Алексей Провоторов

ФЕМУР

Я не думал, что запахи могут сниться; но тяжёлый дух болота приходит во сне иногда, накатывает сквозь темноту.

Вслед за ним проступают картины, словно всплывают из-под тёмной воды: мутное, зеленоватое солнце, глянцевитый жирный отблеск на неподвижной глади, и, сквозь ветви — горбатые, шипастые силуэты зарослей. Это от них тянет сладостью в полном безветрии, это от них у меня кружится голова.

Я будто проваливаюсь куда-то и просыпаюсь. Слава богам, на этом месте я всегда и просыпаюсь.

* * *

…Я понял, что почти добрался, когда увидал на сухом дереве собственное лицо.

На вылинявшей чёрно-белой листовке не было моего имени, только надпись, мол, разыскивается, да портрет.

Узкий подбородок, глубокие складки у рта, светлые волосы, спадающие на лоб — рисовальщик знал своё дело. Даже островерхий чёрный капюшон был на месте.

Мне вдруг захотелось вынуть один из ржавых от сырости гвоздей и подкрасить рыжим глаза. В остальном лишенный красок рисунок вполне соответствовал истине: я приложил руку рядом, и убедился, что кожа моя такая же бесцветная, как и бумага.

Я никогда не собирался сюда снова, в этот влажный, отмеченный гниением край, где солнце вечно захлёбывается в густом мареве; где луна кажется больной, красноватая, как воспалённая плоть.

Но гномам нужен был конь, а мне — Мерна, и теперь мой путь снова лежал через болота, как будто я ехал-ехал да и приехал в свой кошмар.

Конь — не тот, которого требовал заказчик, а тот, на котором я покинул конюшни Хорнбори, — ступал по пустой дороге, и в полукружьях следов сразу же проступала вода. Я покачивался в седле, размышляя о том, что иногда у дурных мест есть своя прелесть. У всех этих диких чащ, где спят чудовища. У смрадных, усеянных костьми тропинок людоедов. У заброшенных узилищ, где призраки ночами собираются, чтобы выдернуть из окаменевшей плахи изъеденный столетиями топор и снова разыграть истории своих казней.

Когда нужно, чтобы люди не замечали тебя, не видели, как ты едешь через их земли, не спрашивали, чего ты здесь рыщешь, лучше дорог не найти. Я понимал это, но всё равно мне не было покоя.

Кроме серых стволов умершего леса вокруг виднелось лишь марево, которое запуталось в сухостое, и ядовитая зелень — трава ли, растущая на тверди земной, или ряска над тёмной торфяной трясиной.

Эта земля звалась Гемода. Однажды я едва не был здесь казнён.

Мы приближались к месту моего позора, моего падения, от которого меня спасло лишь суеверие палачей. Запах болот, гнилой и сладкий, сгущался, накрывал с головой, как дурной сон, как маслянистая волна, из которой не знаешь, вынырнешь ли.

Здесь сестра моя угодила в неволю, а Наин, невезучий наш подельник, поплатился жизнью. Властитель Гемоды не вешал преступников на белёсых сухих ветвях и не топил в тёплой смрадной воде бесконечных болот.

Здесь вся плоть доставалась траве и цветам.

Я придержал своего коня, огляделся. Почти добрались.

Вообще-то этот конь, мышастый и резвый, мне не принадлежал, и я успел забыть, как его зовут, но пока он исправно нёс меня вперёд, чем полностью устраивал. В конце концов, я любого коня мог уболтать слушаться, за то мне и платили.

Я не обещал вернуть его Хорнбори. Он, в свою очередь, согласился считать это допустимыми потерями, чего я от прижимистого гномьего племени даже не ожидал.

Спустя с полтысячи шагов мы свернули вправо, под арку влажной листвы и потрёпанных ветвей. Я вспомнил, как Наин хватался за эти ветви, как орал и сыпал проклятиями, и содрогнулся.

Конь вынес меня на полукруглую поляну у берега болота. Меня мороз продрал по коже, хотя стояла духота. Я чуть не повернул прочь оттуда.

Повсюду были кости. Кости старые, белые до прозрачности, губчатые, словно вытравленные; кости чистые, вымытые дождями, и свежие, в розоватой стекленеющей слизи. Кости замшелые, зелёные, будто родились из недр вместе с первыми камнями, на заре мира; и кости эльфов, похожие на мрамор и стекло, на лунный камень или хрусталь.

Кости и цветы.

Не мелкие белые звёзды, пробившиеся во мху, не красные безвестные цветки, проросшие на редких солнечных пятнах, словно неведомый гигант здесь сплюнул кровью на болезненно яркую траву.

А плотоядные цветы Гемоды, исчадия диких болот.

К ним приводили преступников на казнь, и, судя по костям, не первую сотню лет.

Этих цветов с десяток росло по краю поляны, у топкой кромки, где плёнку ряски вспарывали старые осклизлые коряги.

Мясистые зелёные стебли; выгнутые, словно перевёрнутые лодки, зелёные кожистые листья с красными, как сосуды, прожилками. И пасти, багряные пасти, полные волосков с мутными, как сукровица, каплями на игольно тонких концах. Обманчиво мягкие на вид, иглы протыкали плоть и кожу, сок попадал в кровь, в тело, медленно растворяя несчастное существо изнутри, а жертва глухо кричала, истекая собственным телом, чтобы цветок мог выпить его и выплюнуть кости.

Я видел это. Слышал это. И едва избегнул сам.

…Я надеялся, что не зря роюсь в осклизлых костях, что прах менее везучих не зря хрустит под моими сапогами, подбитыми железом. Я не хотел тревожить мёртвых, обычно от этого больше бед, чем проку, но в этот раз я точно знал, что искать, где искать. Я знал, какой цветок пожрал беднягу Наина. Знал, какой ключ украл Наин. И знал, что перед тем, как нас всех схватили всадники, зажав в кольцо, Наин проглотил его, надеясь на благополучный исход.

Но исход выдался иной, и тёмный бронзовый ключ оставался в его нутре тогда, когда ловушка захлопнулась, и Наин начал кричать от боли и ужаса.

Он был ещё во чреве, когда гном кричать закончил. Когда мою сестру увели, а меня замкнули в кандалы, вывернув руки, и привязали к коню, за которым гнали тычками до самой северной границы.

Костей было тут так много, что они теряли мрачную значительность. Вот фаланги, вот лучевая кость, на ней — след давнего перелома. Выбеленный череп, берцовая кость, серебряная цепочка, оплывшая, истончившаяся, потемневшая стальная пряжка, окисленный, никого не спасший дешёвый нож.

Кости.

Липкий сок.

Железо и медь.

Запах разложения, дыхание цветов.

Кости, кости, кости.

И маленький бронзовый ключ.

Я с великой осторожностью ухватил его и медленно разогнулся, выпрямив затёкшие ноги.

Вот оно, сокровище. Побывав во чреве беглеца, в кровавой каше растворяемого трупа и в пасти чудовища, оно оказалось в моей руке. Тайная копия, которой не должно существовать.

Я открыл фляжку, вымыл ключ и вытер краем плаща. Потом спрятал.

— Пора выбираться отсюда, как там тебя, — сказал я коню, забираясь в седло, просто чтобы стряхнуть с себя липкую тишину этого места.

Я так и не вспомнил, как звали жеребца. Каури?.. Хмугин?.. Что-то такое, гномье. Это было неважно, пока он нёс меня вперёд.

Вскоре Гемода осталась позади, земля стала суше, воздух — прохладнее и чище. Я дышал полной грудью, хватал встречный ветер ртом, всё ради того, чтобы выветрить из себя противный, как привкус солодки, запах грязи, крови и испарений.

Мне оставалось только держаться в седле, натянув капюшон поглубже, и вспоминать, как всё начиналось.

* * *

— …Как так вышло, что ты пешком-то? — спросил Хорнбори. Он стоял на каменных ступенях, прислонившись к дубу, и смотрел сверху вниз. Дуб ронял на меня листья.

Мелкий, как все гномы, которых под мешковатыми нарядами да бородой и видеть-то нечего, птичьи кости. Лишённый необходимости кайловать в подземельях, Хорнбори так и не раздался в плечах, как многие его сородичи, но и пуза не наел ещё, хоть и начал. Он носил островерхую серебряную шапку, был голенаст и головаст, имел довольную морду и исколотые шилом, короткие, но ловкие пальцы.

— Так ты уже спёр всех в округе, — по возможности беззлобно ответил я. Гадёныш, ростом мне едва до пояса, а стоит по-хозяйски, и в пещеры, конечно, пускать не собирается — тяжёлые каменные створки за его спиной сдвинуты, так что и волос не войдёт.

— Ну я видал сапожника, который ходил босиком, но чтоб брат-конокрад пешком шастал да ещё пешком же и наниматься приходил?

— Ты-то что ли на золотом коне раскатываешь, Бори? — спросил я.

Хорнбори держал мастерскую, и сам отлично управлялся иглой и шилом, делая сбрую для ворованных коней, которых здесь под его началом перековывали, ставили под новые сёдла, стригли, перекрашивали, если надо, переучивали, меняя до неузнаваемости, прежде чем продать новым хозяевам.

Дорогих, хороших, редких коней. И конокрады, и мастера у Хорнбори были что надо, да и с любой животиной редко кто ладил лучше, чем гномы.

Разве что я.

— Мне конь ни к чему, — буркнул гном. — Трубку будешь?

— Нет, забочусь о цвете лица.

Гном хохотнул.

— Как дела вообще? — спросил он.

— То дыряво, то коряво. Ты и сам слышал, если лишнего не наплели. А у вас?

— Заказы есть, — уклончиво ответил гном. — Так говори, чего пожаловал? А я послушаю. А то про тебя и правда разное болтают.

— Вот правду говорят — мал цверг, а смотрит сверх, — сказал я.

— Ещё раз назовёшь меня цвергом, — ответил он, — и я вычту это из твоей награды, по золотому за каждый отвратительный, паскудный звук.

Он искривил лицо как-то так, что я даже названия не смог придумать для такой гримасы.

Нелюдь, одно слово.

Я поскрёб в затылке через ткань капюшона.

— Лады, Бори, я думал это просто пословица.

— Я давно замечал, что вам, людям, доставляет какое-то извращенное удовольствие сокращать имена. Ладно, Альбин, ближе к делу.

— Говорят, тебе заказали Фемура?

Хорнбори разгладил лицо, потёр круглый нос.

— Есть такое, как ни странно. Но от этого дела все отказались, сам знаешь. Если знаешь про заказ, то и про отказ.

— Я только не понял, почему твои-то парни не взялись.

— Ведьмин же конь, я своих под дурное колдовство подставлять не хочу. Нас оно быстро ломает. Вон, — Хорнбори сплюнул в сторону, — кровожадный, что в Козьей чаще, говорят, тоже когда-то гномом был, а колдовство его погубило.

— А я думал, он просто какая-то тварь с болот.

— Вроде он служил Бетони, когда она была молода и красива; он и шестеро братьев. Потом сам решил колдовать, а стал чудищем.

— Ладно, не о нём речь. Я могу достать тебе Фемура, Бори. Кроме шуток.

— Да ну, Альбин. Если ты от безысходности…

— Бори, ты хорошо знаешь, за что меня нанимают.

— Знаю. Тебя, говорят, вообще любой конь слушается? — спросил Хорнбори.

— Не любой, — ответил я. — Но Фемура приведу.

— Вот скажи мне, Альбин… Видок у тебя так себе, краше кольями забивали. Говорят что ты подменыш, и что колдун и потому сестру свою ведьме продал, что в Гемоде ты своих сдал и тем выкрутился. С чего мне тебе верить?

— С того что я не требую предоплаты.

— Резонно. Но гораздо более известные ребята отказывались.

— Значит, у гораздо более известных ребят не было способа, Хорнбори.

— Ладно, свои способы оставь себе. — Хорнбори помолчал, потом поворчал. — Но как ты снюхался с паскудой Наином?

— Наин сам нашёл нас с Мерной. Как вы с ним поцапались из-за вашей девицы, — да не смотри на меня так, все знают, что у вас в пещере гномка живёт, — он решил, что и сам может делом заняться.

Хорнбори презрительно фыркнул.

— А мы и как раз пытались стянуть кобылу у Дага, хозяина Гемоды, — продолжал я. — Ты знаешь, говорят он поймал её в реке, и она умеет нырять и плавать не хуже выдры. Интересный экземпляр. Ну Мерна Дага окрутила, он уже считай разрешил ей взять кобылу покататься, но тут нас кто-то сдал. Всех загнали к болоту и повязали как кроликов.

— Жуть, Альбин, жуть.

— Мерну отдали ведьме, ну а Наин… сам знаешь, как оно в Гемоде. Мне смрад болота снится до сих пор. Как будто я не сплю, будто я ещё там, только закрыл глаза.

— Так ты-то как остался цел?

— Понятно как. Это ж мою сестру отдали Бетони, а родичей жертвы они, как оказалось, не казнят, поверье у них такое. Как бы чего не вышло. Так что я просто получил по бледной морде.

— Да уж, рожа у тебя того. А вот сестра твоя красавица. — Хорнбори смолк, видимо, сообразив, что сыплет соль мне на рану.

— Ты думаешь я знаю, как оно так получилось? — Я взглянул на свою белую руку с бесцветными ногтями. — Говорят, мать просила второго ребёнка, чтоб было кому защищать сестру. Пусть младшего, но брата. Не знаю, у кого просила, но вот он я. Видно сделан из чего пришлось, краски и не хватило. — Я невесело усмехнулся.

Хорнбори ещё помолчал. Потом спросил:

— Так ты хочешь украсть Фемура из мести?

— Да. И хочу попасть туда на разведку.

— А ты молодец, Альбин. Иные бросили бы это дело.

— Не могу, Бори. У меня никого нет кроме неё.

— А что Мадок, тот парень в железе, что за ней ухлёстывал? Говорят, он пытался её искать в лесах за рекой, надеялся найти хрустальный гроб.

— Если б это было так легко, Бори. Видно, бросил он это дело, я про него ничего не слышал с весны. И славно.

— Недолюбливаешь ты его.

— Терпеть не могу. Железный баран. Ладно, ну его. Так что там с Фемуром? Говорят, он из любой беды может вынести, потому Бетони и не словили ни разу. Из-за этого его и заказали, ага?

— Ага.

— Может, мне его себе забрать?..

— Ну-ну. И долго же ты на нём проездишь?

— Так из любой же, Бори? Кто меня-то поймает?

Пришла его очередь скрести в затылке.

— Ладно, — усмехнулся я. — Он твой. Перековывай, крась, стриги, закапывай сок в глаза, что вы ещё там делаете с бедными животинами. И пусть твоя красавица раскрасит его хоть в клеточку, — добавил я как бы невзначай. Я знал, как сильно гномы берегли своих немногочисленных дев.

— Про красавицу Наин наплёл? Она точно не про твою честь. Ты же знаешь, что наши девицы… кхм… бородаты.

Я улыбнулся и промолчал.

Про гномок, или гномид, и правда говорили разное: молва наделяла их бородами и бакенбардами; находились шутники, заявлявшие, что у гномов и женщин-то нет и им всё едино, но то были слухи шумные и весёлые. Другие же, редкие, сказанные шёпотом, утверждали, что гномиды сказочно красивы.

И Наин проговорился как-то о том же.

Я задумался об этом. Какая она, добровольная затворница? Обычная толстушка-простушка, жуткая деваха с бородой, или миниатюрная красуля с талией в две пяди обхватом?

Меня снедало любопытство. Не праздное.

…Мы поговорили ещё, об условиях и цене, а потом попрощались, как только гном выделил мне коня. Солнце едва выкатилось на середину неба.

— Думаю, к рассвету управлюсь, — сказал я напоследок. — А нет — подожди ещё день.

— Ты уж постарайся, Альбин.

— Будь уверен.

Я попрощался и тронул коня. И не оборачивался, пока не выехал из урочища, да и потом тоже.

* * *

…Солнце садилось или уже село, когда мы миновали остов огромного сломанного дерева. Гигантский, пятиобхватный пень высился у дороги; мы проехали у его корней, под единственной оставшейся ветвью, которая протянулась над нами, как рука.

Кто-то сидел на этой ветви, недвижимый, худой и чёрный, но я увидел это слишком поздно, потому что на беду погрузился в мысли слишком глубоко.

Он пошевелился только тогда, когда конь шагнул под ветвь. Я заметил движение, но длинные, чёрные пальцы его ног уже сжались вокруг моего горла, и у меня потемнело в глазах.

Конь продолжил шаг, седло начало выскальзывать из-под меня, и я оказался, как повешенный в петле, в лапе этой твари. К своему ужасу, я успел разглядеть достаточно, и понял, кто схватил меня на закате.

Кровожадный, не имеющей имени.

Я как мог уцепился мысками сапог за стремена. Меч никак не выдёргивался, тело переставало слушаться предательски быстро.

Внизу, где-то в другом мире, заржал конь, резко дёрнулся вперёд, мир пошатнулся, и земля ударила меня и вышибла весь дух.

Если бы я потерял сознание, то уже не очнулся бы.

Когда он успел спрыгнуть и схватить моего коня, я не видел. Но теперь Кровожадный держал его за поводья и тащил в моём направлении. Я видел урода вверх ногами, запрокинув голову и пытаясь опереться на локти, и выглядел он нехорошо.

Он наступил мне на грудь, невероятно худой, тонкий, тяжёлый, словно вырезанный из железного дерева, Мне показалось, что у него разбита голова, и на мгновение я обрадовался, потом понял, что ошибся.

Я плохо видел в этих сумерках, но, ох он был страшен. Мой конь пятился и косился, ржал и хрипел, упирался так, что копыта взрывали землю, но без толку.

Кровожадный же стоял, прижимая меня лапой, тощий, низкорослый, неестественно длиннорукий. На голове у него болталась грязная красная шапка, которую я сначала принял за кровь. Клыки выпирали изо рта, глаза отсвечивали жёлтым.

— Уйди, тварь, — сказал я, пытаясь лёжа ударить его мечом.

— Меня не одолеть таким скверным железом, — заскрипел он.

— Его ковали гномы!

— Врёшь! Я вижу это по глазам.

Проклятое отродье. Он говорил правду, а я — нет.

Он сгрёб мой меч пальцами ноги прямо за лезвие, и забросил его в лес. Я слышал, как он тяжело стукнулся там обо что-то.

— Отпусти, — закричал я. — И я приведу вместо себя коня!

— Конь у меня и так есть, — ответил он.

— Ещё одного! Мною ты не наешься! А конь — больше чем человек!

— Да, — согласился он.

— Отпусти меня сейчас, попируешь позже!

— А ты не врёшь?

— Нет, — ответил я. — Загляни мне в глаза.

И он заглянул.

Возможно, когда-то он походил на человека, но теперь, казалось, что под кожей его череп раздроблен, вмят внутрь, и голова высохла, уменьшившись в размерах. В глазах его пылал голод, и я подумал, что он не будет слушать меня, а просто разорвёт мне горло, но ужасная голова его наконец отодвинулась.

— Хорошо, человек; я буду ждать тебя, и твоего коня. А теперь иди и возвращайся!

Он убрал ногу и отступил, как-то сразу потерявшись в сумраке.

Я поднялся, отряхнул пыль, с ужасом глядя в глаза коня, который рвался, как на цепи, но ничего не мог сделать. Он ронял пену и ржал умоляюще.

Я отвернулся и ушёл, чего бы не стоило мне отвернуться и уйти. Хотя крик коня ещё долго стоял у меня в ушах; куда дольше, чем я на самом деле мог его слышать.

…Я вспомнил, как его звали. Хотя это уже не имело значения.

* * *

Хуже всего, что я не лгал этой твари. Я собирался вернуться верхом на Фемуре, которого вызвался похитить; потому что других дорог здесь не было, а ждать до утра рискованно — ещё ведьма нагонит.

Река текла совсем близко, и, будь у меня лодка, я бы мог добраться до ведьминого дома по воде. Если б, конечно, меня не съела рыба Маль, которая, по слухам, иногда проглатывала и плоскодонки вместе с рыбаками. Говорили также, что Маль — это сама Бетони и есть, что старая ведьма прыгает в реку прямо из дому, перевернувшись через голову и сказав особое слово.

Когда дорога выскочила на простор, луна уже показалась из-за марева, выплыла на чистое небо. Сегодня ночь была рогата, острые края месяца кололи небосвод. Птицы молчали, только где-то далеко мерно ухала сова.

Стояло безмолвие, безветрие, ни один лист не шевелился, словно ночь залили чистейшим стеклом. Белые цветы начинали раскрываться в этот час.

Я увидел дом ведьмы над рекой, увидел дым из трубы. Он был не белёсым, а тёмно-серым, тяжёлым, не тёк, а ворочался, напоминая корчи какого-то завёрнутого в тёмный мешок существа.

Дом являл собою корму старого и большого речного корабля, видно, налетевшего когда-то на камни в этих местах. Кто-то достроил развалины, соорудив странный, диковатый особняк, к тому же и с мельничным колесом. Река текла лениво, колесо медленно, завораживающе хлопало по воде. Колесо и дым, больше ничего не двигалось в этой картине.

Я ещё раз нащупал ключ, пожалел о потере меча, сжал и разжал кулаки несколько раз. Я нервничал.

Тут обитала Бетони, сидела на этом месте, по рассказам, вот уж три сотни лет, почти никуда не выбираясь. Гадала, колдовала, указывала на сокровища, насылала проклятия, наводила страх, принимала подношения, а ещё питалась девичьей красотой, и только потому от старости не рассыпалась в прах. За эти века её пытались и сжечь, и утопить, но только никакого вреда ей так и не сделали.

Со временем от Бетони отступились, хотя и обращаться к ней стали реже. Говорили, что у неё дома не одолеет её никакая сила, а из своих краёв выбиралась она редко, на Фемуре, бледном жеребце с подпалинами, конечно же, зачарованном, чтоб выносил ездока из любых переделок.

Я направился к дому. Мои сапоги топтали белые цветы. Холод гладил меня по спине, словно утопленница, и плащ не мог помочь; это был холод страха, озноб не извне, а во мне самом. Да, мне не хватало ощущения меча на боку, но мои проблемы нельзя было решить мечом. Даже Мадок, видно, отступился.

А я — нет.

Я подошёл совсем близко, и, пачкая ладони о сожжённую молнией сосну, смотрел на дом, который оказался очень большим. Я даже не мог понять, каких лет постройки этот корабль, и чей? Заблудившихся северян, эльфов?

Эх, сестричка, что ж ты так. Зачем связалась со мной, зачем не остригла свои длинные, каштановые волосы, с чуть загнутыми концами прядей, по которым всегда ходили медные блики? Зачем не получила шрама через щёку, не заболела оспой?.. Да простят меня боги, что я такое говорю, но если б не твоя красота, сестра, ты была бы сейчас свободна.

Хотя, конечно, именно она спасла тебя в Гемоде, но она и привела туда.

Где бы ты не лежала в своём хрустальном ложе, где бы в диком лесу Бетони не скрыла тебя, подвесив на цепях прозрачную домовину, я ещё вернусь.

…Я собирался уже метнуться метнулся к дому, когда сам собой качнулся над входом старый корабельный фонарь, мигнул пару раз и зажёгся. Дверь, прорезанная в старой и замшелой обшивке кормы, заскрипела, открылась, и на свет луны явилась Бетони.

Я смотрел на неё и не мог представить, что когда-то она была молодой. Может быть красавицей, может — дурнушкой, но когда-то ведь была? Она казалась древней, как некая злая реликвия, как окаменелость, ископаемая статуя.

Она стояла, одетая в чёрное с белым и алым. Высокая, сгорбленная, как гигантское насекомое. Её суставы скрипели, когда она шевелила руками, и от этого что-то сжималось у меня в горле.

Но хуже всего было её лицо. Кожа болталась на черепе, как серый, перепачканный мешок — пятнистая, дряблая и очень ветхая. Она далеко свешивалась с вытянутой челюсти, губы съехали куда-то под подбородок, прорези глаз спустились едва ли не на щёки, и из тьмы поблёскивали только кривые полумесяцы белков. Не думаю, что она видела что-то, разве что сквозь кожу. Чудовищный хобот собственного лица никак не подчинялся ей; и на висках, вдоль линии волос, ушей, на челюсти у шеи кожа была пробита, вставлены металлические кольца и продет витой чёрный кожаный шнур. Как шнуровка на корсете, подумал я. Видимо, она могла натянуть кожу на лице, когда это требовалось, и затянуть узел где-то на затылке под волосами. Они-то у неё ещё росли; основа силы любой ведьмы. Среди чёрного я увидел несколько седых прядей, и несколько рыжих.

Это ужаснуло меня. Я почти точно мог сказать, когда её волосы порыжели. Чья красота, которую она пила вместе с кровью, дала ей это.

Ох, Мерна.

Меня даже затошнило. Если бы при мне был меч, я бы, наверное, выскочил из-за дерева и попытался бы снести эту страшную голову с костлявых, широких плеч.

Но победить ведьму у неё дома не удавалось ещё никому. И даже, убей я её, я никогда не нашёл бы сестру — никакая ведьма не будет хранить источник своей молодости вблизи от дома, чтоб не потревожить колдовской сон. Древний лес, пещера, подводный грот — в каком-то из таких мест спит моя красавица сестра. И иногда, в случайный день, случайный час, ведьма отправляется туда, чтобы напиться крови, а вместе с ней — красоты и жизни. И протянуть ещё какое-то время. А потом ещё. И ещё.

Поздно я узнал, что та скотина, хозяин Гемоды, раз в три года платит Бетони, отдавая ей какую-нибудь девку посимпатичнее. Иначе я никогда бы не подпустил к нему Мерну.

Я пытался выследить её, но не получалось. То ли Бетони улетала с печным дымом, то ли уходила под землёй, то ли рыбой Маль уплывала по реке; а может, чуяла чьё-то присутствие и никуда не ездила, я не знал.

Я стоял и смотрел на ведьму, выжидая момент, когда мне можно будет выйти.

И когда он настал, я забрал Фемура из ведьминых конюшен. Двери открылись без скрипа, и конь не заржал.

Я всегда мог поладить с конём.

* * *

Луна уже падала за горизонт, краснела, как остывающая болванка; две звезды, одна за другой, скатились к западу наискосок.

Фемур оказался быстрым конём, и бесшумным тоже. Светло-серый, в едва заметных яблоках, с короткой гривой и скромным хвостом, он летел, как точно выпущенная стрела. Видно, застоявшись в стойле, радовался скачке. Не знаю, любил ли он свою прежнюю хозяйку; да я и не думал об этом под догорающей луной.

Один раз мне послышался далёкий вой. Потом — чуть ближе.

Я надвинул капюшон. Как бы ведьма не снарядила погоню.

По обочинам деревья-мертвецы вставали из неглубокой воды, чёрные и покрытые светящимися пятнами. Бело-голубой свет отражался в глади, по которой иногда пробегала рябь. Потом вода отступила, но свет не исчез. Меж трухлых стволов летали бледно-зелёные точки ночных насекомых; перемигивались у лысых древесных вершин ещё какие-то огни.

Зрелище это почему-то наполняло сердце тоской, но не тёмной, а светлой. Хотелось верить, что самые лучшие, яркие моменты моей жизни были хоть чем-то большим, чем светящаяся гниль на трухлой тверди; хотелось, да не моглось.

Вскоре мне послышался какой-то посторонний звук. Кажется, позади. Но как я ни поворачивал голову, расслышать получше не получалось. Я даже снял капюшон, потом велел Фемуру ступать помедленнее.

Потом остановился, чтобы прислушаться.

Так и есть.

Я спешился, отошёл на обочину, за деревья. Вгляделся в темноту.

На дереве рядом открыла глаза птица, бесшумно снялась с дерева и так же бесшумно улетела, точно призрак. Сова.

Я опустился на колено и приложил ухо к земле.

Да, за нами, определённо, была погоня. Но не по лесу, а по дороге.

И намного ближе, чем я думал.

Я уже слышал топот напрямую, как и хриплое дыхание. Я положил руку на пустые ножны. Эх, если бы я не слез с коня, я мог бы проверить, правду говорят о нём или врут.

Фемур заржал. Я метнулся к нему, подхватил увесистую палку с влажной палой листвы, и тут увидел это движение, тёмную тень и горящие глаза. Когда оно прыгнуло, за ними остались смазанные полосы.

Раздался рык в полный голос, короткий шум и почти человеческий крик коня.

Я выскочил на дорогу.

Они танцевали в неживом свете гниющего леса, бледный конь и тяжёлый чёрный зверь с длинной мордой, словно волк, только огромный, едва ли не с коня ростом. По светлому плечу Фемура струилась синевато-чёрная в темноте кровь. В ней текущими полосами отражались светящиеся деревья.

Я бросился к ним, яростно крича, и взмахнул дубиной. Голубые огоньки пробежали по осклизлой древесине, и я чуть не выпустил оружие из рук.

Фемур отпрыгнул в мою сторону, зверь — в противоположную. Потом нагнул голову, припал на лапы и ощерился.

— Убирайся к Бетони! — заорал я во весь голос.

Какое-то мгновение я думал, что он нападёт. Прыгнет на меня и положит конец этому длинному-длинному дню. Но он замешкался, и я вскочил в седло. Я боялся, у Фемура подогнется раненая нога и я полечу кубарем, но нет, он лишь раз оступился, прежде чем сорваться в галоп.

Мы бежали из тех мест как могли. Фемур вынес меня, и нас нагнал разве что тяжёлый, дрожащий рык, который зверь бросил нам в спину.

* * *

Под пристальным взглядом звёзд я чувствовал себя неуютно; лес по правую руку шуршал, скрипел, вздыхал, иногда окликал меня голосом совы, провожал взглядом белых глаз; ощупывал щелчками летучих мышей, дразнил горьким запахом желудей.

Коню моему становилось худо. Он шагал, запинаясь, сбиваясь на какой-то неуловимо другой способ переставлять конечности; я подумывал над выражением «идти рысью», и по спине начинали гулять мурашки. Фемур теперь двигался как хищник.

Кожа его натянулась на лопатках, живот раздулся на какое-то время, но быстро опал; шерсть начала было линять, потускнела и встала дыбом.

Изменился запах коня. От него теперь тянуло мускусом и мокрой псиной. Что-то с моим конём было не то.

Видно, существо, укусившее коня, оказалось оборотнем, и Фемур менялся прямо под седлом. Я гадал, не догнала ли нас тогда сама Бетони, обернувшаяся зверем?..

Ночь была на исходе. Мы приблизились уже к Козьей чаще.

Громко заскрипело дерево, я обернулся на звук, а когда повернулся обратно, на дороге стоял Кровожадный, протягивая ко мне чудовищно длинную руку. Меня бросило в жар от неожиданности. Его тёмную фигуру едва было видно в темноте, но от числа фаланг на пальцах меня как-то замутило.

И ещё мне не понравилось, что Фемур остановился. Он же должен был выносить ездока из любой неприятности, разве нет?..

Страх инеем посыпался мне за воротник.

— Не обманул, — сказал Кровожадный. — Но что-то твой конь не слишком хорош. Пожалуй, я съем и тебя тоже.

Чудище продело когтистый палец в кольцо трензеля.

Фемур молча посмотрел на Кровожадного, потом сделал шаг поближе. Открыл пасть, непомерно огромную, оголив раздутые дёсны, как влажный розовый клюв, со щелчком распахнул челюсти на неимоверный угол и взял Кровожадного за голову острыми треугольными зубами, раздробив её, как замотанный в рванину глиняный горшок.

Кровожадный дёрнулся только раз, всплеснул руками, а конь заглотил его в четыре укуса.

Я сидел, боясь шелохнуться. Но Фемур просто мотнул головой, морда его разгладилась, только глухо заурчало внутри. И мы поехали дальше, как ни в чём не бывало.

У огромного пня он остановился, сунулся на обочину, мордой в лес. Зашёл в темноту меж деревьев. Я уж думал, что он собрался охотиться, но тут что-то тускло блеснуло в темноте.

Фемур нашёл мой меч.

Я поднял оружие, и мы вернулись на дорогу.

* * *

Под утро, в молочно-белом тумане, я остановился и осмотрел, коня, как мог.

Его била дрожь, иногда пробегала судорога, словно там, внутри него, под конской шкурой, ворочался зверь.

Я промыл его рану вином, потратив всё, что у меня было, и, отрезав полосу от плаща, перевязал.

Я чудовищно вымотался и очень хотел спать. Есть тоже, но есть было нечего, а для сна ничего не требовалось, кроме дикой усталости и плоской земли. И то, и другое имелось, и я уснул через полминуты.

Проснулся скоро, от какого-то кошмара и голода.

Рядом нашлось озеро. Я сел на поваленное дерево, смастерил удочку — нить у меня была.

Мне удалось поймать рыбу, и я запёк её в глине. На какое-то время это сделало меня счастливым.

Позади, далеко-далеко, мне почудилось конское ржание. Я не хотел ни с кем встречаться, и поспешил взобраться в седло.

Внешне Фемур уже вроде пришёл в себя, только словно похудел, и мы продолжили путь.

…Наступало утро. Туман утекал в лес, прятался за деревья, уходил в землю до ночи. Тоскливо кричала где-то птица; может, у неё что-то не заладилось с утра. Лес стоял безмолвный, словно отвернулся от меня.

Мы ехали в этом тумане тихо, как призраки. Так же тихо с морды Фемура падала пена. Ему всё-таки было нехорошо.

Я спустился в урочище, к пещере за каменной дверью. Спешился у ступеней. Пришла пора сделать последний шаг, то, ради чего всё это было. Прости, Мерна, я надеюсь, что ты простишь меня, но больше всего я надеюсь, что ты никогда не узнаешь.

Безучастное небо светлело над головой. Глаза коня отсвечивали белым, словно на дне их тлело слабое, неживое пламя; шерсть на загривке топорщилась, он был мокрым от тумана, но, как мне казалось, и от слабости тоже.

Я вынул из сумки, из тёмного холста яблоко, бледное, как плоть под луной, и протянул его Фемуру.

Конь посмотрел на меня измученным взглядом и взял.

И тогда, убедившись, что он съел яблоко, не выплюнул, проглотил, я вытер липкие руки о плащ и приблизился к лестнице.

Где-то вдалеке мне снова послышался шум. Может, какой-то зверь бродил в чаще.

Я потянул за верёвку, скрытую в ветвях, и, наверное, где-то в недрах пещеры раздался неслышный мне звон.

Камень расступился, и Хорнбори вышел ко мне, в серебряной шапке, в кожаном кузнечном переднике. Я знал, что за внешними каменными дверями есть и внутренние. Уж гномы умели основать неприступное логово. Мелкие, но рукастые недомерки. Я вот не могу соорудить ничего прочнее шалаша.

Хорнбори спустился ко мне и крепко поздоровался за руку. Я вдохнул и выдохнул как можно тише, закусил губу и тут же отпустил. У меня ещё был шанс сделать шаг назад, шанс сказать.

Но Мерна. Только ради тебя, сестра. Только. Пусть меня считают не совсем человеком, пусть я совершал преступления и едва не был за них казнён, но это — только ради тебя.

— Принимай товар, Хорнбори, — сказал я.

Вот и всё.

О Мерна, я надеюсь, ещё не поздно; надеюсь, я узнаю тебя, когда увижу. Я так стараюсь, Мерн, пусть мы с тобой похожи только глазами — мои рыжие, как ржавая пыль, твои оранжевые, как янтарь; но я поклялся защищать тебя, сестра, и не нарушу эту клятву.

Гном принял Фемура, восхищённо оглядел его. Тот стоял смирный, глаза стали лиловыми, никакой огонь не бегал в них, искры не гуляли по шерсти, и сама она улеглась, не топорщилась.

— Твоя красавица покрасит его в чёрный?

— Заказчик не оговаривал. Погони не было?

— Было много всякой мути, — сказал я, — но всё осталось по ту сторону Гемоды.

Я врал, конечно. Всё, кроме зверя, которого, не ведая того, Хорнбори держал за уздечку.

— А как там Грани?

— Грани Кровожадный отнял, прости.

Хорнбори только вздохнул.

— Ладно. Славный был жеребец, надеюсь, он не мучился.

— И я надеюсь, — сказал я ровным голосом, вспоминая дикий крик коня, гнавшийся за мной по чащобе.

Гном отдал мне мешочек с золотом. Я взвесил его на ладони, тяжёлый, холодный, какой-то весомо ненужный. Он не мог ничего искупить, и я прикусил свой лживый язык, чтобы не отказаться от награды.

Но я лишь поблагодарил и попрощался, и мне оставалось лишь ждать, когда яблоко Бетони сделает своё дело. Ждать и вспоминать.

— … Кто-то рыщет здесь, я чую, — сказала ведьма, подняв занавешенные кожей глаза к небу. — Кто-то пришёл.

— Это я, Бетони, — ответил я, выходя из-за сожжённой молнией сосны. Да, я дождался удобного момента.

— Снова ты, Альбин, — сказала она сыпучим и жёстким голосом, будто два камня-песчаника потёрли друг о друга. — Отвернись, я затяну шнуры.

Я продолжал глядеть в упор.

Она молча посмотрела на меня чёрно-серыми щелями невидящих глаз. Потом отвернулась сама, сгорбилась.

Но я-то видел её отражение в стекле окна.

Она потянула за шнуры на висках, и кожа стала натягиваться на лицо, как маска. Появились мерзкие глаза, маленькие, круглые, словно иссохшие, похожие на смородину. Ввалившийся нос, крупный рот — я видел синевато-белые, как разбавленное молоко, зубы, пока сухие серые губы натягивались на челюсть, где им должно быть.

Лицо её встало на место. Она повернулась ко мне. Помятые красные глазки уставились на меня.

— Пошли в дом, сядем за стол, — сказала Бетони. — И рассказывай.

…Я смотрел, как за Хорнбори и Фемуром закрывается дверь. Вдалеке, очень вдалеке, стрекотала сорока, кто-то тревожил её.

Я достал ключ и сжал его в руке, просто чтобы что-то сжать, иначе я сломал бы себе пальцы.

— …Я знаю, что ты будешь просить, — сказала ведьма. — Мне интереснее, что ты пришёл предлагать.

— Я хочу вернуть сестру. Я знаю, что тебе нужна чужая краса, чтоб держать свои кости вместе. И я предлагаю сказочную красавицу, если ты вернёшь мне Мерну.

— И кого же? Неужели эльфку? Так об неё я обожгусь, друг Альбин, я уже пробовала. Нет, друг Альбин, ступай домой — вечер поздний, а ввечеру тут всякое ходит, — сказала Бетони и довольно захихикала.

…Я чувствовал, что пора пришла, и подошёл к закрытым дверям гномьей пещеры. Яблоко уже должно было подействовать.

Лучше б вы, парни, добывали руду. Лучше б я никогда вас не знал.

Я вытащил меч.

— …Не эльфийку, Бетони. Я добуду тебе гномиду. Об неё ведь не обожжёшься.

Бетони замерла, уставилась на меня. Настолько неподвижно, что я бы побился об заклад, что это тело мертво, если б не говорил с ней секунду назад.

— Как ты хочешь это сделать? — спросила она.

— Через третьи руки я заказал у гномов-конокрадов Фемура, и теперь он согласится впустить твоего коня в свои пещеры. Ты славишься умением превращать и превращаться, так ты сможешь обернуться своим конём, или вроде того?

Она задумалась. Ненадолго.

— Не совсем так, но есть способ. Ради такого дела найду.

— Так правду говорят, что они красивы?

— Правду, друг Альбин, а как же неправду. Сами гномы любят рассказывать про страшных-бородатых, чтоб своих красавиц уберечь. А на деле милее гномки девы не сыщешь. Только их сильно, друг, стерегут. Даже один от другого.

— Я тебе не друг. У меня есть ключ от её покоев.

Я не стал рассказывать, как Наин втайне сделал копию ключа, влюбившись в невесту Хорнбори; как поссорился с ним и был изгнан, и как проболтался мне о красоте девицы, страдая от безответности и разлуки.

Как погиб, и как я выгреб ключ из его костей.

Но Бетони и так согласно кивнула страшной головой.

…Я приложил ухо к камню. Чтобы услышать ржание, переходящее в рык, и удары, и крики. Меня затошнило, из моей спины прорастали ледяные иглы ужаса.

Там внутри, зверь, которого я впустил, которого накормил яблоком ведьмы, вырвался на волю, и никто ничего не мог с этим поделать. Неприступная крепость гномов погибала изнутри.

— …Возьмёшь Фемура на конюшне. Ты пахнешь мной, и он пойдёт к тебе. Помни, здесь мои земли, и до самой Козьей чащи никто не тронет тебя без моего дозволения. А с моего… Сейчас Баргеста позову, ступайте, а он вас нагонит. Почуешь его — попридержи коня, а как дело будет сделано, шугни его моим именем. А после продолжай путь.

А дальше, чтоб ни стало — не бойся, только перед пещерой дашь коню яблоко, что я приготовлю. Привезёшь гномку мне — и Мерна твоя, двоих мне не надобно. А что ж ты, друг Альбин, на гномов зло затаил?

— Нет, — ответил я. — Они хорошие мужики.

— Любишь сестру?

— Никого нет дороже, старая ты тварь.

— Это хорошо, — обрадовалась Бетони. — Значит, будешь стараться!

Она смеялась, и какая-то ночная птица вторила ей криком из лесов за рекой.

…Дверь распахнулась, наружу, и они выбежали мне навстречу, двое — Хорнбори и Мили, я его видел однажды, и давно. Фемур выскочил вслед за ними, роняя кровь с клыкастой морды. Он весь был забрызган.

— Альбин, беги! Эта тварь заколдовала коня!

Я молча прошёл мимо, с мечом наголо, отодвинув гнома. Зверь сунулся мне поперёк дороги.

— Именем Бетони, — прошептал я.

— Альбин! — закричал Хорнбори, бросаясь на меня. Я ударил его крестовиной меча, и он покатился с разбитым лицом. Да он и так истекал кровью.

Я направился к двери в задней стене огромной мастерской, переступая части маленьких тел.

— …Жаль, я не могу решить это по-другому. Я бы многое отдал, чтобы заставить тебя страдать.

— Если б не я, вы с сестрой уже костьми б легли на болоте, друг Альбин! — Бетони закончила колдовать над восково-белым яблоком, плюнула на него и насухо вытерла рукавом. Меня передёрнуло.

— Не зови меня другом.

— А чего ж не звать-то, друг Альбин? Твоя мать так сильно сыночка просила, что я не смогла ей отказать. Только, сказала, сын твой мне послужит однажды.

Я в ужасе вытаращился на неё, не в силах понять, врёт она, бредит или ни то, ни другое.

Бетони засмеялась железным, трескучим смехом.

Я поднялся, вдохнув сухим от страха ртом, и молча выскочил за дверь.

…Я повернул ключ. Рука почему-то не дрожала. Толкнул дверь и вошёл в покои.

Она сидела спиной к стене, в зёлёном кресле, в лиловом платье, миниатюрная, тоненькая, с сияющей кожей открытых плеч, огромными прозрачно-зелёными глазами, фарфоровая и бархатная одновременно.

Она не спросила ничего, только затаила дыхание, испуганно глядя на меня.

Горячие, как лава, слёзы ужаса подступили к моим глазам и жгли их так же, как мою душу.

Я протянул руку, схватил за сказочную ручку и дёрнул на себя. Она казалась невесомой.

Я взял её на руки, и понёс к выходу по залитому кровью полу. Хорнбори пытался выговорить что-то, видно, проклятие, но я обошёл его. И вышел на свет.

Сорока кричала ближе. Да, кто-то преследовал меня, но кто? Я не ждал погони.

Я обмер, когда из-за елей выехал рыцарь на гнедом коне, и к его стальной груди прижималась дева с медными волосами.

Мне стало холодно и жарко посреди устроенной мной бойни.

Ибо то был Мадок и моя сестра.

Я посмотрел в её глаза, побледневшие, выцветшие, но всё ещё с искрой. Посмотрел на лицо.

— Мерна?..

— Альбин?..

Я поставил гномку на землю, и она упала на каменное крыльцо без чувств.

Мадок молча выдернул меч.

Да, он спас её, нашёл её, это его чуяла ведьма в тот вечер, и не поехала его искать только лишь из-за меня.

Ну хоть как-то я помог сестре. А сейчас её жених зарубит меня и будет прав.

— Что ты наделал, Альбин?.. — Мерна закрыла руками лицо, только глаза жгли меня насквозь. — Беги, брат, беги!..

Я свистнул Фемуру, вскочил на это чудовище с окровавленной мордой, и мы бросились через лес напролом, под крик сестры, ради которой я утопил свою душу в чужой крови.

* * *

Мне иногда по-прежнему снится болото. Не дом Бетони, не кровавая бойня у Хорнбори, не сестра и не гномка. Мне снится болото Гемоды, как воплощение всего, что случилось, и перед каждым пробуждением я жалею, что выбрался оттуда.

А после пробуждения жалею ещё сильнее.

Content

Алексей Провоторов
ФЕМУР