечатлило его настолько, что он опустил меч.

Впрочем, мои возможности не помогли мне разглядеть в трактирной толпе обладателя Кольца Кольда, ибо оно, среди прочего, в силу своих ограничивающих способностей скрывает как свою магию, так и магию носящего его. Тем более что вампир — существо и так не слишком ею обозначенное.

В гостевом же доме у дороги в лесах мне достаточно было и обычного зеркала, чтобы увидеть фальшивую собаку Эдны в складках смятого покрывала.

Я двинулся вперёд, и Ингвальд сомкнул надо мной свои ветви.

Глава 5

…Я дошёл, докуда смог, по звериной тропе, пока она не начала углубляться далее на восток. Мне же надо было на северо-запад, и я сошёл с тропы в чащу.

В темноте я видел хорошо, тем более сейчас; а это было важно, ибо здесь дебри Ингвальда достигали такой густоты, что под деревьями было темно даже и днём.

Кроме вязов и дубов, неохватных, как тот, у которого ждала меня лживая русалка, теперь стали попадаться огромные мрачные ели. Хвоя на их ветвях была почти чёрной, завешенная тут и там косами мохнатого седого мха. Заплетённая лабиринтом корней земля уже не могла породить хоть какую-нибудь траву, и лишь сухая хвоя и почерневшие палые листья покрывали её; а кое-где отсутствовали и они. Далеко вверху, сквозь кружева лиственных крон и игольчатых лап, сотней светлых лоскутов зияло небо, но деревья были так высоки, что солнечный свет почти не достигал их подножий. Корни и давно иструхшие обломки упавших когда-то стволов покрывал лишайник и мох; на оскалившихся щепой древних пнях росли сырые бледно-коричневые грибы, иногда ответвлявшие по три шляпки от одной ножки. В мрачных впадинах у корней белели мелкие, как монеты, бесчисленные поганки.

Однажды я наткнулся на рухнувшую стофутовую ель, застрявшую наискось меж стволами соседних деревьев. Эти маленькие белые грибы покрывали её сплошным ковром почти до половины.

Уже солнце добралось до зенита, упирая в землю вертикальные колодцы света; на склонах вырытых вепрями ям темнели иногда чьи-то норы; на дереве, на высоте человеческого роста, в тёмной развилке ветвей я заметил два белых горящих глаза; редко, недовольно вскрикивал где-то далеко и высоко ворон; в хвое шуршали мыши; спутница сокровищ, пёстрая змея полоз убралась с моего пути; а я всё шёл и шёл.

Меня утешало лишь то, что Эдна, которая должна была затратить порядочное количество сил на разрушение моста, не могла уже так быстро скользить; к тому же возросшая численность стаи собак и волков, бегущих с нею, основательно замедляла этот процесс.

Хотя, с другой стороны, Эдна управлялась уже с волками и оборотнями, а это говорило о том, что она изрядно прибавила в силе со времён нашего последнего свидания.

Когда солнце стало ощутимо клониться к западу, я наткнулся на тело.

Сначала я всерьёз подумал, что это и есть та самая «лежащая дева» из моего предсказания. Но потом понял, что вряд ли.

Она висела в гигантской, в бусах засохшего клея, но уже брошенной паутине, натянутой меж стволами мощных, аспидно-чёрных елей. Полуистлевшее тело в рваных одеждах зелёного цвета — то ли от остатков краски, а то ли от плесени — несомненно когда-то было женским. Обезображенное лицо скрывал лёгкий шлем, уже покрытый патиной; плечи прикрывали металлические наплечники, все в засохшем клею; в разрывах одежды белели опутанные коричневыми нитками гниющей плоти рёбра. За спиной, прилипшие к паутине, посвёркивали блёклой мозаикой изломанные слюдяные крылышки.

Мёртвая эльфийка висела, склонив голову. Для своего народа она была довольно крупной, полные пять футов, насколько я мог предположить — обглоданные кем-то огрызки голеней утопали во мху. Судя по всему, она умерла ещё весной.

Я достал из ножен меч и перерезал крепёжные нити. Эльфийка мягко рухнула в мох, и убившая её паутина ажурным бисерным покрывалом легла сверху.

Я не сумел бы упокоить её по эльфийскому обычаю, но сделал всё, что смог: нашёл ближайший дуб и срезанную с него ветку положил ей в изголовье, а в мёртвую осклизлую ладонь зажал два крепких бронзовых жёлудя.

— Зак Каладдах; — сказал я, как было положено, и коснулся её ноги мечом. Я должен был коснуться носка её левого сапога, но ни ступни, ни сапога у неё уже не было.

По обычаю, лежать бы ей на траве в звонкой дубовой роще, в окружении поющих сестёр, с золотой нитью в волосах; но по мне, ей было давно уже всё равно. По мне, так вовсе бегать бы ей по Ингвальду, красться синими ночами от ствола к стволу, сжимая верный лук; или сидеть на верхушке сосны на краю земляничной поляны, и смотреть в небо, болтая ногами. Ей бы жить.

Я отвернулся, вложив меч в ножны, и ушёл.

Буквально через пять минут я наткнулся на старую дорогу.

Не знаю, кто её проложил — эльфы ли, хобгоблины, полесни, или кто другой: в Ингвальдских лесах и сейчас можно встретить и тех, и других, и третьих, и ещё неведомо что. Но было видно, что дорогу эту сделали и пользовались ею ещё в те времена, когда трёхобхватные здешние дубы были толщиною с мою руку, а мохнатые до неправдоподобия ели едва достигали моего роста.

Потом деревья поднялись, дорогу прикрыла вечная тень, и, даже на заброшенной, на ней уже ничего не могло вырасти. Человек её, видно, даже не заметил бы; я и то угадал её с трудом — круглый сумрачный тоннель, прорезающий лес по направлению к северу, и уходящий в бесконечность, видно, до стылых и диких северных оконечностей Ингвальда.

Я посмотрел вверх, где редкими и мелкими, почти как звёзды, точками светилось латунного цвета небо, и зашагал вперёд по этой дороге.

Вскоре она стала забирать к западу, и я понял, что рано или поздно эта дорога пересечётся с человеческой, с той, по которой уходила от меня Эдна; и это было хорошо.

Идти здесь было куда легче, чем пробираться сквозь чащу; я даже какое-то время бежал, потом перешёл на быстрый шаг. Я уже устал; но понимал, что Эдна должна была устать ещё больше. Вряд ли она снова была способна скользить. Кроме того, она нуждалась во сне.

Солнце клонилось к западу, медно-красные лучи тысячами лезвий пронзали поредевший лес; багрово-красный дикий виноград, окутавший дубы, пламенел в сумраке; длинная трава, появившаяся под деревьями, окутывала корни плетями, похожими на девичьи локоны; пурпурные и медово-жёлтые цветы полянами укрывали самые освещённые участки. Я достиг Центрального Ингвальда.

Дорогу впереди меня пересекла крысь. Прыжками перебираясь через открытое пространство, она на секунду остановилась и с подозрением посмотрела на меня через плечо. Длинный розовый хвост замер в пыли.

— Ублюдок; — прищурившись, пробормотала она и поскакала дальше, скрывшись в зарослях на другой стороне дороги.

На запястье у крыси я заметил крупный гранёный изумруд.

Где-то футами пятьюдесятью дальше я почувствовал вдруг сильное течение магии.

Это шло откуда-то слева, из занавешенного хмелем и виноградом прохода между дубами. Я обнажил меч и медленно двинулся туда, выставив левую ладонь вперёд.

Я раздвинул занавесь из зелёных и алых лиан и шагнул за нее. В сени огромного клёна лепестками трилистника лежали три бежевых длинных валуна, соприкасавшиеся вершинами и упиравшиеся ими в резной каменный же столб. Их покрывал мох, серый лишайник дорожками взбирался от сырой земли, тёмно-зелёные жгуты плюща перетягивали камни, как крепёжные канаты. Прошлогодние листья ковром застилали всё вокруг. На камнях, по одной на каждом, лежали три обнажённые девы и спали.

Это было какое-то магическое место. Я понимал толк в колдовском сне, здесь чувствовалось волшебство куда большее. Я осторожно подошёл ближе.

Тела дев, на удивление загорелые, были присыпаны редкими листьями и прихвачены за руки и ноги тонкими вьюнками с крестиками сиреневых цветов. Кроме того, эти растения перехватывали им шеи и вплетались в волосы. Одна, ближняя ко мне, была светловолосой, с прядями до плеч; ещё у одной были длинные, черные волосы, как у русалки. Третья обладала каштановой, волнистой блестящей копной волос, разметавшихся по камню. Все девушки за левую руку были прикованы к покрытому вязью столбу, и все цепи были закреплены на один железный замок. Замок искрился от изморози — на нём лежало защитное заклятие Холодного железа, само по себе достаточно сложное, ибо даже нагретое железо поддаётся колдовству с порядочным трудом. Правда, замок уже начал ржаветь. На запястье каждой девы был наручник, закрытый на отдельный маленький замочек, тоже замёрзший. Трое спящих явно отдыхали здесь не по своей воле.

Предсказание, бывшее по сути определённо минималистским, несомненно сбывалось, в явно увеличенном объёме.

Я сделал ещё один шаг по направлению к ним, и тут они все трое вместе открыли глаза.

Я отпрянул на шаг назад. Я разбудил какую-то магию, и мне оставалось только ждать.

Девы переглянулись.

— Вот и пришёл наш властелин, подруги, — сказала светлая.

— Ты уверена? — спросила её чёрная.

— А кто бы ещё мог отыскать нас? — вопросом на вопрос ответила ей каштановая, запрокинув голову и глядя на меня. Возможно, вверх ногами я ей кого-нибудь напоминал.

— Приветствуем тебя, лорд Хаммер! — хором воскликнули они.

— Я буду твоим оружием; — сказала каштановая.

— Я буду твоими доспехами; — сказала черноволосая.

— Я буду твоей лошадью! — воскликнула светловолосая, звякнув цепью. — Освободи же нас, лорд Хаммер, и владей нами по своему усмотрению!

Я опёрся на меч.

— Спасибо, милые девы, но я не лорд Хаммер. Хотя сказать по правде, лошадь бы мне очень пригодилась. Одного коня мне тут пришлось оставить, потому что меня обманула девушка, одетая так же, как и вы. Не могли бы вы служить мне?

Девыснова переглянулись.

— Это не лорд Хаммер; — сказала чёрная.

— А кто же это? — спросила её каштановая.

— А где же лорд Хаммер? — спросила светлая, с искреннем удивлением глядя на меня. В изгибе её шеи было что-то королевское.

— А лешие его знают; — ответил я. — Если это был тот лорд, о котором я думаю, Хаммер из Лайлоу, то венцлавские лешие. Он в приступе героизма полез разорять их болото и не вернулся. Говорят, то, что от него осталось, весило вдвое меньше его боевого молота.

Я помолчал, глядя в лес.

— У нас проблема, подруги? — спросила тёмная, та, что обещала быть оружием. Хотел бы я знать, что она имела в виду.

— А в чём дело, девушки? — поинтересовался я. — И, заклинаю, скажите ещё раз, кто из вас лошадь?

— Я — лошадь; — с достоинством в голосе ответила светловолосая. — Дело в том, путник, что маг Арканзольд сотворил нас в дар воину лорду Хаммеру. Лишь он мог забрать нас из условленного места, и лишь ему мы можем служить.

— Так что, выходит, что мы останемся здесь навсегда? — довольно нервно спросила каштановая и попыталась перевернуться на живот, зазвенев цепью.

— А зачем же вас посадили на цепи, ежели вы можете служить только Хаммеру? — спросил я, поглядывая на замок. У меня было подозрение, что ответ я уже угадал.

— Дело в том; — сказала темноволосая, и помолчав, повторила: — Дело в том, что сей замок, как и три меньших, может открыть только лорд Хаммер, ибо железо ковано на его крови, и с именем его на устах кузнеца. Даже сам маг Арканзольд, наш создатель, не в силах открыть замки либо сломать кандалы.

— А вот это ещё большой-большой вопрос, — сказал я и отошёл на пару шагов.

— Девушки; — я потуже перепоясался ремнём с ножнами и посмотрел поверх их голов. — Скажите мне одну вещь: вы будете служить каждому, кто сможет открыть этот замок?

— Ну вообще-то да, — насторожившись, произнесла чёрная. — А что, есть какой-то выход?

— Предупреждаю сразу: оружие и доспехи мне не нужны, поэтому можете идти на все четыре стороны. А вот лошадь до конца дня мне очень пригодится.

— Нет, нет, мы так не можем! — воскликнула светлволосая, и я увидел, как каштановая горько вздохнула, а чёрная скептически закатила глаза. — Ты можешь взять лишь то, чем воспользуешься, иначе освобождённые девы не смогут более впасть в колдовской сон, а куда выбираться из этих лесов, мы не знаем! Нас оставили здесь ожидать хозяина, так что прошу, возьми нас всех!

— Слушайте, но я вообще не понимаю, как может девушка обратиться в оружие, или стать доспехами!

Про лошадь я смолчал — совсем недавно я видел, как маленькая девочка превращалась в волчицу.

— Я обращаюсь в тяжёлый боевой молот; — терпеливо пояснила тёмная. — Это любимое оружие лорда Хаммера.

— Я, обнимая воина, становлюсь крепкими узорными доспехами, — сказала каштановая, своим ледяным тоном ясно давая мне понять своё отношение к моим вопросам.

Лошадь промолчала.

— Лорд Хаммер, заказывая Арканзольду магическое оружие, броню и скакуна, желал, чтобы эти вещи были ему и надёжными компаньонами, и приятными в обращении товарищами, — пояснила чёрная, потирая руку у заиндевевшего наручника.

По моим понятиям, Хаммер просто утолял свою душевную кривизну, желая сжимать в руке одну девушку, скача при этом на второй и будучи обнимаемый третьей. Либо в феоде Лайлоу было плохо с девушками, либо, наоборот, очень хорошо, вот Хаммер и привык к хорошему, задери его леший.

Наверняка кто-нибудь не единожды желал ему этого, вот и задрали, подумал я. Но вслух не сказал.

— А зачем тебе лошадь? — спросила светлая, и подруги посмотрели на неё с завистью.

— Я преследую волшебницу Эдну, и собираюсь настичь её до заката.

— Я бы согласилась помочь тебе, путник, — серьёзно сказала она.

— Тогда я освобождаю тебя, — я указал на светловолосую, — и призываю тебя служить мне!

С этими словами я подошёл к ней, стал так, чтобы столб и дева-молот с девой-панцирем оставались у меня за спиной, и поднёс закованное запястье девушки, чарующе красивой вблизи, к губам, будто собирался поцеловать ей руку; и шёпотом, чтобы не срикошетило и не открыло ничего больше, произнёс Своё Слово.

Щёлкнул открывшийся браслет, и под изумлённый вздох двух оставшихся дев, я отступил и взглянул на освобождённую.

Девушка встала с камня, грациозно, с достоинством в каждом движении, посмотрела на меня тёмно-красными глазами и, опустившись на одно колено, перевернулась через голову.

Даже я не успел заметить, в какой момент она начала меняться и когда произошло превращение, но на ноги она встала уже молодой кобылицей, стройной, с пушистой гривой, восхитительной изабелловой масти.

В отличие от вервольфа, который перекидывается в волка той же массы, какую имеет в человеческом облике, девушка превратилась в самую настоящую скаковую лошадь. Это была какая-то сложная магия, и я не мог почувствовать её во всю глубину. Я всего лишь Знающий Слово, а не адепт магии, как тот, что оставил здесь этих дев; или хотя бы как Эдна.

Лошадь была щемяще красива, почти телесного цвета, мягко контрастировавшего с тёмным багряным и зелёным фоном леса, бархатная в свете протянувшихся через лес лучей. Тени, которые она роняла на траву, казались дымкой.

Покрасовавшись так с четверть минуты, она призывно заржала и мотнула точёной головой, указывая себе на спину. Я подошёл к ней и положил руку ей на бок. Тёплый бархат. На ощупь она была такой же, как и несколько минут тому назад.

Я взлетел ей на спину. Никакого седла, на ней, ясное дело, не было, и ощущение было несколько странным. А потом она тронулась шагом к завесе из вьющихся растений, и мы выехали обратно на старую брошенную дорогу. Когда я оглянулся назад сквозь закрывающуюся штору, две оставшихся девы уже снова спали.

Теперь я был снова верхом, и передо мною была дорога. До сегодняшней полуночи я должен был увидеть Эдну. Я это чувствовал, и, как обычно, не видел того, что могло бы помешать предчувствиям сбыться.

Мы ехали так быстро, как только возможно двигаться в тенистом лесу; тот, кому ранее принадлежала эта лошадь, явно знал толк в лучших из них. Но у меня были некоторые вопросы, и понятно, я не мог относиться к ней, как к лошади. Для меня она и сейчас была девушкой, и я по крайней мере хотел бы знать, как её зовут.

Дорога уверенно забирала на запад, и её пересечение с человеческой определённо стало лишь делом времени.

Глава 6

Мы двигались вперёд, и это было хорошо.

Лес по сторонам оставался всё таким же, разве что краски менялись вместе с высотой солнца. Временами мы перепрыгивали через длинные змеящиеся корни, через поваленные стволы, покрытые серым и голубоватым лишайником; или через лесные ручьи, проторившие себе путь поперёк дороги. Один раз я предложил моей лошади напиться, но она лишь отрицательно мотнула головой.

Раз слева, в чаще, что-то тяжело завозилось, так, что с зимних дубов посыпались листья, но мы пролетели это место на большой скорости, а оглянувшись, я заметил лишь невнятный большой силуэт, ростом футов пятнадцать. У силуэта явно имелись то ли бивни, то ли рога. По-моему, это было четвероногим.

В другой раз у дороги я увидел белый, обтёсанный под призму высокий камень. От него влево уходило что-то, похожее на заросшую тропу. Возможно, там скрывалось нечто не менее удивительное, чем три волшебных девы; но у меня уже было всё, в чём я нуждался, и я не сбавил хода.

Когда солнце ощутимо склонилось к морю далеко за лесами, мы вышли к человеческой дороге.

Последние ярды нам пришлось пробираться сквозь переплетённый плющом кустарник, поэтому я слез с лошади и пошёл впереди, обрубая мечом особо мешавшие ветви и плети. На Людоеде мы бы протаранили эти заросли, словно на осадном орудии, а моя новая знакомая казалась такой беззащитной, практически нежной; она, конечно, не была даже подкована.

Я видел сквозь заросли близкий свет, поэтому понимал, что это не тупик. И когда мы наконец выбрались из леса, я первым делом поискал глазами продолжение нашей тропы на той стороне человеческой дороги. И нашёл — едва заметную разницу в лесной стене, заросший кустарником провал в ряду деревьев. Если бы я не знал, что она там есть, я не видел бы её. Когда-нибудь я возьму Людоеда и проедусь по ней; и, может быть, найду в ёё конце что-то такое, что будет этого стоить.

Я перешёл на ту сторону, в предзакатную тень, и сел на мягкую траву у кромки дороги, под высоким, но не старым вязом. Трава ещё была смята, кое-где вытоптана. На травинках лежали местами клочки разноцветной шерсти. Эдна и её собаки недавно были здесь. Теперь у меня было время. Я мог задержаться на минутку-другую.

Я снял плащ и отложил клинок. Потом снова встал и протянул плащ моей лошади. Со стороны, это, видимо, выглядело довольно безумно.

— У меня есть несколько вопросов к тебе. Надень это, если хочешь, и поговорим чуть-чуть.

Лошадь кивнула, довольно энергично. Я хотел отвернуться, но она, видимо, не смущала себя такими условностями, и, припав на передние колени, перевернулась через лопатку. Когда она успела превратиться в девушку, я опять не успел увидеть — только что передо мной грациозно склонилась лошадь, и вот уже стоит на одном колене, упираясь ладонями в землю, светловолосая загорелая девушка с вишнёвыми глазами.

Я подал ей плащ, и она моментально в него завернулась.

— Давай сядем; — сказал я, указывая на траву. — Эдну мы скоро догоним. А мне уже надоело за ней гоняться, тем более что вокруг столько всего.

Я сел под дерево и вытянул ноги. Устал я уже сегодня.

Девушка подошла, и, прежде чем сесть, переступила с ноги на ногу и несмело произнесла:

— А можно я спрошу…

Я удивлённо глянул на неё.

— Спрашивай, конечно. Что именно?

Она закусила нижнюю губу, потом отпустила её и, глубоко вдохнув, сказала:

— Ты вроде бы не похож на моего старого хозяина, а он… ну, в общем… он любил, чтобы я вела себя гордо и возвышенно. Ну там взгляд, осанка… Как я тогда у камня оборачивалась. Так вот можно я не буду себя так вести?

Она посмотрела мне прямо в глаза и замолчала, ожидая ответа.

Я рассмеялся на пол-леса.

— Конечно можно! Да ты что, веди себя как угодно! Это вообще редкая удача, что я тебя встретил; да к тому же я на тебе проехался, поэтому ты вправе делать что хочешь! Даже забраться на камень и проорать куплет из «Злой бестии», что поют певцы Плохой религии.

— Ой, ну слава Богам! — девушка подпрыгнула на месте и рухнула рядом со мной на траву.

— А то знаешь, Арканзольд был весь, ну, преисполненный такой из себя… Ну ты понимаешь. Он на мне и не ездил почти. Он же нас на заказ сделал, не для себя. Ну пользовался какое-то время, года полтора, пока испытывал, а потом… Ну ты знаешь. А куда он делся, никто не может сказать?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Может быть, и может. Вернёмся со мной, спросишь у провидиц.

— Это куда?

— Ко двору королевы Магды. Это моя работодательница. При ней есть наёмные провидицы, плюс волшебницы, работающие на неё. Как Эдна. Кстати, ты в моём путевом предсказании тоже была.

— Да?! И как же?! Расскажи! — с живым интересом воскликнула девушка.

— Как Лежащая дева. — Арканзольд явно был дураком, требуя от неё возвышенности и прочих скучных вещей.

— А ты вообще кто? — спросил я.

— Ну, в общем, я — верконь, — ответила она и серьёзно посмотрела на меня. — Ну, как бывают вервольфы, веркоты там, а я — верконь.

— Ничего себе, — сказал я. — Никогда не слышал.

— Да немудрено. Только если вервольф в волка оборачивается величиной с человека, веркот — в кота, именно в кота — как домашнего, только большого, как человек; а я ростом обычная, а в лошадь обращаюсь большую, поэтому я существо более магическое, чем простые оборотни, вот; — закончила она, и, обняв руками колени, по-детски выставила вперёд подбородок и выжидательно посмотрела на меня.

— Слушай, а кем ты была? В смысле, ты с рождения такая или как? Как вообще веркони получаются? — мне правда было интересно, и я внимательно ждал, что она скажет. Солнце всё садилось, раскрашивая лес в вечерние медные оттенки.

Она пожала под плащом плечами.

— Говорят, я была смертельно больной девушкой. И меня отдали Арканзольду в обмен на то, что я хоть как-то буду жить. Толком я, вообще-то, ничего не помню.

Я кивнул. Странноватая человеческая гуманность на этот раз, по-моему, всё же сработала. Только Арканзольду нужно было думать, кого брать за основу, если он хотел какой-то возвышенности. По-моему, нужно позволять каждому быть таким, какой он есть, если это не очень мешает другим нормальным существам.

— А Эдна, за которой мы гоняемся — говоришь, тоже волшебница? — спросила девушка, кутаясь в плащ, и заметила: — А лошадью всё-таки быть теплее…

— Эдна? Волшебница. Но она больше работает с собаками, — сказал я, глядя вдаль по дороге.

— А что ты с ней сделаешь, когда её догонишь? — спросила она, отслеживая мой взгляд.

— Скорее всего просто поцелую, — ответил я и спросил: — Слушай, а как тебя зовут?

— Эрика. А тебя?

Я подумал секунду, а потом всё-таки назвал ей своё настоящее имя. Эрика кивнула.

— А двух других как зовут? — спросил я.

— Аника и Марика. Но мы не сёстры.

— Понятно, — сказал я, вставая. — Вот что, Эрика; поднимайся и закончим наше дело. А потом мы вернёмся к моему коню, купим тебе одежду и ты поедешь вместе со мной.

Девушка встала, одним движением сняла плащ, сверкнув нагим телом, и перевернулась через голову, превращаясь в прекрасную лошадь с вишнёвыми глазами. Я подобрал клинок, набросил плащ и вскочил ей на спину. И мы снова понеслись по тёмной лесной тропе.

Лес всё синел на востоке, а небо всё краснело на западе, превращая зелень в медь. Солнце уже свалилось за лес, прямые чёрные тени упали на дорогу; деревья снова стали выше, в пыли под копытами всё чаще шуршали прошлогодние листья зимних дубов. Но Эрика не сбавляла скорости, счастливая в движении после стольких лет оцепенения на стылом камне. Скачка радовала и меня.

И тут всё-таки произошло то, что должно было произойти; то, чего я ожидал каждый день с тех пор, как миновал Лаг и приблизился к побережью Шимелона.

В конце уходящей в синий мрак тропы, сквозь пыль и дымку, я увидел Эдну в сопровождении большой стаи разнообразных собак.

…Меня никто и никогда не ждёт. Девушка, на поиски которой я потратил столько времени, убегала от меня, как не убегала бы и от стаи волков. Стая волков и вправду была приятнее для неё, чем я. Ибо я — Знающий Слово, и никто не хочет слушать то, что я собираюсь сказать.

Эдна обернулась, почуяв дрожь земли под копытами моей лошади, и, даже не видя её лица через сумерки и тени, я знал, что оно выражает отчаяние. Самые крупные псы повернули головы мою сторону, скалясь, но не сбавляя шага. Я не видел среди них волков, но рука моя потянулась под плащ и дотронулось до висящего на шее простого шнурка. Я распустил тесьму у горла, потому что скоро мне предстояло извлечь то, что висело на шнурке, на свет. Пусть даже здесь почти не было света.

…Никто не зовёт меня по имени, хоть оно у меня и есть. Никто не желает звать меня, и мало кто хочет знать, как это сделать. Ибо я — Знающий Слово, и если я приду, никто не обрадуется этому. Но если я захочу прийти, никакие двери не остановят меня.

— Быстрее, Эрика! — сказал я, и пригнулся ниже, ибо мы полетели как ветер.

Эдна начала «скользить». Исчезла с тропы, потом, разгоняя дымку, появилась ярдах в семи дальше по тропе со своими собаками; тут же снова исчезла и на миг мелькнула в тенях ещё дальше. Собак с ней было около двух десятков, и она всех их переносила за собой. Когда она в следующий раз появилась на пыльной дороге, она снова обернулась, и на лице её я уже своими глазами смог увидеть отчаяние. Мы догоняли её, как бы она ни старалась.

…Я встречал по пути многих людей. Одни относились ко мне как к человеку, не зная, что совершают ошибку, и уж совсем не догадываясь, что я не против таких ошибок. Другие глядели на меня с любопытством, как тот человек в чёрном и зелёном, который сложил из пальцев рога Морольфа просто затем, чтобы посмотреть на мою реакцию, хотя он догадывался о том, кто я такой, и минутой раньше даже помог мне. Некоторое из виденных мною боялись меня, но благополучно пережили нашу встречу, некоторые хотели причинить мне ущерб и были убиты мною за это. Я знаю, это не улучшило общего отношения к таким, как я. Из девушек, которых я встречал, одна долго смотрела на меня из-под руки, запоминая меня мрачным всадником на рассвете, одна продавала себя за деньги; жена и дочь человека, к которому я попросился на ночлег, оказались оборотнями, как и он сам. Все они хотели меня убить. Ещё одна девушка, хоть она была русалкой, обманула меня. А теперь та, которую я искал, убегала от меня по тёмной дороге, так, словно за нею гнался убийца. Я знаю, что нет ничего удивительного в таком отношении к тебе, если из твоих родителей только один был человеком, а имена твоих друзей звучат как проклятия; но всё равно это никогда не станет приятным.

Эдна сбилась с шага и споткнулась, сил на скольжение у неё больше не было. Нас разделяло уже не более двадцати ярдов. Она обернулась ко мне, и яростно закричала:

— Нет, пожалуйста!!! Отпусти меня! Я ничего никому не скажу!!!

Она кричала с таким надрывом, что собаки завыли, а самые большие псы ощерили клыки и заслонили её полукольцом. Они больше никуда не бежали.

Я молча спрыгнул на землю и хлопнул Эрику по спине.

— Давай отсюда. Собак не подпускай. — Я шагнул вперёд и сунул руку за пазуху.

Эдна махнула рукой, и псы стрелами бросились на меня. Эрика перевернулась через плечо и тонко взвизгнула, а потом во все лопатки бросилась назад, к ближайшему дереву. Эдна прищурилась, и, упав на колено, хлопнула ладонью по земле. И все её псы, перевернувшись через голову, превратились в волков.

Вот как. Маленькая грустная Эдна прибавила в силе. И была испугана настолько, что собиралась рвать меня волками.

Я сдёрнул лопнувший шнурок с шеи, и на миг поднял руку с ним над головой. На шнурке болтались два старых потемневших собачьих клыка, на каждом из которых было вырезано два знака. Зажав клыки между пальцами, как шипы кастета, я резко опустился на колено и вогнал их в землю. Один из них сломался, но это было уже не важно.

Вся свита Эдны — и оставшиеся сторожить её самки, и летящие ко мне волки — одновременно рухнула на землю, словно их кто-то резко и сильно рванул вниз за челюсти. Волки заскулили, становясь обратно псами, за спиной испуганно вскрикнула Эрика, и, обернувшись на мгновение, я увидел её сидящей на ветви дуба с подобранными ногами. Её кожа светлым силуэтом выделялась в темноте леса.

Солнце село, унеся последние отблески красного, и на Центральный Ингвальд опустились синие сумерки. Я переступил через лежащих под ногами вяло шевелящихся псов, и подошёл к Эдне.

Я знаю Слово, которое открывает любые двери и замки. Я с рождения наделён силой произносить его. Когда я делаю это, распахиваются ставни на окнах и слетают засовы с ворот; развязываются узлы и расстёгиваются пряжки ремней; даже спусковые устройства арбалетов и пробки бутылок подвержены действию моего Слова. Это очень сильная природная магия, и защиты от неё не бывает.

Но меня нанимают на службу не из-за этого.

Эдна вскочила на ноги и попыталась бежать, платье её, того зелёного цвета, что на Западе почитают за цвет морской волны, в темноте стало синим. Я поймал её за рукав и развернул к себе.

Она оттолкнула меня и упала в пыль.

— Почему ты не оставишь меня в покое?! — в слезах вскрикнула она, глядя на меня тёмными глазами. — Что я сделала тебе?!

Я шагнул к ней и склонился над нею.

— Не бойся, Эдна, и не сердись на меня. Ты знаешь, в чём твоя вина. Подожди этого спокойно.

— Нет! — Эдна разрыдалась, возясь в пыли и пытаясь отползать в сторону, но запал её кончился, и сил у неё уже не осталось.

— Пожалуйста, я дам тебе всё, что хочешь! — она дёрнула за тесёмки на платья и ладонью потянула его от горла вниз, а потом рванула руками в стороны, пытаясь откупится от меня последним, что у неё было.

— Только не целуй меня! — не очень внятно взвизгнула она и зажмурилась. Палые листья шуршали под нами, когда я обнял её за плечи. Она зарыдала в полную силу и залепила мне пощёчину, но я наклонился к её лицу и поцеловал её в губы. Эдна тихо, порывисто вздохнула, и успокоилась. Уснула.

Ранее я никогда не видел её в расстёгнутом платье, даже частично. Не собирался разглядывать и сейчас. Запахнув ей одежду, я поднял её на руки и, распрямив спину, огляделся. Падали с дубов тёмные листья. Пела лесная птица, над деревьями вставала огненно-оранжевая огромная луна. Где-то позади меня, на дереве, с чувством охнула Эрика.

Я не слишком хорошо владею магией. Кроме того Слова, что я знаю, я умею пользоваться лишь парой-тройкой простых заклинаний да управляться с амулетами. Но помимо того, с самого первого свидания я усвоил одно: любая девушка, которую я поцелую, засыпает. До следующего моего поцелуя. Это наследие природы моего отца.

Меня приглашают, если нужно убрать человека со сцены, не убивая его. Или не человека. Но обязательно женского пола. Легенды о спящих красавицах все созданы благодаря таким, как я. Они ошибаются только в одном: если дева проведёт во сне меньше года, то она забудет ровно столько последних дней до поцелуя, сколько проспит. Эдна узнала то, что ей не положено было знать, и пыталась бежать. Уже месяц как узнала.

Поэтому я вернусь к ней через месяц и поцелую её снова. Прости, Эдна, ты была мне подругой.

Я раздвинул плечом плети винограда и вошёл в чащу. Было уже темно, и я углубился ярдов на сто от дороги, прежде чем нашёл подходящее место. Плоский, как стол, перевитый плющом валун в сени зимнего дуба.

Я положил Эдну на скатерть из сухих листьев и плюща, и воткнул в рыхлую землю рядом маленькое хрустальное остриё. Внутри него родился тёплый огонёк, вырос, повисел пушистым комочком света на торце и оторвался, принявшись наматывать вокруг камня медленные круги. Теперь её не тронет ни зверь, ни нелюдь, ни болезнь. Эту иглу когда-то сделала сама Эдна. В дни, когда я вовсе не собирался её целовать.

— Спи, Эдна, — сказал я, снимая капюшон. Луна сквозь ажур ветвей всё более и более наливалась синим и серебряным, даря лесу привычные ночные краски. Я развернулся и пошёл к дороге, где начинала уже несмело звать меня Эрика. Нам ещё предстояло отыскать русалку и моего коня.

Content

Алексей Провоторов
ЭДНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6