Элизабет Страут

Оливия Киттеридж

Моей маме, мастерице делать жизнь волшебной и лучшей рассказчице из всех, кого я знаю

Olive Kitteridge by Elizabeth Strout

Copyright © 2008 Elizabeth Strout

Опубликовано при содействии Random House, импринта и подразделения Penguin Random House LLC

Перевод с английского Евгении Канищевой

© Евгения Канищева, перевод, 2020

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2020

Аптека

Долгие годы Генри Киттеридж работал фармацевтом в соседнем городке и каждое утро вел машину по заснеженным дорогам, или по мокрым дорогам, или по летним дорогам, когда дикая малина выбрасывала новенькие колючие плети на самой окраине, перед поворотом на широкое шоссе, ведущее к аптеке. Теперь, на пенсии, Генри все равно просыпается рано и вспоминает, как сильно он любил утро – словно весь мир был его личной тайной, как тихонько шуршали шины, как проступал свет из утренней дымки и как справа на миг мелькал залив, а потом показывались сосны, высокие и стройные, и как почти всегда он ехал с приоткрытым окном, потому что любил запах сосен и густого соленого воздуха, а зимой любил запах холода.

Аптека была маленькая, двухэтажная и примыкала к другому зданию, в котором были два отдельных магазинчика – хозяйственный и продуктовый. Каждое утро Генри парковался во дворе у железных мусорных баков, через заднюю дверь входил в аптеку, включал везде свет, термостат или – летом – вентиляторы. Открывал сейф, заряжал кассовый аппарат деньгами, отпирал главный вход, мыл руки, надевал белый лабораторный халат. Этот ритуал был приятен и утешителен, как будто бы сама старая аптека – с ее рядами зубной пасты, витаминов, косметики, заколок для волос, даже швейных иголок и поздравительных открыток, а также красных резиновых грелок и клизм – была его неизменным и надежным другом. И все неловкое и неуютное, что случалось дома, все тревоги из-за того, что жена часто среди ночи покидала их постель и бродила по комнатам, – все это отступало, как берег в прилив, стоило ему перешагнуть порог своего надежного прибежища. Стоя в глубине аптеки, у выдвижных ящиков и шкафчиков с медикаментами, Генри радовался жизни, когда начинал трезвонить телефон, радовался жизни, когда приходила миссис Мерримен за своими таблетками от давления или старый Клифф Мотт за настойкой наперстянки, радовался жизни, когда готовил валиум для Рейчел Джонс, от которой сбежал муж в ту самую ночь, когда у них родился ребенок. Слушать – это было его, Генри, естественное состояние, и каждую рабочую неделю он по многу раз повторял: «Ох, до чего печально это слышать!» или «Ну надо же, ничего себе!»

В душе его жил тихий трепет человека, в детстве дважды пережившего нервные срывы матери, которая в остальное время неустанно о нем пеклась. И потому если иной покупатель – такое изредка, но бывало – огорчался из-за цены либо возмущался низким качеством эластичного бинта или пакетика со льдом, Генри всегда старался поскорее уладить недоразумение. Много лет у него работала миссис Грэнджер. Ее муж был ловцом лобстеров, и с ней в аптеку словно влетал холодный морской ветер: она была не из тех, кто стремится угодить придирчивому покупателю. Генри, готовя лекарства по рецептам, вечно прислушивался вполуха – не дает ли она там, у кассы, решительный отпор кому-нибудь недовольному. Похожее чувство не раз возникало у него, когда он поглядывал, не слишком ли сурово отчитывает Оливия, его жена, их сына Кристофера из-за невыполненного урока или несделанных домашних дел; он знал за собой это свойство – быть всегда настороже, знал эту свою потребность всех умиротворить. Заслышав резкие нотки в голосе миссис Грэнджер, он спешил из глубины зала, чтобы самому поговорить с клиентом. В остальном миссис Грэнджер справлялась с работой хорошо. Он ценил, что она была не болтлива, идеально вела учет товаров и почти никогда не отпрашивалась по болезни. И то, что однажды ночью она взяла да и умерла во сне, потрясло его и вселило даже некое чувство вины, как будто, годами работая с ней рядом и возясь со своими пилюлями, сиропами и шприцами, он не замечал какого-то важного симптома, а заметь – мог бы все исправить.

– Мышь, – сказала его жена, когда он взял на работу эту новую девушку. – Типичная мышка.

У Дениз Тибодо были круглые щеки и маленькие глазки, робко поглядывавшие из-за очков в коричневой оправе.

– Но милая мышка, – уточнил Генри. – Симпатичная.

– Не может быть симпатичным тот, кто горбится, – отрезала Оливия.

И действительно, узенькие плечи Дениз всегда были ссутулены, как будто она за что-то извинялась. Ей было двадцать два года, и она только что окончила университет штата Вермонт. Ее мужа тоже звали Генри, и Генри Киттеридж, впервые встретившись с Генри Тибодо, был восхищен совершенством этого юноши – совершенством, которого тот как будто вовсе не сознавал. Парень был полон сил и энергии, с твердыми чертами лица, со светом в глазах – казалось, светится все его простое, славное лицо. Он работал водопроводчиком в фирме своего дяди. Они с Дениз были год как женаты.

– Я не в восторге от этой идеи, – сказала Оливия, когда Генри предложил пригласить молодую пару на ужин.

Генри сделал вид, что не расслышал. Это было как раз в тот период, когда их сын, еще не проявлявший внешних признаков взросления, сделался вдруг напряженно угрюм, его дурное настроение выстреливало в воздух, словно ядовитый газ, и Оливия казалась такой же изменившейся и изменчивой, как Кристофер, и между этими двумя вспыхивали стремительные и яростные стычки, после которых их так же мгновенно словно бы окутывало одеяло безмолвной близости, отчего Генри, растерянный и ошарашенный, чувствовал себя третьим лишним.

Но, болтая на парковке за аптекой с Дениз и Генри Тибодо на излете лета, в конце рабочего дня, когда солнце так уютно пряталось за еловыми ветками, Генри Киттеридж испытал такое острое желание видеть эту молодую пару, быть рядом с ними, их лица, когда он вспоминал свои давние университетские дни, были обращены к нему с таким робким, но живым интересом, что он сказал:

– Знаете что? Мы с Оливией хотим в ближайшие дни пригласить вас на ужин.

Он ехал домой, мимо высоких сосен, мимо поблескивающего залива, и думал о том, как чета Тибодо едет в противоположном направлении, к своему трейлеру на окраине. Он представлял себе этот трейлер, уютный и чистенький – потому что Дениз была аккуратисткой, – и представлял, как они обсуждают минувший день. Дениз могла бы сказать: «С таким начальником легко иметь дело», а Генри мог бы ответить: «Отличный мужик».

Когда он повернул на свою подъездную дорожку – не столько дорожку, сколько лужайку на вершине холма, – Оливия трудилась в саду.

– Привет, Оливия, – сказал он, направляясь к ней. Он хотел обнять ее, но натолкнулся на тьму, которая будто бы стояла вплотную к жене, как старая знакомая, не желающая уходить. Он сказал, что Тибодо придут на ужин. – Так будет правильно, – добавил он.

Оливия смахнула пот с верхней губы и отвернулась сорвать пучок перловника.

– Вопросов нет, господин президент, – сказала она. – Передадите повару свои распоряжения.

В пятницу вечером Тибодо приехали следом за ним. Молодой Генри пожал руку Оливии.

– Красиво тут у вас, – сказал он. – И такой вид на залив… Мистер Киттеридж сказал, вы с ним этот дом сами построили, вдвоем.

– Так и есть.

Кристофер сидел за столом вполоборота, по-подростковому неуклюже ссутулившись, и не ответил, когда Генри Тибодо спросил его, занимается ли он в школе каким-нибудь спортом. Генри Киттеридж неожиданно ощутил, как в нем вскипает ярость, ему захотелось накричать на сына, чьи дурные манеры словно бы выдавали что-то неприятное, чего никак не ожидаешь встретить в доме Киттериджей.

– Когда работаешь в аптеке, – сказала Оливия, ставя перед Дениз тарелку печеных бобов, – узнаёшь секреты всего города. – Она села напротив девушки и придвинула к ней бутылку кетчупа. – Приходится учиться держать язык за зубами. Но вы, кажется, умеете.

– Дениз это понимает, – сказал Генри Киттеридж.

– Это уж точно, – сказал муж Дениз. – Такого надежного человека, как Дениз, еще поискать.

– Верю, – ответил Генри Киттеридж, передавая ему корзинку с булочками. – И пожалуйста. Зовите меня просто Генри. Это одно из моих любимых имен, – добавил он, и Дениз тихонько рассмеялась; он ей нравился, он ясно это видел.

Кристофер сгорбился еще сильнее и словно бы просел на стуле.

Родители Генри Тибодо жили на ферме далеко от залива, так что два Генри обсудили зерновые, и вьющуюся фасоль, и кукурузу, которая этим летом из-за дождей выдалась не такой сладкой, как обычно, и как сделать, чтобы спаржа хорошо росла на грядке.

– Да господи ж боже, – сказала Оливия, когда Генри Киттеридж, передавая гостю кетчуп, уронил бутылку и кетчуп густеющей кровью растекся по дубовому столу. Он потянулся поднять бутылку, она выскользнула, кетчуп оказался на кончиках его пальцев, потом на белой рубашке.

– Оставь, – скомандовала Оливия, вставая из-за стола. – Оставь ее в покое, Генри, ради бога.

Генри Тибодо – возможно, оттого что услышал собственное имя, произнесенное так резко, – вздрогнул и выпрямился.

– Боже, ну и свинство я тут развел, – сказал Генри Киттеридж.

На десерт каждый получил шарик ванильного мороженого в синей вазочке.

– Ой, ванильное! Самое мое любимое, – сказала Дениз.

– Надо же, – сказала Оливия.

– И мое тоже, – сказал Генри Киттеридж.

Пришла осень, и утра стали темнее, и в аптеку проникал один-единственный лучик солнца, а потом солнце пряталось за домом и приходилось включать верхний свет. Генри стоял в глубине зала, наполняя пластмассовые пузырьки и отвечая на телефонные звонки, а Дениз оставалась у кассы. Когда приближалось время перекусить, она разворачивала сэндвич, принесенный из дома, и съедала его в дальней комнате, где у них был склад, а Генри ел после нее; а иногда, если не было покупателей, они вместе устраивали себе перерыв со стаканчиком кофе из магазина за стеной. Дениз была прирожденной тихоней, однако у нее случались приступы внезапной разговорчивости.

– У моей мамы уже много лет рассеянный склероз, так что мы рано научились помогать по хозяйству. А братья мои, все трое, совершенно разные – правда, странно?

Старший брат, сказала Дениз, поправляя на полке флакон шампуня, был отцовским любимчиком, пока не женился на девушке, которая отцу не понравилась. Зато, сказала она, родители ее Генри – просто чудо. До Генри у нее был бойфренд из протестантов, и его родители были к ней не очень-то добры.

– Так что все равно бы ничего не вышло, – произнесла она, заправляя за ухо прядь волос.

– Генри потрясающий парень, – сказал Генри.

Она кивнула, улыбаясь сквозь очки, словно тринадцатилетняя. И он снова представил ее трейлер и как эти двое кувыркаются там, словно щенята-переростки; он сам не понимал, почему от этих мыслей чувствовал себя таким счастливым, как будто сквозь него текло жидкое золото.

Она была такая же прилежная и ответственная, как миссис Грэнджер, только с легким характером.

– Во втором ряду, прямо под витаминами, – говорила она покупателю. – Идемте, я вам покажу.

Как-то раз она призналась Генри, что иногда дает человеку вдоволь походить по аптеке и только потом спрашивает, чем ему помочь.

– Понимаете, люди тогда могут найти что-нибудь для себя нужное, хотя они и не догадывались, что им это было нужно. А у вас продажи вырастут.

Луч зимнего солнца, преломляясь на стеклянной полке с косметикой, прямоугольником ложился на пол; полоска деревянного пола сияла, словно медовая.

Он одобрительно приподнял брови:

– Повезло же мне, Дениз, когда вы впервые переступили этот порог.

Она тыльной стороной ладони подтолкнула очки на переносицу и прошлась тряпкой по баночкам с мазями.

Джерри Маккарти, паренек, привозивший медикаменты из Портленда раз в неделю, а если требовалось, то и чаще, тоже иногда перекусывал с ними в дальней комнате. Ему было восемнадцать, только-только после школы. Большой, толстый увалень с гладким лицом, так сильно потевший, что пятна расплывались по рубашке, как будто у бедняги протекло грудное молоко. Сидя на упаковочном ящике – колени доставали до ушей, – он уминал сэндвич, из которого вылетали щедро сдобренные майонезом куски яичного салата или тунца и приземлялись на рубашку. Генри не раз видел, как Дениз протягивала парню бумажное полотенце.

– Со мной тоже такое бывает, – услышал он однажды. – Каждый раз, когда я ем сэндвич, в котором есть хоть что-то, кроме мяса, я вся перемазываюсь с головы до ног.

Это была явная неправда. Дениз была чистюля – чистенькая, как белая тарелка, хоть и такая же простенькая.

– Добрый день, – говорила она, сняв телефонную трубку. – Аптека «Городок», чем я могу вам помочь?

Точно девочка, играющая во взрослую.

А потом было так: однажды утром понедельника, в насквозь промерзшей за выходные аптеке, он, открывая вход для покупателей, спросил:

– Ну, как прошли выходные, Дениз?

Накануне Оливия отказалась идти в церковь, и Генри, что было ему не свойственно, говорил с нею резко.

– Человек всего-навсего просит жену пойти с ним в церковь, – слышал он собственный голос будто со стороны, стоя на кухне в трусах и гладя брюки. – Неужели он слишком многого хочет?

Если он пойдет без нее, все сразу подумают, что семейная жизнь у них не задалась.

– Да, черт возьми, именно что слишком много! – Оливия чуть ли не брызгала слюной, вся ее ярость выплеснулась наружу. – Ты представить себе не можешь, как я устаю: целый день уроки, потом эти идиотские совещания у кретина-директора! Потом по магазинам. Потом готовка. Глажка. Стирка. Уроки с Кристофером! А ты… – Она стояла, вцепившись в спинку стула в столовой; темные волосы, спутанные со сна, падали на глаза. – Ты, мистер Старший Дьякон Святоша Всеобщий Любимчик, хочешь отнять у меня воскресное утро! Хочешь, чтоб я сидела среди этих надутых снобов! – Она вдруг, очень резко, опустилась на этот самый стул. – Как мне это все осточертело, – сказала она спокойно. – Просто до смерти.

Тьма прогрохотала сквозь него, душа словно задыхалась в дегте. Но утром в понедельник Оливия заговорила с ним как ни в чем не бывало:

– На прошлой неделе у Джима в машине стояла такая вонь, как будто там кого-то вырвало. Надеюсь, он ее помыл.

Джим О’Кейси преподавал вместе с Оливией и из года в год подвозил ее и Кристофера в школу.

– Будем надеяться, – сказал Генри, и тем самым ссора была исчерпана.

– Ой, выходные прошли прекрасно, – сказала Дениз, и ее маленькие глазки смотрели на него сквозь очки с такой детской радостью, что сердце его готово было расколоться надвое. – Мы были у родителей Генри и вечером копали картошку. В свете фар. Искать картошку в холодной земле – это как пасхальные яйца разыскивать!

Он перестал распаковывать коробку с пенициллином и обернулся к Дениз. Покупателей еще не было, под окном шипел радиатор.

– Как это здорово, Дениз, – сказал он.

Она кивнула и провела рукой по полке с витаминами. На лице ее мелькнуло что-то похожее на страх.

– Я замерзла и тогда пошла и села в машину, смотрела, как Генри копает картошку, и думала: «Это чересчур хорошо, чтобы быть правдой».

Удивительно, подумал он, что же в ее юной жизни приучило ее не доверять счастью. Может, болезнь матери…

– У вас впереди много-много лет счастья, Дениз. Наслаждайтесь им спокойно.

Или, может быть, подумал он, снова поворачиваясь к коробкам, все дело в том, что если ты католик, то тебя заставляют терзаться чувством вины по любому поводу.

Следующий год – был ли он самым счастливым в жизни Генри? Именно так он частенько думал, хотя и знал, что глупо утверждать такое про какой бы то ни было год жизни, и все же в его памяти именно этот год сохранился как блаженная пора, когда не думается ни о начале, ни о конце и когда он ехал в аптеку во мгле зимнего утра, а потом в пробивающемся свете утра весеннего, а впереди во всю ширь сияло лето, маленькие радости его работы своей простотой наполняли его до краев. Когда Генри Тибодо заезжал на гравийную парковку, Генри Киттеридж часто выходил открыть и придержать дверь для Дениз и кричал: «Привет, Генри», и Генри Тибодо высовывался из окна машины и кричал в ответ: «Привет, Генри» – с широченной улыбкой на лице, озаренном приветливостью и добродушием. А иногда это был просто приветственный взмах рукой: «Генри!» И второй Генри отвечал: «Генри!» Этот ритуал доставлял удовольствие и им обоим, и Дениз, и она, словно футбольный мячик, которым они легонько перебрасывались, ныряла внутрь аптеки. Ручки ее, когда Дениз снимала перчатки, были по-детски тоненькими, но когда она нажимала на клавиши кассового аппарата или опускала товар в белый пакетик, это уже были ловкие, изящные руки взрослой женщины – руки, которые (представлял Генри) нежно касаются любимого мужа, которые когда-нибудь будут с тихой женской уверенностью скреплять булавкой пеленку, остужать пылающий жаром лобик, класть под подушку подарок от зубной феи.

Наблюдая за ней, следя, как она подталкивает очки, сползшие на переносицу, когда читает прейскурант, Генри думал, что она – само вещество Америки, сама ткань ее; потому что происходило все как раз тогда, когда начинались все эти дела с хиппи, и, читая в «Ньюсуик» про марихуану и свободную любовь, Генри чувствовал беспокойство, которое мгновенно рассеивалось при одном только взгляде на Дениз. «Мы катимся ко всем чертям, точь-в-точь древние римляне, – торжествующе заявляла Оливия. – Америка протухла, как огромный шмат сыра». Но Генри по-прежнему верил, что победит умеренность, ведь в своей аптеке он изо дня в день работал рядом с девушкой, чьей единственной мечтой было строить семью с любимым мужем. «Эмансипация меня не интересует, – как-то сказала она. – Я хочу вести хозяйство и заправлять постели». И все же, если бы у Генри была дочка (а он бы очень хотел дочку), он предостерег бы ее от такого. Он бы сказал ей: хорошо, конечно, заправляй постели, но найди способ занять голову, не только руки. Однако Дениз не была ему дочерью, и он сказал ей, что создавать семейный уют – благородное дело, и мельком подумал о той свободе, которая идет рука об руку с заботой о ком-то, кто тебе не родня по крови.

Генри восхищало ее простодушие, чистота ее мечтаний, но это, разумеется, не значило, что он был в нее влюблен. Больше того, эта ее природная сдержанность всколыхнула в нем новую, мощную волну страсти к Оливии. Резкие суждения Оливии, ее полные груди, бурные перепады настроения, внезапный низкий раскатистый смех – все это пробуждало в нем какое-то новое, мучительное желание, и порой, когда он погружался в нее в ночной тьме, ему представлялась не Дениз, а, странным образом, ее сильный молодой муж – неукротимость молодого мужчины, который отдается животной силе обладания, – и это приводило Генри Киттериджа в невероятное неистовство, как будто, любя свою жену, он вместе со всеми мужчинами мира любил всех женщин, таящих глубоко в себе темную, мшистую тайну земли.

– О господи, – говорила Оливия, когда он скатывался с нее.

В колледже Генри Тибодо играл в футбол – как и Генри Киттеридж.

– Здорово было, правда? – спросил его однажды молодой Генри. Он приехал за Дениз чуть раньше времени и зашел в аптеку. – Слышать, как вопят трибуны. Видеть хороший пас и понимать, что ты его возьмешь. Ох, как же я это любил! – Он широко улыбнулся, его чистое лицо, казалось, излучало преломленный свет. – Обожал просто.

– Подозреваю, я играл куда хуже вас, – сказал Генри Киттеридж.

Он неплохо бегал и прыгал, но по-настоящему хорошим игроком так и не стал – не хватало агрессии. Ему было стыдно вспоминать, как перед каждой игрой на него накатывал страх. И какое облегчение он испытал, когда его отметки поползли вниз и спорт пришлось бросить.

– Да я не так уж хорошо играл, – сказал Генри Тибодо, потирая затылок большой ладонью. – Просто мне очень нравилось.

– Хорошо он играл, – вставила Дениз, надевая пальто. – Даже отлично. У чирлидерш был особый танец, специально для него одного. Пойдем же, Тибодо, пойдем, – позвала она застенчиво и с гордостью.

– Кстати, – сказал Генри Тибодо, направляясь к двери, – мы скоро пригласим вас с Оливией на ужин.

– Ох, да что вы, не стоит беспокоиться.

Тогда, раньше, Дениз написала Оливии благодарственное письмо своим аккуратненьким мелким почерком. Оливия пробежала письмо взглядом и щелчком отправила через стол мужу.

– Почерк такой же осторожный, как она сама, – сказала Оливия. – В жизни не встречала такого неказистого ребенка. Зачем она носит серое и бежевое, при ее-то бледности?

– Не знаю, – подхватил Генри с воодушевлением, как будто и сам об этом задумывался. Но он не задумывался.

– Простушка, – припечатала Оливия.

Но Дениз вовсе не была простушкой. Она быстро считала в уме, она помнила все, что рассказывал ей Генри о лекарствах. В университете она специализировалась по зоологии и была знакома с молекулярными структурами. Иногда в перерыв она сидела на ящике в дальней комнате с «мерковским» медицинским пособием на коленях. Ее детское личико, в очках становившееся серьезным, принимало сосредоточенное выражение, коленки торчали, плечи были сгорблены. Симпатичная, мелькало у него в голове, когда он поглядывал на нее в дверной проем, проходя мимо. Иногда он окликал ее:

– Все хорошо, Дениз?

– Да, все в порядке, спасибо!

И все время, пока он переставлял пузырьки и клеил этикетки, улыбка не сходила с его лица. Характер Дениз и его собственный ладили между собой так же хорошо, как аспирин с ферментом COX-2: весь день Генри проживал без боли. Приятное шипение радиаторов, мелодичное позвякивание колокольчика над дверью, когда кто-то входил в аптеку, скрип деревянных половиц, щелканье кассового аппарата, – в те дни Генри порой казалось, что аптека похожа на здоровую автономную нервную систему в рабочем, спокойном состоянии.

А вечерами у него начинались выбросы адреналина.

– Я только и делаю, что готовлю, убираю и подбираю за всеми! – срывалась на крик Оливия, с грохотом швыряя на стол миску с тушеной говядиной. – А другие только сидят с вытянутыми мордами и ждут, когда я их обслужу!

От тревоги у него начинало покалывать в руках.

– Может быть, тебе стоит больше помогать по дому? – говорил он Кристоферу.

– Как ты смеешь ему указывать? Ты понятия не имеешь, что ему приходится терпеть на обществоведении! Потому что тебе плевать! – орала Оливия ему в лицо, а Кристофер молчал, криво ухмыляясь. – Джим О’Кейси и то больше сочувствует ребенку, чем ты! – Оливия шваркнула салфеткой по столу.

– Слушай, ну честное слово, Джим все-таки работает в школе и видит вас с Крисом каждый день. Так что там с обществоведением?

– Да всего-навсего то, что учитель у него – чертов кретин, а Джим печенками это чует, – сказала Оливия. – Ты тоже видишь Кристофера каждый день. Но ты ничего о нем не знаешь, тебе уютно в твоем мирке с подружкой-простушкой.

– Она отличный работник, – ответил Генри.

Но с утра настроение Оливии обычно бывало не таким темным и мрачным, и пока Генри ехал на работу, в нем возрождалась надежда, которая накануне вечером казалась навек угасшей. В аптеке к мужчинам относились доброжелательнее.

Дениз спросила Джерри Маккарти, собирается ли он поступать в колледж.

– Не знаю, вряд ли. – Джерри покраснел; может, он был слегка влюблен в Дениз, а может, ощущал себя рядом с ней ребенком – этот мальчик с пухлыми запястьями и брюшком, все еще живущий с родителями.

– А ведь есть вечернее обучение, – жизнерадостно сказала Дениз. – Сразу после Рождества можно поступать. Запишись хотя бы на один курс. У тебя получится! – Дениз ободряюще кивнула ему и выразительно посмотрела на Генри, который тоже кивнул.

– Это верно, Джерри, – добавил Генри, прежде не обращавший на паренька особого внимания. – На кого тебе хотелось бы учиться?

Парень пожал толстыми плечами.

– Ну что-то же тебя интересует.

– Вот это. – И он показал на коробки с упаковками таблеток, которые недавно внес через заднюю дверь.

И, как ни поразительно, он записался на курс естественных наук, а когда весной получил высший балл, Дениз сказала: «Стой здесь, никуда не уходи!» – и вернулась из магазина с маленьким тортом в коробке: «Генри, давайте же скорей отпразднуем, пока телефон не зазвонил!»

Заталкивая кусок тортика в рот, Джерри сообщил Дениз, что в прошлое воскресенье ходил к мессе и молился о том, чтобы хорошо сдать экзамен.

Вот что поражало Генри в католиках. Он чуть не сказал: «Джерри, это не Бог получил за тебя высший балл, это ты сам!» – но тут Дениз спросила:

– Ты каждое воскресенье ходишь к мессе?

Мальчик с растерянным видом принялся слизывать с пальцев глазурь.

– Нет, но теперь буду, – сказал он, и Дениз рассмеялась, и Джерри, розовощекий и сияющий, тоже рассмеялся.

Сейчас осень, ноябрь, и прошло столько лет, что этим воскресным утром Генри, причесавшись, сначала вынимает из черных пластмассовых зубьев седые волоски и только потом прячет расческу в карман. Перед тем как отправляться в церковь, он разводит огонь в печи для Оливии.

– Принесешь свежих сплетен, – велит ему Оливия, оттягивая ворот свитера и заглядывая в большую кастрюлю, где кипят и булькают яблочные дольки. Она варит мусс из последних яблок этого года, и до Генри на миг долетает аромат – сладкий, знакомый, всколыхнувший в нем какое-то тайное древнее желание, – прежде чем он, в твидовом пиджаке и галстуке, успевает шагнуть за порог.

– Постараюсь, – говорит он.

Похоже, никто больше не ходит в церковь в костюме. Да и вообще почти никто больше не ходит в церковь регулярно, таких прихожан осталась всего горстка. Генри это огорчает и тревожит. За последние пять лет у них сменилось два проповедника, и ни один не отличался особой вдохновенностью. Нынешний – бородатый и без облачения – тоже, подозревает Генри, долго не продержится. Молодой, с растущим семейством, наверняка захочет продвигаться по службе. Что же до скудной паствы, они, наверное, – и этого Генри больше всего боится – тоже ощущают то, во что он сам запрещает себе поверить: эти еженедельные собрания уже не приносят подлинного утешения. Теперь, когда они склоняют головы или поют псалом, не возникает чувства – по крайней мере, у него, у Генри, – что Бог осеняет их своим присутствием. А Оливия и вовсе стала откровенной атеисткой. Он не знает, когда это произошло. Все было не так, когда они только поженились; обсуждая препарирование животных на биологии, они говорили о том, как совершенна дыхательная система – подлинное чудо, творение высшего разума.

Он едет по грунтовке, потом поворачивает на асфальтированную дорогу, ведущую в город. Клены опустили голые руки, на них остались лишь одинокие багряные листочки, листья дубов коричневые, сморщенные; иногда сквозь деревья на миг открывается вид на плоский стальной залив под пасмурным ноябрьским небом.

Он проезжает место, где раньше была его аптека. Теперь там другая – большая, сетевая, с огромными стеклянными дверями, которые сами разъезжаются в стороны; она вытеснила и старенькую аптеку, и продуктовый магазинчик, и даже парковку на заднем дворе, где Генри с Дениз после рабочего дня долго стояли возле мусорных баков, прежде чем разойтись по своим машинам. Все это теперь занято огромным заведением, в котором продаются не только лекарства, но и гигантские рулоны бумажных полотенец и большие коробки с мусорными пакетами всех размеров. Даже тарелки и чашки, даже кухонные лопаточки и кошачий корм. И рядом деревья вырубили, чтобы построить парковку. Ко всему привыкаешь, думает он, только привыкнуть все равно невозможно.

Кажется, очень много времени прошло с тех пор, как Дениз стояла, дрожа от зимнего холода, пока наконец не села в свою машину. Какой же она была юной! Как больно вспоминать растерянность на ее юном личике; и все же он и сейчас помнит, как умел вызывать у нее улыбку. Теперь она так далеко, в Техасе, – так далеко, словно в другой стране, – и ей столько же лет, сколько тогда было Генри. Однажды вечером она уронила красную рукавичку, он наклонился, поднял, расстегнул пуговку и смотрел, как она просовывает внутрь маленькую руку.

Белое здание церкви стоит возле голых кленов. Он знает, почему мысли о Дениз вдруг так пронзительно остры. На прошлой неделе от нее не пришла открытка ко дню рождения, как приходила, всегда вовремя, последние двадцать лет. На открытке она пишет поздравление и иногда еще пару строк – в прошлом году, например, упомянула, что у Пола, перешедшего в старшую школу, ожирение. Это ее собственное слово: «У Пола теперь совсем серьезная проблема: он весит триста фунтов, это ожирение». Ни слова о том, что она или ее муж собираются с этим делать, если тут вообще можно что-то «делать». Младшие девочки, близняшки, занимаются спортом, и им уже начинают звонить мальчики, «что приводит меня в ужас», написала Дениз. Она никогда не добавляет в конце «с любовью», только подпись «Дениз» ее мелким аккуратным почерком, ее маленькой рукой.

На гравийной парковке у церкви Дейзи Фостер как раз вышла из своей машины и шутливо разевает рот, изображая радостное изумление, – радость, впрочем, непритворная, Генри это знает: Дейзи всегда приятно его видеть. У Дейзи два года назад умер муж, отставной полицейский, старше Дейзи на двадцать пять лет: курение свело его в могилу; она остается все такой же хорошенькой, такой же изящной, с добрыми голубыми глазами. Что теперь с ней будет? Наверное, думает он, пробираясь на свое обычное место на средней скамье, женщины гораздо храбрее мужчин. Стоит ему представить, что Оливия может умереть и оставить его одного, как его охватывает невыносимый ужас.

И тогда его мысли снова возвращаются к аптеке, которой больше нет.

– Генри в выходные едет на охоту, – сказала Дениз однажды ноябрьским утром. – А вы охотитесь, Генри? – Она готовила к работе выдвижной ящичек для денег и не поднимала взгляда.

– Когда-то охотился, – ответил Генри. – Теперь я для этого слишком стар.

В тот единственный раз, в юности, когда он застрелил лань, ему стало тошно при виде того, как закачалась голова прекрасного испуганного животного, а потом тонкие ноги лани сложились пополам и она рухнула на лесную подстилку. «Ох, ну ты и тряпка», – сказала тогда Оливия.

– Он едет с Тони Кьюзио. – Дениз вставила ящичек в кассовый аппарат и принялась выравнивать и без того аккуратные стопки жевательных резинок и пастилок для свежести дыхания на прилавке у кассы. – Это его лучший друг с пяти лет.

– А чем этот Тони занимается?

– Он женат, у него двое детей. Работает в «Мидкост пауэр», и они с женой все время ссорятся. – Она подняла взгляд на Генри: – Только не говорите никому, что я вам рассказала.

– Не скажу.

– Она очень нервная, чуть что – кричит. Ох, не хотела бы я так жить.

– Да уж, такая жизнь никуда не годится.

Зазвонил телефон, и Дениз, шутливо развернувшись на носочках, пошла отвечать.

– Аптека «Городок». Доброе утро. Чем я могу вам помочь? – И после паузы: – Да, у нас есть мультивитамины без железа… Да, конечно, будем рады вас видеть.

В перерыве на ланч Дениз рассказывала Джерри, этому здоровяку с детским личиком:

– Когда мы с мужем еще только встречались, у него все разговоры были про Тони. Про их детские проделки. Однажды они ушли на целый день и пропали, а вернулись, когда уже совсем стемнело, и мама Тони сказала ему: «Тони, я так волновалась, я готова была тебя убить!» – Дениз сняла пушинку с рукава своего серого свитера. – Мне это всегда казалось ужасно смешным. Сперва волнуешься, жив ли твой ребенок, а потом говоришь, что убьешь его.

– Погодите, сами увидите, – сказал Генри Киттеридж, огибая принесенные Джерри коробки. – За них начинаешь волноваться с первого насморка – и на всю жизнь.

– Я уже жду не дождусь, – сказала Дениз, и до него впервые дошло, что скоро у нее пойдут дети и она больше не будет работать в его аптеке.

– А тебе он нравится? – неожиданно спросил Джерри. – Этот Тони. Вы с ним ладите?

– Да, очень нравится, – ответила Дениз. – К счастью. А то я боялась с ним знакомиться. А у тебя есть лучший друг детства?

– Наверное, – сказал Джерри, и кровь прилила к его гладким толстым щекам. – Но у нас, как бы, разошлись пути.

– А моя лучшая подруга, – сказала Дениз, – когда мы перешли в старшую школу, стала как-то чересчур быстро взрослеть. Хочешь еще газировки?

Суббота дома, на ланч – сэндвичи с крабовым мясом, запеченные с сыром. Кристофер как раз подносил сэндвич ко рту, когда зазвонил телефон и Оливия пошла брать трубку. Кристофер, хотя его никто не просил ждать, застыл с сэндвичем в руке. У Генри в мозгу этот момент запечатлелся как фотокадр: сын за столом замер, будто что-то почувствовал, и голос Оливии в соседней комнате.

– Ох, бедная ты детка, – сказала она голосом, который Генри никогда не забудет, полным такого смятения, что вся ее внешняя оливистость облетела, как листья. – Бедная, бедная детка.

И тогда Генри встал и пошел в ту комнату, и дальше он уже почти ничего не помнил, только еле слышный тоненький голос Дениз в трубке и потом какой-то короткий разговор с ее свекром.

Похоронный обряд проводили в церкви Пресвятой Богоматери Сокрушения, в трех часах езды от родного городка Генри Тибодо. Церковь была большая и темная, с огромными витражными окнами, священник в многослойном белом одеянии размахивал кадилом; когда Оливия и Генри приехали, Дениз уже сидела в первом ряду с родителями. Гроб был закрыт, и накануне вечером, когда проходило прощание, он тоже был закрыт. Церковь была почти вся заполнена народом. Генри, сидя рядом с Оливией в задних рядах, никого не узнавал, пока не ощутил рядом чье-то безмолвное присутствие, кто-то большой навис над ним, и, подняв взгляд, он увидел Джерри Маккарти. Генри с Оливией подвинулись, освобождая ему место.

– Я прочитал в газете, – прошептал Джерри, и Генри на миг опустил ладонь на его толстое колено.

Служба тянулась и тянулась: чтения из Библии, потом другие чтения, потом долгая и тщательная подготовка к причастию. Священник брал скатерти, разворачивал, накрывал ими стол, потом люди стали подниматься с мест, ряд за рядом, и подходить к столу, и каждый становился на колени, открывал рот и получал облатку, и каждый делал глоток из одного и того же большого серебряного кубка, а Генри и Оливия оставались сидеть где сидели. Несмотря на чувство нереальности происходящего, Генри был потрясен негигиеничностью этой процедуры, когда все пьют из одной чаши, – и еще цинизмом, с каким священник, после того как все остальные закончили, запрокинул голову с хищным крючковатым носом и допил все до последней капли.

Шестеро молодых мужчин понесли гроб по центральному проходу. Оливия ткнула Генри локтем, и он кивнул. Один из шестерых – из пары, шедшей последней, – был так бледен и на лице его было написано такое потрясение, что Генри испугался, как бы он не уронил гроб. Это был Тони Кьюзио, который всего лишь несколько дней назад, приняв в предрассветной тьме Генри Тибодо за оленя, нажал на спусковой крючок и убил своего лучшего друга.

И кто, спрашивается, должен был ей помочь? Отец ее жил далеко, где-то на севере Вермонта, с тяжело больной женой; братья с женами – в нескольких часах пути; свекор и свекровь окаменели от горя. Она пробыла у них две недели; вернувшись на работу, она рассказала Генри, что не может у них больше оставаться. Они были к ней добры, но она слышала, как свекровь плачет ночами, и от этого ее начинало трясти, ей нужно побыть одной, выплакаться наедине с собой.

– Конечно, Дениз.

– Но я не могу вернуться в наш трейлер.

– Да. Я понимаю.

Той ночью он сел в кровати и обхватил подбородок ладонями.

– Оливия, – сказал он, – эта девочка абсолютно беспомощна. Представляешь, она не водит машину, она никогда в жизни не выписывала чек…

– Как такое может быть, – сказала Оливия, – чтобы человек вырос в Вермонте и не умел водить машину?

– Не знаю, – признался Генри. – Я понятия не имел, что она не умеет.

– Ну ясно, почему Генри на ней женился. Я раньше не понимала, пока не увидела на похоронах его мать, – ох, бедная. Но в ней ни капли привлекательности.

– Вообще-то она была убита горем.

– Это я понимаю, – терпеливо сказала Оливия. – Я просто пытаюсь тебе сказать, что Генри женился на собственной матери. Мужчины часто так делают. – И после паузы: – Но ты – нет.

– Она должна научиться водить, – сказал Генри. – Это первым делом. И ей нужно где-то жить.

– Запиши ее на курсы вождения.

Но он вместо этого стал учить ее сам, на своей машине, на проселочных грунтовках. Выпал снег, но на дорогах, ведущих к воде, его раскатали рыбацкие грузовики.

– Вот, хорошо. Теперь медленно выжимайте сцепление.

Машина взбрыкнула, как мустанг, и Генри ухватился за приборную панель.

– Ой, извините, – прошептала Дениз.

– Нет, нет. Вы молодец.

– Мне просто очень страшно. Господи.

– Потому что вы начинаете с нуля. Но, Дениз, автомобиль водят даже полные бестолочи.

Она посмотрела на него и вдруг прыснула, и он тоже неожиданно для себя рассмеялся; она уже хохотала в полный голос, к глазам подступили слезы, и ей пришлось остановить машину и взять белый платок, который он ей протянул. Она сняла очки, и он, отвернувшись, смотрел в окно, пока она вытирала глаза. Из-за снега лес вдоль дороги был похож на черно-белый рисунок. Даже растопыренные лапы вечнозеленых елей казались черными из-за черноты стволов.

– Ладно, – сказала Дениз и снова завела машину, и Генри снова бросило вперед. Если она спалит сцепление, Оливия придет в ярость.

– Все в полном порядке, – сказал он Дениз. – Терпение и труд все перетрут.

Через несколько недель он повез ее в Огасту, где она сдала экзамен по вождению, а потом поехал с ней выбирать машину. Деньги у нее были. Генри Тибодо, как оказалось, застраховал свою жизнь на крупную сумму, так что хотя бы об этом можно было не беспокоиться. А теперь Генри Киттеридж помог Дениз застраховать автомобиль, объяснил, как совершать выплаты. А еще раньше он возил ее в банк, и она впервые в жизни завела себе счет. Он показал ей, как выписывают чек.

Он пришел в ужас, когда однажды на работе она походя упомянула сумму, которую отправила церкви Пресвятой Богоматери Сокрушения, чтобы они каждую неделю ставили свечки за упокой души Генри и раз в месяц служили по нему мессу. Но вслух он сказал: «Это замечательно, Дениз». Она похудела, и когда в конце рабочего дня он стоял на темной парковке и в свете фонаря на фасаде смотрел, как она садится в машину, у него сжалось сердце от того, с какой тревогой она вглядывается вдаль поверх руля, и когда он сел в свою машину, на него набросилась тоска, которую он не мог стряхнуть с себя весь вечер.

– Что ж тебе так неймется? – спросила Оливия.

– Дениз, – ответил он. – Она совсем беспомощна.

– Люди не так беспомощны, как нам кажется, – ответила Оливия. И добавила, грохнув крышкой по кастрюле на плите: – Господи, этого-то я и боялась.

– Чего ты боялась?

– Да выгуляй уже этого чертова пса, – сказала Оливия. – И садись ужинать.

Квартира нашлась в маленьком новом жилом комплексе за городом. Генри и свекор Дениз помогли ей перевезти вещи. Квартира была на первом этаже, и света было маловато.

– Ну что ж, по крайней мере тут чисто, – сказал Генри, наблюдая, как Дениз открывает дверцу холодильника, как вглядывается в пустоту его новенького нутра. Она молча кивнула и закрыла дверцу. Потом тихо сказала:

– Я никогда раньше не жила одна.

Он смотрел, как она ходит по аптеке в отрыве от реальности; он внезапно обнаружил, что собственная его жизнь невыносима – в том смысле, какого он никогда не ожидал. Чувство это было сильным до нелепости и пугало его: можно было наделать ошибок. Он забыл предупредить Клиффа Мотта, что теперь, когда они добавили к наперстянке мочегонное, нужно есть бананы – источник калия. У той дамы, Тиббетс, была ужасная ночь после эритромицина – неужели он не сказал ей, что его надо принимать во время еды? Он работал медленно, пересчитывал таблетки по два, а то и по три раза, прежде чем опускать их в пузырьки, тщательно проверял все рецепты, которые печатал. Дома, когда Оливия что-то говорила, он поедал ее глазами, чтобы она видела, как внимательно он ее слушает. Но он ее не слушал. Оливия была незнакомкой, наводившей на него страх, а сын, казалось, все чаще глядит на него с кривой ухмылкой.

– Вынеси мусор! – крикнул Генри однажды вечером, когда, открыв дверцу под кухонной раковиной, увидел пакет, полный яичной скорлупы, собачьей шерсти и скомканной вощеной бумаги. – Это единственное, о чем мы тебя просим, а ты даже этого не делаешь!

– Хорош орать, – сказала Оливия. – Думаешь, так ты больше похож на мужчину? Нет же, ты абсолютно жалок.

Настала весна. Дни удлинились, остатки снега растаяли, дороги были мокрыми. Форзиции запустили в зябкий воздух желтые облачка, потом рододендроны вызывающе вскинули красные головы. Он смотрел на все это глазами Дениз и думал, что и красота бывает оскорбительной. Проходя мимо фермы Колдуэллов, он увидел написанную от руки табличку «КОТЯТА В ХОРОШИЕ РУКИ» и на следующий день явился в аптеку с лотком для кошачьего туалета, кошачьим кормом и крошечным черным котенком с белыми лапками, как будто он наступил в миску со взбитыми сливками.

– Ой, Генри! – воскликнула Дениз, выхватила у него котеночка и прижала к груди.

Генри был счастлив невероятно.

Тапочек был еще совсем крошечным существом, поэтому Дениз брала его с собой в аптеку, где Джерри Маккарти приходилось держать его на толстой ладони, прижимать к пропитанной пoтом рубашке и говорить: «Да, да, ужасно милый, такой лапочка», пока Дениз наконец не избавляла его от этого маленького пушистого бремени. Она забирала Тапочка, терлась лицом о мохнатую мордочку, а Джерри наблюдал за этим, приоткрыв толстогубый блестящий рот. Джерри прошел еще два курса занятий в университете и снова получил высший балл по обоим. Генри и Дениз поздравили его между делом, словно рассеянные родители, на этот раз – без тортика.

У нее случались приступы маниакальной словоохотливости, за которыми следовали дни молчания. Иногда она выходила через заднюю дверь и возвращалась с опухшими глазами.

– Вы можете уезжать домой пораньше, если нужно, – сказал он ей.

Но она посмотрела на него с испугом:

– Нет! Господи, нет. Я только здесь и хочу быть.

Лето в тот год было жарким. Он помнит, как она стояла у окна возле вентилятора, уставившись сквозь очки на подоконник, тонкие волосы за спиной волнообразно взлетали. Застывала и стояла так по нескольку минут. Уехала на неделю к одному из братьев. Потом еще на неделю к родителям. Вернувшись, сказала: «Вот теперь я там, где хочу быть».

– Ну и как ей найти себе нового мужа в этом крошечном городке? – спросила Оливия.

– Не знаю. Я и сам об этом думал, – признался Генри.

– Кто-то другой уехал бы да поступил в иностранный легион, но это не про нее будь сказано.

– Да уж. Не про нее.

Настала осень, и он ее страшился. В годовщину смерти Генри Тибодо Дениз отправилась к мессе со свекром и свекровью. Он ощутил облегчение, когда этот день прошел, когда прошла эта неделя, за ней другая, но впереди маячили праздники, и он ожидал их с внутренним трепетом, как будто нес в руках что-то такое, что нельзя было опустить на землю. Когда однажды во время ужина зазвонил телефон, он пошел отвечать на звонок с тревогой и дурным предчувствием. Голос Дениз в трубке задыхался и тоненько повизгивал: Тапочек выбежал из дома, а она не заметила, и выехала в магазин, и переехала кота.

– Ну поезжай, – сказала Оливия. – Бога ради. Давай, утешай свою подружку.

– Перестань, Оливия, – сказал Генри. – Необязательно так себя вести. Молодая женщина, потерявшая мужа, задавила своего кота. Где, ради всего святого, твое милосердие? – Его трясло.

– Она бы не задавила никакого чертова кота, если бы ты ей его не подарил.

Он привез с собой валиум. В тот вечер она лежала и плакала, а он беспомощно сидел рядом с нею на тахте. Его мучительно тянуло обхватить ее узенькие плечи, но он сидел прямо, держа руки на коленях. С кухонного стола долетал свет маленькой лампы. Дениз высморкалась в его белый носовой платок и сказала: «Ох, Генри. Генри». Он не знал, какого Генри она имела в виду. Она подняла на него взгляд, маленькие глазки так опухли, что превратились в щелочки; она сняла очки, чтобы прижать к глазам платок.

– Я все время с вами мысленно разговариваю, – сказала она, и снова надела очки, и прошептала: – Простите.

– За что?

– За то, что я все время с вами мысленно разговариваю.

– Да ну что вы.

Он уложил ее спать, как ребенка. Она послушно пошла в ванную, переоделась в пижаму и легла в постель, натянув лоскутное одеяло до подбородка. Он сидел на краю кровати и гладил ее по волосам, ожидая, пока валиум подействует. Ее веки опустились, и она повернула голову набок и прошептала что-то, чего он не разобрал.

Он медленно ехал домой по узким дорогам, тьма казалась живой и зловещей и как будто заглядывала в окна машины. Он представлял, как они с Дениз живут в маленьком домике где-то на севере штата. Он найдет там работу, Дениз родит ребенка. Маленькую девочку, которая будет его обожать, – девочки обожают своих отцов.

– Ну что, утешитель вдов, как она там? – спросила Оливия с кровати в темноте.

– Ей плохо, – ответил он.

– Как и всем нам.

На следующее утро он и Дениз работали молча, и это было сближавшее их молчание. Если она была у кассы, а он за прилавком, он все равно ощущал ее незримое присутствие – как будто она стала Тапочком, или он им стал, – их внутренние «я» терлись друг о друга. В конце дня он сказал: «Я буду о вас заботиться» – голосом, хриплым от переполнявших его чувств.

Она остановилась напротив и кивнула. Он застегнул ей молнию на куртке.

И по сей день он не знает, о чем тогда думал. Вообще-то многое из этого он и вспомнить толком не может. Что Тони Кьюзио несколько раз приезжал к ней в гости. Что она сказала Тони, чтобы он не разводился, иначе он никогда больше не сможет заключить церковный брак. Ревность и гнев пронзали ему сердце, когда он представлял, как Тони сидит поздно ночью в маленькой квартирке Дениз, умоляя о прощении. Захлестывало чувство, что он погружается в липкую паутину, которая все сильнее обматывается вокруг него. Что он хочет, чтобы Дениз продолжала его любить. И она продолжала. Он видел это в ее глазах, когда она уронила красную рукавичку, а он ее поднял и расстегнул. Я все время с вами мысленно разговариваю. Боль была острой, тончайшей, невыносимой.

– Дениз, – сказал он однажды вечером, когда они закрывали аптеку. – Вам нужны друзья.

Лицо ее вспыхнуло. Она надела куртку резкими, порывистыми движениями.

– У меня есть друзья, – выпалила она.

– Конечно, есть. Но здесь, в городе. – Он ждал у двери, пока она сходит за сумочкой. – А вы могли бы поехать на танцы в Грейндж-Холл, в ассоциацию фермеров. Мы с Оливией раньше ездили. Там очень симпатичные люди.

Она вышла, резко шагнув мимо него, лицо ее было влажным, кончики волос взлетели перед его глазами.

– Или, может, для вас это слишком старомодно, – неловко проговорил он уже на парковке.

– А я сама старомодная, – тихо ответила она.

– Ага, – сказал он так же тихо. – Я тоже.

За рулем по дороге домой, в темноте, он представлял, как сам танцует с Дениз в Грейндж-Холле. «Покружились, поворот, два шага вперед…» Ее лицо озаряет улыбка, ножка притопывает, маленькие ручки лежат на бедрах. Нет – это невозможно, невыносимо, и к тому же он правда испугался внезапной вспышки гнева, которую у нее вызвал. Он ничего не может для нее сделать. Не может заключить в объятия, поцеловать влажный лоб, спать с ней рядом, когда она в этой совсем детской фланелевой пижамке, как в ночь гибели Тапочка. Бросить Оливию было так же немыслимо, как отпилить себе ногу. В любом случае Дениз не захочет выходить за разведенного протестанта, да и он не стерпит ее католичества.

Они теперь мало разговаривали между собой, а дни шли. Он чувствовал исходящую от нее непримиримую холодность, в которой было что-то обличающее. Чего она от него ожидала, на что он заставил ее рассчитывать? И все же если она вскользь отмечала, что к ней заезжал Тони Кьюзио, или упоминала между делом, что была в кино в Портленде, в нем вздымалась ответная холодность и ему приходилось стискивать зубы, чтобы не осведомиться: «Говорите, слишком старомодны для танцев?» В голове у него в такие минуты мелькали слова «милые бранятся – только тешатся», и как же он это ненавидел.

А потом, так же внезапно, она сказала – обращаясь якобы к рыхлому Джерри Маккарти, который в те дни, слушая ее, как-то по-особому приосанивался и расправлял плечи, – но на самом-то деле она обращалась к Генри (он понял это по ее быстрому взгляду и по тому, как нервно она сжала руки):

– Моя мама, когда я еще была очень маленькая, а она тогда еще не заболела, пекла на Рождество такое особенное печенье. Мы его потом украшали глазурью и разноцветной посыпкой. Иногда мне кажется, что это была самая большая радость в моей жизни. – Голос дрогнул, глаза за очками заморгали.

И тогда он понял, что со смертью мужа она пережила еще и смерть собственного детства, она оплакивала утрату единственного своего «я», которое знала; оно ушло, уступив дорогу этой незнакомой, растерянной молодой вдове. И глаза его, поймав ее взгляд, смягчились.

Этот цикл повторялся вновь и вновь, словно качели – туда-обратно. Впервые за все годы работы фармацевтом он позволил себе снотворное, каждый день опускал таблетку в карман брюк.

– Все в порядке, Дениз? – спрашивал он, когда наставало время закрывать аптеку. И она либо молча надевала куртку, либо говорила, кротко глядя на него: «Все в порядке, Генри. Вот и еще один день прошел».

Дейзи Фостер, вставая петь гимн, поворачивает голову и улыбается ему. Он кивает в ответ и открывает сборник. «Твердыня наша – вечный Бог, Он сила и защита…» Эти слова, эти звуки крошечного хора вселяют в него надежду и одновременно глубокую печаль. «Вы сможете кого-нибудь полюбить, вы научитесь», – сказал он Дениз, когда она подошла к нему в глубине зала в тот весенний день. Сейчас, опуская сборник гимнов в карман на спинке стоящей впереди скамьи и снова садясь, он вспоминает тот последний раз, когда видел ее. Они ездили на север навещать родителей Джерри и по пути заскочили к ним с Оливией. Они были с малышом, Полом. Вот что запомнилось Генри: Джерри говорит что-то саркастическое о том, как Дениз каждый вечер засыпает на тахте, иногда на всю ночь, до утра. Дениз отворачивается, смотрит на залив, плечи ее ссутулены, маленькие груди лишь слегка приподнимают ткань тонкого свитера с высоким воротом, но у нее появился живот, как будто она проглотила половинку баскетбольного мяча. Она больше не девочка, какой была, – девочки не остаются девочками вечно, – а утомленная мать, и ее некогда круглые щеки впали так же сильно, как выпучился живот, словно гравитация жизни уже придавливает ее к земле. Кажется, именно в этот момент Джерри резко сказал: «Дениз, выпрямись. И плечи расправь. – Он посмотрел на Генри и покачал головой: – Вот сколько раз я должен ей это повторять?»

«Поешьте чаудер, – сказал тогда Генри. – Оливия вчера вечером сварила». Но им было пора, и когда они уехали, он и слова не сказал об их визите, и Оливия тоже, как ни странно. Он никогда бы не подумал, что Джерри вырастет в такого мужчину – большого, опрятного (трудами и заботами Дениз), даже не такого уж и толстого, просто крупного мужчину с хорошей зарплатой, который говорит с женой таким тоном, каким Оливия иногда говорила с Генри. И больше он никогда ее не видел, хотя она, скорее всего, бывала в их краях. В своих открытках ко дню рождения, в тех нескольких дополнительных строчках она сообщила ему о смерти своей матери, потом, несколько лет спустя, о смерти отца. Наверняка она ездила на похороны. Думала ли она о нем? Заезжали ли они с Джерри на могилу Генри Тибодо?

– Сколько зим, сколько лет! Ты свежа как первоцвет! – приветствует он Дейзи Фостер на парковке у церкви. Это их шуточка, он говорит это Дейзи годами, все из-за ее цветочного имени.

– Как там Оливия? – Голубые глаза Дейзи все такие же большие и красивые, и с лица ее не сходит улыбка.

– Оливия хорошо. Осталась дома поддерживать огонь в очаге. А у тебя что нового?

– А у меня появился поклонник. – Она произносит это шепотом, прикрывая рот рукой.

– Правда? Дейзи, но это же чудесно!

– Продает страховки в Хитуике, а по вечерам в пятницу возит меня на танцы.

«Что у тебя за прихоть – всех переженить? – рассердился однажды Кристофер, когда Генри спросил, как у того с личной жизнью. – Почему бы не оставить людей в покое? Что, если человек хочет жить один?»

Он не хочет, чтобы люди жили одни.

Дома Оливия кивает в сторону стола, где у горшка с африканской фиалкой лежит конверт – открытка от Дениз.

– Вчера пришло, – говорит Оливия. – Я забыла сказать.

Генри тяжело опускается на стул, вскрывает конверт ручкой, находит очки, вглядывается в текст. Приписка к поздравлению длиннее, чем обычно. В конце лета она сильно испугалась. Экссудативный перикардит, на поверку оказалось – ничего страшного. «Как всякий жизненный опыт, – написала она, – меня это изменило. Правильно расставило приоритеты. С тех пор каждый день моей жизни исполнен глубочайшей благодарности моей семье. Ничего на этом свете нет важнее семьи и друзей, – вывела она своим аккуратным мелким почерком, своей маленькой рукой. – А мне Бог даровал и то и другое». И ниже: «С любовью», впервые за эти годы.

– Как она там? – спрашивает Оливия, пуская воду в раковину.

Генри смотрит на залив, на тощие елки по краю бухточки, и все это кажется ему прекрасным; в застывшей грации береговой линии, в легком колыхании волн он видит великолепие Божьего мира.

– У нее все в порядке, – отвечает он.

Не прямо сейчас, но скоро он подойдет к Оливии и положит ей руку на плечо. К Оливии, на чью долю тоже хватило горестей. Потому что он давно понял – после того как машина Джима О’Кейси перевернулась и Оливия неделями сразу после ужина отправлялась в постель и рыдала в подушку, – тогда Генри и понял, что Оливия любила Джима О’Кейси и что, наверное, он тоже ее любил, хотя Генри ни разу ни о чем ее не спросил и сама она тоже никогда и ничего не сказала – точно так же, как и Генри слова не сказал ей о том, как неотвязно и мучительно тянуло его к Дениз до того самого дня, когда Дениз пришла к нему и сказала, что Джерри сделал ей предложение, и он ответил: «Иди».

Он кладет открытку на подоконник. Не раз он задумывался о том, что она чувствует, когда выводит слова «Дорогой Генри». Были ли потом в ее жизни другие Генри? Об этом ему не узнать. Как не узнать и о том, что случилось с Тони Кьюзио и зажигают ли по-прежнему в церкви свечи за упокой души Генри Тибодо.

Генри встает, перед глазами у него на миг мелькает образ Дейзи Фостер, ее улыбка, когда она говорила о танцах. Облегчение, которое он только что испытал, узнав, что Дениз радуется той жизни, что раскинулась перед ней, внезапно и непонятно сменяется странным чувством утраты, будто у него отняли что-то очень важное.

– Оливия, – говорит он.

Она, должно быть, не слышит, потому что льется вода. Она уже не такая высокая, как раньше, и в талии стала гораздо шире. Шум воды стихает.

– Оливия, – повторяет он, и она оборачивается. – Ты ведь меня не бросишь, правда?

– Господи боже, Генри. Что ты несешь? У женщин от такого уши вянут. – Она быстро вытирает руки полотенцем.

Он кивает. Разве он мог бы сказать ей – он и не смог, – что главным во все те годы, пока он мучился виной из-за Дениз, стало то, что у него по-прежнему есть она, Оливия? Эта мысль невыносима, и через миг она улетучится, он отгонит ее от себя как ложную. Потому что кто же такое вытерпит, кто согласится признаться себе, что его вышибает из седла чужое счастье? Нет, это просто абсурд.

– У Дейзи появился друг, – говорит он. – Надо бы пригласить их в гости.

Прилив

По заливу гуляли белые барашки, и надвигался прилив, и слышно было, как вода тащит по дну камешки, те, что помельче. И еще слышалось треньканье тросов о мачты пришвартованных яхт. Чайки, пронзительно взвизгивая, пикировали за рыбьими головами, хвостами и сверкающей требухой, которую бросал им с причала мальчик, чистивший макрель. Все это Кевин видел и слышал, сидя в своей машине с приоткрытыми окнами. Машина стояла на травяном пятачке недалеко от марины – пристани для яхт. Немного дальше, на гравийной парковке, стояли два грузовика.

Сколько прошло времени, Кевин не знал.

В какой-то миг сетчатая дверь марины со скрежетом отворилась, потом захлопнулась, и Кевин стал смотреть, как человек в темных резиновых сапогах не спеша подходит к грузовику и забрасывает в кузов тяжелую бухту каната. Если он и заметил Кевина, то виду не подал, даже когда, выезжая задним ходом, повернул голову в его сторону. Они не могли знать друг друга в лицо. Кевин не был в этом городке с детства, он уехал в тринадцать лет, вместе с отцом и братом, и теперь он здесь такой же чужак, как любой турист. И все же, глядя на изрезанный солнечными лучами залив, он чувствовал, до чего знаком ему этот вид; вот уж этого он не ожидал. Соленый воздух наполнял ноздри, кусты дикой розы с их белыми цветами приводили его в странное смятение, их шелковистые белые лепестки будто скрывали в себе печальное неведение.

Патти Хоу налила кофе в две белые кружки, поставила их на стойку, тихо произнесла «На здоровье» и вернулась раскладывать кукурузные маффины, которые только что передали через окошечко из кухни. Она видела человека, сидящего в машине, он там сидел уже добрых часа полтора, но люди иногда так поступают, выезжают из города, просто чтобы поглазеть на воду. И все же было в нем что-то такое, что вызывало у нее беспокойство. «Они идеальны», – сказала она повару, потому что верхушки маффинов были поджаристые по краям и золотистые, как восходящие солнца. Оттого что запах свежей выпечки не вызвал у нее тошноту, как за минувший год бывало дважды, ей сделалось грустно, печаль окутала ее, словно мягкий сумрак. В ближайшие три месяца даже не думайте, сказал им врач.

Сетчатая дверь открылась, потом со стуком захлопнулась. В большое окно Патти увидела, что тот мужчина в машине все так же сидит и глядит на воду, и пока она наливала кофе пожилой паре, которая неспешно устраивалась на диванчике в кабинке, пока спрашивала, как у них дела этим чудесным утром, она вдруг поняла, кто он, этот человек, и что-то промелькнуло перед ней, словно тень, на миг закрывшая солнце. «Вот, пожалуйста», – сказала она посетителям и не стала больше смотреть в окно.

«Тогда почему бы Кевину, наоборот, не прийти к нам в гости?» – предложила мама, когда Патти, еще такая маленькая, что еле доставала макушкой до кухонной столешницы, мотала головой – мол, нет, нет, нет, я не хочу туда идти. Она его боялась: в садике он так отчаянно впивался ртом в собственную руку, что с запястья никогда не сходил блестящий диск кровоподтека, и мама его – высокая, темноволосая, с низким голосом – тоже наводила на нее страх. Сейчас, выкладывая кукурузные маффины на блюдо, Патти думала о том, до чего же благородным, почти идеальным был ответ ее собственной мамы. Да, Кевин, наоборот, пришел к ней в гости и терпеливо крутил скакалку, другой конец которой был обвязан вокруг дерева, а Патти прыгала и прыгала. Сегодня по пути с работы домой Патти заедет к маме и скажет: ты ни за что не угадаешь, кого я видела.

Мальчик на причале поднялся на ноги, в одной руке у него было желтое ведерко, в другой нож. К нему метнулась чайка, и он взмахнул рукой с ножом и уже повернулся, чтобы подниматься по сходням, но тут показался мужчина, который бодрой походкой направлялся вниз.

– Сынок, положи нож в ведро, – крикнул мужчина, и мальчик так и сделал, очень аккуратно, а потом ухватился за поручни и двинулся вверх, навстречу отцу. Он был еще маленький – настолько маленький, что взял отца за руку. Они вместе заглянули в ведро, потом сели в грузовик и уехали.

Кевин, наблюдая за всем этим из машины, подумал: «Хорошо», и под этим «хорошо» он подразумевал, что ничего не почуствовал, глядя на все это, на отца и сына. «У очень многих людей нет семьи, – говорил доктор Голдстейн, почесывая свою белую бороду, а потом без тени смущения стряхивая то, что осыпалось ему на грудь. – Но при этом у них все же есть дом». И спокойно складывал руки на большом животе.

По пути сюда, к воде, Кевин проехал мимо дома своего детства. Дорога так и осталась грунтовой, с глубокими выбоинами, но среди леса выросло несколько новых домов. Стволы деревьев должны были бы стать вдвое толще, они, наверное, и стали, но лес все равно остался таким, каким Кевин его помнил: густым, спутанным, корявым. Неровный лоскут неба показался между макушками, когда он повернул на холм, туда, где был его дом. Он понял, что не ошибся поворотом, когда увидел сарай – темно-красный сарай возле дома – и прямо рядом с ним гранитную скалу, которая казалась ему высоченной горой, когда он взбирался на нее в своих детских кроссовках. Скала была на месте – и дом тоже, но только он был перестроен: появилась терраса, исчезла старая кухня. Ну естественно, они захотели, чтоб от кухни и следа не осталось. Острая обида кольнула его, потом исчезла. Он сбросил скорость, внимательно вглядываясь, ища признаки того, что тут есть дети. Но не увидел ни велосипедов, ни качелей, ни баскетбольного кольца, ни домика на дереве – только горшок с розовым бальзамином, подвешенный у входной двери.

Сразу пришло облегчение, оно ощущалось где-то под ребрами, словно легкое касание волны в отлив, – утешительное спокойствие. На заднем сиденье лежало одеяло, и он все равно им воспользуется, даже если никаких детей в доме нет. Прямо сейчас в это одеяло было завернуто ружье, но когда он вернется (это будет скоро, пока чувство облегчения еще прикасается, совсем легонько, к той внутренней черноте, которую он ощущал все это долгое время в пути), он будет лежать на сосновой хвое, под этим одеялом. Если его обнаружит мужчина, живущий в этом доме, то и ладно. А если женщина, повесившая у двери розовый бальзамин? Пусть. Она-то не будет смотреть долго, сразу отвернется. Но ребенок – ну нет, Кевин не мог вынести мысль, что какой-нибудь ребенок обнаружит то, что обнаружил он; потребность его матери уничтожить собственную жизнь оказалась столь огромной и непреодолимой, что остатки ее телесности разлетелись по всей кухне. Выбрось это из головы, приказал он себе и поехал дальше, оставив дом позади. Выбрось из головы. Лес на месте, а это все, что нужно, чтобы улечься на сосновую хвою, прижаться к тонкой, ломкой коре кедра, увидеть иголки лиственницы над головой, увидеть вокруг ярко-зеленые распахнутые листья ландышей. Прячущиеся белые цветки птицемлечника, дикие фиалки. Все это показывала ему мама.

Треньканье тросов о мачты стало слышнее, и он понял, что ветер усилился. Чайки, лишившись рыбьих кишок, перестали вопить. Одна, толстая, сидевшая на перилах сходней неподалеку от него, взлетела – всего два взмаха крыльями, и ветер унес ее ввысь. Полые кости. Кевин видел в детстве чаячьи кости – на острове Щетинистом. Он закричал от ужаса, когда брат набрал этих костей, чтобы везти домой. Оставь их, оставь, брось, орал он.

– Состояния ума и черты характера, – говорил доктор Голдстейн. – Черты характера неизменны, состояния ума меняются.

Две машины подъехали и припарковались у марины. Он никак не ожидал увидеть здесь столько жизни в будний день, но, с другой стороны, дело к июлю, люди ставят яхты на воду. Он наблюдал, как какая-то пара, оба на вид немногим старше его, сносит большую корзину по сходням, которые теперь, в прилив, не казались такими уж крутыми. А потом сетчатая дверь кафе открылась, появилась женщина в юбке гораздо ниже колен и в таком же длинном фартуке – будто вышла из другого столетия. В руке у нее было металлическое ведро, и пока она шагала к пристани, он смотрел на ее плечи, прямую спину, узкие бедра – она была красива, как может быть красиво молодое деревце в лучах предзакатного солнца. Желание шевельнулось в нем – но не вожделение, а нечто вроде тяги к простоте форм, которую она олицетворяла. Он отвернулся – и подпрыгнул на месте, увидев совсем близко женское лицо: какая-то тетка смотрела в пассажирское окно прямо на него.

Миссис Киттеридж. Твою ж налево. И выглядит точь-в-точь как когда была его училкой в седьмом классе: то же открытое лицо с высокими скулами, и волосы до сих пор темные. Она ему нравилась – а она нравилась далеко не всем. Надо было бы помахать ей – «здравствуйте и до свиданья» – или завести мотор, но воспоминание о том, как он ее уважал, помешало ему это сделать. Она постучала в окно, и он, поколебавшись, потянулся и опустил стекло до конца.

– Кевин Колсон. Здравствуй.

Он кивнул.

– Пригласишь меня посидеть?

Руки на коленях сжались в кулаки. Он мотнул было головой:

– Нет, я тут как раз…

Но она уже забралась в машину – здоровенная, все сиденье заняла, коленки уперлись в приборную панель. Втащила за собой большую черную сумку и положила поперек коленей.

– Каким ветром? – спросила она.

Он отвернулся к заливу. Та молодая женщина уже возвращалась, вокруг нее яростно вопили чайки, били огромными крыльями, пикировали вниз – скорее всего, она бросала им раковины моллюсков.

– В гости? – не отставала миссис Киттеридж. – Из Нью-Йорка? Ты ведь там живешь?

– О господи, – пробормотал Кевин. – Тут что, все всё знают?

– Само собой, – с довольным видом сказала она. – А чем еще тут заниматься?

Она сидела к нему лицом, но он не хотел встречаться с ней глазами. Ветер в заливе набирал силу. Он сунул руки в карманы, чтобы не грызть костяшки пальцев.

– Тут сейчас полно туристов, – сказала миссис Киттеридж. – В это время года они расползаются по всему побережью, как крабы.

Он издал горлом звук, отвечая не на сказанное – ему-то какое дело? – а просто на то, что она с ним разговаривает. Смотрел он при этом на ту молодую стройную женщину с ведром. Склонив голову, она снова вошла в кафе и тщательно затворила за собой сетчатую дверь.

– Это Патти Хоу, – сказала миссис Киттеридж. – Помнишь ее? Патти Крейн. Она вышла за старшего из мальчиков Хоу. Милая девочка. Только у нее все время выкидыши, и от этого она грустит. – Оливия Киттеридж вздохнула, поудобнее переставила ноги, толкнула – к большому удивлению Кевина – рычаг переключения передач, устраиваясь получше и отодвигая сиденье назад. – Но я подозреваю, не сегодня-завтра врачи что-нибудь придумают и она разродится тройней.

Кевин вынул руки из карманов, похрустел костяшками.

– Патти была милая, – сказал он. – Как это я о ней позабыл.

– Она и сейчас милая. Я ведь сразу сказала. Чем ты там занимаешься в Нью-Йорке?

– А. – Он поднял руку, увидел красные пятна на костяшках, скрестил руки на груди. – Врач-интерн. Четыре года, как получил диплом.

– Ничего себе. Впечатляет. А специальность какая?

Он посмотрел на приборную панель, увидел, какая она грязная, и глазам своим не поверил – как он мог раньше не замечать. Сейчас, в ярком солнечном свете, эта панель словно сообщала миссис Киттеридж о том, что он неряха, что он жалок, что в нем ни грана достоинства.

Он глубоко вдохнул и ответил:

– Психиатрия.

Он ожидал, что она скажет: «Вот это да!» – но она ничего не сказала, и тогда он глянул на нее и увидел, что она просто кивает: мол, ясно, принято к сведению.

– Красиво тут, – сказал он и, прищурившись, посмотрел в сторону залива. Он сказал это в благодарность за то, что она старалась быть сдержанной, и к тому же это была правда: залив, который он рассматривал будто сквозь огромное, гораздо больше ветрового, стекло, и впрямь был по-своему великолепен – это треньканье мачт, эти покачивающиеся лодочки, эти волны словно со взбитыми сливками, эта дикая роза. Насколько же лучше быть рыбаком, проводить свои дни среди всего этого. Он думал обо всех ПЭТ-сканах – результатах позитронно-эмиссионной томографии головного мозга, – которые пересмотрел, ища хоть что-то о матери; руки в карманах, слушал специалистов, кивал, иногда под веками вскипали слезы. Увеличение миндалевидного тела, множественное поражение белого вещества, резкое уменьшение числа глиальных клеток. Мозг биполярника.

– Но я не собираюсь работать по специальности, – добавил он.

Ветер разыгрался всерьез, сходни ходили ходуном.

– Я так подозреваю, среди психиатров полно народу со странностями, – сказала миссис Киттеридж и опять поерзала, шаркая ногами по мелким камешкам на полу машины.

– Встречаются.

Поступая в медицинский, он хотел быть педиатром, как когда-то мама, но его потянуло в психиатрию, хотя он и понимал, что психиатры становятся психиатрами в результате собственного искалеченного детства, что они вечно ищут, ищут, ищут ответы в работах Фрейда, Хорни, Райха, надеясь выяснить, почему превратились в застрявших на анальной стадии самовлюбленных эгоцентричных придурков, и в то же время, конечно, отрицая это, – ох, какого дерьма он насмотрелся среди своих коллег, своих профессоров! Его собственный научный интерес сузился, ограничившись жертвами пыток, но и этого хватило, чтобы довести его до отчаяния, и когда он наконец вверил себя заботам Мюррея Голдстейна, доктора философии, доктора медицины, и поделился с ним своими планами – работать в Гааге с теми, кого избивали палками по пяткам, превращая их в кровавое месиво, чьи тела и рассудки лежали в руинах, – доктор Голдстейн сказал: «Вы что, совсем с ума сошли?»

Его тянуло к сумасшедшим. Клара – ну и имечко! – Клара Пилкингтон казалась самым здравомыслящим человеком, какого он встречал за всю свою жизнь. Подумать только. А между тем она могла бы с полным правом носить на груди табличку «СТОПРОЦЕНТНО СУМАСШЕДШАЯ».

– Ты, конечно, знаешь эту присказку, – сказала миссис Киттеридж. – Психиатры – психи, кардиологи бессердечны…

Он обернулся к ней:

– А педиатры?..

– Тираны, – сказала миссис Киттеридж и слегка пожала одним плечом.

Кевин кивнул.

– Да, – тихо сказал он.

После короткой паузы миссис Киттеридж проговорила:

– Наверное, твоя мама ничего не могла с этим поделать.

Он удивился. Позыв вцепиться зубами в костяшки сделался невыносимым, он начал тереть кулаки о колени, обнаружил дыру в джинсах.

– Я думаю, что у моей матери было биполярное расстройство, – сказал он. – Недиагностированное.

– Понимаю, – кивнула миссис Киттеридж. – В наши дни ей могли бы помочь. У моего отца не было биполярного расстройства. Только депрессия. И он всегда молчал. Может быть, ему бы тоже помогли.

Кевин ничего не сказал. А может, и не помогли бы, подумал он.

– И вот теперь мой сын. У него тоже депрессия.

Кевин посмотрел на нее. Под глазами мешки, на них капельки пота. Теперь он увидел, что на самом деле она выглядит гораздо старше. Конечно, она никак не могла остаться такой, какой была тогда, – математичкой в седьмом классе, которой боялись дети. Он и сам ее боялся, хоть она ему и нравилась.

– Чем он занимается? – спросил Кевин.

– Он подиатр. Лечит людям ноги.

Он ощутил, как от нее к нему переползает пятнышко грусти. Ветер уже разошелся вовсю, теперь он дул во все стороны сразу, залив походил на безумный сине-белый торт, как попало залитый глазурью, белые пики вздымались то там, то тут. Листья тополей, что росли у марины, трепетали, ветки клонились до земли.

– Я думала о тебе, Кевин Колсон, – сказала она. – Еще как думала.

Он закрыл глаза. Услышал, как она снова заерзала, услышал скрежет камешков на резиновом коврике у нее под ногами. Он уже собирался сказать: «Не хочу, чтобы вы обо мне думали», но тут она произнесла:

– Мне нравилась твоя мама.

Он открыл глаза. Патти Хоу снова вышла из кафе, повернула к тропинке, что тянулась перед мариной, и у него в груди шевельнулась тревога: если он правильно помнит, там голая скала, оступишься – полетишь вниз. Но она-то наверняка в курсе.

– Я знаю, – сказал Кевин, поворачиваясь и глядя в большое, умное лицо миссис Киттеридж. – Вы ей тоже нравились.

Оливия Киттеридж кивнула.

– Она была умная. Очень.

Да сколько ж можно, подумал он. Но в то же время для него это что-то значило – то, что она знала его маму. В Нью-Йорке никто не знал.

– Не знаю, слышал ли ты, но мой отец тоже.

– Тоже что? – Он нахмурился и на миг сунул в рот костяшку указательного пальца.

– Покончил с собой.

Он хотел, чтоб она ушла; вот сейчас ей самое время было уйти.

– Ты женат?

Он помотал головой.

– Вот и мой сын не женат. Отчего мой бедный муж просто с ума сходит. Генри хочет, чтобы все переженились и были счастливы. А я говорю: не торопи ты его, бога ради. Тут у нас скудный улов, выбирать особо не из кого. Там-то, в Нью-Йорке, ты, наверное…

– Я не в Нью-Йорке.

– То есть?

– Я не… я больше там не живу.

Он слышал, что она вот-вот задаст вопрос, он чуть ли не физически ощущал ее желание обернуться и посмотреть на заднее сиденье, узнать, что там у него в машине. Если она это сделает, он скажет, что ему пора ехать, и попросит ее уйти. Он следил за ней краешком глаза, но она по-прежнему глядела прямо перед собой.

В руках у Патти Хоу он заметил садовые ножницы. Она стояла возле дикой розы – юбка развевалась и билась на ветру – и срезала белые цветы. Он неотрывно смотрел на Патти, за ней зыбился залив.

– Как он это сделал? – Он потер тыльной стороной ладони о бедро.

– Мой отец? Застрелился.

Пришвартованные яхты теперь высоко задирали носы, потом снова опрокидывались назад, точно их дергал какой-то сердитый подводный монстр. Ветви дикой розы, усеянные белыми цветами, наклонились до земли, снова выпрямились, всклокоченные листья трепетали, словно тоже были океанской зыбью. Он смотрел, как Патти Хоу отходит от куста и трясет рукой, точно уколовшись.

– И записки не оставил, – сказала миссис Киттеридж. – Из-за этого мама еще сильнее мучилась. Считала, что он мог бы хоть это для нее сделать, – оставлял же он записку, когда шел в магазин. Она все повторяла: «Ведь ему всегда, всегда хватало заботливости оставить мне записку, когда он куда-нибудь уходил». Только он-то никуда не ушел. Он лежал, бедный, там, в кухне.

– Эти яхты никогда не отвязываются, не уносит их? – Кевин представил свою кухню, из детства. Он знал, что пуля двадцать второго калибра может пролететь милю, пробить девятидюймовую доску. Но, пробив нёбо, свод черепа, свод потолка – долго ли еще она пролетит?

– О, иногда бывает. Не так часто, как можно подумать, с такими-то шквалами. Но время от времени какая-нибудь одна сорвется – и все становятся на уши. Приходится ее догонять и молить бога, чтоб не разбилась о скалы.

– И тогда на марину подают в суд? – Он говорил это все, чтобы ее отвлечь.

– Не знаю, как они это улаживают, – сказала миссис Киттеридж. – Наверное, в страховых договорах есть специальные пункты. Стихийное бедствие. Обстоятельства непреодолимой силы.

В тот самый миг, когда Кевин осознал, что ему нравится звук ее голоса, он ощутил прилив адреналина, знакомое исступленное сопротивление неутомимой системы, стремящейся выжить, выстоять. Он сощурился и уставился вдаль, на океан. Ветер сгонял в кучу большие серые облака, но солнце, словно состязаясь с ним, пронзало их желтыми лучами, и вода то там, то здесь сверкала с неистовой веселостью.

– Огнестрельное оружие – для женщины это необычно, – с задумчивым видом сказала миссис Киттеридж.

Он глянул на нее. Она не ответила на его взгляд, просто смотрела на бурлящий прилив.

– Мама и была необычной женщиной, – сказал он мрачно.

– Да, – сказала миссис Киттеридж. – Это так.

Когда Патти Хоу закончила смену, сняла фартук и пошла вешать его в подсобку, она увидела сквозь запыленное окно желтые лилии, росшие на крошечной лужайке в дальнем конце марины. Она вообразила, как смотрелись бы эти цветы в банке у кровати. «Я тоже расстроен, – сказал муж тогда, после второго раза, и добавил: – Но я понимаю, тебе, наверное, кажется, что это случилось только с тобой». От этого воспоминания глаза увлажнились, любовь заполонила ее, словно разбухая внутри. Если срезать лилии, никто и не заметит. Туда, в дальний конец марины, почти никто не ходит – тропинка такая узкая, а обрыв такой крутой. Перестраховки ради там недавно поставили табличку «Проход воспрещен!» и поговаривали даже, не отгородить ли это место от греха подальше, пока какой-нибудь ребенок, оставленный без присмотра, не вздумал пролезть туда сквозь заросли. Но Патти просто срежет несколько цветочков и сразу уйдет. Она нашла в ящике садовые ножницы и отправилась за цветами. Выйдя из кафе, она заметила, что в машине с Кевином Колсоном теперь сидит миссис Киттеридж, и от этого – оттого что миссис Киттеридж там, рядом с ним, – ей сразу стало как-то спокойнее и надежнее. Она не могла бы сказать, почему так, и не стала задумываться об этом. Просто поразительно, до чего разбушевался ветер. Надо поскорее срезать цветы, обернуть их во влажное бумажное полотенце, а по дороге домой заехать к маме. Сначала она склонилась над кустом дикой розы и подумала, какое милое будет сочетание желтого с белым, но ветви забились на ветру как живые и искололи ей пальцы, и она пошла по тропинке дальше, к желтым лилиям.

Кевин сказал:

– Ну что ж, миссис Киттеридж, было очень приятно вас повидать, – и повернулся к ней с кивком, это был сигнал к прощанию. Жаль, что она его встретила, плохая примета, но уж за это он не в ответе. Ответственность он ощущал разве что перед доктором Голдстейном, которого искренне полюбил, но и это чувство притупилось, когда он повернул на шоссе.

Оливия Киттеридж достала из большой черной сумки бумажную салфетку, коснулась ею лба, провела про линии роста волос, не глядя на Кевина. Потом сказала:

– Жаль, что я передала ему эти гены.

Кевин еле заметно закатил глаза. Гены, ДНК, РНК, шестая хромосома, вся эта хрень с дофамином и серотонином – он давно утратил к этому всему интерес. Хуже того: он злился на это все как на предательство. «Мы стоим на пороге проникновения в подлинную – молекулярную – суть устройства разума», – услышал он в прошлом году на лекции одного светила науки. Заря новой эры.

Да у нас что ни день, то заря какой-нибудь новой эры.

– Хотя, должна сказать, от Генри он тоже получил тот еще наборчик генов. Его мамаша была шизанутая на всю голову. Просто мрак.

– Чья мамаша?

– Да Генри же. Моего мужа. – Миссис Киттеридж достала очки от солнца, надела. – Кажется, в наши дни не принято говорить «шизанутый»?

Она вопросительно посмотрела на него. Он как раз чуть было не впился зубами в свое запястье, но снова опустил руки на колени.

Уходите же бога ради, думал он.

– Но у нее было три нервных срыва и потом шоковая терапия. Это считается?

Он пожал плечами.

– Окей, она была с большими странностями. Надеюсь, хоть это я имею право сказать.

Шизанутая на всю голову – это когда ты берешь лезвие и делаешь длинные надрезы у себя на груди. На бедрах, на руках. СТОПРОЦЕНТНО СУМАСШЕДШАЯ. Вот это и есть шизанутость на всю голову. В их первую ночь он в темноте ощутил под пальцами эти шрамы. «Это я упала», – прошептала она. Он представлял себе жизнь с ней. Картины на стенах, свет, струящийся в окно спальни. Друзья в гостях на День благодарения. Елка на Рождество, потому что Клара захочет елку.

– Не девушка, а катастрофа, – сказал доктор Голдстейн.

Доктор Голдстейн не имел никакого права говорить такое, это не его дело. Однако она и правда была не девушка, а катастрофа. Вот она любящая и нежная, а в следующий миг – разъяренная фурия. И эти ее порезы – они доводили его до безумия. Безумие порождает безумие. А потом она ушла, потому что в этом была вся Клара: бросать людей, бросать вообще все. И к новым восторгам, к новым помешательствам. Она была без ума от бесноватой Кэрри А. Нейшн, первой женщины – активистки движения за сухой закон, которая крушила барные стойки топорами, а потом продавала эти топоры. «Ты слышал когда-нибудь что-нибудь круче?» – спрашивала Клара, отхлебывая соевое молоко. Да, в этом была она вся. Кувырком от одного увлечения к другому.

– Все страдают от несчастной любви, – говорил доктор Голдстейн.

Это вообще-то была неправда. Кевин знал людей, которые не страдали от несчастной любви. Может, их было немного, но и не так уж мало.

Оливия Киттеридж высморкалась.

– А ваш сын, – внезапно спросил Кевин, – он все-таки может работать?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, с его депрессией? Он все равно каждый день ходит на работу?

– А-а, да, конечно. – Миссис Киттеридж сняла темные очки и бросила на него взгляд – быстрый, проницательный.

– А как мистер Киттеридж? У него все хорошо?

– Да, все в порядке. Подумывает о том, чтобы пораньше выйти на пенсию. Знаешь, аптеку ведь продали, и ему пришлось работать на новую сеть, а там у них миллион идиотских требований. Это так печально – то, куда сейчас катится этот мир.

Всегда печально, куда катится этот мир. И всегда заря новой эры.

– А у брата твоего как дела? – спросила миссис Киттеридж.

Кевин почувствовал, что очень устал. Может, это и к лучшему.

– Последнее, что я о нем слышал, – он в Беркли, живет на улице. Он наркоман. – Кевин давным-давно не думал о себе как о человеке, у которого есть брат.

– А дальше ты куда? В Техас? Я правильно помню, твой отец ведь там нашел работу?

Кевин кивнул.

– Наверное, хотел уехать как можно дальше отсюда? Говорят, время и расстояние все лечат. Может, и правда, я не знаю.

Чтобы закончить этот разговор, Кевин сказал скучным голосом:

– Отец умер в прошлом году от рака печени. Он так больше и не женился. И я почти не виделся с ним с тех пор, как уехал.

Сколько степеней ни получал Кевин во всех своих колледжах и университетах со всеми их стипендиями и грантами – отец не приехал ни разу. Но каждый новый город сулил надежду. Каждое из этих мест поначалу говорило: добро пожаловать! Ты приживешься. Ты отдохнешь. Ты сумеешь стать своим. Огромные небеса юго-запада, тени, что падали на горы в пустыне, бессчетные кактусы – с красными верхушками, с желтыми цветами, с плоскими маковками – все это приносило ему облегчение в Тусоне, в самый первый его переезд, когда он ходил в походы, сначала один, потом с другими студентами. Пожалуй, если бы пришлось выбирать, его любимцем оказался бы Тусон, чья пыльная бескрайность разительно отличалась от здешнего изрезанного берега. Но, как и со всеми прочими местами, все эти обнадеживающие отличия – высокие жгуче-белые стеклянные здания Далласа; обсаженные деревьями улицы Хайд-Парка в Чикаго, с деревянными лесенками позади каждой квартиры (это он особенно любил); кварталы Уэст-Хартфорда, похожие на книжку с картинками, эти домики, эти идеальные газоны – все, все эти места рано или поздно, так или иначе, ясно давали понять, что нет, своим он так и не стал.

Получая медицинский диплом в Чикаго (на церемонию вручения он явился только потому, что одна из преподавательниц, добрая женщина, говорила, что огорчится, если его там не будет), он сидел на самом солнцепеке и слушал прощальное напутствие ректора: «Самое важное в жизни – любить и быть любимыми». И эти слова вызвали в нем страх, который рос и расползался, заставляя душу сжиматься и съеживаться. Надо же было сказать такое; этот человек в академическом одеянии, убеленный сединами, с лицом доброго дедушки – ему, должно быть, и в голову не пришло бы, что эти слова вызовут у Кевина такое обострение безмолвного ужаса. Даже Фрейд говорил: «Чтобы не заболеть, нам необходимо начать любить». Они ему это внушали. Каждый билборд на дороге, каждый кинофильм, журнальная обложка, телереклама – все они втолковывали: «Мы принадлежим к миру семьи и любви. А ты нет».

Нью-Йорк, самый недавний из всех, подавал самые большие надежды. Это метро с его палитрой унылых оттенков и стильных людей – оно успокаивало, умиротворяло, все эти разнообразные одежды, сумки для покупок, люди, которые спят, или читают, или кивают в такт мелодии, звучащей у них в наушниках; он любил эти подземные поезда и еще, какое-то время, любил жизнь городских больниц. Но история с Кларой и конец этой истории вызвали в нем отвращение к городу, улицы его стали казаться слишком многолюдными и суматошными – и одинаковыми. Доктора Голдстейна он любил, но и всё. Остальные надоели, и он все чаще и чаще думал о том, до чего провинциальны эти ньюйоркцы и как они этого не замечают.

Чего ему начало хотеться, – так это увидеть дом своего детства, дом, в котором – он думал так даже сейчас, сидя в машине, – он никогда, ни разу не был счастлив. Но, как ни странно, именно то несчастье держало его не отпуская, словно сладостное воспоминание о счастливой любовной истории. Потому что у Кевина были воспоминания о счастливых, кратких любовных историях, так не похожих на тягомотину с Кларой, – но ни одно не могло сравниться с этой внутренней жаждой, с томлением по этому месту. По этому дому, где фуфайки и шерстяные жакеты отдавали отсыревшей солью и плесневелым деревом, отчего подступала тошнота, как и от запаха горящих дров, – отец иногда разводил огонь в камине, рассеянно вороша поленья. Наверное, думал Кевин, я единственный человек в этой стране, кто ненавидит аромат поленьев в камине. Но сам дом, деревья, увитые жимолостью, внезапность женской комнатной туфельки среди сосновой хвои, распахнутые листья ландыша – по всему этому он тосковал.

Он тосковал по маме.

«Я завершил это ужасное паломничество… Но нужно сделать кое-что еще…» Кевин в который раз пожалел, что не был знаком с поэтом Джоном Беррименом.

– Когда я была маленькая, – сказала миссис Киттеридж, держа в руке темные очки, – ну то есть совсем еще маленькая девочка, я, когда папа приходил с работы, пряталась в дровяном ящике. А он садился на этот ящик и говорил: «Где же Оливия? Куда подевалась Оливия?» И так тянулось, пока я не стучала изнутри, и тогда он делал вид, будто страшно удивлен: «Оливия! Вот ты где! Я бы ни за что не догадался!» И я хохотала, и он тоже смеялся.

Кевин повернулся к ней; она снова надела темные очки и сказала:

– Не знаю, сколько это продолжалось, – наверное, до тех пор, пока я не перестала помещаться в ящик.

Он не знал, что на это ответить. Глядя вниз, на руль, он сжал кулаки, коротко, совсем незаметно. Он ощущал ее рядом, такую большую, и представил – на мгновение, – что рядом с ним сидит слониха – слониха, которая хочет стать частью человечества, милая в своей невинности; что она сидит, согнув передние ноги-обрубки в коленях и слегка, самую малость, шевелит хоботом, заканчивая свой рассказ.

– Хорошая история, – сказал он.

Он подумал о мальчике, чистившем макрель, – как отец протянул ему руку. Снова подумал о Джоне Берримене. «Спаси нас от ружей, от отцовских самоубийств… Помилуй!.. не спускай курок, иначе мне всю жизнь страдать от твоего гнева…» Неизвестно, интересуется ли миссис Киттеридж стихами, она ведь учитель математики.

– Только глянь, как разыгрался ветер, – сказала она. – Это даже красиво – если, конечно, у тебя нет плавучего причала, который отрывается и уплывает, как у нас. Генри запросто мог разбиться о те скалы – ох и шуму тогда было.

И снова Кевин обнаружил, что ему нравится звук ее голоса. Сквозь ветровое стекло он видел волны, которые накатывали все выше, бились о риф перед самой мариной с такой силой, что фонтан мелких брызг взлетал в воздух, а потом медленно опадал, и капли просеивались сквозь осколки солнечного света, который все-таки пробивал себе путь между черными тучами. В голове у него штормило, словно и там бесновался прибой. Не уходите, кричал его мозг, обращаясь к миссис Киттеридж. Не уходите.

Но эта болтанка в голове оказалась настоящей пыткой. Он вспомнил, как вчера утром, в Нью-Йорке, идя к своей машине, он вдруг ее не увидел – и за этот миг успел ощутить укол страха, потому что он же все продумал, и завернул в одеяло, и где же машина? Но она была там, на месте, его старенькая «субару»-универсал, и тогда он понял, что этот укол – это на самом деле была надежда. Она жила в нем как раковая опухоль. Он не хотел ее, он ее не хотел. Эти тоненькие зеленые ростки надежды, что пробивались в нем, – он больше не мог их выносить. Эта ужасная история человека, который прыгнул с моста Золотые Ворота в Сан-Франциско – и выжил, но сначала ходил по мосту туда-сюда целый час и плакал, а потом сказал, что если бы хоть кто-то остановился и спросил, почему он плачет, он бы не стал прыгать.

– Миссис Киттеридж, а теперь, пожалуйста…

Но она подалась вперед, с прищуром вглядываясь куда-то сквозь ветровое стекло:

– Стой, какого черта?..

И со скоростью, какую он и вообразить не мог, она вылетела из машины, бросив дверь распахнутой, и понеслась к марине; черная сумка осталась на траве. На миг она скрылась из глаз, потом появилась снова, размахивая руками и что-то крича, но он не слышал, что именно, звуки не долетали.

Он вышел из машины – и изумился силе ветра, ворвавшегося под рубашку.

– Скорей! Скорей! – кричала миссис Киттеридж и махала руками, как гигантская чайка крыльями.

Он подбежал к ней и посмотрел вниз, в воду, прилив оказался выше, чем он думал. Миссис Киттеридж несколько раз выбросила руку, указывая куда-то, и он увидел, как голова Патти Хоу на миг показалась над пенящейся водой, напоминая голову тюленя, мокрые волосы потемнели, потом снова скрылась, а юбка закружилась в водовороте вместе с темными прядями водорослей.

Кевин развернулся и скользнул вниз по отвесной скале, раскинув руки, как для объятия, но обнимать было нечего, лишь плоское и шершавое процарапало по нему, разодрав одежду, грудь, лицо, а после над ним вздыбилась холодная вода. Его ошеломило, до чего она холодна, будто его швырнули в гигантскую пробирку со смертоносным химическим веществом, разъедающим кожу. В этом бешеном кружении воды нога нащупала что-то твердое; он обернулся и увидел, что девушка простерла к нему руки, глаза ее открыты, юбка закрутилась вокруг талии, пальцы ее потянулись к нему, скользнули мимо, потянулись снова, и наконец он схватил ее. Прибой на миг отступил, а когда волна вернулась и накрыла их, он прижал ее к себе еще теснее, а она вцепилась в него с такой силой – он даже не поверил, что этими тонкими ручками можно что-то держать так крепко, как она держала его.

Волна опять откатила, они успели вдохнуть и снова оказались под водой, нога его задела что-то неподвижное – старую трубу, он зацепился за нее ногой. В следующий раз, едва волна ринулась назад, они оба высоко задрали головы и снова сумели сделать вдох. Он слышал, как кричит сверху миссис Киттеридж. Слов было не разобрать, но он понял, что к ним спешат на помощь. Нужно только удержать Патти, не дать ей упасть. И когда они снова оказались под этой вращающейся, засасывающей водой, он сильнее сжал ее плечо, чтобы она поняла: он ее не отпустит. Пусть даже, глядя в ее распахнутые глаза в этой вертящейся соленой воде, когда каждую волну пронизывало солнце, он успел подумать, что хотел бы затянуть этот миг навечно: темноволосая женщина на берегу зовет на помощь, а девочка, которая когда-то прыгала через скакалку как королева, держится за него с яростной силой, под стать мощи океана, – ох, этот безумный, нелепый, непостижимый мир! Смотрите, вот ведь как она хочет жить, вот как хочет удержаться.

Пианистка

Четыре вечера в неделю Анджела О’Мира играла на кабинетном рояле в коктейльном зале гриль-бара «Склад». В этот зал, просторный и удобный – повсюду диванчики, пухлые кожаные стулья, низкие столики, – попадаешь сразу, стоит открыть тяжелые двери старого заведения; обеденный зал дальше, в глубине, его окна смотрят на залив. В начале недели коктейльный зал обычно пустоват, но с вечера среды и до самого конца субботы тут полно народу. Входя в толстые дубовые двери, сразу слышишь звуки рояля, а разговоры посетителей, привольно откинувшихся на спинки диванчиков, или ровно сидящих на стульях, или нависающих над стойкой бара, будто бы подстраиваются под эти звонкие звуки, так что рояль кажется не столько фоном, сколько действующим лицом. Иными словами, музыка коктейльного зала и присутствие в нем Анджи О’Мира давным-давно стали неотъемлемой частью жизни обитателей города Кросби, штат Мэн.

В юности Анджи была миловидна – рыжие локоны, безупречная кожа, – и во многих смыслах она осталась хороша собой. Но только теперь ей было изрядно за пятьдесят, и волосы ее, как попало прихваченные гребнями, были выкрашены в цвет, который мог показаться немножко чересчур рыжим, а фигура, все еще грациозная, отяжелела в середине, и это бросалось в глаза – возможно, как раз потому, что в остальном она по-прежнему оставалась весьма стройной. Однако Анджи, с ее длинной талией, сидела за инструментом с изяществом балерины – пусть и балерины, чья пора расцвета миновала. Линия подбородка утратила четкость, а морщинки вокруг глаз, наоборот, ее обрели. Но это были добрые морщинки, с этим лицом – так казалось – никогда не происходило ничего резкого, грубого. И, раз уж на то пошло, надо сказать, что на этом лице слишком явственно читалось простодушное ожидание, надежда, уже неуместная для женщины ее возраста. В наклоне ее головы, в легкой встрепанности слишком ярких волос, в открытом взгляде голубых глаз сквозило нечто такое, от чего в других обстоятельствах людям могло бы сделаться не по себе. Скажем, приезжие, проходя мимо нее в торговом центре в Кукс-Корнер, с трудом преодолевали соблазн украдкой кинуть на нее еще взгляд-другой. Зато для жителей Кросби Анджи была персонажем знакомым. Она была просто Анджи О’Мира, пианистка, и играла в «Складе» много лет. И еще она много лет была влюблена в главу городской управы Малкольма Муди, и у них был роман. Одни это знали, другие нет.

В тот самый пятничный вечер, за неделю до Рождества, неподалеку от рояля стояла большая елка, разряженная в пух и прах, – сотрудники заведения постарались. Всякий раз, когда открывалась входная дверь, серебряный дождик легонько покачивался, а разноцветные лампочки, каждая с яйцо, сияли сквозь всевозможные шарики и гирлянды из попкорна и клюквы, под тяжестью которых слегка прогибались ветви.

На Анджи была черная юбка и розовый нейлоновый топ с треугольным вырезом, открывавшим ключицы; в крошечной нитке жемчуга на шее, в этом розовом топе и в ярко-рыжих волосах было что-то такое, из-за чего казалось, что вся она тоже сверкает, как рождественская елка, и как будто служит дополнительным украшением. Анджи пришла, как всегда, ровно в шесть, улыбнулась своей туманной, детской улыбкой, не переставая жевать мятную жвачку, поздоровалась с барменом Джоуи и с Бетти, официанткой, приткнула сумочку и пальто в дальнем конце барной стойки. Джоуи, плотного сложения мужчина, который стоял за стойкой много лет и, как всякий хороший бармен, видел всех насквозь, давно подметил про себя, что Анджи О’Мира каждый вечер приходит на работу в большом страхе. Этим, скорее всего, объяснялся слабый выхлоп алкоголя, который пробивается через ее мятное дыхание, если оказываешься достаточно близко, чтобы учуять, и наверняка потому же она никогда не пользовалась двадцатиминутным перерывом, хотя по правилам музыкального общества этот перерыв ей разрешался, а хозяином «Склада» поощрялся. «Ненавижу начинать сначала», – сказала она Джоуи однажды вечером, и тогда-то он сложил два и два и пришел к выводу, что Анджи, должно быть, страдает боязнью выступлений перед публикой.

А страдает ли она от чего-то еще, никого не касается – так принято было считать. С Анджи было вот как: люди знали о ней очень мало, но при этом каждый думал, что другие знают ее сравнительно неплохо. Она снимала крошечную квартирку на Вуд-стрит, и у нее не было машины. Но от ее дома было совсем недалеко до продуктового магазина и до «Склада» – пятнадцать минут пешком в черных туфлях на высоченных каблуках. Зимой она надевала черные сапоги на высоченных каблуках и шубку из искусственного меха и брала маленькую синюю сумочку. Можно было увидеть, как она осторожно ступает по заснеженному тротуару, потом пересекает большую парковку у почты и наконец спускается по узенькой дорожке к заливу, возле которого и располагался белый, приземистый, обшитый досками «Склад».

Джоуи не ошибся, заподозрив у Анджи страх сцены, и да, она уже много лет как приучила себя делать первый глоток водки в пять пятнадцать, и когда полчаса спустя она выходила из своей квартирки, ей приходилось спускаться в холл, держась за стенку. Но прогулка по свежему воздуху прочищала ей голову и оставляла ровно столько уверенности, сколько требовалось, чтобы дойти до рояля, откинуть крышку, сесть и заиграть. Больше всего ее пугал этот первый миг, первые ноты, потому что как раз тогда люди по-настоящему слушали: она меняла атмосферу в зале. Именно эта ответственность пугала ее. И именно поэтому она играла три часа кряду без перерыва, чтобы зал больше не окутывала тишина, чтобы люди больше не улыбались ей, когда она садилась за инструмент; нет, она совсем не любила, когда на нее обращали внимание. Она любила играть на рояле. Уже со второго такта первой песни Анджи всегда делалось хорошо. Она будто проскальзывала в музыку, внутрь нее. Мы с тобой одно целое, говаривал Малкольм Муди. Давай-ка сольемся воедино, что ты на это скажешь, Анджи?

Анджи никогда не училась игре на фортепиано, хотя люди обычно тут ей не верили. Поэтому она давным-давно перестала людям об этом говорить. Четырех лет от роду она садилась за фортепиано в церкви и начинала играть, и это не казалось ей удивительным ни тогда, ни теперь. «У меня ручки голодные», – говорила она в детстве матери, и это была правда, она так это и ощущала – как голод. Церковь дала ее матери ключ, и Анджи по сей день могла заходить туда в любое время и играть на фортепиано.

Она услышала, как открылась дверь у нее за спиной, на миг ощутила холод, увидела, как покачнулся дождик на елке, и раздался громкий голос Оливии Киттеридж: «Чертова погодка. Люблю холодрыгу».

Киттериджи, когда приходили в «Склад» вдвоем, обычно являлись рано и не сидели в коктейльном зале, а шли прямиком в обеденный. Но Генри по пути всегда кричал: «Анджи, добрый вечер!» – и улыбался во весь рот, а Оливия поднимала руку повыше над головой и махала – так она здоровалась. Любимая песня Генри была «Доброй ночи, Ирен»[1], и Анджи старалась не забыть сыграть ее попозже, как раз когда Киттериджи будут идти обратно. У многих были любимые песни, и Анджи их играла – иногда, не всегда. Но Генри Киттеридж – другое дело, он не такой, как все. Его песню она играла всегда, потому что всякий раз, когда она его видела, это было как попасть в теплое облако.

Сегодня Анджи было не по себе, ее пошатывало. В последнее время случались вечера, когда водка не делала того, что безотказно делала много лет, а именно: ее – счастливой, а все вокруг – приятно отдаленным. Сегодня же, как бывало уже несколько раз, она чувствовала в голове какую-то странность, разобранность. Она изо всех сил старалась удержать улыбку на лице и не смотрела ни на кого, кроме Уолтера Далтона, сидевшего в конце бара. Он послал ей воздушный поцелуй. Она подмигнула – еле заметное движение, все равно что моргнуть, просто одним глазом.

Было время, когда Малкольм Муди любил, чтобы она вот так подмигивала. «Господи, ну ты меня и заводишь», – говорил он, приходя во второй половине дня в ее комнатку на Вуд-стрит. Малкольм не любил Уолтера Далтона, называл его педиком – каковым тот и был. Еще Уолтер был алкоголиком, и колледж предложил ему уволиться, и теперь он жил в доме на острове Кумс. Уолтер приходил в бар каждый вечер, когда играла Анджи. Иногда приносил ей подарок – однажды это был шелковый шарф, потом кожаные перчатки с крошечной пуговкой сбоку. Он всегда вручал Джоуи ключи от своей машины, и Джоуи после закрытия частенько отвозил его домой, а кто-нибудь из помощников официантов ехал следом на машине Джоуи, чтобы забрать его обратно.

– До чего жалкая жизнь, – говорил ей Малкольм про Уолтера. – Каждый вечер сидеть и накачиваться в хлам.

Анджи не любила, когда людей называли жалкими, но ничего не говорила. Иногда, не часто, Анджи думала, что люди могли бы назвать жалкой ее жизнь с Малкольмом. Это приходило ей в голову, когда она шла по солнечной улице или, например, когда вдруг просыпалась ночью. От этой мысли сердце ее начинало биться сильнее, и она перебирала в уме всякое разное, что он наговорил ей за эти годы… Поначалу он говорил: «Я все время о тебе думаю». Еще «Я тебя люблю» – это он говорил и сейчас. А иногда: «Что бы я делал без тебя, Анджи?» Он никогда не покупал ей подарков, а она и не хотела.

Она снова услышала, как дверь открылась и закрылась, снова с улицы ворвался холодный воздух. Краешком глаза она заметила, как человек в черном пальто опускается на стул в дальнем углу, и от этого его движения в памяти у нее что-то легонько всколыхнулось. Но сегодня ей было не по себе.

– Лапушка, – прошептала она Бетти, проходившей мимо с подносом, полным бокалов. – Можешь передать Джоуи, что мне очень нужен маленький кофе по-ирландски?

– Конечно, – ответила Бетти, милая девушка, ростом с ребенка. – Не вопрос.

Анджи осушила чашку, держа ее в одной руке, другой продолжая выводить «Веселого Рождества»[2], и подмигнула Джоуи, который в ответ серьезно кивнул. В конце вечера она еще выпьет с Джоуи и Уолтером и расскажет им, как сегодня навещала мать в доме престарелых; может быть, обмолвится о синяках на руке у матери, а может, и нет.

– Заказ песни, Анджи. – Бетти, проходя обратно, бросила ей салфетку. Она несла поднос с напитками на растопыренной ладони, и по тому, как она изгибала спину, маневрируя между стульями, было видно, до чего он тяжелый. – От того мужчины. – Она мотнула головой, указывая в дальний угол.

На салфетке было написано: «Мост над бурной водой»[3], и Анджи продолжила наигрывать рождественские песенки, улыбаясь своей всегдашней туманной улыбкой. На человека в углу она не взглянула. Она сыграла все до единой рождественские песни, какие вспомнила, но никак не могла попасть внутрь музыки. Может быть, стоит еще выпить, вдруг это поможет. Но человек в углу следил за ней, и он, конечно, понял, что в чашке, которую принесла ей Бетти, не только кофе. Его звали Саймон. Он тоже когда-то был пианистом.

«Упадите же на колени, услышьте ангелов голоса…»[4] Но она как будто упала за борт и теперь плыла, раздвигая водоросли. Темнота его пальто давила ей на голову, топила, и еще был водянистый кошмар, как-то связанный с ее матерью. Надо скорее пробраться внутрь, думала она, однако ей было очень, очень не по себе, ее сильно качало. Она замедлилась, сыграла «Первое Рождество»[5] – вполне сносно. Теперь она видела перед собой заснеженное поле и полоску света над горизонтом.

Закончив, она сделала нечто такое, чему сама изумилась. Позднее ей пришлось задуматься, как долго она на самом деле это планировала, сама того не осознавая. Точно так же, как не разрешала себе осознать, когда именно Малкольм перестал говорить «Я все время думаю о тебе».

Анджи сделала перерыв.

Она грациозно поднесла к губам салфетку, соскользнула с табурета и направилась к туалетной комнате, рядом с которой находился телефон-автомат. Ей не хотелось беспокоить Джоуи и просить у него свою сумочку.

– Милый, – тихонько сказала она Уолтеру, – у тебя не найдется мелочи?

Он выпрямил ногу, сунул руку в карман и пересыпал ей в ладонь горсть монет.

– Ты просто шоколадная фабрика, Анджи, – проговорил Уолтер заплетающимся языком. Рука его была мокра, даже монеты оказались влажными.

– Спасибо, милый, – сказала она.

Она подошла к телефону и набрала номер Малкольма. Ни разу за все двадцать два года она не звонила ему домой, хотя запомнила номер давным-давно. Двадцать два года, думала она, слушая длинные гудки, для многих очень большой срок, но для Анджи время – бесконечное и круглое, как небо, и пытаться понять, отчего оно так, все равно что пытаться понять смысл музыки, или Бога, или почему океан такой глубокий. Анджи давным-давно научилась не объяснять для себя такие вещи, как это делают другие люди.

Малкольм взял трубку. И удивительное дело: звук его голоса не был ей приятен.

– Малкольм, – сказала она негромко, – я больше не могу с тобой встречаться. Мне ужасно, ужасно жаль, но я больше не могу.

Молчание. Жена, должно быть, стоит рядом.

– Ну давай, пока, – сказала она.

Проходя назад мимо Уолтера, она сказала ему: «Спасибо, дорогой», а он ответил: «Для тебя все что угодно, Анджи». Голос Уолтера был хриплым от выпитого, лицо лоснилось.

И тогда она сыграла то, что просил Саймон, «Мост над бурной водой», и лишь перед самым концом песни позволила себе взглянуть на него. Он не улыбнулся в ответ, и ее бросило в жар.

Она улыбнулась елке. Разноцветные лампочки казались нестерпимо яркими, и Анджи на миг пришла в смятение: зачем люди делают такое с деревьями, зачем увешивают их всякой блестящей мишурой, а некоторые еще и целый год ждут не дождутся этого. И тут ее опять бросило в жар: подумать только, всего через пару недель эту елку, голую, с обрывками дождика, повалят и выволокут на тротуар; она представила, как нелепо будет выглядеть елка, растопырившись на снегу, как неловко и стыдно задерется коротенький обрубок ствола.

Она начала играть «Мы преодолеем»[6], но кто-то из бара крикнул ей: «Эй, к чему на таком серьезе, Анджи?» – и тогда она улыбнулась еще лучезарнее и заиграла взамен рэгтайм. Это было глупо – завести вдруг «Мы преодолеем». Саймон наверняка считает, что это глупо, теперь она это поняла. «Что за сопли в сиропе?» – часто говорил он ей.

Но он говорил и другое. Когда он в тот, самый первый раз пригласил их с матерью на ланч, то сказал: «Ты как из волшебной сказки», а солнечные лучи косо падали на столик.

«Ты идеальная дочь», – сказал он в лодочке, в бухте, когда ее мать махала им с утеса. «У тебя лицо ангела», – сказал он, когда они вышли из лодки на острове Щетинистый. А потом он прислал ей одну белую розу.

Ох, она тогда была совсем девочкой. В то лето однажды вечером она пришла с подружками в этот самый бар, и он как раз играл «Унеси меня на луну»[7]. И как будто светился, вспыхивал крошечными огоньками.

Но он был очень нервный, Саймон, все его тело дергалось, как у марионетки, которую тянут за ниточки. И в его игре была сила, много силы. Однако в ней не хватало… если честно, даже тогда она в глубине души знала, что в его музыке не хватало… ну, чувств. «Сыграй “Чувства”[8]», – бывало, просили его, но он ни за что не соглашался. Пошлятина, говорил он. Сопли в сиропе.

Он приехал из Бостона на лето, но остался на два года. Порывая с Анджи, он сказал: «Я как будто должен встречаться с тобой и с твоей матерью одновременно. Меня от этого трясет и колотит». Позже он еще и написал ей. «Ты невротичка, – писал он. – Ты сплошная травма».

У нее не выходило нажимать на педаль, нога под черной юбкой дрожала крупной дрожью. Он был единственным человеком в ее жизни, кому она призналась, что ее мать брала у мужчин деньги.

От бара донесся взрыв хохота, и Анджи обернулась, но это просто кто-то из рыбаков рассказывал Джоуи свои рыбацкие байки. Уолтер Далтон ласково улыбнулся ей и закатил глаза, скосившись в сторону рыбаков.

Мать связала им всем троим на Рождество по синему свитеру. Когда мать вышла из комнаты, Саймон сказал: «Мы никогда не будем носить их одновременно». Мать купила ему целую стопку пластинок Бетховена. Когда Саймон уехал, мать написала ему письмо, в котором попросила вернуть пластинки, но он не вернул. Мать сказала, синие свитера все равно можно носить, и всякий раз, надевая синий свитер, она требовала, чтобы Анджи тоже надела свой. Однажды мать сказала ей: «Знаешь, Саймона выгнали из музыкального училища. Он теперь юрист по недвижимости в Бостоне. Боб Бин там случайно с ним столкнулся». «Окей», – сказала Анджи.

Тогда она думала, что никогда больше его не увидит. Потому что его лицо на миг потемнело от зависти – в тот день, когда она рассказала ему (она все-все ему рассказывала, ох, какой же она была еще ребенок тогда, в той хибаре, с матерью!), как однажды, когда ей было пятнадцать, один человек из Чикаго услышал, как она играла на местной свадьбе. Он был директором музыкального училища и целых два дня уговаривал ее мать. Анджи будет учиться. У нее будет стипендия, комната, питание. Нет, сказала мать Анджи. Она никуда не поедет, она мамочкина детка. Но Анджи много лет представляла себе это место – бесконечное белое пространство, где девушки и юноши целыми днями играют на фортепиано. Ее будут учить добрые люди, мужчины и женщины, она научится читать музыку. Во всех комнатах будет отопление. Там не будет звуков, которые доносились из комнаты матери, – звуков, от которых она ночами затыкала уши, звуков, от которых она сбегала из дому в церковь играть на фортепиано. Но мать решила – нет. Анджи мамочкина детка.

Она снова глянула на Саймона. Он наблюдал за ней, откинувшись на спинку стула. И от него не плыло теплое облако, как когда в дверь входил Генри Киттеридж или вот как прямо сейчас в баре, где сидел Уолтер.

Зачем он приехал, что он хотел увидеть? Она представила, как он пораньше выходит из своей конторы и долго едет в потемках вдоль берега. Может, он разведен, может, у него кризис, какой часто бывает у мужчин под шестьдесят, когда они оглядываются на свою жизнь и силятся понять, почему все вышло так, как оно вышло. И поэтому он после стольких лет – а скольких? – вспомнил о ней, а может, и не вспомнил, а по какой-то другой причине доехал до Кросби, штат Мэн. Может, он и вовсе не знал, что она тут работает.

Краешком глаза она заметила, что он встает, – и вот он тут, опирается о рояль и смотрит прямо на нее. Волос у него почти не осталось.

– Привет, Саймон, – сказала она. Пальцы бегали по клавишам, она играла то, что сочиняла сама, прямо сейчас.

– Привет, Анджи. – Теперь он был не из тех, на ком хочется задержать взгляд. Может быть, тогда, раньше, он тоже был не из тех, на ком задерживают взгляд, но это было неважно в том смысле, в каком люди привыкли считать это важным. Неважно, что когда-то он носил уродскую коричневую кожаную куртку и думал, что это круто. Неважно, что делает человек, все равно ты не можешь взять и заставить себя перестать чувствовать то, что чувствуешь. Нужно просто подождать. Рано или поздно чувство проходит, потому что приходят другие. А иногда не проходит, а ссыхается во что-то крошечное и застревает в потемках сознания, как обрывок елочного дождика. Вот теперь она наконец проскальзывала в музыку.

– Как дела, Саймон? – с улыбкой спросила она.

– Спасибо, неплохо. – Он коротко кивнул. – Даже отлично. – И тут она ощутила сигнал опасности. В глазах его не было теплоты. А раньше они были теплыми, эти глаза. – Вижу, волосы у тебя все еще рыжие, – сказал он.

– Увы, теперь их приходится подкрашивать.

Он так и глядел на нее, не улыбаясь; пальто висело как на вешалке. На нем все всегда висело как на вешалке.

– Ты по-прежнему юрист, Саймон? Я слыхала, что ты юрист.

Он кивнул.

– А главное, Анджи, я хороший юрист. Приятно быть мастером своего дела.

– О да. Это уж точно. А в какой области ты юрист?

– В области недвижимости. – Он опустил взгляд, но тут же вновь вздернул подбородок. – Это увлекательно. Типа головоломки.

– А-а. Ну да, это здорово. – Она перебросила левую руку через правую и легонько пробежалась по клавишам.

– Ты когда-нибудь была замужем, Анджи?

– Н-нет. Не была, а ты женился? – Она уже заметила обручальное кольцо. Широкое. Никогда бы не подумала, что он из тех, кто станет носить такое широченное кольцо.

– Да. Трое детей. Два мальчика и девочка, все уже взрослые. – Он переступил с ноги на ногу, все так же опираясь о рояль.

– О, чудесно, Саймон. Просто чудесно. – Она забыла про гимн «Придите, верные»[9]. Начала его играть, пальцы глубоко погрузились в мелодию; иногда она ощущала себя скульптором, который мнет и месит приятную на ощупь густую глину.

Он глянул на часы:

– Значит, ты заканчиваешь в девять?

– Ага. Да. Только, боюсь, мне придется сразу же мчаться по делам. К сожалению. – Ее больше не бросало в жар, наоборот, кожа казалась холодной как лед. И голова раскалывалась.

– Что ж, Анджи. – Он выпрямился. – Тогда я поехал. Приятно было повидать тебя после стольких лет.

– Да, Саймон. Мне тоже приятно тебя видеть.

С другой стороны к ней протянулась рука Бетти и поставила на рояль чашку с кофе.

– От Уолтера, – бросила Бетти, пробегая мимо.

Анджи обернулась, подмигнула Уолтеру этим своим еле заметным подмигиванием; Уолтер не сводил с нее мутного взгляда.

Саймон направился к выходу. И Киттериджи тоже. Генри помахал ей, а она заиграла «Спокойной ночи, Ирен».

Саймон обернулся, в два дерганых прыжка оказался рядом с ней и приблизил лицо к ее лицу:

– А знаешь, твоя мамаша приезжала в Бостон со мной повидаться.

Щекам Анджи опять сделалось очень жарко.

– Автобусом «Грейхаунд», – сказал Саймон ей прямо в ухо. – А потом на такси ко мне. Когда я впустил ее в квартиру, она попросила выпить и начала снимать с себя одежду. Медленно расстегивала ту ее пуговку на шее.

У Анджи стало сухо во рту.

– И мне было очень жаль тебя, Анджи, все эти годы.

Она улыбнулась, глядя прямо перед собой.

– Доброй ночи, Саймон.

Она выпила, держа чашку одной рукой, кофе по-ирландски. А потом стала играть, песню за песней, самые разные. Она не знала, не могла бы сказать, чтo она играет, но теперь она была внутри музыки, и огни на рождественской елке ярко горели и казались очень далекими. А когда она была внутри музыки, вот так, как сейчас, она многое понимала. Она понимала, что Саймон – человек, чьи надежды не оправдались, раз уж сейчас, в этом возрасте, ему потребовалось сообщить ей, что все эти годы ему было ее жаль. Она понимала, что пока он ведет машину вдоль берега обратно, к Бостону, к жене, с которой они вырастили троих детей, какая-то часть его будет ощущать своего рода удовольствие, оттого что он увидел ее, Анджи, такой, какой она была в этот вечер, и она понимала, что такое утешение знакомо многим, вот и Малкольм чувствует себя лучше, когда называет Уолтера Далтона жалким педиком, но только это чувство – как разбавленное молоко, им не насытишься, сколько ни упивайся, и оно не изменит того факта, что ты хотел быть знаменитым пианистом и давать концерты, а закончил юристом в области недвижимости, и что ты женился на женщине, и прожил с ней тридцать лет, и никогда не нравился ей в постели.

Коктейльный зал почти опустел. Теперь в нем было гораздо теплее, потому что дверь перестала то и дело открываться. Она сыграла «Мы преодолеем», дважды, медленно, торжественно, и глянула в сторону барной стойки, откуда ей улыбался Уолтер. Он поднял вверх кулак.

– Подвезти тебя, Анджи? – спросил Джоуи, когда она, закрыв крышку инструмента, отправилась за пальто и сумочкой.

– Нет, спасибо, милый, – ответила она, пока Уолтер помогал ей облачиться в белую шубку из искусственного меха. – Мне полезно прогуляться.

Сжимая в руках маленькую синюю сумочку, она осторожно пробралась по тротуару мимо сугроба, потом пересекла парковку почты. Светящееся зеленое табло у банка гласило, что температура воздуха минус три[10], но холода она не ощущала. Однако тушь на ресницах покрылась инеем. Мама учила ее не трогать ресницы на морозе, не то они отломаются.

Поворачивая на Вуд-стрит, где в морозной тьме бледно светили фонари, она громко сказала «Хм!», потому что слишком много всякого разного приводило ее в смятение. Такое с ней часто случалось после того, как она была внутри музыки, вот как этим вечером.

Она слегка споткнулась на своих высоченных каблуках и ухватилась за перила крыльца.

– Сука.

Она не заметила его возле дома, в тени от навеса.

– Ты сука, Анджи. – Он шагнул ей наперерез.

– Малкольм, – мягко сказала она. – Пожалуйста, не надо.

– Звонить мне домой! Ты кем себя на хер возомнила, а?

– Ну хорошо, хорошо. – Она сжала губы и приложила палец ко рту. – Успокойся. Погоди.

Звонить ему домой – это было на нее не похоже, но еще меньше было бы на нее похоже напоминать ему, что она никогда прежде, за все двадцать два года, этого не делала.

– Ты сука ненормальная, – сказал он. – И пьянчуга. – Он пошел прочь. Она увидела неподалеку его пикап. – Позвонишь мне на работу, когда проспишься, – бросил он через плечо. И добавил, спокойнее: – И не вздумай опять кинуть мне такую подлянку.

Даже пьяная, она точно знала, что не позвонит ему, когда протрезвеет. Она вошла в свой многоквартирный дом и села на ступеньках. Анджела О’Мира. Лицо как у ангела. Пьянчуга. Мать продавала себя мужчинам за деньги. Так и не была замужем, Анджела?

Но, сидя на лестнице, она сказала себе, что не более и не менее жалка, чем любой из них, включая жену Малкольма. И люди к ней добры. Уолтер, Джоуи и Генри Киттеридж. О да, на свете есть добрые люди. Завтра она придет на работу пораньше и расскажет Джоуи про мать и синяки. «Представь себе, – скажет она Джоуи, – представь, кому-то хватает совести щипать до синяков парализованную старуху».

Сидя на лестнице, привалившись головой к стене, теребя свою черную юбку, Анджи чувствовала: она поняла кое-что слишком поздно, но, наверное, так устроена жизнь – ты наконец кое-что понимаешь, а уже слишком поздно. Завтра она пойдет играть на фортепиано в церкви, перестанет думать о синяках на руке у матери, повыше локтя, на этой худой руке с дряблой, мягкой кожей, такой обвисшей, что когда сдавливаешь ее пальцами, трудно поверить, что она хоть что-то чувствует.

Тихий всплеск

Три часа назад, пока солнце вовсю било сквозь деревья наискосок, заливая светом лужайку за домом, местный подиатр, мужчина средних лет по имени Кристофер Киттеридж, женился на женщине не из местных по имени Сюзанна. Для них обоих это первый брак, свадьба скромная, милая, с флейтисткой и корзинами желтых миниатюрных роз в доме и снаружи. Пока что благопристойное веселье явно не собирается идти на спад, и Оливия Киттеридж, стоя у стола для пикника, думает, что сейчас бы гостям самое время убираться восвояси.

Весь день Оливия борется с ощущением, что она движется на глубине под водой, это паническое, давящее чувство, тем более что она как-то ухитрилась за всю свою жизнь не научиться плавать. Вклинивая салфетку между планками стола для пикника, она думает: ну ладно, с меня хватит, – и, опустив взгляд, чтобы не встрять в очередной пустопорожний треп, обходит дом сбоку и открывает дверь, ведущую прямо в спальню сына. Делает несколько шагов по сосновым половицам, сияющим на солнце, и ложится на широкую двуспальную кровать Кристофера (и Сюзанны).

Платье Оливии – это, разумеется, важный нюанс, поскольку она мать жениха, – сшито из тончайшего, полупрозрачного муслина, зеленого с принтом – большие красновато-розовые цветки герани, и ей приходится очень аккуратно и вдумчиво располагаться на кровати, чтобы платье не помялось и чтобы прилично выглядеть, если кто-нибудь вдруг войдет. Оливия – особа крупная. Она это о себе знает, однако крупной она была не всегда и еще не совсем привыкла к себе такой. Да, она всегда была высокой и часто казалась себе неуклюжей, но крупная – это пришло с возрастом: лодыжки распухли, плечи сзади округлились, и появилась холка, а запястья и кисти стали как у мужчины. Оливия этим недовольна – ну еще бы; иногда, наедине с собой, она бывает недовольна особенно сильно. Но на нынешнем этапе игры она не готова отказаться от радости вкусно поесть, а это значит, что сейчас она, наверное, похожа на толстого сонного тюленя, замотанного во что-то полупрозрачное. Но платье вышло на славу, напоминает она себе, откидываясь на подушки и закрывая глаза, куда лучше, чем темные, мрачные одеяния семейки Бернстайнов. Можно подумать, в этот солнечный июньский день они явились на похороны, а не на свадьбу.

Внутренняя дверь сыновней спальни приоткрыта, и из передней части дома, тоже охваченной весельем, доносятся голоса и разнообразные звуки: высокие каблуки цокают по коридору, кто-то с размаху хлопает дверью ванной. (Ну вот скажите на милость, думает Оливия, почему бы не прикрыть дверь аккуратно?) Кто-то волочит по гостиной стул, царапая пол, приглушенный смех и разговоры, аромат кофе и густой, сладкий запах выпечки – так пахло на улочках близ пекарни Ниссена, пока она не закрылась. Сюда же примешиваются разнообразные духи, в том числе и те, что весь день напоминают Оливии спрей от насекомых. Все эти запахи как-то ухитрились проползти в коридор и просочиться в спальню.

И сигаретный дым тоже. Оливия открывает глаза – кто-то курит в садике за домом. Через открытое окно она слышит кашель, щелчок зажигалки. Нет, правда, нашествие какое-то. Она представляет себе тяжелые ботинки, которые топчут ее клумбу с гладиолусами, в туалете шумит сливной бачок, и перед глазами возникает картина рушащегося дома: рвутся трубы, с треском разламываются половицы, складываются пополам стены. Она приподнимается, устраивается удобнее, сует себе под спину еще одну подушку.

Этот дом она построила сама – ну, почти сама. Они с Генри много лет назад полностью разработали проект и потом трудились бок о бок со строителями, чтобы у Криса, когда он выучится на подиатра и вернется домой, было пристойное жилье. Когда строишь дом сам, у тебя к нему совсем другое чувство, чем когда его строят тебе чужие люди. Оливия привыкла к этому чувству, потому что она всегда любила сама создавать вещи: платья, сады, дома. (Корзины желтых роз – тоже ее рук дело, она расставила их с утра пораньше, еще до рассвета.) Ее собственный дом, на несколько миль ниже по дороге, они с Генри тоже строили сами, много лет назад, и совсем недавно она выгнала уборщицу из-за того, что эта юная дурында волоком тянула пылесос по полу и точно так же стаскивала вниз, отчего он бился о стены и ступеньки.

По крайней мере, Кристофер ценит свой дом. В последние годы они заботились о доме все втроем, Оливия, Генри и Кристофер, – полировали дерево, сажали сирень и рододендроны, копали ямки под столбы забора. Теперь Сюзанна (про себя Оливия называет ее Доктор Сью) возьмет дело в свои руки. Небось наймет садовника и экономку, она же из богатой семьи. («Какие хорошенькие у вас настурции», – сказала Доктор Сью Оливии пару недель назад, указывая на ряды петуний.) Но это ничего, думает Оливия. Приходится подвинуться, чтобы уступить место новому.

Сквозь опущенные веки Оливия видит красные лучи заката, косо падающие в окно, чувствует, как солнце согревает ее лодыжки и голени, трогает рукой нагретую мягкую ткань платья, которое и правда удалось на славу. Ей приятно думать о куске черничного торта, который ей удалось незаметно опустить в большую кожаную сумку, – как она придет домой и спокойно его съест, как она снимет пояс для чулок, как все опять вернется в норму.

Оливия чувствует, что в комнате кто-то есть, и открывает глаза. Из дверного проема на нее пялится ребенок, маленькая девочка, одна из чикагских племяшек невесты. Это как раз та, которая перед сaмой свадебной церемонией должна была посыпать дорожку лепестками роз, но в последний момент передумала, надулась – и ни в какую. Доктор Сью, впрочем, не рассердилась, она что-то ласково, ободряюще шептала девочке, обхватив ладонями маленькую головку. Наконец Сюзанна добродушно крикнула «Поехали!» женщине, стоявшей у дерева, и та заиграла на флейте. И тогда Сюзанна подошла к Кристоферу – тот не улыбался, застыл, словно коряга, выброшенная на берег, – и так они оба стояли на лужайке, пока их женили.

Но этот жест, эти ладони, бережно сложенные чашечкой вокруг детской головки, то, как рука Сюзанны одним легким быстрым движением погладила девочкины светлые волосы и тонкую шейку, – все это осталось с Оливией. Все равно что смотреть, как какая-то женщина ныряет с борта яхты и легко плывет к берегу. Напоминание о том, что одни люди могут то, чего не могут другие.

– Привет, – говорит Оливия девочке, но та не отвечает. Через пару секунд Оливия спрашивает: – Сколько тебе лет?

Она давно уже не разбирается в маленьких детях, на вид этому ребенку года четыре, быть может, пять, – в семействе Бернстайнов, похоже, рослых не водится.

Девочка по-прежнему молчит.

– Ну давай, беги, – говорит ей Оливия, но дитя прислоняется к дверному косяку и слегка раскачивается туда-сюда, не сводя глаз с Оливии.

– Пялиться на людей неприлично, – сообщает ей Оливия. – Тебя разве этому не учили?

Девочка, продолжая раскачиваться, спокойно говорит:

– Ты похожа на мертвую.

Оливия приподнимает голову:

– Ах вот чему учат детей в наше время?

Но, опускаясь опять на подушки, она обнаруживает, что тело реагирует на слова девчонки короткой болью за грудиной, легкой, будто взмах крыла. Ребенку не мешало бы вымыть язык с мылом.

Ну и ладно, все равно этот день подходит к концу. Оливия смотрит вверх, на стеклянную крышу над кроватью, и уговаривает себя, что, кажется, ей удалось его пережить. Она воображает, что было бы, если б сегодня, в день свадьбы сына, ее опять хватил сердечный приступ. Вот она сидит на складном стуле на лужайке, у всех на виду, и когда сын говорит «обещаю», она молча, неуклюже валится замертво, лицом в траву; широкая задница, обтянутая полупрозрачным муслином с геранями, торчит, выставленная на всеобщее обозрение. Обеспечит народ темой для разговоров на много недель.

– Что это за штуки у тебя на лице?

Оливия поворачивает голову к двери:

– Ты еще здесь? Я думала, ты ушла.

– Из одной такой штуки волос торчит, – говорит ребенок, осмелев, и делает шаг в комнату. – Из той, что на бороде.

Оливия снова обращает взор к потолку и встречает эти слова спокойно, без ударов крыла в груди. Поразительно, до чего нахальны нынешние дети. И какая отличная была мысль – сделать над кроватью стеклянную крышу. Крис говорил ей, что зимой можно иногда лежать и смотреть, как идет снег. Он всегда был такой – совсем другой, очень тонкий, остро чувствующий. Вот почему он так отлично пишет масляными красками, от врача-подиатра такого обычно не ожидаешь. Он был интересным, непростым человеком, ее сын, а в детстве – таким впечатлительным, что однажды, читая «Хайди», нарисовал к ней иллюстрацию – какие-то горные цветы на альпийском склоне.

– Что это у тебя на бороде?

Оливия видит, что девочка жует ленточку своего платья.

– Крошки, – отвечает Оливия. – От маленьких девочек, которых я съела. Беги, пока я тебя не сожрала. – И делает большие глаза.

Девочка слегка пятится, держась за косяк.

– Ты все врешь, – говорит она наконец, однако поворачивается и исчезает.

– Не прошло и часа, – бурчит Оливия.

Теперь она слышит цоканье тонких каблучков по коридору, не очень ритмичное. «Я ищу тубзик для девочек», – говорит женщина, и Оливия узнает голос Дженис Бернстайн, матери Сюзанны, а голос Генри отвечает: «Сюда, вот сюда, пожалуйста».

Оливия ждет, что Генри заглянет в спальню, и да, через миг он тут как тут. Его большое лицо лучится той особой приветливостью, которая всегда находит на него в большой компании.

– С тобой все в порядке, Олли?

– Тш-ш-ш. Заткнись. Не обязательно всем знать, что я здесь.

Он подходит ближе и шепчет:

– С тобой все в порядке?

– Я готова идти домой. Хотя ты бы, конечно, рад торчать тут до третьих петухов. Ненавижу, когда взрослые тетки говорят «тубзик для девочек». Она что, напилась?

– Да нет, Олли, ну что ты.

– Они там курят, – Оливия указывает подбородком в сторону окна, – хоть бы дом не спалили.

– Не спалят, – говорит Генри и после короткой паузы добавляет: – По-моему, все прошло хорошо.

– Кто бы сомневался. Давай прощайся со всеми и поедем уже наконец поскорей.

– У нашего сына славная жена, – говорит Генри, медля у изножья кровати.

– Да, наверное.

Они молчат; в конце концов, для обоих это шок. Их сын, их единственный ребенок теперь женат. Ему тридцать восемь лет, они к нему за эти годы очень сильно привыкли.

В какой-то момент они думали, что он женится на своей ассистентке, но это длилось недолго. Потом казалось, что он вот-вот женится на учительнице с Черепахового острова, но это тоже скоро кончилось. А потом вдруг здрасьте, ни с того ни с сего: Сюзанна Бернстайн, доктор медицины, обладательница ученой степени, явилась в город на какую-то конференцию и целую неделю шастала тут в новых туфлях. Из-за этих туфель воспалился вросший ноготь, а на пятке раздулся нарыв размером со стеклянный шарик – Сюзанна готова была повторять эту историю бесконечно. «Я заглянула в “Желтые страницы”, и пока я доковыляла до его кабинета, от ноги моей вообще остались одни воспоминания. Ему пришлось сверлить мне ноготь! Романтическое знакомство, нечего сказать!»

Оливия находила эту историю идиотской. Почему бы этой девице, при ее-то деньжищах, не купить себе просто-напросто пару туфель подходящего размера?

Но так или иначе, эти двое повстречались. А остальное, как не уставала повторять Сюзанна, уже история. Если, конечно, считать, что полтора месяца – это солидный исторический период. Потому что молниеносность этой женитьбы тоже была поразительна.

– А какой смысл тянуть? – сказала Сюзанна Оливии в день, когда они заехали показать кольцо.

– Совершенно никакого смысла, – покладисто ответила Оливия.

– И все-таки, Генри, – говорит Оливия теперь, – почему именно гастроэнтеролог? Можно же было выучиться на какого угодно врача, и чтоб не надо было ковыряться в кишках. О таком даже думать неприятно.

Генри глядит на нее своим обычным рассеянным взглядом.

– Понимаю, – говорит он.

Солнечные блики дрожат на стене, белые занавески слегка колышутся. Возвращается запах сигаретного дыма. Генри и Оливия молчат, смотрят на изножье кровати. Наконец Оливия произносит:

– Она слишком самоуверенная особа.

– Она нравится Кристоферу, – говорит Генри.

Они почти что шепчутся, но при звуке шагов по коридору оба поворачиваются к приоткрытой двери, нацепив на лица дружелюбное выражение. Однако мать Сюзанны не останавливается, проходит мимо – в темно-синем костюме, с сумочкой, похожей на миниатюрный чемодан.

– Лучше вернись к ним, – говорит Оливия. – Я через минуту тоже приду попрощаться. Дай мне только еще секундочку отдохнуть.

– Да, отдыхай, Олли.

– Заедем в «Данкин Донатс»? – спрашивает она. Они любят сидеть на диванчике у окна, и там есть официантка, которая их знает; она всегда приветливо здоровается, а потом оставляет их наедине.

– Это можно, – говорит Генри, уже от двери.

Снова приваливаясь спиной к подушкам, она вспоминает, как бледен был сын во время свадебной церемонии. Со своей типично кристоферовской сдержанностью он благодарно смотрел на невесту, а она – худая, плоскогрудая – тоже неотрывно глазела на него снизу вверх. Ее мать плакала, и это была та еще картина – из глаз Дженис Бернстайн слезы буквально катили ручьями.

– А вы разве не плачете на свадьбах? – спросила она потом у Оливии.

Оливия ответила:

– Не вижу причин для слез.

Плач не подходил к ее чувствам нисколечко. Страх – вот что она ощущала, сидя там на раскладном стуле. Страх, что ее сердце снова замрет, остановится, сожмется и не разожмется, как уже было однажды, когда будто кулак ударил в спину и пробил ее насквозь. И еще страх от того, как невеста улыбалась Кристоферу, глядя на него снизу вверх, – так, словно она его на самом деле знает. Потому что разве же она знает, каким он был в первом классе, у мисс Лэмпли, когда у него пошла носом кровь? Разве она видела его тогдашнего – бледненького, пухловатого малыша, покрытого нервной сыпью от страха перед контрольной по правописанию? Сюзанна думает, что знает его, а на самом деле все, что она о нем знает, – это что она пару недель занималась с ним сексом. Но разве скажешь ей такое? Ни за что не скажешь. Скажи ей Оливия, что это не настурции, а петунии (а она не сказала), Доктор Сью ответила бы как ни в чем не бывало: «Надо же, а я видела точь-в-точь такие настурции». Но все равно: как она смотрела на Кристофера, когда их женили, – смотрела, будто говорила: «Я знаю тебя – да, да. Знаю».

Открывается сетчатая дверь. Мужской голос просит сигарету. Опять щелчок зажигалки, бормотание низких голосов. «Ну я и натрескался…»

Оливия понимает, почему Кристофер никогда не стремился иметь много друзей. Он в этом смысле весь в нее, терпеть не может всего этого бла-бла-бла. Тем более что стоит повернуться к ним спиной, как бла-бла-бла будет о тебе. «Никогда никому не доверяй» – так сказала Оливии ее матушка сто лет назад, когда кто-то подбросил им под дверь корзину коровьих лепешек. Генри такой образ мыслей просто бесит. Но Генри и сам может взбесить кого угодно своей упертой наивностью, для него жизнь сродни каталогу «Сирз»: все стоят по кругу и улыбаются до ушей.

И все же одиночество Кристофера тревожило Оливию. Этой зимой у нее не шла из головы навязчивая картина: постаревший сын приходит вечером с работы в темный дом, когда их с Генри уже не будет на свете. Так что она рада, и впрямь рада, что появилась Сюзанна. Это произошло внезапно, еще привыкать и привыкать, но, с учетом всех обстоятельств, Доктор Сью неплохой вариант. И с ней, с Оливией, ведет себя дружелюбнее некуда. («Вы сами чертили эти чертежи? Поверить не могу!» Белесые бровки так и взлетают.) К тому же Кристофер, надо смотреть правде в глаза, от нее без ума. Конечно, сейчас они в восторге от своего секса и, конечно, думают, что так будет всегда, все молодожены думают. И еще они думают, что с одиночеством покончено.

От этой мысли Оливия медленно кивает головой, лежа на кровати. Она знает, что одиночество убивает – самыми разными способами, убивает по-настоящему. С ее, Оливии, личной точки зрения, жизнь определяется тем, что она про себя называет «сильный всплеск» и «тихий всплеск». Сильный всплеск – это событие вроде замужества или рождения детей, это близость, которая держит тебя на плаву, но сильный всплеск таит в себе незримые, опасные водовороты. И потому человеку непременно нужен еще и тихий всплеск – дружелюбный продавец в «Брэдлис», например, или официантка в «Данкин Донатс», которая знает, какой кофе ты любишь. А такое не часто бывает, между прочим.

– Неплохое местечко Сюзанна заполучила, – говорит один из низких голосов за окном. Каждый звук слышен очень отчетливо – вот они, кажется, переступают с ноги на ногу, поворачиваясь лицом к дому.

– Просто прекрасное, – поддакивает другой голос. – Мы однажды сюда приезжали, еще когда я был ребенком, останавливались в гавани – кажется, в «Пестром яйце» или как-то так.

Вежливые мужчины, спокойно перекуривают. Главное, думает Оливия, держитесь подальше от гладиолусов и не спалите забор. Ее клонит в сон, и это чувство не назовешь неприятным. Она могла бы подремать минуток двадцать, если бы ее оставили в покое, а потом, на свежую голову, отдохнувшая и спокойная, обошла бы всех и попрощалась. Она возьмет Дженис Бернстайн за руку и на миг задержит эту руку в ладонях, она будет любезной седовласой дамой приятной глазу полноты, в мягком зеленом платье с красными цветами.

Снова стук сетчатой двери.

– Эй, вы, эмфиземная команда! – раздается звонкий голос Сюзанны, и она хлопает в ладоши.

Оливия вздрагивает и открывает глаза. Ее вдруг охватывает паника, как будто это ее застигли с сигаретой.

– Вы что, не знаете, что курение убивает?

– Серьезно? Я не знал! – весело откликается один из курильщиков. – Честное слово, Сюзанна, впервые слышу!

Сетчатая дверь открывается и закрывается снова, кто-то входит в дом. Оливия садится на кровати. Поспишь тут.

Через окно проникает новый женский голос – помелодичнее. Подружка Сюзанны, думает Оливия, та худышка-коротышка в платье точно из спутавшихся водорослей.

– Я гляжу, ты держишься молодцом!

– О даааа. – Сюзанна растягивает это слово – наслаждается вниманием к себе, думает Оливия.

– Ну что, Сьюзи, как тебе твои новые родственники?

Оливия садится на край кровати, сердце ходит ходуном.

– Это любопытно. – Голос Сюзанны становится тише, серьезнее: Доктор Сью, прекрасный специалист, готовится начать доклад о кишечных паразитах. Дальше она совсем понижает голос, Оливии ничего не слышно.

– Понимаю. (Шу-шу-шу, шу-шу-шу.) Зато отец…

– О, Генри – лапочка!

Оливия встает и очень медленно движется вдоль стены к открытому окну. Полоса предвечернего солнца падает ей на щеку, когда она вытягивает шею, чтобы вычленить из шушуканья отдельные слова.

– О боже, да, – говорит Сюзанна, и тихий голос ее вдруг начинает звучать отчетливо. – Я глазам своим не поверила. То есть я не думала, что она всерьез собирается это надеть.

Платье, думает Оливия. И пятится назад, спиной к стене.

– Ну, здесь вообще люди одеваются по-другому.

Это уж точно, бог свидетель, думает Оливия. Но она ошеломлена – насколько можно быть ошеломленным, когда движешься под водой.

Подружка-водоросль опять переходит на шепот, совсем неразборчивый, но Оливии удается расслышать одно слово: «Крис».

– Очень сложно, – серьезно отвечает Сюзанна, и Оливия чувствует, что эти две женщины сидят в лодке прямо над ней, пока она тонет в мутной воде. – Натерпелся, сама понимаешь. Плюс он же единственный ребенок – вот это для него была вообще полная жопа.

Водоросль что-то шепчет, и весло Сюзанны снова рассекает воду:

– Понимаешь, все эти ожидания…

Оливия поворачивается и обводит взглядом комнату. Комнату сына. Она сама ее строила, и в обстановке тоже есть хорошо знакомые ей вещи, например письменный стол и коврик-дорожка, который она сплела давным-давно. Но что-то ошеломленное, толстое и черное движется сквозь нее.

Ему пришлось натерпеться, сама понимаешь.

Оливия медленно, чуть ли не на четвереньках переползает обратно к кровати и осторожно садится. Что он рассказывал Сюзанне? Натерпелся. Рот наполняется слюной – под языком, в глубине, где корни зубов. Перед глазами снова на миг вспыхивает картина: рука Сюзанны гладит головку той маленькой девочки, так легко, так нежно. Что Кристофер ей говорил? О чем вспоминал? Человек может двигаться только вперед, думает она. Человек должен двигаться только вперед.

И еще это мучительное чувство позора, потому что ей очень нравится ее платье. Когда она увидела в «Соу-Фроу» этот полупрозрачный муслин, ее сердце прямо-таки раскрылось ему навстречу, то был солнечный свет, ворвавшийся в тревожный сумрак предстоящей свадьбы. Цветы так легко скользили по столу в ее комнатке для шитья, превращаясь в это платье, в котором она весь день черпала утешение.

Она слышит, как Сюзанна что-то говорит о гостях, потом сетчатая дверь с грохотом закрывается и в саду снова становится тихо. Оливия прикасается растопыренной ладонью к щекам, ко рту. Сейчас придется быстро вернуться в гостиную, пока ее никто тут не застукал. Придется наклониться и поцеловать в щеку эту невесту, которая будет улыбаться и глядеть по сторонам с самодовольным видом, будто знает все на свете.

Больно, так больно, что у сидящей на кровати Оливии вырывается стон. Что может Сюзанна знать о сердце, которое временами болит так сильно, что несколько месяцев назад чуть не сдалось, чуть не остановилось? Да, это правда, Оливия не занимается физическими упражнениями, и холестерин у нее зашкаливает. Но это всего лишь отговорки, за которыми прячется истинная причина: ее изношенная душа.

Сын пришел к ней на прошлое Рождество, когда никакой Доктора Сью еще и на горизонте не было, и рассказал, о чем он иногда думает. Иногда я думаю, не покончить ли разом со всем этим.

Жуткое эхо слов ее отца, тридцать девять лет назад. С той разницей, что тогда Оливия, только что вышедшая замуж (не без разочарований и к тому же беременная, но еще об этом не знавшая), сказала легкомысленно: «Ой, папа, нам всем иногда бывает грустно». Ответ, как выяснилось, был неверен.

Оливия, сидя на краю кровати, опускает лицо в ладони. Она почти не помнит первых десяти лет жизни Кристофера, хотя кое-что, безусловно, помнит и предпочла бы забыть. Помнит, как учила его играть на фортепиано и как он не попадал в ноты. Он ее боялся, и именно от того, как он ее боялся, она и слетала с катушек. Но она его любила! Ей хотелось сказать это Сюзанне. Ей хотелось сказать: послушайте, Доктор Сью, во мне, глубоко внутри, сидит нечто, и иногда оно раздувается, как голова кальмара, и впрыскивает в меня черноту. Я не хотела, чтобы так было, но верьте не верьте, я любила моего сына.

И это правда. Она его любила. Потому-то она и повела его к врачу в минувшее Рождество, оставив Генри дома, и сидела в приемной с выскакивающим из груди сердцем, пока он не появился в дверях – взрослый мужчина, ее сын – с прояснившимся лицом и рецептом в руке. Всю дорогу домой он говорил с ней об уровнях серотонина и о генетической предрасположенности; пожалуй, никогда прежде на ее памяти он не говорил так много. Он, как и ее отец, неразговорчив.

Внизу, в коридоре, хрустальный звон сдвигаемых бокалов и оживленный мужской голос:

– Выпьем же за удачные капиталовложения!

Оливия выпрямляется и проводит рукой по нагретой солнцем столешнице. Этот письменный стол у Кристофера с детства, вот и пятно от банки с ментоловой мазью для растираний. Рядом с пятном – стопка папок, подписанных почерком Доктора Сью, и три черных фломастера «Мэджик маркерс». Оливия выдвигает верхний ящик стола. Вместо мальчишечьих носков и футболок тут теперь нижнее белье ее невестки – скомканные, скользкие, кружевные, цветастые вещицы. Оливия тянет за бретельку – показывается блестящий бледно-голубой лифчик из тонкой ткани, с маленькими чашечками. Она медленно поворачивает его на широкой ладони, затем скручивает в шарик и сует в свою просторную сумку. Ногам тяжело, они словно опухли.

Ах ты ж Мисс Всезнайка, думает Оливия, глядя на фломастеры, лежащие на столе рядом с Сюзанниными папками, берет в руки один, снимает колпачок, вдыхает знакомый школьный запах. Ее так и тянет исчеркать маркером светлое покрывало, которое новобрачная привезла с собой в этот дом. Она осматривает оккупированную спальню, и ей хочется пометить маркером все до единой вещички, появившиеся здесь за последний месяц.

Оливия подходит к шкафу и рывком открывает дверь. Наряды, висящие там, – вот они вызывают у нее уже самую настоящую ярость. Сорвать бы их, растерзать дорогую темную ткань узеньких платьиц, демонстративно развешанных на деревянных плечиках. А тут еще и свитерочки всевозможных оттенков коричневого и болотно-зеленого, аккуратно сложены на обитой тканью пластмассовой подвесной полке. Один, в самом низу, вообще серо-бежевый. Спрашивается, что плохого, бога ради, в том, чтобы добавить в жизнь немножко цвета? У Оливии трясутся пальцы, потому что она в ярости и потому что, разумеется, в любой момент кто-то может пройти по коридору и сунуть нос в открытую дверь.

Бежевый свитер толстый, и хорошо – значит, этой особе он не понадобится до осени. Оливия быстро разворачивает его и проводит фломастером длинную черную линию по рукаву, сверху донизу. Потом, зажав маркер в зубах, поспешно складывает свитер, приходится проделать это несколько раз, свитер никак не хочет принимать такой же образцовый вид, как в начале. Но в итоге ей удается. Тот, кто откроет дверцу шкафа, в жизни не догадается, что кто-то рылся в вещах, все выглядит безупречно.

Кроме обуви. Пол шкафа усеян туфлями, все вперемешку. Оливия вытаскивает потертый темный мокасин, на вид изрядно поношенный, – кстати, Оливия часто видела Сюзанну в этих мокасинах. Ну что ж, думает она, теперь, заарканив мужа, можно бегать в растоптанных башмаках. Оливия нагибается, на миг пугается, что не сможет разогнуться, запихивает мокасин в сумку, с усилием выпрямляется – уфф, получилось – и, слегка задыхаясь, расправляет в сумке фольгу, которой накрыт черничный пирог, чтобы получше замаскировать мокасин.

– Ты готова?

Генри стоит в дверях, сияющий, счастливый – ну еще бы, ведь он всех обошел, со всеми простился, ведь ему нравится нравиться, нравится быть лапочкой. Как ей ни хочется рассказать ему о том, что она услышала, как ни хочется разделить с ним тяжесть того, что она натворила, – она сдержится и не скажет ни слова.

– Так что, едем в «Данкин Донатс»? – спрашивает Генри и глядит на нее глазами цвета океана. Генри – сама невинность. Это его способ выживания.

– Ох, – говорит Оливия, – даже не знаю, хочу ли я сейчас пончиков, Генри.

– Как скажешь. Мне просто показалось, ты говорила, что…

– Окей, окей. Заедем. Конечно.

Оливия сует сумку под мышку, крепко прижимает ее к себе толстой рукой и шагает к двери. Ей не то чтобы стало гораздо легче, но самую чуточку все же полегчало – от мысли, что теперь в жизни Сюзанны по крайней мере будут моменты, когда она хоть в чем-то усомнится. Растерянно спросит: «Кристофер, ты точно уверен, что не видел мой мокасин?» Перебирая стирку, пересматривая содержимое ящика с бельем, ощутит, как в ней шевелится тревога: «Я, кажется, с ума схожу, даже за вещами не могу уследить, все куда-то девается… О боже, а что это с моим свитером?» И она никогда не узнает, правда же? Потому что кому придет в голову разрисовать свитер, выкрасть лифчик, утащить один башмак? Свитер выведен из строя, а мокасин, в компании лифчика, исчезнет в мусорном ведре в туалете «Данкин Донатс», погребенный под использованными бумажными салфетками и прокладками, а наутро уедет на свалку. И вообще, если уж Доктор Сью вздумала поселиться неподалеку от Оливии, то почему бы Оливии не прихватывать время от времени то одно, то другое – просто чтобы человек не забывал сомневаться. Да и себе устраивать тихий всплеск. Потому что Кристоферу не нужна рядом женщина, уверенная, что знает все на свете. Всего на свете не знает никто, и нечего некоторым заблуждаться на свой счет.

– Идем, – говорит наконец Оливия и еще крепче зажимает под мышкой сумку, готовясь к походу через гостиную. И представляет свое сердце, большую красную мышцу, которая громко колотится под цветастым платьем.

Голод

Воскресным утром у марины Хармону пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не таращиться на эту юную пару. Он встречал их раньше в городе, на Мэйн-стрит; тоненькая ручка девушки – рукав джинсовой куртки вокруг узкого запястья оторочен искусственным мехом – легонько обхватывала пальцы парня, когда эти двое заглядывали в витрины магазинов с такой же чистейшей молчаливой безмятежностью, с какой сейчас стояли, прислонившись к перилам лестницы.

Парень, говорили в городе, был двоюродным братом Кэтлин Бёрнем, откуда-то из Нью-Гемпшира, и работал на лесопилке, хотя ростом был не выше, чем саженец сахарного клена, да и выглядел не старше. Но глаза его за стеклами очков в черной оправе смотрели легко и свободно, и в теле тоже была легкость и свобода. Обручальных колец нет, отметил Хармон и, отвернувшись, уставился на залив, сверкавший на утреннем солнце, плоский, как монетка, в этот безветренный день.

– Виктория меня бесит, – донеслись до Хармона слова девушки.

Голос у нее был высокий и оттого казался чересчур громким. Ее как будто не волновало, что слова ее слышны всем, – впрочем, народу было всего ничего, только Хармон и двое рыбаков ждали, пока в кафе освободятся места. В последнее время марина стала популярным местом воскресного завтрака, и ожидание столика было делом вполне обычным. Бонни, жена Хармона, не стала бы ждать в очереди. «Мне на нервы действует, когда люди чего-то ждут», – говорила она.

– А что так? – спросил парень. Он говорил тише, чем она, но Хармон стоял близко и потому все равно расслышал. Повернулся и посмотрел на них долгим взглядом, прищурившись.

– Нуу…

Девушка будто бы размышляла над ответом, губы ее шевелились. У нее была безупречная кожа с легчайшим, едва заметным оттенком корицы. И волосы покрашены в тот же тон – по крайней мере, Хармону так казалось. В наши дни девушки творят чудеса со своими волосами. Его племянница работала в салоне красоты в Портленде и как-то раз рассказывала Бонни, что окраска волос теперь – совсем другая история, не то что в прежние времена. Можно красить сколько угодно раз, в какие угодно цвета, и волосам это только на пользу пойдет. Бонни сказала, ее это не интересует, она принимает свои волосы такими, какими их создал Бог. А Хармон огорчился.

– Да потому что она в последнее время стала типа стервозной, – сказала девушка с сердцем, но при этом задумчиво.

Парень кивнул.

Дверь марины открылась, оттуда вышли двое рыбаков, а парень с девушкой вошли. Парень сел на деревянную скамью, а девушка, вместо того чтобы расположиться рядом, уселась к нему на колени, как будто он – стул.

– Садитесь, – сказала она Хармону, кивая на оставшееся место.

Он поднял было руку, мол, «не надо, спасибо, все в порядке», но она посмотрела на него так просто и открыто, так естественно, словно бы все это было в порядке вещей, – и он сел с ними рядом.

– Прекрати меня нюхать, – сказала девушка. Она глазела на воду, капюшон джинсовой куртки с оторочкой из искусственного меха как бы выталкивал ее голову вперед. – Ты меня нюхаешь, я точно знаю. – Она легонько взмахнула рукой – может быть, чтобы шутливо шлепнуть парня. Хармон, наблюдавший за ними краешком глаза, уставился прямо перед собой. Всего за несколько мгновений ветер успел усилиться, и залив превратился в сплошную полосу ряби. Он услышал стук весла, брошенного в лодку, и стал смотреть, как сын Кумса снимает швартов с кнехта на верфи. Он слыхал, что паренек не хочет заниматься отцовским магазином, а хочет вместо этого устроиться в береговую охрану.

На парковку въехала машина, это дало Хармону повод повернуть голову, и он увидел, что девушка нюхает сама себя, плечо своей джинсовой куртки.

– А, знаю, – сказала она. – Я пахну травкой.

«Наркоманы», – припечатала бы Бонни и больше не глянула бы в их сторону. И то, как девушка сидела на коленях у парня, ей бы тоже не понравилось. Но у Хармона сложилось впечатление, что в эти дни вся молодежь курит травку, как и они сами в шестидесятые. Его родные сыновья, наверное, тоже пробовали, а Кевин, может быть, и сейчас курит, но только не при жене. Жена Кевина пила соевое молоко, питалась гранолой, щебетала о своих занятиях йогой – Хармон и Бонни закатывали глаза. И все же Хармону нравилось, какой напор был в этом, какая мощь, – вот так же нравилась ему и юная пара, сидевшая рядом. Мир был для них устрицей. Это ощущалось в их непринужденности, в чистоте девичьей кожи, в ее высоком и сильном голосе. У Хармона было такое чувство, как однажды в детстве, когда он шел после сильного ливня по грунтовке и нашел в луже четвертак, и монетка казалась огромной и волшебной. Вот так же восхищала и зачаровывала его эта пара – как будто сама жизненная сила сидела за столиком с ним рядом.

– Можно бы лечь поспать, – говорила девушка, – после обеда. Тогда нас точно до утра не срубит. Глупо вырубиться, когда все-все будут тусить.

– Это запросто, – ответил парень.

У стойки негде было развернуть газету, так что Хармон, поедая свою яичницу и кукурузный маффин, наблюдал за этой парой, усевшейся за столик у окна. Девушка оказалась худее, чем он думал; когда она наклонялась над столом, торс ее – даже в этой джинсовой курточке – был как стиральная доска. В какой-то момент она сложила руки на столе и опустила на них голову. А парень продолжал говорить, лицо его оставалось беззаботным. Когда она снова выпрямилась, он коснулся ее волос, потер их кончики между пальцев.

Хармон купил два пончика, каждый в отдельном пакете, и ушел. Стоял ранний сентябрь, у кленов покраснели верхушки, несколько ярко-красных листьев уже лежали на грунтовой дорожке – идеальные, в форме звезд. Годами раньше, когда сыновья были маленькими, Хармон, наверное, показал бы им эти листья и они с радостью бросились бы их подбирать, особенно Деррик, он обожал листики, веточки, желуди. Бонни вечно находила под его кроватью целый бурелом. «У тебя там скоро белка заведется!» – говорила она и требовала немедленно все выбросить, и он плакал. Деррик запаслив, как хомяк, и сентиментален. Хармон шагал, оставив машину у марины, и воздух облеплял ему лицо, точно мокрым полотенцем. Все сыновья были его любимцами, каждый был самым любимым.

Дейзи Фостер жила в маленьком утепленном коттедже на самом верху грунтовой дороги, которая спускалась к воде, огибая марину. Из ее маленькой гостиной виднелась узенькая полоска воды вдалеке, а из столовой – дорога, совсем близко, всего в нескольких футах, хотя летом ее заслонял куст спиреи, который пышно цвел у самого окна. Теперь же его колючие ветви совсем оголились, в доме было зябко, Дейзи в кухне включила плиту. Она уже переоделась: сняла то, в чем была в церкви, натянула светло-голубой свитер под цвет глаз и теперь сидела с сигаретой за столиком в столовой, наблюдая, как легонько шевелятся – вверх-вниз – кончики ветвей араукарии, растущей через дорогу.

Муж Дейзи, по возрасту годившийся ей в отцы, умер три года назад. Ее губы зашевелились – она вспоминала, как нынешней ночью он явился ей во сне, если, конечно, называть это сном. Она стряхнула пепел в большую стеклянную пепельницу. Рожденная для любви, всегда говорил он. В окно она увидела, как мимо проезжает та юная парочка – двоюродный брат Кэтлин Бёрнем и его девушка. На помятом «вольво» с кучей наклеек на бампере – похоже на старые чемоданы, усеянные штампами-визами, как в былые дни. Девушка что-то говорила, парень за рулем кивал. Сквозь ветви спиреи, стучавшие в окно, Дейзи, как ей показалось, разглядела одну из наклеек – планета Земля, а над ней надпись: «Кружатся в вихре горошины».

Она затушила сигарету о дно своей большой стеклянной пепельницы, как только завидела Хармона. Из-за медленной походки и сутулости он выглядел старше своих лет, и даже беглого взгляда ей хватило, чтобы увидеть, какую печаль он в себе несет. Но глаза его, когда она открыла ему дверь, сияли всегдашней живостью и простодушием.

– Спасибо, Хармон, – сказала она, когда он вручил ей, как обычно, бумажный пакет с пончиком, и оставила его на кухонном столе, накрытом скатертью в красную клетку, рядом со вторым таким же пакетом, который поставил туда сам Хармон. Свой пончик она съест позже, с бокалом красного вина.

В гостиной Дейзи уселась на диванчик, скрестив пухлые лодыжки, и зажгла новую сигарету.

– Как дела, Хармон? – спросила она. – Как мальчики?

Она ведь знала причину его печали: четверо его сыновей выросли и разъехались. Наезжали в гости, появлялись в городе – большие, взрослые мужчины, – и она вспоминала, как в прежние годы Хармона невозможно было встретить одного. Всегда с ним был кто-то из этих малышей, потом подростков, по субботам они бегали вокруг его хозяйственного магазина, с криками носились по парковке, гоняли мяч, поторапливали отца, чтобы скорей заканчивал работу.

– Хорошо. Кажется, хорошо. – Хармон сел рядом с ней – он никогда не садился в старое мягкое кресло Коппера. – А ты как, Дейзи?

– Ко мне во сне приходил Коппер. И это было не похоже на сон. Клянусь, я чувствую, что он приходил – оттуда, где он теперь, – приходил меня навестить. – Она повернулась к нему, вгляделась в него сквозь сигаретный дым. – Это звучит как полный бред, да?

Хармон пожал одним плечом:

– Я не знаю, как все устроено. По мне, на этом рынке каждый найдет себе товар по вкусу, и неважно, во что ты веришь или не веришь.

Дейзи кивнула.

– И он сказал, что все хорошо.

– Всё?

Она тихонько рассмеялась и снова сощурилась, поднося сигарету ко рту.

– Всё.

Они вместе обводили взглядом комнатку с низким потолком, дым стелился у них над головами. Однажды летом, в грозу, они точно так же сидели в этой комнате, и вдруг в приоткрытое окно влетела, жужжа, маленькая шаровая молния, нелепо пронеслась по кругу – и снова вылетела в окно.

Дейзи села поудобнее, одернула голубой свитер на большом мягком животе.

– Не нужно никому говорить, что он ко мне являлся.

– Конечно.

– Ты мой добрый друг, Хармон.

Он ничего не сказал, только провел рукой по диванной подушке.

– Знаешь, двоюродный братец Кэтлин Бёрнем приехал в город со своей девушкой. Я видела в окно, они тут проезжали мимо.

– Они как раз сегодня были на марине. – И он рассказал, как девушка положила голову на стол. И как сказала парню: «Прекрати меня нюхать».

– Ой, какая прелесть. – Дейзи снова тихонько рассмеялась.

– До чего ж я люблю молодых, – сказал Хармон. – Вечно на них ворчат. Людям нравится думать, что молодежи не терпится угробить этот мир ко всем чертям. Так считалось во все времена. Но это же всегда неправда! Они полны надежд, они хорошие – и так и должно быть.

С лица Дейзи не сходила улыбка.

– Каждое слово правда.

Она сделала последнюю затяжку и наклонилась затушить сигарету. Она уже однажды рассказывала ему, как они с Коппером думали, что она беременна, как радовались, – но, оказалось, не судьба. Повторять это незачем. Вместо этого она положила ладонь на его руку, ощутив твердость костяшек.

Они одновременно встали и поднялись по узкой лесенке в маленькую спальню, где в окно бил солнечный свет и красная стеклянная ваза на письменном столе, казалось, полыхала пламенем.

– Я так понимаю, опять пришлось в очереди ждать?

Бонни отрывала длинные полоски горчично-зеленой шерсти. Мягкий холмик этих полосок уже высился у ее ног, солнце позднего утра рисовало узоры на сосновых половицах сквозь мелкие стекла окна, под которым она сидела.

– Жалко, что ты не поехала. Так красиво. Вода гладкая, спокойная. Правда, сейчас уже ветрено.

– Мне и отсюда видно залив. – Но она не поднимала взгляда. У нее были длинные пальцы. Каждый раз, когда она отрывала очередную полоску, простое золотое кольцо, свободно болтавшееся ниже костяшки, вспыхивало на солнце. – Там небось полно приезжих? Это из-за них ты так задержался?

– Нет. – Хармон сидел в своем удобном кресле, смотрел на воду. Он подумал о молодой паре. – Хотя может быть. Но в основном как обычно.

– Ты привез мне пончик?

Он резко выпрямился.

– Ох боже мой. Я его там забыл. Я сейчас съезжу, Бонни.

– Ой, не выдумывай.

– Нет, я съезжу.

– Сядь.

Он еще не встал, но уже готов был встать – руки уперты в подлокотники, колени согнуты. Он поколебался, потом снова сел и взял «Ньюсуик» со столика рядом с креслом.

– С твоей стороны было бы любезнее его не забыть.

– Бонни, я же сказал…

– А я сказала – не выдумывай.

Он листал журнал, не читая. Было тихо, слышался только треск полосок шерсти. Потом она сказала:

– Хочу, чтоб коврик был как лесная подстилка. – Она кивнула в сторону холмика шерсти горчичного цвета.

– Красиво будет, – сказал он.

Она плела коврики годами. Еще она делала венки из засушенных роз и восковницы и шила лоскутные жакеты и жилеты. Раньше, бывало, она засиживалась за этими занятиями до глубокой ночи. Теперь она по большей части ложилась спать в восемь вечера и вставала до рассвета, и он часто просыпался под стрекот ее швейной машинки.

Он закрыл журнал и сидел, наблюдая, как она встает и счищает с себя крошечные шерстинки. Потом она грациозно наклонилась и собрала шерстяные полоски в большую корзину. Она была совсем не похожа на женщину, на которой он когда-то женился, и он, в общем-то, был не против, просто его озадачивало, до чего человек может измениться. Она сильно расплылась в талии, да и он тоже. Волосы ее, уже совсем седые, были подстрижены коротко, почти по-мужски, и она перестала носить украшения, не считая обручального кольца. Но она почти не растолстела, только в талии. Зато он растолстел везде, где только можно, и изрядно облысел. Может быть, это ей и не нравилось. Он снова подумал о юной паре, о чистом голосе девушки, о ее волосах цвета корицы.

– Поехали покатаемся, – предложил он.

– Ты же только что прокатился. А я хочу сделать яблочный мусс и начать наконец этот коврик.

– Звонил кто-нибудь из мальчиков?

– Пока нет. Но, думаю, Кевин скоро позвонит.

– Вот бы он позвонил и сказал, что они ждут ребенка.

– О господи, Хармон, ну куда ты так спешишь.

Но он хотел внуков, много-много, – чтобы все кругом заполонили внуки. После всех этих лет сломанных ключиц, прыщей, хоккейных клюшек, бейсбольных бит и потерянных коньков, препирательств, разбросанных повсюду учебников, волнений из-за запаха пива, бессонных ночей в ожидании подъезжающей машины, тревоги из-за того, что у них уже девушки, из-за того, что у двоих из них нету девушек. Все это держало их с Бонни в непрерывном напряжении, как будто в доме всегда, всегда была какая-то утечка, требующая ремонта, и бессчетное число раз он думал: господи, пускай они уже вырастут.

А потом они выросли.

Он думал, что Бонни впадет в уныние – синдром покинутого гнезда, – что ему придется за ней присматривать. Он знал семью – да в наше время все знают как минимум одну такую семью, – когда дети выросли, а жена попросту взяла и сбежала, и поминай как звали. Но Бонни, наоборот, словно бы успокоилась, в ней появилась новая энергия. Она вступила в книжный клуб, начала вместе еще с одной женщиной писать книгу с рецептами первых поселенцев, и какое-то маленькое издательство в Кэмдене даже вроде бы обещало ее опубликовать. Стала плести еще больше ковриков и отправлять их на продажу в один магазин в Портленде. Принесла домой первый чек, сияя от радости. Он просто никогда бы не подумал, что такое может быть, вот и все.

В год, когда Деррик уехал в колледж, произошло еще кое-что. Хотя их постельная жизнь сильно сбавила обороты, Хармон принимал это как данность, он уже некоторое время ощущал, что Бонни просто «идет ему навстречу». Но однажды ночью, когда он потянулся к ней, она отпрянула. И после долгой паузы сказала тихо:

– Хармон, я, наверное, прекращаю этим заниматься.

Они лежали в темноте; из низа живота вверх поползло страшное глухое понимание: она это всерьез. Однако никто не умеет смиряться с потерями сразу.

– Прекращаешь? – переспросил он. Она как будто положила ему на живот два десятка кирпичей – такую боль он ощутил.

– Прости, мне очень жаль. Просто с меня хватит. Нет смысла притворяться. От этого ни тебе ни мне добра не будет.

Он спросил: это потому, что он разжирел? Она сказала, что он вовсе не разжирел и она не хочет, чтобы он так думал. Просто с нее хватит.

Может быть, я был эгоистом, спросил он. Что мне делать, чтобы тебе было хорошо? (Они никогда прежде не говорили о таких вещах, и он покраснел в темноте.)

Как он не поймет, сказала она, дело не в нем, дело в ней. Просто с нее хватит.

Сейчас он вновь открыл «Ньюсуик», представляя, как через несколько лет дом опять будет полон, пусть не все время, но часто. Они будут хорошими бабушкой и дедушкой. Он еще раз перечитал абзац. Снимают фильм о том, как самолеты врезались в башни-близнецы. Ему казалось, что он должен иметь по этому поводу какое-то мнение, но понятия не имел какое. Когда он перестал иметь собственные мнения? Он отвернулся и стал смотреть на воду.

Слова «изменять Бонни» казались Хармону такими же далекими, как чайки, носящиеся кругами над Лонгуэй-Рок, почти незаметные точки, если смотреть с берега, – для Хармона они не имели смысла, эти слова. Да и с чего бы? Такие слова подразумевали страсть, которая отвратила бы его от жены, а дело обстояло вовсе не так. Бонни была центральным отоплением его жизни. Его краткие воскресные мгновения с Дейзи не были лишены нежности, но больше в них все же было общего интереса, как если бы они вместе наблюдали за птицами. Он снова уткнулся в журнал, на миг содрогнувшись при мысли, что в одном из этих самолетов мог бы оказаться один из его сыновей.

В четверг, когда уже темнело, юная парочка появилась у него в магазине. Хармон услышал высокий голос девушки еще до того, как увидел ее. Выйдя из-за полки со сверлами, он удивился тому, как она поздоровалась с ним – решительно и прямолинейно, и хотя она не улыбалась, лицо ее было таким же открытым и естественным, как и тогда, на марине.

– Добрый вечер, – ответил Хармон. – Как дела, чем помочь?

– Все хорошо, спасибо. Мы просто смотрим. – Девушка сунула руку в карман парня.

Хармон отвесил им легкий поклон, и они направились к полке с лампочками. Хармон услышал ее слова:

– Он на Люка похож, на того, из больницы. Интересно, что там с ним и как? Люк-Маффин, помнишь? Ну, главный в том уродском заведении.

Парень в ответ что-то пробурчал.

– Этот Люк был долбанутый на всю голову. Ну помнишь, я рассказывала: он говорил, ему будут сердце оперировать. Могу поспорить, это был не пациент, а кошмар всей больницы – он же привык командовать. Как же он трясся из-за своего дурацкого сердца! Ну помнишь, я рассказывала: он сказал, что не знает, проснется он живым или мертвым?

В ответ снова донеслось неразборчивое бурчание. Хармон принес метлу из дальнего конца магазина и начал подметать. Глянул на них сзади. Девушка стояла близко к парню, карманы его пальто отвисли.

– Мертвым же невозможно проснуться, понимаешь?

– Позовите меня, если нужна будет помощь, – сказал Хармон. Оба повернулись к нему, девушка – с испуганным видом.

– Окей, – сказала она.

Он отнес метлу к входной двери. Зашел Клифф Мотт, спросил, появились ли уже лопаты для уборки снега, и Хармон сказал, что новые лопаты привезут на следующей неделе. Он показал Клиффу одну прошлогоднюю, Клифф долго на нее смотрел, потом ушел, пообещав вернуться.

– А давай вот это купим для Виктории, – сказала девушка. Хармон, с метлой, двинулся к ряду садового инвентаря и увидел, что в руках у нее лейка. – Виктория говорит, цветы ее слушают. Она им что-то рассказывает, а они прислушиваются. Я ей верю.

Девушка вернула лейку на полку, парень лениво кивнул – расхлябанный, беспечный. Он смотрел на садовые шланги, которые висели на стене, свернутые в кольца. Спрашивается, зачем им шланг в это время года, подумал Хармон.

– А знаешь, почему она была такой стервозной? – На девушке была та же джинсовая куртка с опушкой из искусственного меха. – Это потому что у парня, который ей нравится, есть подружка – ну как подружка, то, что называется «друг по перепиху», – а Виктории он ничего не сказал. Она от кого-то другого узнала об этом.

Хармон перестал мести.

– Не знаю, чего она так. Друг по перепиху – это же ничего не значит. В этом весь смысл. – Девушка положила голову парню на плечо.

Парень подтолкнул ее к выходу.

– Хорошего вечера, – сказал Хармон.

Девочка своей маленькой рукой потянула за дверную ручку. Из больших бесформенных замшевых ботинок торчали тоненькие, словно у паука, ножки. И только когда эти двое скрылись из виду, Хармон распознал охватившее его неприятное чувство. Он не знал наверняка, но годы работы в магазине подсказали ему: парень что-то спер.

Наутро он позвонил Кевину на работу.

– Пап, все в порядке? – спросил сын.

– Да, да, конечно. – Хармон вдруг застеснялся. – А у тебя?

– Тоже. На работе нормально. Марта все говорит, что хочет ребенка, а я отвечаю – подождем.

– Вы еще молодые, – сказал Хармон, – вы-то можете подождать. Это я ждать не могу. Но, конечно, спешка ни к чему. Вы же только что поженились.

– С этим кольцом на пальце сразу чувствуешь себя старым, правда?

– Ага, наверное. – Хармону было трудно вспомнить, что он чувствовал в первые годы брака. – Слушай, Кев. Ты куришь травку?

В трубке послышался смех, как показалось Хармону – здоровый, искренний, ненатужный.

– Господи, пап, что это на тебя нашло?

– Я просто спросил, вот и все. Тут у нас, в доме Уошберна, одна парочка поселилась, молодые ребятки. Люди боятся, что они наркоманы.

– Я от травы делаюсь нелюдимым, – сказал Кевин. – Лежу носом в стенку и видеть никого не хочу. Так что ответ – нет, больше не курю.

– У меня еще вопрос, – сказал Хармон. – Только, бога ради, не говори маме. Эти двое, эта парочка, вчера заходили в магазин, болтали между собой просто так, о том о сем, и я вдруг слышу – «друг по перепиху». Ты слыхал о таком?

– Папа, ты меня сегодня удивляешь. Что происходит?

– Да ничего особенного. – Хармон взмахнул рукой. – Мне просто тошно от мысли, что я старею, превращаюсь в старого хрыча из тех, кто знать не знает, что там и как у молодых. Вот я и надумал тебя спросить.

– Друзья по перепиху, да. Есть такое дело в наши дни. Означает ровно это. Люди, которые встречаются чисто для секса. Никто никому ничем не обязан.

– Понятно. – Теперь Хармон не знал, что сказать.

– Пап, мне пора. Но ты, слушай, будь молодцом. Ты и так молодец, пап. Ты совсем не старый пердун, об этом можешь не беспокоиться.

– Хорошо, – сказал Хармон и, повесив трубку, долго смотрел в окно.

– Все нормально, правда, – сказала Дейзи, когда на следующее утро он позвонил ей из магазина. – Честное слово, Хармон. – Он слышал, как она выдыхает дым сигареты. – Не беспокойся, пожалуйста.

Не прошло и пятнадцати минут, как она перезвонила. У него был покупатель, но она сказала:

– Послушай. А если ты все равно будешь заезжать и мы будем разговаривать? Просто разговаривать.

– Ладно, – сказал он. Клифф Мотт подошел к кассе с лопатой для уборки снега. Клифф Мотт, с его больным сердцем, который в любую минуту может отправиться на тот свет. – Договорились. – И он отсчитал Клиффу сдачу.

Хармон по-прежнему не садился в кресло Коппера, он сидел на диване рядом с Дейзи, и иногда их ладони соприкасались. Все остальное время они делали именно то, что она предложила, – разговаривали. Он рассказал, как в детстве ездил к бабушке, и как у нее в буфете пахло нашатырем, и как ему мучительно хотелось домой.

– Я ведь был маленький, – говорил он, глядя в ее чуткое, отзывчивое лицо. – И я понимал: они хотят, чтобы мне было весело. Так они задумали, в этом был весь смысл. И я никому не мог сказать, что мне невесело.

– Ох, Хармон, – сказала Дейзи, и глаза ее увлажнились. – Я понимаю, о чем ты.

Она рассказала ему про то утро, когда сорвала грушу в саду у миссис Кэтлуорт, а мама велела ей отнести грушу обратно, и как она была сама не своя от смущения. Он рассказал ей, как нашел тот четвертак в грязной луже. Она рассказала ему, как пошла на самый первый школьный бал в мамином платье и единственным, кто ее пригласил, был директор.

– Я бы тебя пригласил, – сказал Хармон.

Она рассказала, что ее любимая песня – «Всегда, когда мне страшно»[11], и тихонько спела ее ему, и глаза ее лучились теплотой. Он рассказал, как первый раз услышал по радио «Дураки сбегаются толпой»[12] Элвиса и почувствовал, что они с Элвисом друзья.

В такие утра, возвращаясь на пристань к своей машине, он иногда с удивлением ощущал, что мир изменился, что через кусачий воздух приятно идти, что шорох дубовых листьев – это дружеский шепот. Первый раз за много лет он подумал о Боге. Бог был как свинья-копилка, которую Хармон засунул глубоко на полку, а теперь достал, чтобы взглянуть на нее новым вдумчивым взглядом. Может быть, подумал он, как раз это чувство испытывают дети, когда курят траву или принимают эту пилюлю – экстази.

Однажды в октябре, дело было в понедельник, в местной газете появилась статья о том, что в доме Уошберна произведены задержания. Полиция нагрянула в разгар вечеринки и обнаружила кусты марихуаны в горшках на подоконнике. Хармон тщательно изучил заметку, отыскал имя «Тимоти Бёрнем», а также «его подруга Нина Уайт», которой дополнительно предъявлялось обвинение в нападении на полицейского.

Хармону не хватало воображения представить, как эта девочка с волосами цвета корицы и тоненькими ножками нападает на полицейского. Он размышлял об этом в магазине, выбирая шарикоподшипники для Грега Марстона и вантуз для Марлин Бонни. Он написал табличку «Скидка 10 %» и поставил на последнюю оставшуюся барбекюшницу у входа. Он надеялся, что зайдет Кэтлин Бёрнем или кто-то с лесопилки и он расспросит, что и как, но они не появлялись, а его покупатели не упоминали эту историю. Он позвонил Дейзи, и она сказала, что видела статью и надеется, что с девочкой все в порядке. «Бедная, маленькая, – сказала Дейзи. – Представляю, как она напугана».

Бонни в тот вечер вернулась из книжного клуба и доложила, что Кэтлин рассказывала, как ее племянник Тим на свою голову пригласил толпу друзей, а они слишком громко включили музыку, а некоторые курили травку, в том числе девушка Тима. А когда приехала полиция, эта девчонка, Нина, набросилась на них как дикая кошка, и им пришлось надеть на нее наручники, но, скорее всего, обвинения будут сняты, просто всем участникам присудят штраф и год испытательного срока.

– Идиоты, – заключила Бонни, качая головой.

Хармон смолчал.

– И кстати, она больная, – добавила Бонни, бросая книгу на диван. Это была книга Энн Линдберг, сообщила ему Бонни. Энн Линдберг любила улетать подальше от всей этой суеты.

– Кто больная?

– Эта девчонка. Подружка Тима Бёрнема.

– В каком смысле больная?

– У нее эта болезнь, когда ничего не ешь. Причем явно уже давно, потому что она успела посадить себе сердце. Говорю же – идиотка.

Хармон ощутил, как на лбу выступил пот.

– Ты уверена?

– В чем – что она идиотка? Сам подумай, Хармон. Если ты молодой и у тебя больное сердце, то ты не отплясываешь на вечеринках. И уж точно не моришь себя голодом.

– Девочка не морит себя голодом. Я видел их в кафе на марине, ее с этим парнем. Они заказали завтрак.

– И много она съела из этого завтрака?

– Не знаю, – признался он, вспоминая ее узкую спину, склоненную над столом. – Но она не похожа на больную. Просто хорошенькая девушка.

– Вот и Кэтлин так говорит. Тим с ней познакомился, когда носился на машине по всей стране за какой-то рок-группой, за ней еще вечно ездит куча народу. «Фиш» или «Пиш», что-то такое. Помнишь, Кевин говорил про «Мертвые головы» – это кто мотается повсюду за этими психами, как их там? «Благодарные мертвецы»?[13] Я всегда считала, что название у них непристойное.

– Он умер, – сказал Хармон. – Джерри из этой группы, тот, толстый.

– Ну что ж, надеюсь, умер он с благодарностью, – сказала Бонни.

Листья почти облетели. Остролистные клены держались за свою желтизну, но с сахарных кленов большая часть оранжево-красного уже опустилась на землю, оставив после себя пустые ветви, обвисшие, точно руки с крошечными пальцами, тощие и голые. Хармон сидел на диване рядом с Дейзи. Он только что упомянул, что больше не встречал юную парочку, а Дейзи сказала, что Лес Уошберн выкинул их из дома после той вечеринки с арестами и что она не знает, где они теперь живут, знает только, что Тим так и работает на лесопилке.

– Бонни сказала, что у девочки болезнь – знаешь, эта, когда морят себя голодом, – сказал Хармон, – но я не знаю, это правда или нет.

Дейзи покачала головой:

– Молоденькие красивые девушки – и изводят себя голоданием. Я читала. Они хотят почувствовать, что могут контролировать собственное тело, а потом сам этот процесс выходит из-под контроля и они просто не могут остановиться. Так печально.

Хармон и сам худел. Это оказалось несложно, он просто перестал есть поздно вечером и пирога отрезаґл себе кусочек поменьше. И чувствовал себя лучше. Он сказал об этом Дейзи, она кивнула:

– То же и у меня с курением. Я откладываю первую сигарету на потом, оттягиваю время – и в день выходит не больше трех.

– Это чудесно, Дейзи.

Он давно заметил, что по утрам в воскресенье она не курит, но не собирался об этом заговаривать. Борьбу с телесными потребностями каждый ведет в одиночку.

– Скажи мне, Хармон, – начала Дейзи, смахивая что-то с брючины и глядя на него с озорной улыбкой, – кто была твоя первая девушка?

В четвертом классе он по уши влюбился в Кэнди Коннелли. Стоял у нее за спиной, смотрел, как она взбиралась по ступенькам на большую металлическую горку на школьной площадке, и однажды она упала. Когда она заплакала, он ощутил себя таким беспомощным от любви. И это в девять лет.

Дейзи рассказала, что когда девять было ей, мама сшила ей желтое платье к весеннему концерту, который устраивали в школе каждый год. «И вечером, когда мы вышли из дома, она приколола к платью веточку белой сирени, – сказала Дейзи со своим тихим смехом. – И всю дорогу до школы я чувствовала себя такой красавицей!»

Мама Хармона шить не умела, но на Рождество делала шарики из попкорна. Рассказывая об этом, он чувствовал, как что-то возвращается к нему, как будто все бессчетные утраты его жизни кто-то приподнял, как огромный валун, и под ним он обнаружил – под внимательным взглядом голубых глаз Дейзи – былые утешения и былую сладость.

Когда он вошел в дом, Бонни сказала:

– Почему так долго? Мне надо, чтобы ты залез на крышу и починил наконец этот водосток. Ты много раз обещал.

Он вручил ей пакет с пончиком.

– И колено под раковиной уже которую неделю протекает, капает в ведро. У владельца хозяйственного магазина. Парадокс.

Сквозь Хармона внезапно пробежала волна ужаса. Он опустился в свое удобное кресло. Через пару мгновений он сказал:

– Бонни, а тебе никогда не хотелось переехать?

– Переехать?

– Во Флориду, например, или еще куда-нибудь.

– Ты сбрендил? Или это у тебя шутки такие?

– Куда-нибудь, где солнце круглый год. И дом не такой большой и не такой пустой.

– Я даже обсуждать этот бред не хочу. – Она заглянула в пакет с пончиком. – С корицей? Ты же знаешь, я корицу терпеть не могу.

– Других не было. – Он взял в руки журнал, чтобы не смотреть на нее. Но через секунду сказал: – Бонни, тебя не беспокоит, что никто из мальчиков не хочет взять в свои руки магазин?

Бонни нахмурилась.

– Мы уже говорили об этом, Хармон. С какой стати это должно нас беспокоить? Они вольны делать что хотят.

– Конечно, конечно. Но было бы так славно. Если бы хоть один из них жил поблизости.

– Как меня бесит этот твой негатив.

– Негатив?

– Я всего-навсего хочу, чтобы ты взбодрился. – Она смяла верх пакета с пончиком. – И прочистил наконец водосток. Мне неприятно чувствовать, что я капаю тебе на мозги.

К ноябрю листьев не осталось, деревья на Мэйн-стрит стояли голые, а небо все чаще бывало затянуто тучами. Дни становились короче, и от этого к Хармону возвращалось душевное отрезвление, которое уже долгое время то накатывало на него, то вновь покидало; немудрено, что Бонни велела ему взбодриться. Вообще-то он и впрямь чуть-чуть взбодрился – втайне, по-своему. Потому что теперь, обходя магазин перед тем, как закрыть его, или продавая гвозди припозднившемуся покупателю, он ловил себя на том, что ждет воскресных утренних встреч с Дейзи с радостью, а не с пылким нетерпением, как раньше, в те несколько месяцев, когда они были «друзьями по…». Как будто бы город, на который быстро опускалась ночь, теперь всегда озаряла лампочка, и иногда он нарочно выбирал длинный путь домой, в объезд, чтобы проехать мимо дома Дейзи. Однажды он увидел на ее подъездной дорожке помятый «вольво» с облепленным наклейками бампером и подумал, уж не прикатил ли к ней в гости кто-то из бостонской родни Коппера.

В воскресенье Дейзи, открыв ему, сказала, понизив голос:

– Заходи, Хармон. Ой, что я тебе сейчас расскажу. – Она приложила палец к губам, потом продолжила: – Там у меня наверху Нина. Она спит.

Они сидели за столом в столовой, и Дейзи шепотом рассказывала, что несколько дней назад Нина подралась с Тимом (с тех пор как Уошберн их вышвырнул, они поселились в каком-то мотеле на шоссе номер один), и он уехал, прихватив с собой их общий мобильный телефон. Нина постучалась в дверь Дейзи в таком состоянии, что Дейзи подумала, не отвезти ли ее к врачу. Но Нина все же созвонилась с Тимом, и он приехал и забрал ее, и Дейзи решила, что они помирились. Однако этой ночью Нина опять постучалась к ней – снова драка, и снова ей некуда пойти. Так что теперь она наверху.

Дейзи сцепила руки на столе:

– Ох, до чего я хочу курить.

Хармон откинулся на спинку стула:

– Продержись еще, если можешь. Мы с этим разберемся.

Сверху донесся скрип половиц, потом шаги по лестнице – и появилась девушка, в байковых штанах и футболке.

– Привет, – сказал Хармон, чтобы не испугать ее, потому что сам он испугался. Он не видел ее несколько недель, с того самого вечера в магазине, и сейчас с трудом узнавал. Голова казалась слишком большой для тела, на лбу виднелись вены, а голые руки были тонки, как перекладины на спинке стула, за который она держалась. Смотреть на нее было почти невыносимо.

– Садись, милая, – сказала Дейзи.

Девушка села, положила длинные руки на стол. У Хармона было чувство, что рядом с ними уселся скелет.

– Он не звонил? – спросила девушка у Дейзи. Кожа у нее теперь была не цвета корицы, а мертвенно-бледная; нечесаные волосы казались неживыми, напоминая мех чучела.

– Нет, милая. Не звонил.

Дейзи протянула ей салфетку, и Хармон увидел, что девушка плачет.

– Что мне теперь делать? – спросила она, глядя мимо Хармона в окно, на дорогу. – Подумать только – Виктория. Кто угодно, но Виктория! Господи, она же была моей подругой.

– Ты можешь остаться еще на денек, пока с этим разберешься, – сказала Дейзи.

Девушка обратила к ней взгляд больших светло-карих глаз, словно вглядываясь издалека.

– И тебе надо что-то съесть, милая, – продолжала Дейзи. – Я знаю, что ты не хочешь, но надо.

– Она права, – сказал Хармон. Он встревожился: вдруг она потеряет сознание, а то и упадет замертво в маленьком домике Дейзи. Он вспомнил, как Бонни говорила, что девушка уже успела посадить себе сердце. – Смотрите. – Он подвинул к ней два бумажных пакетика из кафе. – Пончики.

Девушка окинула пакеты взглядом.

– Пончики?

– Давай так: полстаканчика молока и кусочек пончика. Что скажешь? – спросила Дейзи.

Девушка снова расплакалась. Пока Дейзи доставала молоко, Хармон извлек из кармана и протянул девушке аккуратно сложенный белый носовой платок. Она перестала плакать и рассмеялась.

– Круто, – сказала она. – Не знала, что ими до сих пор кто-то пользуется.

– Вот возьмите и воспользуйтесь, – сказал Хармон. – Только, ради всего святого, молока выпейте.

Дейзи принесла молоко, достала из пакета пончик и разломила пополам.

– Уродский Люк, – сказала девочка с внезапной силой. – Припаял мне долбаный испытательный срок за переполовинивание маффинов.

– Что-о? – переспросила Дейзи, садясь за стол.

– Да это в больнице. Я свой маффин пополам разрeзала. А там, типа, по правилам запрещается взаимодействовать с едой – они там так это называют, взаимодействовать, – кроме как ее есть. А я, короче, припрятала в кармане пластмассовый ножик и разрезала маффин пополам, и кто-то Люку настучал. «Мы слышали, ты переполовиниваешь свои маффины, Нина», и вот так вот руки на груди сложил. – Девушка демонстративно закатила глаза. – Люк-Маффин. Урод.

Дейзи и Хармон переглянулись.

– Как вы выбрались из больницы? – спросил Хармон.

– Сбежала. Но родители сказали, что если я опять, то они меня насильно туда запихнут. И вот тогда мне трындец.

– Лучше съешьте пончик, – сказал Хармон.

Девушка хихикнула:

– Вы какой-то слегка прибацанный.

– Ничего он не прибацанный. Он о тебе заботится. А теперь ешь пончик, – сказала Дейзи своим мелодичным голосом.

– А вы вообще, типа, друг другу кто? – спросила девушка, водя глазами от одного к другому.

– Мы друзья, – ответила Дейзи, но Хармон заметил, что щеки у нее порозовели.

– Окееей, – Нина снова перевела взгляд с Дейзи на Хармона, и из глаз у нее брызнули слезы. – Я не знаю, что мне делать без Тима. И я не хочу в больницу. – Ее начало трясти. Хармон снял свой большой шерстяной кардиган и накинул ей на плечи.

– Понятно, что не хочешь, – сказала Дейзи. – А вот есть надо. И парней у тебя будет еще полно.

По тому, как изменилось Нинино лицо, Хармон понял, чего она боится, – она боится жить без любви. А кто не боится? Но он знал, что у ее проблем длинные и запутанные корни и уютный безопасный коттеджик Дейзи недолго сможет служить Нине прибежищем. Она была очень больна.

– Сколько вам лет? – спросил он.

– Двадцать три. Так что вы меня в больницу сдать не можете. В этой хуйне я нормально шарю, – добавила она. – Даже не думайте.

Хармон протянул к ней обе руки ладонями кверху.

– Я ничего и не думаю. – Он опустил руки. – Вас ведь арестовывали?

Нина кивнула:

– Да, уже был суд. У нас обоих отсрочка, и обвинение, наверно, снимут. Но только меня еще заставили прослушать эту их лекцию. Я ж у них теперь как заноза в жопе – после того, что я устроила этим сраным копам.

– Какую лекцию?

Но у Нины кончились силы; она сложила руки на столе и опустила на них голову, как тогда в кафе. Хармон и Дейзи обменялись взглядами.

– Нина, – сказал он тихонько, и она подняла на него взгляд. Он взял в руку пончик. – На моей памяти я никогда никого ни о чем не умолял. – Девушка еле заметно улыбнулась ему. – А сейчас я умоляю вас: поешьте.

Девушка медленно, с усилием подняла голову и выпрямилась на стуле.

– Только потому что вы так по-доброму со мной говорите, – сказала она и так жадно набросилась на пончик, что Дейзи попросила ее есть помедленней.

– Он вас обокрал, – с набитым ртом сказала Нина Хармону и взяла стакан с молоком. – В тот день. Спер пару трубок, чтоб сделать бульбулятор.

– Без него тебе было бы куда лучше, – сказала Дейзи.

Раздался громкий стук в дверь кухни, и все трое развернулись. Дверь распахнулась, потом со стуком захлопнулась.

– Привет!

Девушка издала жалобный скулящий звук, выплюнула пончик в носовой платок Хармона, начала подниматься со стула. Хармонов кардиган соскользнул с ее плеч на пол.

– Нет, нет, милая, – Дейзи положила ей руку на плечо, – это просто собирают деньги для Красного Креста.

В дверном проеме между кухней и столовой, почти полностью его занимая, стояла Оливия Киттеридж.

– Вы только взгляните на этих чаевников. Привет, Хармон. – И девушке: – А вы кто?

Стискивая в руке платок, девушка посмотрела на Дейзи, потом на стол. Перевела взгляд на Оливию и саркастически спросила:

– А вы-то кто?

– Я Оливия, – сказала Оливия. – И я хочу посидеть, если никто не против. Ходить из дома в дом и клянчить деньги – меня это просто валит с ног. Всё, хватит с меня сборов. Последний год этим занимаюсь.

– Принести тебе кофе, Оливия?

– Нет, спасибо. – Оливия обошла стол и уселась с другой стороны. – А вот пончик выглядит неплохо. У вас есть еще?

– Вообще-то да. – Дейзи открыла второй пакет, глянула на Хармона – это был пончик, предназначавшийся Бонни, – достала пончик, положила на пакет и придвинула к Оливии. – Могу принести тарелку.

– К чертям тарелку. – Оливия впилась в пончик, склонившись над столом. Повисла тишина.

– Выпишу тебе чек, – сказала Дейзи и вышла в соседнюю комнату.

– У Генри все в порядке? – спросил Хармон. – И у Кристофера?

Оливия кивнула; челюсти ее двигались, перемалывали пончик. Хармон – как и почти весь город – знал, что Оливии не нравится молодая жена сына, но, с другой стороны, думал Хармон, вряд ли ей понравилась бы хоть какая-нибудь жена сына. Эта молодая жена была врач, очень умная и из какого-то большого города, он не помнил, из какого именно. Может быть, она тоже питалась одной гранолой или занималась йогой – он понятия не имел. Оливия наблюдала за Ниной, Хармон следил за ее взглядом. Нина сидела неподвижно, сгорбившись и подавшись вперед, сквозь тонкую футболку просвечивали ребра, все до одного; рука, похожая на чаячью лапку, стискивала платок. Голова ее выглядела чересчур большой для тоненького позвоночника с выпирающими острыми позвонками; венка, сбегавшая наискосок от линии роста волос к брови, была зеленовато-голубая.

Оливия покончила с пончиком, пальцами стерла с губ сахарную пудру, откинулась на спинку стула и сказала:

– Вы изголодались.

Девушка не шевельнулась, сказала только:

– Да вы что?

– Я тоже, – сказала Оливия. – Правда. А почему, по-вашему, я набрасываюсь на пончики?

– Вы не голодаете, – проговорила Нина с отвращением.

– Голодаю, конечно. Нам всем голодно.

– Вау, – тихо сказала Нина. – Мощно.

Оливия порылась в своей большой черной сумке, достала салфетку, вытерла рот, потом лоб. Только тут Хармон осознал, как она взбудоражена. Когда Дейзи вернулась и со словами «Вот, пожалуйста, Оливия» вручила ей конверт, Оливия машинально кивнула и опустила его в сумку.

– О боже, – сказала Нина. – Ну извините, извините.

Оливия Киттеридж плакала. Если в городе и был человек, которого Хармон никогда в жизни не ожидал увидеть в слезах, то это была именно Оливия. Но вот она сидела перед ним, полная, с широкими запястьями, рот ее кривился и дрожал, а из глаз текли слезы. Она легонько мотнула головой, словно показывая, что извиняться незачем.

– Простите, мне нужно… – выговорила наконец Оливия, но не двинулась с места.

– Оливия, если я могу чем-то… – склонилась над ней Дейзи.

Оливия снова помотала головой, высморкалась. Посмотрела на Нину и тихо сказала:

– Я не знаю, кто ты, девочка, но ты разрываешь мне сердце.

– Я ж не нарочно, – сказала Нина, будто оправдываясь. – Я ничего не могу поделать.

– Знаю, знаю, – закивала Оливия. – Я тридцать два года проработала в школе. И я никогда не видела, чтобы девочки болели так сильно, как ты, тогда такого не было – по крайней мере, тут, у нас. Но я знаю, я понимаю… из всех этих лет с детьми и… и вообще, из жизни… – Оливия поднялась, стряхнула крошки с груди. – Ну неважно. Извини меня, пожалуйста.

Она двинулась к выходу, но возле девушки остановилась. Неуверенно подняла руку, начала опускать, потом снова подняла и прикоснулась к голове девушки. Должно быть, под своей большой ладонью она ощутила что-то, чего не видел Хармон, потому что ладонь эта скользнула к девушкиному костлявому плечу, и девушка – слезы катились из-под опущенных век – прижалась щекой к руке Оливии.

– Не хочу, чтобы так было, – прошептала девушка.

– Конечно, не хочешь, – сказала Оливия. – И мы сделаем все, чтобы тебе помогли.

Девушка покачала головой:

– Уже пытались. Но все равно все начинается по новой. Это безнадежно.

Оливия одной рукой подтащила к себе стул, села рядом с девушкой, и та положила голову на ее большое колено. Оливия погладила ее по волосам и, зажав в пальцах несколько прядей, выразительно кивнула Дейзи и Хармону, а потом сбросила волоски на пол. Когда голодаешь, теряешь волосы. Оливия уже не плакала.

– Ты знаешь, кто такой Уинстон Черчилль? – спросила она. – Или ты для этого чересчур молода?

– Я знаю, кто он такой, – устало ответила девушка.

– Так вот, он говорил: никогда, никогда, никогда не сдавайся.

– Он же был толстый, – сказала Нина, – что он понимал? – И добавила: – Это я не к тому, что сдаюсь.

– Конечно, нет, – подтвердила Оливия. – Но твой организм сдастся, если не подбросить ему топлива. Я знаю, тебе это уже сто раз говорили, поэтому лежи и не трудись отвечать. Хотя нет, ответь мне вот на что: ты ненавидишь свою мать?

– Ну нет, – сказала Нина. – В смысле, она жалкая, но нет, я ее не ненавижу.

– Вот и хорошо, – сказала Оливия, вздрогнув всем своим большим телом. – Вот и хорошо. С этого мы и начнем.

Хармону эта сцена всегда будет напоминать о том дне, когда в окно влетела шаровая молния и с жужжанием пронеслась по комнате. Потому что в комнате ощущалось какое-то теплое электричество, что-то поразительное и нездешнее, когда девушка расплакалась, и Дейзи позвонила ее матери и договорилась, что родители приедут за Ниной во второй половине дня, и на том конце трубки пообещали, что ее больше не отдадут в больницу. Хармон ушел с Оливией, девушка лежала на диванчике, укутанная в одеяло. Он помог Оливии сесть в машину, сам спустился к марине и поехал домой, сознавая, что в его жизни что-то изменилось. С Бонни он об этом говорить не стал.

– Пончик принес? – спросила она.

– Там оставались только с корицей, – сказал он. – А мальчики звонили?

Бонни покачала головой.

В определенном возрасте начинаешь ожидать определенных вещей. Это Хармон знал. Боишься инфаркта, рака, кашля, перерастающего в жестокую пневмонию. Можешь даже ожидать чего-то вроде кризиса середины жизни. Но все это совершенно не объясняло того, что с ним сейчас происходило: его как будто поместили в прозрачную капсулу, которую оторвало от земли и носило, швыряло, сдувало и трясло с такой силой, что он никак не мог найти путь обратно, к прежним обыденным удовольствиям. Он был в отчаянии, он такого не хотел. Однако после того утра у Дейзи, когда Нина плакала, а Дейзи звонила и договаривалась с ее родителями, что они приедут за дочкой, – после того утра от одного вида Бонни ему делалось зябко.

Дом был словно сырая, мрачная пещера. Он начал замечать, что Бонни никогда не спрашивает его, как дела в магазине; конечно, может, после стольких лет ей и спрашивать не нужно. Сам того не желая, он стал вести счет. Бывало, что за целую неделю она не спрашивала его ни о чем более личном, чем есть ли у него «идеи насчет ужина».

Однажды вечером он спросил:

– Бонни, ты хотя бы знаешь, какая у меня любимая песня?

Она читала и не подняла взгляд.

– Ну и?

– Я спросил – ты знаешь, какая у меня любимая песня?

Она поглядела на него поверх очков:

– А я спросила: ну и? Какая же?

– То есть ты не знаешь?

Она сняла очки и положила на колени.

– А должна? Это что, викторина, что ли?

– А я знаю, какая у тебя любимая. «В один волшебный вечер»[14].

– Это моя любимая песня? Вот уж не знала.

– А разве нет?

Бонни пожала плечами, вернула очки на нос, опустила взгляд в книгу.

– «Я всегда гоняюсь за радугами»[15]. Последний раз, когда я спрашивала, это была твоя любимая.

И когда же он был, этот последний раз? Хармон едва припомнил эту песню. Он собрался было сказать: «Нет, моя любимая песня – “Дураки сбегаются толпой”». Но тут она перевернула страницу, и он ничего не сказал.

По воскресеньям он навещал Дейзи, сидел на диванчике. Они часто говорили о Нине. Она проходила специальную программу лечения пищевых расстройств, и еще личную психотерапию, и семейную тоже. Дейзи поддерживала с ней связь по телефону и с ее матерью тоже часто разговаривала. Говоря обо всем этом с Дейзи, Хармон иногда чувствовал, что Нина – их ребенок, его и Дейзи, и все, что касается ее благополучия, – их главная забота. Когда она начала набирать вес, они разломали пополам пончик и чокнулись им, как вином.

– За переполовинивание пончиков! – сказал Хармон. – За Люка-Маффина!

Когда он был в городе, ему казалось, что он повсюду встречает парочки; он видел их руки, сплетенные в нежной близости, он чувствовал, что их лица излучают свет, и это был свет жизни, люди жили. Сколько еще он проживет? Теоретически он мог бы протянуть еще лет двадцать, даже тридцать, но в этом он сомневался. Да и с какой стати хотеть жить долго, если только у тебя не железное здоровье? Посмотреть хоть на Уэйна Рута: всего на пару лет старше Хармона, а жене уже приходится приклеивать ему записочки к телевизору, чтобы он знал, какой нынче день. Или Клифф Мотт с его забитыми артериями – просто бомба замедленного действия. А у Гарри Кумса не поворачивалась шея, и в конце прошлого года он умер от лимфомы.

– Что будешь делать на День благодарения? – спросил Хармон у Дейзи.

– Поеду к сестре. Думаю, мы неплохо проведем время. А ты? Мальчики приедут, все четверо?

Он помотал головой:

– Мы все договорились собраться у родителей жены Кевина. Три часа за рулем.

Как потом оказалось, Деррик вообще не приехал, вместо этого он отправился к своей девушке. Остальные мальчики были, но когда ты не у себя дома, все иначе; он как будто увиделся с родственниками, а не с сыновьями.

– На Рождество будет лучше, – пообещала Дейзи.

Она показала ему подарок, который собралась послать Нине, – подушку с вышитой крестиком надписью «Меня любят».

– Как думаешь, может, ей станет веселее, если она будет иногда на нее поглядывать?

– Хорошая идея, – сказал Хармон.

– Я поговорила с Оливией – подпишу открытку от нас троих.

– Это очень хорошо, Дейзи.

Он спросил у Бонни, не хочет ли она приготовить на Рождество шарики из попкорна.

– Упаси боже, – сказала Бонни. – Когда твоя мать их делала, я всякий раз боялась сломать зуб.

От этих слов, от давным-давно знакомых интонаций жены Хармон почему-то расхохотался – а когда и она рассмеялась вместе с ним, он ощутил острый укол любви, и утешения, и боли. На два дня приехал Деррик, помог отцу срубить и поставить елку, а наутро после Рождества отправился кататься на лыжах с какими-то друзьями. Кевин был не таким жизнерадостным, как обычно, он казался взрослым и серьезным и, может быть, немножко боялся своей Марты, которая не пожелала есть морковный суп, выяснив, что он сварен на курином бульоне. Остальные мальчики посмотрели спорт по телевизору и разъехались к своим девушкам в дальние города. Хармону подумалось, что дом наполнится внуками ох как не скоро.

В канун Нового года они с Бонни легли спать, когда не было еще и десяти.

Он сказал:

– Ох, не знаю, Бонни. Почему-то в эти праздники мне грустновато.

Она сказала:

– Мальчики выросли, Хармон. У них своя жизнь.

Однажды днем, когда дела в магазине шли ни шатко ни валко, он позвонил Лесу Уошберну и спросил, пустует ли еще дом, который тот сдавал этому парню, Бёрнему. Лес ответил, что да и что он больше не собирается сдавать его никаким юнцам. Тим Бёрнем, оказалось, покинул город, – этого Хармон не знал.

– Уехал с другой девчонкой, не с той красоткой-оторвой, что была больная.

– Если решишь сдавать, – сказал Хармон, – скажи сперва мне, ладно? Я подумываю о рабочем помещении.

Потом в январе, в один из тех дней, когда среди зимы вдруг начинается оттепель и снег совсем ненадолго тает, тротуары мокреют, а капоты машин блестят и искрятся, Дейзи позвонила ему в магазин.

– Можешь заехать ненадолго?

На ее коротенькой подъездной дорожке стояла машина Оливии Киттеридж, и как только он увидел ее, то сразу понял.

Дейзи плакала и заваривала чай, а Оливия Киттеридж сидела за столом и не плакала, а непрерывно стучала по столу ложкой.

– Эта чертова всезнайка, невестка моя, – сказала она. – Послушать ее, так можно подумать, что она главный эксперт по всему на свете. Так вот, она заявила: «Оливия, ну не могли же вы всерьез считать, что она поправится!» А я ей: «Ну не все же они умирают, Сюзанна», а она: «Ну знаете ли, Оливия, все-таки многие».

– Похороны будут закрытые, – сказала Хармону Дейзи. – Только семья.

Он кивнул.

– Она принимала слабительные, – сказала Дейзи, ставя перед ним чашку с чаем и вытирая нос бумажным платком. – Мать нашла их в ящике шкафа у нее в спальне, и стало понятно, почему она перестала набирать вес и потеряла даже те несчастные несколько унций, что успела набрать. Так что в четверг ее отправили в больницу…

Дейзи села и закрыла лицо ладонями.

– И это было ужасно, – сказала Хармону Оливия. – Судя по тому, что рассказала мать. Нина не хотела ехать, конечно. Им пришлось звать людей, сотрудников из больницы, – и ее увезли, как она ни кусалась и ни брыкалась.

– Бедная, маленькая, – прошептала Дейзи.

– А этой ночью у нее случился сердечный приступ, – сказала Оливия Хармону. Она помотала головой и шлепнула ладонью по столу. – Господи боже.

Домой он вернулся, когда уже давно стемнело.

– Где тебя носило, скажи на милость? – спросила Бонни. – Ужин холодный как лед.

Он не ответил, просто сел.

– Я не так уж голоден, Бонни. Прости.

– Лучше все-таки скажи, где ты был.

– Просто катался, – сказал он. – Я же тебе говорил, что мне грустновато.

Бонни уселась напротив него.

– Оттого что ты все время грустишь, я ужасно себя чувствую. А я ужасно не хочу ужасно себя чувствовать.

– Я понимаю, – сказал он. – Прости. Мне очень жаль.

Через несколько дней утром ему на работу позвонил Кевин.

– Пап, ты занят? Есть минутка?

– Что-то случилось?

– Нет, я просто хотел знать, все ли у тебя в порядке, и вообще…

Хармон наблюдал, как Бесси Дейвис разглядывает лампочки.

– Конечно, сынок, все в порядке. А что?

– Мне показалось, ты какой-то подавленный. Не такой, как обычно.

– Нет-нет, Кевин. Всё на плаву. – Так они говорили с тех пор, как Кевин научился плавать – довольно поздно, уже почти подростком.

– Марта думает, может, ты обиделся из-за Рождества и морковного супа.

– О господи, конечно же, нет. – Он проводил взглядом Бесси, которая от лампочек перешла к метлам и швабрам. – Это мама тебе сказала?

– Никто мне ничего не говорил. Я просто спросил.

– Она тебе на меня жаловалась?

– Нет, папа, я же только что тебе сказал. Я сам. Просто поинтересовался, вот и все.

– Не беспокойся, – сказал Хармон. – У меня все хорошо. А у тебя?

– Всё на плаву. Ну ладно тогда. Береги себя, пап.

Бесси Дейвис, городская старая дева, долго стояла и говорила, покупая новый совок. Она говорила о своих проблемах с бедром, о своем бурсите. Она говорила о щитовидной железе своей сестры. «Ненавижу это время года», – сказала она, качая головой. Когда она ушла, Хармон ощутил прилив тревоги. Какая-то пленка, отделявшая его от мира, с треском разорвалась, и все внезапно стало близким – и пугающим. Бесси Дейвис всегда была говорлива, но только сейчас он ясно увидел ее одиночество, словно прыщ на лице. Не я, не я, не я – пронеслось у него в голове. И он представил милую Нину Уайт, как она сидела на коленях у Тима Бёрнема перед кафе, и подумал: не ты, не ты, не ты.

Утром в воскресенье небо было плотно затянуто тучами, и в гостиной у Дейзи горели светильники под маленькими абажурами.

– Дейзи, я просто сейчас тебе скажу. Ты не обязана отвечать, и вообще ты ничего не обязана. Это не потому что ты что-то такое сделала. Просто потому что ты – это ты. – Он помолчал, окинул взглядом комнату, заглянул в голубые глаза Дейзи и сказал: – Я тебя полюбил.

Он настолько не сомневался в том, что за этим последует, – ее доброта, ее нежный отказ, – что был потрясен, когда почувствовал на шее ее мягкие руки, увидел слезы в ее глазах, ощутил ее губы на своих.

Он заплатил Лесу Уошберну за аренду с их сберегательного счета. Он не представлял, как скоро заметит это Бонни, но думал, что несколько месяцев у него в запасе есть. Чего он ждал? Родовых схваток, которые с силой вытолкнут наружу его новую жизнь? К февралю, когда мир снова начал медленно распускаться – этот внезапный аромат легкости в воздухе, эти удлиненные минуты дня, когда солнце медленно ползет через укрытое снегом поле и красит его в лиловый, – Хармону стало страшно. То, что когда-то началось, – не когда они были «друзьями по перепиху», а то, что зарождалось как нежный интерес друг к другу, как вопросы, будившие старые воспоминания, как стебель любви, прораставший в сердце, то, как они делили любовь к Нине и печаль из-за того, что жизнь ее оказалась так коротка, – все это теперь, несомненно, превратилось в яростную, пышно расцветшую любовь, и сердце его это знало. Он чувствовал, что оно стучит с перебоями. Сидя в своем глубоком кресле, он слушал свое сердце, ощущал, как оно пульсирует прямо за ребрами. Оно словно предупреждало его этим тяжелым стуком, что больше так не сможет. Только молодые, думал он, в силах вынести тяготы любви. Кроме Нины с ее коричными волосами. И казалось, что все наоборот, наизнанку, в обратном направлении – она словно передала ему эстафетную палочку. Никогда, никогда, никогда не сдавайся.

Он пошел к врачу, которого знал много лет. Врач положил ему на голую грудь металлические диски, от которых отходили проводки. Сердце Хармона не давало ни малейших поводов для беспокойства. Сидя напротив врача за большим деревянным письменным столом, он сказал ему, что, наверное, разведется. «Нет, нет, это нехорошо», – негромко ответил доктор, но Хармон до конца дней запомнит другое: как доктор вдруг принялся судорожно перекладывать папки на столе, как отпрянул от него, Хармона. Казалось, он знал то, чего не знал Хармон, – что человеческие жизни срастаются друг с другом, как кости, и переломы могут оказаться неизлечимыми.

Но только не нужно было говорить Хармону ничего такого. Никому не нужно ничего говорить, если человек уже болен. Хармон теперь ждал – обитая в галлюцинаторном мире щедрого тела Дейзи Фостер, – ждал дня и знал, что этот день настанет, когда он покинет Бонни или когда она сама его вышвырнет; неизвестно, что именно из этого случится, но случится наверняка, и он ждал, как ждал Люк-Маффин операции на открытом сердце, не зная, умрет он на операционном столе или выживет.

Не та дорога

Однажды прохладным июньским вечером с Киттериджами случилось ужасное. Генри тогда было шестьдесят восемь, Оливии шестьдесят девять, и хотя они были не такой уж моложавой парой, ничто в них не наводило на мысль о старости или болезнях. Однако теперь, когда прошел уже целый год, жители прибрежного городка Кросби в Новой Англии единодушно считали, что после случившегося Киттериджи – оба – изменились. Генри теперь, если встретить его на почте, просто слегка приподнимал письма – так он здоровался. А если посмотреть ему в глаза, то казалось, что видишь его сквозь застекленную террасу. И это грустно, потому что он всегда был таким жизнерадостным, с таким открытым лицом, даже когда его единственный сын вдруг ни с того ни с сего взял и переехал с молодой женой в Калифорнию – что, как понимали жители Кросби, стало для Киттериджей огромным ударом. И если Оливия Киттеридж никогда, ни на чьей памяти, даже не пыталась быть доброжелательной или хотя бы просто вежливой, то сейчас, в этом конкретном июне, и подавно. Июнь в нынешнем году выдался не прохладный, наоборот: он явился со всей внезапностью лета, солнечные дни пятнами падали сквозь березовые ветки, отчего жители Кросби временами делались болтливы, что вообще-то не было им свойственно.

Иначе с чего вдруг Синтия Биббер подошла бы к Оливии в торговом центре в Кукс-Корнер и начала бы рассказывать, что ее, Синтии, дочь Андреа, которая после нескольких лет вечерних курсов наконец получила диплом социального работника, думает, что Генри и Оливия, возможно, так и не проработали свое прошлогоднее переживание? Потому что панический ужас, если не дать ему выход, интернализируется, а это, говорила Синтия Биббер задушевным полушепотом, стоя у пластмассового фикуса, способно привести к депрессивному состоянию.

– Понятно, – сказала Оливия в полный голос. – Передайте, пожалуйста, Андреа, что все это звучит впечатляюще.

Оливия годы назад преподавала математику в средней школе Кросби, и время от времени ей случалось прикипеть сердцем к тому или иному ученику, но Андреа Биббер всегда казалась ей не более чем мелкой, скучной, напыщенной мышью. Вся в мамашу, думала Оливия, глядя через плечо Синтии на шелковые нарциссы, торчащие из фальшивой соломы рядом со скамейками у прилавка с йогуртовым мороженым.

– Это теперь отдельная специальность, – говорила тем временем Синтия Биббер.

– Что отдельная специальность? – спросила Оливия, раздумывая, не взять ли шоколадное мороженое, если, конечно, эта женщина уберется с ее пути.

– Кризисное консультирование, – сказала Синтия. – Это еще даже до одиннадцатого сентября, – она поудобнее переложила пакет под мышкой, – когда в наши дни случается авиакатастрофа, или стрельба в школе, или что-то еще, то в тот же миг зовут психологов. Потому что люди сами не могут со всем этим справиться.

– Угу. – Оливия посмотрела сверху вниз на эту женщину, щуплую и тонкокостную. Крупная плотная Оливия возвышалась над ней, как башня.

– Люди замечают, как изменился Генри, – сказала Синтия. – И вы тоже изменились, Оливия. И просто есть такая мысль, что кризисное консультирование могло бы вам помочь. Может вам помочь, всё еще. Знаете, у Андреа свой собственный кабинет, она делит его еще с одной женщиной, и…

– Понятно, – снова сказала Оливия, на этот раз еще громче. – До чего же уродливые слова понапридумывали люди, Синтия, вам не кажется? Прорабатывать, интернализировать, депрессивное что-то там. Да я бы сама стала депрессивной, если бы мне приходилось с утра до вечера такое долдонить. – Она подняла повыше свой пластиковый пакет: – В «Соу-Фроу» распродажа, видели?

На парковке она долго не могла найти ключи, пришлось вывалить содержимое сумочки на раскаленный капот. Перед знаком «стоп» она сказала в зеркало заднего вида «Катись ко всем чертям», когда какой-то мужик на красном грузовичке засигналил, потом влилась в поток машин, пакет из магазина тканей соскользнул на пол, уголок джинсовой материи выполз на коврик, усеянный песком и камешками. «Андреа Биббер хочет, чтобы мы записались к ней на кризисное консультирование», – сказала бы она в прежние дни, и ей легко было представить, как густые брови Генри поползли бы вверх, когда он выпрямился бы над грядкой с горошком, где полол сорняки. «О божечки, Олли, – ответил бы он, а за спиной у него простирался бы залив и чайки хлопали бы крыльями над судном для ловли лобстеров. – С ума сойти!» И, может быть, он бы даже запрокинул голову от хохота, как делал, когда ему было очень смешно, – а это как раз было бы настолько смешно.

Она повернула на шоссе: с тех пор как Кристофер переехал в Калифорнию, она всегда добиралась домой из торгового центра этой дорогой. Она не желала проезжать мимо того дома с его изящными линиями, с большим арочным окном, где так прекрасно прижился нефролепис, бостонский папоротник. Здесь, близ Кукс-Корнер, шоссе тянулось вдоль реки, и сегодня вода сверкала на солнце и тополиные листья трепетали, показывая бледно-зеленую изнанку. А может быть, даже в те прежние дни Генри не стал бы смеяться над Андреа Биббер. Не всегда угадаешь, как поступит человек, даже если тебе кажется, что ты точно знаешь.

– Спорим на что угодно, – сказала Оливия вслух, глядя на сверкающую реку, которая чудесной лентой вилась за дорожным ограждением. Она имела в виду: «Спорим на что угодно, у нас с Андреа Биббер разные представления о том, что такое кризис». – Ну да, ну да, – сказала она.

Внизу, на берегу, плакучие ивы развесили свои длинные легкие ветви – светлые, ярко-зеленые.

Ей надо было в туалет.

– Мне надо в туалет, – сказала она Генри в тот вечер, когда они с ним въезжали в городок Мейзи-Миллз.

Генри ответил – ласково-сочувственно, – что ей придется потерпеть.

– Ой-ёй, – протянула она с нажимом, передразнивая свою свекровь Полин, которой уже несколько лет не было в живых: та говорила так в ответ на все, чего не желала слышать. – Ой-ёй, – повторила Оливия. – Скажи это моим кишкам, – добавила она, легонько ерзая в темноте машины. – Господи, Генри, да я сейчас лопну.

Но, если честно, вечер они провели премило. Несколькими часами раньше, выше по реке, они встретились с друзьями, Банни и Биллом Ньютон, и отправились в новый, совсем недавно открытый ресторан, и отлично там посидели. Грибы, начиненные крабами, были восхитительны, а официанты весь вечер учтиво кланялись и подливали воду в бокалы, не давая им опустеть даже наполовину.

Однако еще приятнее было то, что у Банни и Билла дела с младшим поколением обстояли даже хуже, чем у Оливии и Генри. Обе пары были однодетны, но Карен Ньютон – Киттериджи обсудили это между собой и согласились – огорчала своих родителей на ином, высшем уровне, хоть и жила в соседнем с родителями доме и они все время виделись с ней, с ее семьей. В прошлом году у Карен была короткая интрижка с каким-то мужчиной, который работал в «Мидкост пауэр», но в итоге она решила сохранить брак. И Ньютоны, конечно, из-за всего этого страшно переволновались, пусть даже Эдди, своего зятя, никогда особо не жаловали.

И хотя для Киттериджей стало ужасным ударом то, как внезапно и стремительно молодая жена Кристофера, нахальная и пробивная, с корнем вырвала его из родной почвы, в то время как они так хорошо все распланировали – что он будет жить рядом и растить детей (Оливия уже представляла, как обучает внуков сажать луковицы тюльпанов), и крушение этой мечты, конечно же, тоже стало для них огромным ударом, – все же тот факт, что внуки Банни и Билла росли рядом с бабушкой и дедушкой и при этом были противными врединами, служил для Киттериджей тайным, не высказываемым вслух утешением. Вообще-то как раз в тот самый вечер Ньютоны поведали, как буквально неделей раньше их внук заявил Банни: «Если ты мне бабка, это, знаешь ли, еще не значит, что я обязан тебя любить». Просто подумать страшно – кто бы мог такого ожидать? У Банни слезы блестели в глазах, когда она об этом рассказывала. Оливия и Генри делали что могли, качали головами, говорили, как ужасно, что Эдди, по сути, сам учит детей так себя вести под предлогом того, что они якобы должны научиться «самовыражаться».

– Ну, Карен тоже виновата, – мрачно сказал Билл, и Оливия с Генри пробормотали, что ну да, конечно, и это тоже.

– Господи, – проговорила Банни, сморкаясь. – Иногда думаешь: ну что ж, насильно мил не будешь.

– Насильно мил не будешь, – повторил Генри. – Но стараться нужно.

А калифорнийский контингент как поживает, поинтересовался Билл.

– Рычит, – сказала Оливия. – На прошлой неделе мы звонили – с той стороны сплошное рычание. Я сказала Генри: больше звонить не будем. Когда сами захотят с нами поговорить, тогда пожалуйста.

– Насильно мил не будешь, – подытожила Банни, – как ни старайся.

И они сумели рассмеяться, как будто обнаружив тут некий горестный юмор.

– Всегда приятно послушать о чужих проблемах, – сошлись во мнении Банни и Оливия, натягивая свитера на парковке.

В машине было холодно. Генри сказал, что если она хочет, то можно включить обогреватель, но она отказалась. Они ехали в темноте, лишь изредка вспыхивали фары встречных машин, и дорога вновь погружалась во мрак.

– То, что этот ребенок сказал Банни, – это ужасно, – заметила Оливия, и Генри согласился, что да, ужасно.

Помолчав, он сказал:

– Она не так чтобы очень, эта их Карен.

– Да, – сказала Оливия, – не так чтобы очень.

В животе у нее привычно урчало и что-то ворочалось, но эти знакомые ощущения вдруг стали ускоряться, и Оливия насторожилась, а потом встревожилась.

– О господи, – сказала она, когда они остановились на красный свет у моста, за которым лежал городок Мейзи-Миллз. – Я, честное слово, сейчас лопну.

– Я не знаю, что делать, – сказал Генри, вглядываясь вдаль сквозь ветровое стекло. – Заправка на другом конце города, и не факт, что в это время суток там открыто. Ты не можешь потерпеть? Мы будем дома через пятнадцать минут.

– Нет, – сказала Оливия. – Я терплю из последних сил, поверь.

– Ну тогда…

– Генри, быстрее. Поезжай в больницу. Там должен быть туалет.

– В больницу? Олли, я не уверен…

– Поворачивай, елки зеленые! – И добавила: – Я там родилась. Думаю, они уж как-нибудь пустят меня в туалет.

Больница на вершине холма стала больше, чем была когда-то, к ней пристроили новое крыло. Генри въехал на территорию и покатил дальше, мимо большой синей надписи НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ.

– Бога ради, Генри, что ты делаешь?!

– Везу тебя к центральному входу.

– Останови, к чертям, машину!

– Ох, Оливия. – Голос его прозвучал огорченно – должно быть, оттого, что он терпеть не мог, когда она говорила грубости. Он дал задний ход и остановил машину перед широкой, хорошо освещенной голубой дверью с табличкой НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ.

– Спасибо, – сказала Оливия. – Что, так трудно было сразу это сделать?

Дежурная медсестра сидела за столом в ярко освещенном и безлюдном коридоре. Она взглянула на вошедших.

– Мне надо в туалет, – сказала Оливия, и медсестра подняла руку, обтянутую рукавом белого свитера, и показала направление. Оливия тоже подняла руку высоко над головой, махнула медсестре и скрылась за дверью.

– Уф, – сказала она себе вслух. – Уфф.

Наслаждение – это отсутствие страдания, сказал Аристотель. Или Платон. В общем, кто-то из них. Оливия окончила колледж с отличием. А матушке Генри это не нравилось. Подумать только. Полин даже выдала что-то насчет того, что если у девочки диплом с отличием, значит, она некрасивая и скучная… Ну нет, она, Оливия, не собирается портить себе такой момент воспоминаниями о Полин. Она закончила, вымыла руки и, сунув их под сушилку, огляделась по сторонам: до чего же огромный этот туалет, хоть операции в нем делай. Все ради людей в инвалидных колясках. В наши дни, если ты построишь что-нибудь, куда не помещается инвалидная коляска, тебя затаскают по судам, но Оливия предпочла бы, чтобы если дойдет до этого, до инвалидной коляски, ее кто-нибудь пристрелил бы, да и все.

– С вами все в порядке? – Медсестра стояла в коридоре, свитер и штаны болтались на ней. – Что у вас, диарея?

– Взрывная, – сказала Оливия. – Брр. Но уже все хорошо, спасибо большое.

– Рвота есть?

– Ну уж нет.

– У вас есть аллергия на что-нибудь?

– Не-а. – Оливия поглядела по сторонам. – У вас сегодня, как я вижу, работы не то чтоб по горло.

– Ага. В выходные нагоним.

Оливия кивнула:

– Небось народ устраивает вечеринки? А потом врезается в дерево?

– Чаще всего, – сказала медсестра, – это семейные дела. В прошлую пятницу брат выбросил сестру из окна. Боялись, что она сломала шею.

– Ничего себе, – сказала Оливия. – И это в крошечном Мейзи-Миллз.

– Но все обошлось. Думаю, доктор уже готов вас принять.

– Но мне не нужен доктор! Мне нужен был туалет. Просто мы ужинали с друзьями, и я ела все подряд, что видела, то и хватала. Меня муж на парковке ждет.

Медсестра взяла Оливию за руку и посмотрела на ее ладонь.

– Давайте вы все-таки задержитесь на минутку, просто чтобы убедиться, что все в порядке. Ладони у вас не чешутся? А стопы? – Она посмотрела на Оливию снизу вверх. – Уши у вас всегда такие красные?

Оливия потрогала свои уши.

– А что? – спросила она. – Я умираю?

– Вчера мы тут потеряли женщину, – сказала медсестра. – Примерно ваших лет. И она тоже, как вы, ужинала с мужем, а потом приехала сюда с диареей.

– Ой, да ради бога, – сказала Оливия, но сердце у нее забилось быстрее, а лицо вспыхнуло. – И что за чертовщина с ней стряслась?

– Аллергия на крабовое мясо. Анафилактический шок.

– Вот тебе и здрасьте. Но у меня нет аллергии на крабовое мясо.

Медсестра спокойно кивнула.

– Так и эта женщина ела его годами, и ничего. Доктор просто взглянет на вас. Вы вбежали сюда вся красная, налицо были признаки тревожного возбуждения.

Сейчас Оливия чувствовала себя куда более встревоженной и возбужденной, но не собиралась сообщать об этом медсестре, равно как и о том, что ела грибы, начиненные крабовым мясом. Если доктор окажется приятным человеком, то ему она скажет.

Генри припарковался перед самым входом в отделение неотложной помощи, не заглушив двигатель. Она жестом попросила его опустить стекло.

– Они хотят устроить мне осмотр, – сказала она, сунув голову в окно.

– Досмотр?

– Осмотр! Убедиться, что у меня нет шока. Да приглуши же ты эту чертову штуку.

Хотя он и так уже потянулся к радио и выключил матч «Ред Сокс».

– Боже мой, Олли. Тебе нехорошо?

– Да тут вчера какая-то женщина подавилась крабовым мясом, и теперь они боятся, что их всех засудят. Они проверят мне пульс, и я сразу убегу. Но машину придется переставить.

Медсестра стояла в глубине коридора, придерживая открытой огромную зеленую занавеску.

– Он там слушает бейсбольный матч, – сказала Оливия, направляясь к ней. – Но он наверняка прибежит проверить, умерла я или нет.

– Хорошо, я его встречу.

– Он в красной куртке. – Оливия положила сумочку на стул и села на высокую смотровую кушетку, и медсестра измерила ей давление.

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – сказала медсестра. – Но я думаю, что с вами все в порядке.

– Я тоже так думаю, – сказала Оливия.

Медсестра вышла, оставив ей анкету на дощечке-планшете, и Оливия заполнила ее, сидя на кушетке. Она внимательно посмотрела на свои ладони и отложила планшет. Ну понятно, когда ты врываешься в отделение неотложки, они обязаны тебя осмотреть. Это их работа. Она высунет язык, потом ей измерят температуру, и она поедет домой.

– Миссис Киттеридж?

Лицо у доктора было простое, невзрачное, а лет на вид столько, что непонятно, когда он успел выучиться на доктора. Он бережно держал ее крупную руку, считал пульс, пока она рассказывала, как они ужинали в этом новом ресторане, а здесь она оказалась из-за того, что по дороге домой ей срочно понадобилось в туалет, у нее ужасная диарея, даже удивительно, но ни ладони, ни ступни не чешутся.

– А что вы ели? – спросил врач с самым заинтересованным видом.

– Для начала – грибы, фаршированные крабовым мясом, и да, я уже знаю, что у вас вчера какая-то старая дама от этого умерла.

Врач оттянул Оливии мочку уха, прищурился:

– Сыпи не вижу, – сказал он. – Расскажите, что еще вы ели.

В вопросе юноши не было и малейшего намека на скуку, и Оливия это оценила. А то с врачами часто чувствуешь себя мерзко, просто каким-то комком жира, едущим по конвейеру.

– Стейк. И картофелину. Печеную. Здоровенную, с вашу шапочку. И шпинатно-сырный соус. Дайте вспомнить, что еще. – Оливия закрыла глаза. – Чуть-чуть салата, он был никакой, но заправка вкусная.

– А суп ели? Многие суповые приправы способны вызывать аллергические реакции.

– Супа не ела. – Оливия открыла глаза. – Но на десерт был солидный шмат чизкейка. С клубникой.

– Скорее всего, это просто гастрорефлюкс, – сказал врач, что-то записывая.

– Понятно, – сказала Оливия и, чуть подумав, поспешила добавить: – С точки зрения статистики крайне маловероятно, чтобы у вас тут за два вечера умерли две женщины по одной и той же причине.

– Я думаю, что с вами все в порядке, – сказал врач. – Но я все равно хотел бы вас осмотреть, прощупать брюшную полость, послушать сердце. – Он протянул ей голубой прямоугольник из чего-то непонятного, вроде бумаги. – Снимите с себя все и наденьте это. Запахивается спереди.

– Господи, да зачем же… – начала было Оливия, но он уже скрылся за занавеской. – Господи, да зачем же, – повторила она, закатив глаза, но сделала, как было велено, потому что доктор оказался приятным человеком и потому что та вчерашняя поедательница крабов умерла. Оливия аккуратно сложила брюки, пристроила на стул, трусы спрятала под них, чтобы врач их не увидел.

Идиотский пластиковый поясок явно был рассчитан на тех, у кого кожа да кости, вокруг нее он еле обернулся. Однако она все же исхитрилась завязать его на крошечный бантик. В ожидании врача она сложила руки на груди и осознала вдруг, что всякий раз, когда проезжала мимо этой больницы, ей в голову приходили одни и те же две мысли: что здесь она родилась и что сюда привезли тело ее отца, когда он покончил с собой. Да уж, кое-что пережить ей довелось, ну да ладно. Оливия выпрямила спину. Подумаешь. Другим тоже доводится много чего пережить.

Она тряхнула головой, вспомнив слова медсестры о том, как кто-то выкинул свою сестру в окно. Если бы у Кристофера была сестра, он бы ни за что не выкинул ее в окно. Если бы Кристофер женился на своей регистраторше, он бы и сейчас жил в родном городе. Хотя она, конечно, была дурочка. Понятно, почему он ее бросил. Зато жена у него совсем не дурочка. Пробивная, волевая и подлая, как гадюка.

Оливия снова выпрямилась и посмотрела на ровные ряды стеклянных пузырьков со всякой всячиной, на коробку с латексными перчатками. В ящиках этого металлического шкафчика наверняка лежат шприцы всевозможных видов и размеров для уколов от всего на свете. Она повертела стопой туда-сюда. Решила, что через минуту высунет нос проверить, как там Генри; она точно знала, что он не остался в машине, несмотря на трансляцию бейсбольного матча. Завтра она позвонит Банни, расскажет о своем маленьком фиаско.

А после все было как нарисованное губкой, словно бы кто-то, прижимая пропитанную краской губку к ее голове изнутри, понаставил пятен краски, и только эти пятна, эти яркие мазки она и запомнила, только их и выхватывала ее память из остатка той ночи. Быстрый шуршащий звук – отдергивают занавеску, – жестяной звон колечек по карнизу. Человек в синей лыжной маске машет на Оливию рукой, кричит: «Слазь!» Странное смятение; на миг в ней проснулась училка: «Эй, это еще что?» – в то время как он повторял: «Слазьте, дамочка, о госссподи». «Да куда же?» – чуть не спросила она, потому что смутились они оба, в этом она была уверена, – она, вцепившаяся в свое бумажное одеяние, и этот щуплый, в лыжной маске, машущий на нее рукой. На самом деле она сказала: «Слушайте. (Язык был как липучка для ловли мух.) Моя сумка вон там, на стуле».

Но из коридора доносился крик – мужской крик, – и он приближался, и нога в тяжелом ботинке ворвалась и пинком перевернула стул, и именно это швырнуло ее в черноту ужаса. Высокий мужчина с ружьем, в большом жилете цвета хаки с кучей карманов. Но он был в маске, хэллоуинской маске розовощекой улыбающейся свиньи, и именно эта маска погрузила ее еще глубже в ледяную черную воду – эта омерзительная пластмассовая маска, этот улыбающийся розовый свин. Под водой она видела водоросли на его камуфляжных штанах и знала, что он кричит на нее, но не могла разобрать слова.

Они погнали ее по коридору босиком и в этой бумажной голубой робе, а сами шагали следом; ноги ее болели и казались огромными, как кульки, наполненные водой. Сильным тычком в спину – она споткнулась, сжимая края бумажной накидки, – ее втолкнули в дверь того самого туалета, в котором она недавно побывала. На полу, привалившись к разным стенам, сидели медсестра, врач и Генри. Красная куртка Генри была расстегнута и перекошена, одна штанина наполовину задралась.

– Оливия, они сделали тебе больно?

– Ебать, заткнись, – сказал тот, с улыбающимся свиным рылом, и пнул Генри по ноге. – Еще слово – отстрелю твою гребаную башку нахуй.

Еще воспоминание – еще пятно краски, – которое всякий раз дрожало и колыхалось: треск клейкой ленты за спиной в ту ночь, тот мерзкий резкий звук, с каким эту ленту отматывают от рулона, и как потом этой клейкой лентой обматывают ей руки, грубо сведя их сзади, – потому что тогда она поняла, что умрет, что все они умрут, их убьют, как в сценах казни, поставят на колени и выстрелят в затылок. Ей приказали сидеть, но трудно сидеть, когда руки перемотаны за спиной клейкой лентой, а внутри головы все как будто накренилось. Она думала: только бы скорее. Ноги тряслись так сильно, что слышно было, как они стучат об пол с легким шлепающим звуком.

– Кто дернется – получит пулю в лоб, – сказал Свиное Рыло. Он держал в руках ружье и быстро поворачивался из стороны в сторону, и клапаны на оттопыренных карманах его жилета мотались туда-сюда. – Кто посмотрит на кого другого – тому вот он продырявит башку.

Но когда именно это было сказано? Много чего было сказано в ту ночь.

Теперь вдоль съезда с дороги росла сирень и куст бузины. Оливия остановилась перед знаком «стоп» и потом чуть было не начала выезжать прямо перед проезжавшей машиной; она видела эту машину, смотрела на нее, но все равно чуть не рванула прямо перед ней. Водитель глянул на нее и так покачал головой, как будто она псих. «Ну и катись ко всем чертям», – сказала она, но выждала, чтоб не ехать прямо за человеком, который только что смотрел на нее как на психа. И тогда она решила, что поедет в противоположном направлении, обратно к Мейзи-Миллз.

Свиное Рыло вышел из туалета. («В этом просто нет никакого смысла, – говорили Киттериджам потом, вскоре после случившегося, разные люди, которые читали об этом в газете или видели по телевизору. – Двое врываются в больницу, чтобы добыть наркотики, это же бессмыслица». Так они говорили, пока не поняли, что Киттериджи не скажут ни слова о том, через что им довелось пройти. При чем тут вообще «смысл»? Где смысл, а где цена на яйца, могла бы сказать Оливия.) Свиное Рыло вышел, а Синяя Маска потянулся к двери и запер ее изнутри с таким же щелчком, с каким совсем недавно это делала Оливия. Он сел на крышку унитаза, наклонился вперед, расставив ноги, держа в руке маленький, почти квадратный пистолетик. Который на вид казался оловянным. Оливия подумала, что сейчас ее вырвет и она задохнется, подавившись рвотой. Это непременно случится, ведь она не могла пошевелиться, сдвинуть с места свое громоздкое безрукое тело, значит, она вдохнет рвоту, уже подступавшую к горлу, причем сидя рядом с врачом, который не сможет ей помочь, потому что его руки тоже перемотаны клейкой лентой. Сидя рядом с врачом и наискосок от медсестры, она умрет в луже собственной блевотины, как умирают пьянчуги. А Генри придется это наблюдать, и он никогда больше не будет прежним. Люди замечают, как изменился Генри. Ее не вырвало. Медсестра плакала. Когда Оливию втолкнули в туалет, медсестра уже плакала и с тех пор ни на миг не переставала это делать. Многое из всего этого произошло по ее вине.

В какой-то момент доктор, чей белый халат сбился в сборки под той ногой, что была ближе к Оливии, спросил: «Как вас зовут?» – тем же приятным голосом, каким раньше говорил с Оливией.

– Слушай, – сказал Синяя Маска, – нахуй пошел, понял?

Время от времени Оливия думала: вот это я помню ясно, но потом, позже, не могла вспомнить, когда именно она так думала. Пятна краски, потеки. Они сидели молча. Они ждали. Ноги ее больше не тряслись. Снаружи звонил телефон. Звонил и звонил, потом перестал. И почти сразу зазвонил снова. Коленные чашечки Оливии за кромкой голубой бумажной робы выпирали, словно большие неровные блюдца. Если бы кто-то разложил перед ней фотографии толстых старушечьих коленок, она вряд ли узнала бы свои. Лодыжки и шишковатые пальцы, торчащие в середине комнаты, были ей знакомы лучше. Ноги врача были короче ее ног, и туфли его выглядели не очень большими. Они были простые, почти детские, эти туфли. Коричневая кожа и резиновая подошва.

У Генри на белой безволосой голени, там, где задралась штанина, виднелись старческие пигментные пятна.

– О боже, – сказал он тихо, а потом добавил: – Скажите, вы не могли бы найти какое-нибудь одеяло для моей жены? У нее зубы стучат.

– Тут тебе что, отель, блядь? – сказал Синяя Маска. – Заткнись нахуй.

– Но ей же…

– Генри, – резко сказала Оливия. – Молчи.

Медсестра продолжала беззвучно плакать.

Нет, Оливия никак не могла выстроить эти пятна по порядку, но Синяя Маска страшно нервничал, она почти сразу поняла, что он до смерти перепуган. Он непрерывно дергал коленями, вверх-вниз. И он был очень молодой – это она тоже поняла сразу. Когда он поддернул рукава нейлоновой куртки, оказалось, что запястья его мокры от пота. А потом она увидела, что у него почти нет ногтей. Никогда, за все годы работы в школе, она еще не видела таких обкусанных ногтей, обгрызенных до мяса. Он и сейчас тянул их ко рту, с яростью совал в отверстие маски, даже руку с пистолетом поднимал ко рту и быстро вгрызался в кончик большого пальца – распухший, ярко-красный.

– Голову, сукабля, опусти, – приказал он Генри. – Перестань нахуй за мной следить.

– Необязательно так грязно выражаться, – сказал Генри, глядя в пол; его кудрявые волосы лежали на голове не как обычно, а как-то наоборот, в другую сторону.

– Что ты сказал? – Голос мальчика сделался таким высоким, что, казалось, сейчас сломается. – Ты что, сукабля, сейчас спиздел, дед?

– Генри, пожалуйста, – сказала Оливия. – Молчи, пока нас всех не убили.

Еще пятно: Синяя Маска наклоняется вперед, Генри вызвал у него интерес.

– Слышь, дед. Реально, что за ебучую хуйню ты мне сказал, а?

Генри отворачивается, хмурит густые брови. Синяя Маска встает и тычет Генри пистолетом в плечо:

– Отвечай мне! Что за хуйню ты сказал?

(И Оливия, которая сейчас проезжает мимо мельницы, приближаясь к городу, вспоминает эту хорошо знакомую нарастающую ярость, с какой приказывала маленькому Кристоферу: «Отвечай мне!» Кристофер всегда был молчаливым мальчиком, таким же молчуном, как ее отец.)

– Я сказал, что необязательно так грязно выражаться, – выпалил Генри. И добавил: – Вам должно быть стыдно.

И тогда парень прижал пистолет к лицу Генри, прямо вдавил в щеку, рука на спусковом крючке.

– Не надо! – закричала Оливия. – Пожалуйста! Это у него от мамаши. Она была невыносимая. Не слушайте его, просто не обращайте внимания.

Ее сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, будто от этого стука шевелится бумажный голубой халат на груди. Парень так и стоял перед Генри, не сводя с него глаз. Потом наконец отступил назад, споткнувшись о белые кроссовки медсестры. Он все еще держал Генри на мушке, но обернулся посмотреть на Оливию:

– Это ваш мужик, что ли?

Оливия кивнула.

– Да он же у вас ебанутый нахуй.

– Он не виноват, – сказала Оливия. – Вы бы видели его мамашу. Она была под завязку набита этим благочестивым дерьмом.

– Это неправда, – сказал Генри. – Моя мать была хорошей, достойной женщиной.

– Заткнись, – сказал мальчик устало. – Все вы тут заткнитесь нахуй, пожалуйста.

Он снова уселся на крышку унитаза, расставив ноги, положив пистолет на колени. Во рту у Оливии страшно пересохло, на ум пришло слово «язык», и она представила кусок говяжьего языка в упаковке.

Мальчик внезапно сорвал с лица лыжную маску. И просто поразительно: она как будто узнала его в тот миг, как будто в том, чтобы его увидеть, был смысл.

– Вот же урод ебучий, – сказал он тихо. Кожа была раздражена из-за духоты под маской, на шее виднелись полосы, красные пятна, на скулах теснились воспаленные прыщи. Побрит наголо, но Оливия видела, что он рыжий, голова была словно покрыта оранжеватым пушком, а из-за еле заметной рыжей щетины нежная, бледная кожа казалась ошпаренной. Мальчик вытер лицо сгибом локтя в нейлоновом рукаве.

– Я сыну купила такую же маску, – сообщила ему Оливия. – Он живет в Калифорнии и ездит в горы Сьерра-Невада кататься на лыжах…

Мальчик посмотрел на нее. Глаза у него были бледно-голубые, ресницы почти бесцветные. По белкам глаз расползлась красная паутина лопнувших сосудов. Он смотрел на Оливию, не меняя затравленного выражения лица.

– Заткнитесь, пожалуйста, – сказал он наконец.

Оливия сидела в своей машине в дальнем конце больничной парковки, откуда видела голубую дверь неотложки, но тени не было, солнце палило сквозь ветровое стекло, и даже с открытыми окнами было слишком жарко. Конечно, отсутствие тени не круглый год доставляло неудобства. Зимой она приезжала сюда и сидела, не выключая двигатель. Но недолго. Совсем недолго – только посмотреть на голубую дверь и вспомнить чистый, ярко освещенный коридор, огромный туалет с блестящим хромированным поручнем вдоль одной стены – поручнем, за который сейчас, наверное, держится какая-нибудь старуха с дрожащими коленками, поднимаясь с унитаза, – поручнем, на который смотрела Оливия, когда они все сидели вытянув ноги, со скрученными за спиной руками. Жизнь в больницах постоянно меняется. В газете писали, что медсестра так и не вернулась к работе, – но, может быть, теперь уже вернулась. Насчет врача Оливия не знала.

Парень то вставал, то снова садился на унитаз. Когда он сидел, то горбился, подавшись вперед, – в одной руке пистолет, другая во рту: он грыз то, что еще осталось у него от кончиков пальцев. Сирены звучали не очень долго. Так ей казалось, но на самом деле, может быть, и долго. Фармацевт сумел подать сигнал дворнику, и тот вызвал полицию, специальную бригаду, которая вела переговоры со Свиным Рылом, но они ничего этого пока что не знали. Телефон звонил, умолкал, звонил снова. Они ждали, у медсестры голова была откинута назад, глаза закрыты. У Оливии развязался крошечный пластиковый поясок. Это воспоминание было пятном особенно густой, вязкой краски. Поясок, завязанный выше талии, в какой-то момент развязался, и бумажный халатик распахнулся. Она попыталась закинуть ногу на ногу, но от этого полы только разошлись еще сильнее, и она видела свой большой живот со всеми складками и свои бедра, белые, как брюхи огромных рыбин.

– Ну правда, пожалуйста, – сказал Генри. – Не могли бы вы найти что-нибудь накинуть на мою жену? Она совсем раздета.

– Генри, заткнись, – сказала Оливия. Медсестра открыла глаза и уставилась на нее, и врач, разумеется, тоже повернул голову на нее посмотреть. Теперь все, все смотрели на нее. – Господи, Генри.

Парень наклонился и тихо сказал Генри:

– Понимаешь – ты должен сидеть тихо, иначе кое-кто снесет тебе голову. Твою ебучую башку, – добавил он.

Он снова сел ровно и огляделся. Взгляд его упал на Оливию.

– О господи, дамочка, – сказал он, и по лицу его пробежало выражение искренней неловкости.

– Нет, ну а что я могу сделать? – спросила она с яростью – о да, она была в ярости, и если раньше у нее стучали зубы, то теперь она ощущала, как пот катится по лицу; она казалась самой себе влажным и взбешенным мешком ужаса. На губах был вкус соли, и она не знала, это слезы или ручьи пота.

– Окей, слушайте. – Парень вдохнул, глубоко и судорожно. Встал, сделал шаг к ней, присел на корточки, положил пистолет на кафельный пол. Огляделся. – Кто шелохнется, того пристрелю. Мне нужна одна гребаная секунда. – И он быстро запахнул на ней полы бумажного халата и завязал пояс на узелок.

Его бритая голова с крошечными рыжими щетинками, с этим оранжевым пушком была совсем близко к ней. Лоб пересекала красная полоса от лыжной маски.

– Окей, – повторил он, поднял пистолет, вернулся и опять сел на унитаз.

Этот миг, именно тогда, когда он снова сел, а она хотела, чтобы он посмотрел на нее, – этот миг был самым ярким пятном краски в ее памяти. Как она хотела, чтобы он посмотрел на нее, именно тогда, а он не посмотрел.

Оливия включила двигатель и выехала с парковки. Она проехала мимо аптеки, пончиковой, магазина одежды, который был там испокон веку, потом по мосту. Впереди, если не сворачивать, лежало кладбище, где был похоронен ее отец. На прошлой неделе она отвезла сирень на его могилу, хотя она была не из тех, кто ходит на кладбище и уж тем более украшает могилы. Полин была похоронена в Портленде, и в этом году Оливия впервые не поехала с Генри на День поминовения сажать герань в изголовье ее могилы.

Кто-то заколошматил по двери в туалет (которую парень запер изнутри, как до того – Оливия) и торопливо закричал: «Давай, давай, открывай скорей, это я!» И она увидела – Генри с того места, где он сидел, не увидел, а она увидела, – как, едва мальчик открыл дверь, тот второй, то жуткое Свиное Рыло с ружьем, наотмашь ударил его по лицу, вопя: «Ты снял маску! Ты ебаный дебил! Говно тупое!» Ее руки и ноги снова потяжелели, и мышцами глаз стало тяжело шевелить, и воздух тоже стал тяжелым и сгустился – тяжелое, густое чувство невозможности, нереальности происходящего. Потому что вот теперь они умрут. Они понадеялись, что нет, но сейчас опять поняли, что умрут, это стало ясно по истеричному голосу Свиного Рыла.

Медсестра громко зачастила «Богородице Дево, радуйся», и, насколько Оливия помнила, только после того как медсестра в надцатый раз повторила «благословен плод чрева Твоего», Оливия сказала ей: «Господи, да умолкните вы наконец с этой сранью», а Генри сказал: «Оливия, прекрати». Стал на сторону медсестры, подумать только.

Оливия – которая сейчас затормозила на красный свет, нагнулась, подняла пакет из магазина тканей и снова положила на пассажирское сиденье – до сих пор не могла этого понять. До сих пор не могла. Сколько раз она прокручивала это в голове, все равно не понимала, почему Генри вот так вот стал на сторону медсестры. Разве что потому, что медсестра не ругалась плохими словами (Оливия поспорить могла, что на самом деле ругалась, да еще как), а Генри, перепуганный как цыпленок и чуть не застреленный, сердился на Оливию за то, что вот она как раз таки ругалась. Или за то, что Оливия наговорила гадостей о Полин – раньше, когда пыталась спасти его шкуру.

Ну да, она сказала пару слов о его матери. Когда Свиное Рыло наорал на мальчика и снова исчез, и все они знали, что он вернется застрелить их, – в этом мутном, густом ужасе, когда Генри сказал «Оливия, прекрати», да, она сказала пару ласковых о его мамаше.

Она сказала так:

– Да ты же сам не переносишь «Богородице Дево» и всю эту мутотень католическую! Это твоя мамочка тебя научила! Полин, единственная истинная христианка на всем белом свете, по ее собственному мнению. Не считая, конечно, ее милого мальчика Генри. Всего двое добрых христиан во всем этом проклятом мире!

Да, вот такое она говорила. А еще:

– Знаешь, что твоя мамуля говорила людям, когда мой отец погиб? Что это грех! Каково христианское милосердие, а? Я тебя спрашиваю!

– Перестаньте, – сказал врач. – Давайте остановимся.

Но внутри у Оливии уже переключилась передача и двигатель набирал обороты, как тут остановишься? Она сказала слово «еврейка». Она плакала, все смешалось и перепуталось, и она сказала:

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, почему Кристофер уехал? Потому что он женился на еврейке и знал, что его отцу это не понравится, – ты когда-нибудь думал об этом, Генри?

Во внезапно наступившей тишине – а мальчик сидел на унитазе, закрывая рукой пылающее после затрещины лицо, – Генри негромко проговорил:

– Это низко, Оливия, обвинять меня в таком, и это неправда, и ты это знаешь. Он уехал, потому что с того самого дня, как умер твой отец, ты взяла жизнь ребенка в свои руки. Ты просто не давала ему дышать. Поэтому он мог либо оставаться в нашем городе, либо оставаться женатым.

– Заткнись! – сказала Оливия. – Заткнись, заткнись.

Мальчик встал и поднял пистолет:

– О господи, твою же ж мать, ну теперь тебе точно пиздец, мужик.

– Ох, нет, – сказал Генри, и Оливия увидела, что он обмочился, темное пятно расползалось по его колену и штанине.

– Давайте успокоимся, – повторял доктор. – Давайте все, все успокоимся.

И тут они услышали треск раций в коридоре и звуки речи, уверенной, спокойной речи облеченных властью людей, и мальчик заплакал. Он плакал, не скрывая своих слез, стоя на том же месте с этим маленьким пистолетиком в руке. Он сделал почти неуловимый жест, еле заметное движение рукой, и Оливия прошептала: «Нет! Не надо». До конца своей жизни она будет уверена, что мальчик собирался навести пистолет на себя, но в следующий миг уже всё заполонили полицейские, упрятанные в черные жилеты и черные шлемы. Когда они срeзали с ее запястий клейкую ленту, предплечья и плечи болели так сильно, что она не смогла опустить руки.

Генри стоял и смотрел на залив. Она думала, он работает в саду, но вот вам – он просто стоит и смотрит на воду.

– Генри. – Сердце ее бешено колотилось.

Он обернулся:

– Привет, Оливия. Наконец-то ты дома. Я думал, ты раньше вернешься.

– Я наткнулась на Синтию Биббер, а у нее рот не закрывался.

– Ну и что у нее нового?

– Ничего. Ничегошеньки.

Она села в полотняный шезлонг.

– Послушай, – сказала она. – Я уже не помню, как все было. Но ты стал защищать ту женщину, а я-то как раз пыталась тебе помочь. Я думала, ты не хочешь слушать это вонючее католическое мумбо-юмбо.

Он тряхнул головой, один раз, словно в ухо ему попала вода. Через мгновение открыл рот и снова закрыл. Потом опять повернулся к воде и долго ничего не говорил. Раньше, в первые годы супружества, у них случались ссоры, после которых Оливии было так же тошно, как сейчас. Но с какого-то момента в браке, думала Оливия, какие-то виды ссор прекращаются, потому что когда позади остается гораздо больше лет, чем ждет впереди, все становится по-другому. Она ощущала солнечное тепло на плечах, на руках, хотя здесь, под холмом, близко к воде, воздух был слегка колючий.

Залив ослепительно блестел и переливался под послеполуденным солнцем. Катерок с подвесным мотором, высоко задирая нос, пересекал Бриллиантовую бухту, а дальше виднелась яхта с двумя парусами, красным и белым. Слышался плеск волн о скалы – прилив уже почти достиг высшей точки. Из ветвей араукарии неслась призывная трель красного кардинала, от кустов восковницы долетал аромат листьев, напитавшихся солнцем.

Генри медленно обернулся, опустился на деревянную скамью, наклонился, подпер ладонями голову.

– Знаешь, Олли, – сказал он, подняв взгляд. Глаза у него были усталые, веки покраснели. – За все годы, что мы женаты, за все эти годы ты, по-моему, ни разу не попросила прощения. Ни за что.

Она вспыхнула, мгновенно и сильно. Лицо горело под лучами солнца.

– Ну прости, прости, прости, – сказала она и опустила темные очки с макушки на глаза. – Что именно ты хотел этим сказать? Какого черта тебе так неймется? Какого черта это все вообще? Извинений тебе не хватает? Ну извини тогда. Мне правда очень жаль, что жена у тебя такая дрянь.

Он покачал головой и наклонился вперед, положил руку ей на колено. По жизни всегда едешь определенным путем, подумала Оливия. Вот как она годами ездила из Кукс-Корнер мимо поля Тейлора, пока там еще не было дома Кристофера; потом там был этот дом, и Кристофер тоже был, а потом, через какое-то время, его, Кристофера, там не стало. Просто теперь она ездит не по той дороге, и к этому надо привыкнуть. Но ее сознание или сердце, она сама не понимала, что именно из этих двух, в последнее время замедлилось, сопротивлялось, не успевало, и она чувствовала себя большой толстой полевой мышью, которая пытается вскарабкаться на шар, а шар крутится все быстрее, и мышь не может на него взобраться, как бы отчаянно ни перебирала лапками.

– Оливия, мы просто испугались в ту ночь. – Он легонько сжал ее колено. – Мы оба испугались. Мы оказались в ситуации, в какой большинство людей за всю свою жизнь не оказываются ни разу. Мы много чего наговорили, и со временем мы это переживем.

Но после этих слов он встал, отвернулся и снова стал смотреть на воду, и Оливия подумала: ему пришлось отвернуться, потому что он знает, что сказал неправду.

Никогда они это не переживут. И не потому что их держали заложниками в туалете, хотя Андреа Биббер небось сказала бы, что именно это и был кризис. Нет, они никогда не преодолеют ту ночь, не излечатся от нее, потому что тогда они произнесли вслух вещи, после которых уже не могут смотреть друг на друга прежними глазами. И потому что она – с тех самых пор – плачет, как будто внутри у нее открывается тайный краник, не в силах перестать думать о рыжем мальчике с прыщеватым перепуганным лицом; словно влюбленная школьница, она представляет, как он усердно трудится после обеда в тюремном саду; она сошьет ему робу для этих садовых работ – в тюрьме ей сказали, что можно, – из ткани, которую она сегодня купила в «Соу-Фроу», не могла удержаться, – как, должно быть, не могла удержаться Карен Ньютон от романа с тем мужчиной из «Мидкост пауэр», бедная томящаяся Карен, произведшая на свет ребенка, который сказал: «Если ты мне бабка, это, знаешь ли, еще не значит, что я обязан тебя любить».

Зимний концерт

Джейн, его жена, сидела в темноте машины в красивом черном пальто, застегнутом на все пуговицы, – пальто, которое они в прошлом году купили вместе, обойдя бессчетное число магазинов, а это нелегкий труд. Их замучила жажда, и кончилось все мороженым с фруктами в заведении на Уотер-стрит, где юная угрюмая официантка всегда делала им скидку «для пожилых», о которой они никогда не просили; и они шутили по этому поводу: как эта девочка, которая с грохотом плюхает перед ними на стол большие кружки с кофе, знать не знает, что в один прекрасный день и на ее руках появится россыпь старческих пигментных пятен, или что кофепитие нужно будет планировать заранее, поскольку из-за таблеток от давления ты то и дело бегаешь писать, или что жизнь набирает обороты, а потом раз – и оказывается, что бoльшая часть ее уже позади, и это изумляет тебя до смерти – в прямом смысле.

– До чего же здорово, – проговорила она сейчас, в машине, глядя сквозь ночь на дома, украшенные рождественской иллюминацией, и Боб Хоултон улыбнулся за рулем – жена довольна, руки ее спокойно лежат на коленях. – Все эти жизни, – добавила она. – Все эти истории, которых нам никогда не узнать.

И он снова улыбнулся, потому что угадал, о чем она подумала, и прикоснулся к ее руке, затянутой в перчатку. Она повернула голову, и в маленькой золотой сережке вспыхнул свет уличного фонаря.

– Помнишь, – спросила она, – как в медовый месяц ты хотел, чтобы у меня тоже, как у тебя, все мысли были о тех древних руинах майя, а меня интересовало только, у кого из этих людей из нашего автобуса дома в ванной занавески с помпончиками? И как мы тогда поссорились, потому что в глубине души ты боялся – а вдруг ты женился на пустышке? Милой, но недалекой?

Он ответил, что нет, он не помнит ничего подобного, и она глубоко вздохнула – мол, прекрасно ты помнишь – и показала пальцем на дом на углу, весь в синих огнях, фасад сверху донизу увешан нитями синих лампочек, и обернулась, и долго смотрела на этот дом, пока он не скрылся из виду.

Он сказал:

– Ох, Джени, я у тебя псих.

– Ага, еще какой, – согласилась она. – Билеты у тебя?

Он кивнул.

– Забавно входить в церковь по билетам.

Конечно, перенести концерт в церковь Святой Катерины было разумно – после того как крыша концертного зала Маклина провалилась, не выдержав недавнего урагана. Никого не задело, но Боб Хоултон все равно содрогнулся: у него перед глазами возникла картина, как они сидят в красных бархатных креслах, он и Джейн, и как на них падает крыша, и они начинают задыхаться, и вот таким ужасным образом настает конец их общей жизни. В последнее время его часто посещали мысли такого рода. У него и сегодня было дурное предчувствие, но он бы ни за что не сказал этого вслух; и к тому же она так любила смотреть на все эти огоньки.

И она была счастлива сейчас, это правда. Джейн Хоултон, чуточку ерзая внутри своего красивого черного пальто, думала, что, в конце концов, жизнь – это дар и что, старея, осознаешь, сколько ее моментов были не просто моментами, они были дарами. И как на самом деле здорово, что люди с такой серьезностью отмечают это время года. Что бы ни происходило в их жизни (а некоторые домa, мимо которых они проезжали, были отмечены скорбью и невзгодами, Джени знала), все равно, все равно люди чувствуют себя обязанными праздновать, потому что все они, каждый по-своему, знают: жизнь достойна праздника.

Он включил поворотник и выехал на проспект.

– Как все-таки было красиво, – сказала она, откидываясь на спинку сиденья. Им было хорошо в эти дни, по-настоящему хорошо. Словно супружество было долгой, сложной, изысканной трапезой, и теперь наконец настало время восхитительного десерта.

В центре, на Мэйн-стрит, машины ползли медленно, минуя фонари, украшенные большими рождественскими венками, витрины магазинов и ресторанов были залиты светом. Сразу за кинотеатром Боб присмотрел местечко у тротуара и начал парковаться, но втиснуться удалось не сразу, сзади кто-то раздраженно посигналил.

– Тьфу на тебя! – Джейн во тьме скорчила гримасу.

Он выровнял колеса, выключил двигатель.

– Подожди, Джени, сейчас я тебе открою.

Они больше не молоды, вот в чем все дело. Они неустанно повторяли это друг другу, как будто никак не могли поверить. Но у обоих в этом году случилось по небольшому сердечному приступу. Сначала у нее – такое чувство, говорила она, как будто за ужином переела запеченного лука, – а потом, через несколько месяцев, у него, ничего похожего, ощущение было совсем другое – будто кто-то с размаху сел ему на грудь, – но при этом болела челюсть, в точности как у Джейн.

Сейчас оба чувствовали себя неплохо. Однако ей было семьдесят два, а ему семьдесят пять, и если только на них обоих одновременно не обрушится какая-нибудь крыша, то, скорее всего, рано или поздно одному из них придется доживать эту жизнь без другого.

Витрины сверкали и переливались рождественскими огнями, в воздухе запах снега. Он подставил Джейн руку, и они двинулись по улице. Окна ресторанов были увешаны всевозможными композициями из остролиста и венков, стекла кое-где припорошены белой краской из пульверизатора.

– Вон Лидии, – сказала Джейн. – Помаши им, милый.

– Где?

– Милый, ты просто помаши. Они вон там.

– Какой же смысл махать, если я не вижу, кому я машу?

– Лидиям! Вот же они, сидят в стейк-хаузе. Мы с ними сто лет не виделись.

Джейн помахала – чересчур оживленно. Теперь и он увидел в окне эту пару, разделенную столом с белой скатертью, и тоже помахал. Миссис Лидия жестом пригласила их зайти внутрь.

Боб Хоултон взял Джейн под руку.

– Я не хочу, – сказал он, другой рукой маша Лидиям.

Джейн замахала еще усерднее, помотала головой и, старательно шевеля губами и помогая себе жестами, проговорила:

– У-ви-дим-ся на кон-цер-те!

Еще покивав и помахав, они двинулись дальше.

– А она хорошо выглядит, – сказала Джейн. – Я даже удивлена, до чего хорошо. Наверное, волосы покрасила.

– А ты хотела туда зайти, да?

– Нет, – ответила Джейн. – Я хочу идти и рассматривать витрины. Так красиво, да и не очень холодно.

– Ну а теперь введи меня в курс дела, – сказал он, имея в виду Лидий, которые, конечно же, были никакие не Лидии. Они были Грэнджеры – Алан и Донна Грэнджер. Их дочь, Лидия Грэнджер, дружила со средней дочкой Хоултонов, а Патти Грэнджер – с младшей. Родителей дочкиных подружек Боб и Джейн по сей день называли между собой именами их детей.

– Лидия уже несколько лет в разводе. Тот парень ее покусал. Но это, насколько я понимаю, держится в тайне.

– Покусал? Или это в смысле поколотил?

– В смысле покусал. – Джейн пару раз прищелкнула челюстями. – Ам-ам. Он, кажется, ветеринар.

– А детей он тоже кусал?

– Не думаю. Детей там двое. Один – гиперактивный, не умеет концентрироваться, что бы это ни значило, в наши дни дети вообще не могут усидеть на месте. Но Лидии эту тему не затрагивают, смотри не проговорись. Мне это все рассказала библиотекарша, та, с розовыми волосами. Идем. Хочу найти местечко в проходе.

После сердечного приступа Джейн все время боялась умереть на людях. Приступ случился дома, на кухне, но сама мысль о том, что она могла бы упасть при всех, наполняла ее тревогой. Много лет назад она своими глазами видела, как один мужчина умер прямо на тротуаре. Медики вспороли на нем рубашку, и у нее до сих пор слезы наворачивались на глаза, когда она об этом вспоминала: беззащитное неведение, безысходность – ушедшесть – широко раскинутых рук, заголившийся живот. Бедный, милый, думала она, как же его жаль – вот так вот лежать мертвым…

– А я хочу сесть подальше, в задних рядах, – сказал ее муж, и она кивнула. Кишечник у него был уже не тот, и иногда приходилось очень быстро покидать помещение.

В церкви было темно, и холодно, и почти пусто. Они показали билеты, им вручили программки, и они бережно держали их между пальцами, пока проходили в один из задних рядов и усаживались, расстегивая пальто, но не снимая.

– Смотри не пропусти Лидий, – сказала Джейн, вертя головой.

Он держал ее руку в своей и нервно теребил подушечки ее пальцев.

– А кто это у нас каждые выходные ночевал – Лидия или ее сестра? – спросил Боб.

Джейн сидела запрокинув голову, разглядывая церковный потолок с его высокими темными стропилами.

– Это была ее сестра, Патти. Не такая милая, как Лидия. – Джейн подалась ближе к мужу и прошептала: – Знаешь, Лидия ведь сделала аборт, когда училась в школе.

– Да, знаю, помню.

– Помнишь? – Джейн изумленно посмотрела на мужа.

– Конечно, – сказал Боб. – Ты говорила, что она приходила к тебе в кабинет и у нее сильно болел живот. Один раз пришла и проплакала целых два дня.

– Так и было, – сказала Джейн, кутаясь в пальто. – Бедный ребенок. Я, честно говоря, как раз тогда и заподозрила, а вскоре Бекки мне подтвердила, что это правда. Просто удивительно, что ты помнишь. – Она задумчиво прикусила губу и покачала ступней вверх-вниз.

– Что? – спросил Боб. – Ты думала, я тебя никогда не слушал? А я слушал, Джени.

Но она махнула рукой, вздохнула и села ровнее, опершись о высокую спинку церковной скамьи. А потом мечтательно сказала:

– Мне нравилось там работать.

И ей действительно нравилось. Особенно ей нравились девочки-подростки, юные, неуклюжие, с жирной кожей, боязливые, которые слишком громко говорили, или яростно жевали жвачку, или бочком крались по коридору, опустив голову, – она их любила, правда. И они это знали. Они приходили к ней в кабинет со своими ужасными резями в животе, лежали на кушетке с серыми от боли лицами и пересохшими губами. «Папа говорит, это все у меня в голове», – слышала она от разных девочек, и, господи, как же ей было от этого больно. Как одиноко быть юной девочкой! Иногда она разрешала им оставаться у себя до вечера.

Церковь постепенно заполнялась. Вошла Оливия Киттеридж, высокая и широкоплечая, в синем пальто; муж ее шагал следом. Генри Киттеридж коснулся руки жены, предлагая сесть неподалеку, но Оливия мотнула головой, и они прошли вперед и сели через два ряда от Джейн и Боба.

– Не знаю, как он ее терпит, – прошептал Боб на ухо Джейн.

Они следили, как Киттериджи усаживаются на скамью: Оливия снимает пальто и снова набрасывает на плечи, Генри ей помогает. Оливия Киттеридж преподавала математику в той же школе, где работала Джейн, но им крайне редко случалось беседовать подолгу. В Оливии была какая-то особая бескомпромиссность, и Джейн старалась соблюдать дистанцию. Сейчас в ответ на реплику мужа она просто пожала плечами.

Обернувшись, Джейн увидела, что Лидии поднимаются по лестнице на балкон.

– О, вот и они, – сказала она Бобу. – Все-таки давно мы не виделись. Выглядит она отлично.

Он сжал ее руку и прошептал:

– Ты тоже.

Появились музыканты во всем черном и заняли места у кафедры. Они поправили пюпитры, расставили ноги под нужным углом, наклонили подбородки, подняли смычки, послышались первые нестройные звуки: оркестр готовился к концерту.

Джейн беспокоило, что она знала о Лидии Грэнджер такое, чего миссис Лидия, возможно, не знала даже сейчас. Ей виделось в этом что-то непристойное, словно она вторгалась в чужую жизнь. Но люди все равно рано или поздно узнаюґт. Если ты школьная медсестра или розововолосая библиотекарша, то рано или поздно ты узнаёшь, у кого муж алкоголик, у чьих детей синдром дефицита внимания (точно, вот теперь вспомнила, как это называется), кто швыряется тарелками, а кто спит на кушетке. Ей не хотелось думать, что в этой церкви сейчас сидят люди, знающие о ее детях что-то такое, чего не знает она сама. Она склонила голову к Бобу и сказала:

– Я так надеюсь, что никто здесь не знает о моих детях такого, чего не знаю я.

Но тут заиграла музыка, и он не ответил, а лишь подмигнул ей – медленно, ободрительно.

Под Дебюсси он задремал, сложив руки на груди. Джейн поглядывала на мужа, и сердце разбухало от музыки и от любви к нему, к этому мужчине рядом с ней, этому старому (!) мужчине, которого всю жизнь преследовали его детские страдания – мать всегда, всегда на него злилась. Джейн смотрела на него и видела того маленького мальчика, зажатого, навек испуганного; даже здесь и сейчас, когда он спал, на лице его лежала тень тревоги. Дар, подумала она снова и легонько положила руку в перчатке на его колено, это дар – знать кого-то так много лет.

Миссис Лидия сделала себе пластику век, и теперь ее глаза странно таращились, словно сбежав с лица шестнадцатилетки.

– Вы чудесно выглядите, – сообщила ей Джейн, хотя вблизи эффект был пугающим. – Просто чудесно, – повторила она, потому что это, должно быть, жутко, когда кто-то подносит скальпель так близко к твоим глазам. – Как Лидия? – спросила она. – И вообще как все?

– Лидия опять выходит замуж, – сказала миссис Лидия и шагнула в сторонку, давая проход другим. – Мы очень рады.

Муж ее, сутуловатый коротышка, закатил глаза и побренчал мелочью в кармане.

– И это бьет по карману, – сообщил он, и жена, в красной фетровой шляпе, нахлобученной на золотые волосы, бросила на него взгляд, которого он предпочел не заметить. – Все эти клятые счета от психиатра, – добавил он, обращаясь к Бобу со смешком, явно подразумевавшим «Ну, мы-то, мужчины, понимаем».

– Конечно, – дружелюбно сказал Боб.

– Ну а ваши-то зайки как поживают? – Темная помада миссис Лидии идеально очерчивала губы.

И Джейн исправно доложила, сколько лет внукам, кем работают зятья и на какой девушке вскоре, как они надеются, женится Тим. А поскольку Лидии при этом только кивали и даже не говорили «Прекрасно!», она чувствовала себя обязанной продолжать, не умолкать, заполнять пространство между их слишком близкими, чуть ли не нависавшими над ней лицами.

– Тим в этом году увлекся скайдайвингом. – И она рассказала им, как до смерти этого испугалась. Похоже, ему хватило нескольких раз, больше он об этом не упоминал. – Ужас, честное слово, – сказала Джейн, вздрогнув всем телом и плотнее закутавшись в пальто. – Прыжки с самолета, вы можете себе представить? – Сама она представляла себе это слишком ясно, отчего сердце готово было выскочить из груди.

– Вы-то не любительница рисковать, правда ведь, Джейн? – Миссис Лидия смотрела на нее этими своими новыми глазами. Жутковато, когда с лица старой женщины на тебя смотрят шестнадцатилетние глаза.

– Правда, – согласилась Джейн, но смутно ощутила, что ее оскорбили, и когда рука Боба коснулась ее локтя, то поняла, что и он воспринял это так же.

– Я всегда вас обожал, Джени Хоултон, – внезапно заявил коренастый краснолицый мистер Лидия и, резко выбросив вперед руку, пожал ее плечо через красивое черное пальто.

Эта нелепость окончательно выбила ее из колеи. Что, спрашивается, можно сказать, когда невзрачный человечек, с которым ты сколько-то лет пересекалась лишь мельком, вдруг заявляет, что всегда тебя обожал?

– Вы еще не строили планов по поводу пенсии, Алан? – только и сумела она спросить, стараясь быть как можно любезнее.

– Ни за что, – ответил он. – Я выйду на пенсию в день своей смерти. – Он рассмеялся, и Хоултоны рассмеялись вместе с ним, и по тому, как он покосился на миссис Лидию, а она на миг закатила свои новенькие глаза, Джейн догадалась: он не хочет сидеть целыми днями дома с женой и жена тоже не желает, чтобы он маячил у нее под носом.

– А вы, значит, успели выйти на пенсию? – спросила миссис Лидия у Боба. – Уже после того, как мы виделись в прошлый раз, верно? Как это все-таки было странно – вот так вот наткнуться друг на друга в аэропорту Майами! Мир тесен, – добавила миссис Лидия и, потянув себя за мочку уха рукой в перчатке, быстро глянула на Джейн, а потом, отвернувшись, стала рассматривать лестницу, ведущую на балкон.

Боб шагнул в сторону, явно стремясь вернуться в церковь.

– А когда это случилось? – спросила Джейн. – Майами?

– Пару лет назад, мы друзей навещали. Ну, мы вам рассказывали, – мистер Лидия кивнул Бобу, – тех, что живут в закрытом коттеджном поселке. Такая жизнь совсем не по мне, вот что я вам скажу. – Он покачал головой, потом с прищуром глянул на Боба: – А вас не бесит целыми днями сидеть дома?

– Мне нравится, – твердо сказал Боб. – Очень нравится.

– У нас много дел, – добавила Джейн, как будто обязана была что-то объяснять.

– Каких дел?

И тут Джейн ощутила ненависть к этой женщине с раскрашенным лицом, с жестким взглядом поддельных глаз из-под красной фетровой шляпы; ей совершенно не хотелось рассказывать миссис Лидии, как рано утром они с Бобби первым делом идут на прогулку, потом возвращаются и варят кофе, и едят хлопья с отрубями, и читают друг другу вслух газету. Как они планируют свой день, ездят за покупками – за ее пальто, за его особой ортопедической обувью, ведь у него теперь такие проблемы с ногами…

– Мы в той поездке еще кое с кем столкнулись, – сказал мистер Лидия. – С Шефердами. Они были на гольф-курорте, к северу от города.

– Мир тесен, – опять сказала миссис Лидия и опять потянула себя за мочку, на этот раз не косясь на Джейн, а сразу уставившись на лестницу.

Сквозь толпу продвигалась Оливия Киттеридж. Она возвышалась почти над всеми, и было видно, как она что-то говорит своему мужу Генри, а он кивает, сдерживая смех.

– Давайте пойдем, – предложил Боб, указывая в сторону церковного зала и беря Джейн за локоть.

– Да, пора. – Миссис Лидия похлопала мужа программкой по рукаву. – Идемте. Приятно было повидаться. – Она помахала Джейн – точнее, слегка пошевелила пальцами – и направилась вверх по лестнице.

Джейн протиснулась мимо компании, столпившейся в проходе, и они с Бобом вернулись на свою скамью. Она потуже запахнула пальто, закинула ногу на ногу – в черных шерстяных слаксах было зябко.

– Он ее любит, – сказала она назидательно. – Вот почему он ее терпит.

– Кто, мистер Лидия?

– Нет. Генри Киттеридж.

Боб ничего не ответил, и они молча смотрели, как другие – в том числе Киттериджи – вновь рассаживаются по местам.

– Майами… О чем это они? – спросила Джейн, глядя на мужа.

Боб выпятил нижнюю губу и пожал плечами, показывая, что понятия не имеет.

– Когда это ты был в Майами?

– Он, наверное, имел в виду «Орландо». Помнишь, я летал закрывать счет?

– И ты наткнулся на Лидий в аэропорту во Флориде? Но ты мне не говорил, точно.

– Не может быть. Наверняка говорил. Это было сто лет назад.

Музыка заполонила церковь, заняла все пространство, свободное от людей, пальто, скамеек, все пространство в голове Джейн Хоултон. Она даже подвигала шеей вперед-назад, словно пытаясь стряхнуть с себя неподъемную тяжесть этого звука, и осознала, что никогда не любила музыку. Музыка как будто погружала ее обратно во все то темное и горькое, что случалось в ее жизни. Пусть другие наслаждаются музыкой, все эти люди, так серьезно ей внимающие, в меховых шубах, красных фетровых шляпах, с их докучливыми жизнями… Она ощутила на колене тяжесть – руку мужа.

Она смотрела на эту руку, лежащую поверх черного пальто, которое они покупали вместе. Большая рука старого человека, красивая рука, с длинными пальцами и уходящими вверх ветвями вен, знакомая ей почти как ее собственная.

– Все в порядке? – Он вплотную приблизил губы к ее уху, но ей все равно показалось, что он шепчет слишком громко.

Она сделала круговое движение двумя пальцами – их тайный язык жестов, с давних времен, означавшее «давай уйдем», и он кивнул.

– С тобой все в порядке, Джени? – спросил он на тротуаре, поддерживая ее за локоть.

– Ох, мне как-то тяжко стало от этой музыки. Ничего, что мы ушли?

– Конечно. С меня тоже хватит.

В машине, в ее темноте и тишине, она ощущала, как между ними пролегает, разделяя их, некое знание. И в церкви оно тоже было, это нечто, пробравшееся в их вечер, как если бы какой-то ребенок протиснулся и уселся между ними на скамье.

– О боже, – тихо вздохнула она.

– Что, Джени?

Она помотала головой, и он не стал переспрашивать.

Цвет светофора сменился на желтый. Боб сбросил скорость, немного проехал совсем медленно, потом остановился.

– Ненавижу ее! – вдруг выпалила Джейн.

– Кого? – В его голосе слышалось удивление. – Оливию Киттеридж?

– Да при чем тут Оливия Киттеридж! С какой стати мне ее ненавидеть? Донну Грэнджер, вот кого. В ней есть что-то мерзкое, скользкое. Самодовольное. Ваши зайки. Ненавижу. – Джейн с сердцем притопнула.

– Неужто она тебя так сильно задевает, Джени? В смысле, ты это всерьез? – спросил Боб, и она углядела боковым зрением, что он при этом на нее не посмотрел.

В наступившей тишине гнев ее разросся, стал огромным, втянул их в себя, как будто они внезапно съехали с моста в пруд и погрузились в холодную затхлую воду.

– Она была так занята, так занята, вечно торчала в парикмахерских, даже не заметила, что ее дочь беременна. Не заметила! Она и сейчас небось не знает. Она понятия не имеет, что это я утешала ее ребенка, что это я изводилась от тревоги!

– Ты всегда была добра к этим девочкам.

– Но эта младшая, Патти, – вот она была противная. Я ей никогда не доверяла, и Трейси тоже не стоило ей доверять.

– Господи, а это еще о чем?

– Трейси всегда была такая доверчивая. Ты что, не помнишь ту пижамную вечеринку, после которой она так плакала?

– Джени, да у нас были сотни этих пижамных вечеринок! Нет, я ничего такого не припоминаю.

– Патти Грэнджер тогда сказала Трейси, что какая-то другая девочка ее не любит. Какая-то там. Знаешь, она тебя терпеть не может. – У Джейн покалывало подбородок, она едва сдерживала слезы.

– Что ты такое говоришь? Ты же любила Патти.

– Я кормила Патти, – яростно, с нажимом сказала она. – Я годами кормила эту чертову Патти. Потому что их родителей вечно не было дома, они порхали с одной вечеринки на другую, сегодня тут, завтра там, а о детях пусть заботится кто-нибудь другой.

– Джени, успокойся.

– Пожалуйста, не говори мне «успокойся», – сказала она. – Очень тебя прошу, Боб.

Она расслышала его вздох и представила в темноте, как он закатил глаза. Остаток пути они проехали молча, мимо рождественских огней, мимо мерцающих серебристых оленей; Джейн сидела, отвернувшись к окну, стиснув кулаки в карманах пальто. И только на последнем отрезке пути, когда они уже выезжали из города на Бейзинг-Хилл-роуд, она произнесла – тихо, с искренней растерянностью:

– Бобби, а я и не знала про эту твою случайную встречу с Лидиями в Орландо. Ты точно мне никогда об этом не рассказывал.

– Ты, наверное, забыла. Это было давно.

Впереди между деревьями поблескивал месяц, сверкающая изогнутая щепочка в черном ночном небе, и в заполненном водой сознании Джейн кое-что всплыло. Тот взгляд, какой бросила на нее эта Лидия, а потом отвела глаза, прежде чем пойти обратно на балкон. Джейн заговорила снова, на этот раз подчеркнуто спокойно, почти небрежно:

– Бобби. Пожалуйста, скажи мне правду. Ты ведь действительно виделся с ними в аэропорту Майами?

И когда он ничего не ответил, ее кишки пронзила боль – давнишняя острая мука, от которой она содрогнулась. Как же она обессиливала ее, именно эта знакомая боль, эта тяжесть, которая разлилась внутри, будто потускневшее серебро, a потом прокатилась катком и уничтожила все: рождественские огни, фонари, свежевыпавший снег, очарование всего этого – все, все вмиг исчезло.

– О боже, – сказала она. – Не могу поверить. – И добавила: – Правда не могу поверить.

Боб подъехал к дому и выключил двигатель. Оба не шевельнулись.

– Джени, – сказал он.

– Расскажи, – сказала она очень спокойно. Даже вздохнула. – Пожалуйста, расскажи мне.

В темноте она слышала, как участилось его дыхание, – и ее тоже. Она хотела сказать, что их сердца слишком стары для этого, нельзя так обращаться с сердцем, нельзя рассчитывать, что оно все выдержит. В тусклом свете, долетавшем с крыльца, лицо его казалось прозрачным, призрачным. Ну нет уж, сейчас, пожалуйста, не умирай.

– Просто расскажи, – снова мягко сказала она.

– У нее нашли рак груди, Джени. Она позвонила мне на работу – весной, перед тем как я вышел на пенсию, а до того я не говорил с ней годами. Правда годами, Джени.

– Окей, – сказала Джейн.

– Она была совершенно несчастна. Мне было тошно. – Он по-прежнему не смотрел на нее – смотрел вдаль поверх руля. – Мне было… не знаю. Одно могу сказать: лучше бы она не звонила, лучше бы этого не было. – Он откинулся назад и глубоко вздохнул. – Мне нужно было в Орландо, закрывать тот счет, и я сказал ей, что заеду, и заехал. Я поехал на машине в Майами и увиделся с ней, и это было ужасно, это было мучительно, и на следующий день я вылетал из Майами, тогда и встретил Грэнджеров.

– Ту ночь, в Майами, ты провел с ней? – Джейн дрожала. Она крепко сцепила зубы, чтобы они не стучали.

Боб сгорбился, потом откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

– Я собирался в ту же ночь ехать на машине в Орландо. Так я планировал. Но оказалось слишком поздно. У меня не было сил уйти, и потом, честно говоря, было уже так поздно, что я не был уверен, что смогу благополучно доехать. Это было ужасно, Джени. Если бы ты только знала, как это было глупо, и ужасно, и душераздирающе.

– И сколько раз ты с тех пор с ней разговаривал?

– Я позвонил один раз, через несколько дней после того, как вернулся, и это все. Я говорю тебе правду.

– Она умерла?

Он покачал головой:

– Не знаю. Наверное, если бы она умерла, мне бы сказал Скотт или, может быть, Мэри. Поэтому я думаю, что нет. Но я не знаю.

– Ты о ней думаешь?

Он умоляюще посмотрел на нее в полутьме.

– Джейн, я думаю о тебе. Мне нужна ты. Только ты. Джени, это было четыре года назад. Это было давно.

– Нет, недавно. В нашем возрасте это как перевернуть пару страничек. Раз-раз. – В сумраке она быстро шевельнула пальцем, туда-сюда.

Он ничего не ответил, только смотрел на нее, не отрывая головы от подголовника, как будто упал с высокого дерева и теперь лежал, не в силах подняться, и только глаза его следили за ней с изнеможением и невыносимой печалью.

– Все, что мне нужно, – это ты, Джени. Она для меня ничего не значит. И то, что я с ней увиделся, ничего для меня не значило. Я это сделал только потому, что она хотела.

– Но тогда я не понимаю, – сказала Джейн. – То есть вот на этом этапе нашей жизни, теперь я просто совсем не понимаю. Потому что она хотела?

– Мне нечего возразить тебе, Джени. Это была просто ужасная глупость. Это было так… вообще никак, ничего, пустое место. – Он закрыл лицо большой рукой в перчатке.

– Мне нужно в дом. Я очень замерзла. – Она выбралась из машины и пошла по ступенькам своего крыльца, отчего-то спотыкаясь, но она не спотыкалась. Подождала, пока он отопрет дверь, прошла мимо него в кухню, потом через столовую в гостиную и села на диван.

Он последовал за ней, включил светильник, сел за кофейный столик лицом к ней. Какое-то время они просто сидели. А потом она почувствовала, что сердце ее опять разбито. Только теперь она стара, поэтому все по-другому. Он сбросил пальто.

– Принести тебе что-нибудь? – спросил он. – Какао? Чаю?

Она покачала головой.

– Сними, пожалуйста, пальто, Джени.

– Нет, – ответила она. – Мне холодно.

– Пожалуйста, Джени. – Он поднялся наверх и вернулся с ее любимым кардиганом – желтым, из ангоры.

Она положила кардиган на колени.

Он сел рядом с ней на диван.

– Ох, Джени, – сказал он. – Я причинил тебе столько горя.

Она позволила ему, через несколько мгновений, помочь ей укутаться в кардиган. Потом сказала:

– Мы стареем. Когда-нибудь мы умрем.

– Джени.

– Меня это страшит, Бобби.

– Пойди ляг прямо сейчас, – сказал он.

Но она помотала головой. И спросила, выворачиваясь из-под его руки, обнимавшей ее:

– Она так никогда и не была замужем?

– Нет, нет, – сказал он. – Никогда. Она псих, Джени.

После паузы Джейн сказала:

– Я не хочу о ней говорить.

– Я тоже.

– Больше никогда.

– Больше никогда.

Она сказала:

– Это потому что у нас остается мало времени.

– Нет, нет, Джени. У нас с тобой еще есть время друг для друга. Мы можем еще лет двадцать провести вместе.

Когда он это сказал, ее внезапно пронзила острая, глубокая жалость к нему.

– Мне нужно еще посидеть тут, еще несколько минут, – сказала она. – А ты иди ложись.

– Я останусь с тобой.

И они сидели. Светильник с маленького столика отбрасывал неяркий, строгий свет на комнату, заполненную молчанием.

Она вздохнула, глубоко и беззвучно, и подумала, что совсем не завидует этим юным девочкам из кафе-мороженого. Потому что за скучающими глазами официанток, разносящих сласти, скрываются – она это знает – великая пылкость, великие желания и великие разочарования; о, сколько у них впереди смятения и сколько гнева (который изнуряет еще сильнее), и прежде чем все это кончится, они будут долго винить, и винить, и винить, а потом тоже устанут.

Она услышала, как изменилось дыхание мужа: он внезапно провалился в сон, откинув голову на диванные подушки. А потом увидела, как он вздрогнул всем телом.

– Что? – Она тронула его за плечо. – Бобби, что тебе сейчас приснилось?

– Фуф, – выдохнул он, подняв голову. В слабо освещенной гостиной он показался ей полуощипанной птицей – редкие сухие волосы пучками торчали под разным углом.

– Что в концертном зале рухнула крыша, – сказал он.

Она склонилась над ним.

– Я здесь, рядом, – сказала она, положив ладонь ему на щеку.

Ведь что у них теперь осталось, кроме друг друга, и что делать, если и это не вполне так?

Тюльпаны

Люди думали, что после всего случившегося Ларкины переедут. Но они не переехали – возможно, им было некуда. Хотя жалюзи оставались закрытыми днем и ночью. Однако иногда в зимних сумерках можно было увидеть, как Роджер Ларкин с лопатой в руках расчищает подъездную дорожку. Или заметить его с газонокосилкой – летом, когда трава вырастала слишком высокой и горестно никла. А вот Луиза вообще не показывалась. Какое-то время она, надо думать, лежала в больнице в Бостоне – это было очень похоже на правду, потому что их дочь жила где-то там под Бостоном, – но, с другой стороны, Мэри Блэкуэлл, которая работала в рентгенкабинете в Портленде, проговорилась, что Луиза лежала в тамошней больнице. Любопытно, что за это сообщение Мэри подвергли всеобщему порицанию, хотя в то время в городке не было, наверное, ни единого человека, который не дал бы отрубить себе мизинец за любую новость о Ларкинах. Но против Мэри поднялась волна осуждения. За такие речи, говорили люди, можно и работы лишиться – с нынешними-то законами о защите персональных данных пациентов. Только, пожалуйста, говорили люди друг другу, никогда не предлагайте мне пройти шоковую терапию в Портленде! А Сесил Грин, таскавший горячий кофе и пончики репортерам, которые в те дни слонялись вокруг дома, получил нагоняй от Оливии Киттеридж.

– Что это тебе неймется? – распекала она его по телефону. – Придет же такое в голову – кормить стервятников, боже правый!

Но Сесил, как все знали, был немного заторможенный, и Генри Киттеридж попросил жену оставить парня в покое.

Откуда и каким образом Ларкины берут продукты, оставалось загадкой. Предполагалось, что бостонская дочь как-то прилагает к этому руку, потому что примерно раз в месяц перед домом появлялась машина с массачусетскими номерами; правда, их дочь в местном магазинчике никогда не видели, но, может быть, она привозила с собой мужа, которого никто в городке Кросби теперь уже не узнал бы в лицо, и, может быть, он и закупал все нужное в «Марденвилле».

Перестали ли Ларкины навещать сына? Этого тоже никто не знал, и со временем об этом говорилось все реже; иногда, проезжая мимо дома – большого, квадратного, выкрашенного в бледно-желтый цвет, – люди даже отворачивались, будто не желая вспоминать о том, что может случиться с семьей, которая казалась такой милой и славной, как черничный пирог.

Вышло так, что Генри Киттеридж – ему однажды посреди ночи позвонили из полиции сообщить, что в его аптеке сработала тревожная сигнализация (оказалось, что туда просто-напросто забрался енот), – увидел, как Ларкины отъезжают от своего дома: Роджер за рулем, Луиза – предположительно Луиза, потому что на этой женщине были темные очки, а на голову наброшен шарф – неподвижно сидит рядом. Было два часа. Тогда-то Генри и понял, что пара уезжает и возвращается под покровом ночи и что, скорее всего, почти наверняка, они ездят в Коннектикут навещать сына – но тайком, украдкой, и он подумал, что они, наверное, всегда теперь будут жить так. Он сказал об этом Оливии, и она тихо произнесла: «Ужас».

Так или иначе, Ларкины, их дом и история, которую он скрывал, – все постепенно поблекло, и дом этот с вечно опущенными жалюзи со временем стал казаться просто одним из холмиков среди бесчисленных подъемов и спусков прибрежного ландшафта. Любопытство лишь ненадолго оттянуло аптечную резинку, перехватывающую людские жизни со всеми их особыми обстоятельствами, и она вернулась в прежнее положение. Прошло два года, потом пять, потом семь – и что касается Оливии Киттеридж, то она обнаружила, что ее буквально до смерти стискивает невыносимое чувство одиночества.

Ее сын, Кристофер, женился. Оливия и Генри были в ужасе от командирских замашек невестки, которая выросла в Филадельфии, и ожидала в подарок на Рождество бриллиантовый теннисный браслет (да что вообще такое теннисный браслет? но Кристофер его ей купил), и возвращала в ресторане непонравившиеся блюда, а однажды потребовала привести к ней шеф-повара. У Оливии, страдавшей от бесконечной, как ей казалось, менопаузы, в присутствии этой девчонки приливы жара становились совсем нестерпимыми, и однажды эта Сюзанна заявила:

– Есть хорошая соевая добавка, Оливия, она могла бы вам помочь. Если вы не верите в заместительную терапию эстрогенами.

Оливия подумала: «Я верю в то, что не нужно лезть не в свое дело, вот во что я верю!» Но ответила при этом так:

– Мне нужно высадить тюльпаны, пока земля не замерзла.

– Да-а? – удивилась Сюзанна, которая давно доказала свою безнадежную глупость во всем, что касается цветов. – Вы их что, каждый год сажаете?

– Конечно, – сказала Оливия.

– Моя мама сажала не каждый год, я точно помню. И у нас во дворе за домом всегда цвели тюльпаны.

– Думаю, если ты уточнишь у своей мамы, – сказала Оливия, – то поймешь, что ошиблась. Цветок тюльпана сидит в его луковице. Прямо там, внутри. Один побег. Вот и все.

Девчонка улыбнулась так, что Оливия еле удержалась, чтобы не дать ей пощечину.

Дома Генри сказал ей:

– Не стоит больше говорить Сюзанне, что она ошиблась.

– Да черт побери, – сказала Оливия. – Я буду говорить ей все, что мне вздумается!

Однако приготовила яблочный мусс и отвезла им.

Они не были женаты и четырех месяцев, когда Кристофер однажды позвонил с работы.

– Слушай, – сказал он. – Мы с Сюзанной переезжаем в Калифорнию.

Мир Оливии перевернулся. Как если бы она думала, к примеру, думала: вот это дерево, а это кухонная плита – в то время как это было бы вовсе не дерево и никакая не плита. Когда она увидела табличку «Продается» перед домом, который они с Генри построили для Кристофера, в сердце ей словно вонзились длинные острые щепки. Иногда она рыдала так, что пес подвывал, и дрожал, и тыкался холодным носом в ее локоть. Она орала на пса. Орала на Генри.

– Хочу, чтоб она сдохла, – говорила Оливия. – Просто сдохла, прямо сейчас.

И Генри не корил ее.

Почему Калифорния? Зачем так далеко, через всю огромную страну?

– Я люблю солнце, – сказала Сюзанна. – Осень в Новой Англии хороша первые две недели, а потом опускается тьма, и… – Она улыбнулась и повела плечом. – Мне просто это не нравится, вот и все. А вы к нам скоро приедете.

Переварить это было непросто. Генри к тому времени уже не работал в аптеке. Он ушел на пенсию раньше, чем собирался (арендная плата подскочила до небес, и здание продали большой сетевой аптеке), и часто пребывал в растерянности, не зная, чем заполнить свои дни. Оливия, вышедшая на пенсию пятью годами раньше, после долгих лет преподавания математики в школе, все повторяла ему: «Составь себе распорядок дня и не отступай от него».

Так что Генри записался на вечерние курсы деревообработки в Портленде, и поставил в подвале станок, и постепенно изготовил четыре неровные, зато красивые кленовые салатницы. А Оливия, обложившись каталогами, заказала сто луковиц тюльпанов. Они вступили в Американское общество Гражданской войны – прадедушка Генри участвовал в битве при Геттисберге, в доказательство чего у них в сундуке имелся старинный пистолет, – и раз в месяц ездили в Белфаст, где все садились в кружок и слушали лекции о сражениях, героях и так далее. Это было интересно. Это помогало. Они болтали с другими членами общества Гражданской войны, потом, по темноте, отправлялись домой и проезжали мимо дома Ларкинов, где не горел свет. Оливия качала головой.

– Я всегда думала, что у Луизы не хватает пары заклепок, – говорила она.

Луиза работала психологом и консультантом по профориентации в той же школе, где преподавала Оливия, и что-то в этой Луизе было не так – то, как много и оживленно она болтала, и как носилась со своими нарядами, и тонны штукатурки на лице…

– На рождественских вечеринках она вечно напивалась, – говорила Оливия. – Один раз вообще до бесчувствия. Сидела в спортзале на трибуне для зрителей и горланила: «Вперед, христианское воинство!» Омерзительное зрелище, честное слово.

– Ну ладно, – сказал Генри.

– Да, – согласилась Оливия. – Что ладно, то ладно.

И так они потихоньку становились на ноги, шаг за шагом нащупывали свой путь в этой стране Пенсионерии, пока однажды вечером не позвонил Кристофер и спокойно не сообщил, что разводится. Генри поднял трубку в спальне, Оливия – в кухне.

– Но почему? – спросили они хором.

– Она так хочет, – ответил Кристофер.

– Но что случилось, Кристофер? Бога ради, да вы всего год как женаты!

– Мам, случилось то, что случилось. Это все.

– Ну что ж, тогда возвращайся домой, сынок, – сказал Генри.

– Нет, – ответил Кристофер. – Мне тут нравится. И от пациентов отбою нет. Так что возвращаться я не собираюсь.

Генри весь вечер просидел в гостиной, обхватив голову руками.

– Возьми себя в руки. Выйди из ступора, – велела ему Оливия. – Бога ради, ты же не Роджер Ларкин, в конце концов. – Но руки у нее дрожали, и она пошла и вытащила все продукты из холодильника и вымыла его, включая полочки, губкой, которую окунала в миску с холодной водой и содой. Потом сложила все обратно. А Генри сидел в той же позе.

Все чаще и чаще Генри сидел в гостиной, обхватив голову руками. И вдруг однажды с внезапной бодростью заявил:

– Он вернется. Вот увидишь.

– Откуда вдруг такая уверенность?

– Это его дом, Оливия. Это побережье – его дом.

И, словно пытаясь доказать, с какой силой притягивает их единственного отпрыска эта география, они начали изучать свои корни – ездили в Огасту, часами сидели там в библиотеке, объезжали старые кладбища за много миль от дома. Им удалось установить восемь поколений предков Генри и десять – Оливии. Самый древний из ее предков был родом из Шотландии, семь лет работал на хозяина, потом на себя. Эти шотландцы были воинственны и несгибаемы, им доводилось переживать такое, что и представить немыслимо, – бесплодные земли, морозные голодные зимы, пылающие от удара молний амбары, умирающие дети. Но они все выдержали, они уцелели, и когда Оливия читала об этом, на душе у нее становилось чуточку легче.

И все же Кристофер возвращаться не стал. «Нормально, – отвечал он, когда они ему звонили. – Нормально».

Но кто он был? Этот незнакомец, живущий в Калифорнии? «Нет, не сейчас, – сказал он, когда они захотели полететь к нему в гости. – Сейчас неподходящее время».

Оливии совсем не сиделось на месте. Вместо кома в горле она ощущала ком во всем теле, постоянную боль, которая не давала плакать, – невыплаканных слез хватило бы, чтоб наполнить залив, который она видела из окна. Образы Кристофера наплывали один за другим: вот он, едва научившийся ходить, тянется к герани на подоконнике, а она шлепает его по руке. Но ведь она любила его, видит бог, любила! Во втором классе он чуть не подпалил себя, пытаясь сжечь в лесу контрольную по правописанию. Но он знал, что она его любит. Люди всегда знают, кто их любит и насколько сильно, – Оливия в это верила. Почему он не разрешает родным родителям его навестить? Что они ему сделали?

Застелить постель, перестирать белье, накормить пса – все это она могла. Но готовить – нет, до этого ей дела больше не было.

– Что у нас на ужин? – спрашивал, бывало, Генри, поднимаясь из подвала.

– Клубника.

– Да ты и дня без меня не протянула бы, Оливия, – журил ее Генри. – Вот помри я завтра – что с тобой станется?

– Ой, прекрати. – Такие речи ее раздражали, и ей казалось, что Генри как раз таки нравится раздражать ее. Иногда она садилась в машину одна и ехала просто кататься.

Продукты теперь покупал Генри. Однажды он принес букет цветов. «Это моей жене», – сказал он, вручая ей букет. Ничего жальче этих несчастных цветочков она в жизни не видела. Выкрашенные в голубой цвет маргаритки среди белых и нелепо розовых, некоторые уже увяли.

– Поставь их вон туда, – сказала Оливия, указывая на старую синюю вазу.

Генри поставил вазу с цветами на деревянный стол в кухне, потом подошел и обнял Оливию; была ранняя осень, зябко, и его шерстяная рубашка слегка отдавала стружкой и затхлостью. Она стояла и ждала, пока объятие закончится. А потом вышла и посадила луковицы тюльпанов.

Через неделю – самым обычным утром, с обычными мелкими делами – они поехали в город, в большой супермаркет «Шоп-н-Сейв». Оливия думала посидеть в машине на парковке, пока Генри сходит за молоком, апельсиновым соком и баночкой джема. «Что-нибудь еще?» Да, именно так он спросил. Оливия помотала головой. Генри открыл дверцу, выбросил наружу свои длинные ноги. Скрип дверцы, спина его твидового пиджака, потом это странное, неестественное движение, когда он рухнул на землю.

– Генри! – заорала она.

Она орала «Генри» все время, пока ехала «скорая». Рот его шевелился, глаза были открыты, одна рука хватала воздух, как будто он пытался дотянуться до чего-то вне ее.

Тюльпаны расцвели до нелепости буйно. Послеполуденное солнце омывало их широкой волной света на холме, где они росли, спускаясь почти к воде. Оливия видела их из окна кухни – желтые, белые, розовые, ярко-красные. Она посадила их на разной глубине, и теперь в них была приятная глазу неровность. Когда все это разноцветье легонько колыхалось на ветру, то походило на волшебное подводное поле. Даже лежа в «круглой комнате» – Генри пристроил ее несколько лет назад, с эркерным окном, выступающим так далеко, что в полукруге эркера умещалась небольшая кровать, – она видела верхушки тюльпанов, купающихся в солнечном свете, и иногда ненадолго проваливалась в сон под звуки транзисторного приемника, который, ложась, прижимала к уху. К этому времени она всегда уставала, потому что поднималась рано, еще до рассвета. Когда небо лишь начинало светлеть, она садилась с псом в машину, ехала к реке и проходила пешком три мили в одну сторону и три обратно, и к этому времени солнце уже поднималось над широкой полосой воды, где ее предки в своих каноэ гребли от одной бухточки к другой.

На дорожке было свежее покрытие, и на обратном пути Оливию уже обгоняли люди на роликах, юные и отчаянно здоровые, их затянутые в спандекс накачанные бедра стремительно проносились мимо нее. Она садилась в машину, ехала в «Данкин Донатс», и читала газету, и кормила пса «дырками» – серединками от пончиков. А потом отправлялась в пансионат для престарелых. Мэри Блэкуэлл теперь работала там, и Оливия могла бы сказать: «Надеюсь, вы научились держать рот на замке», потому что Мэри посматривала на нее странно, да только плевать ей было на эту Мэри Блэкуэлл, пусть идет ко всем чертям. Пусть все идут ко всем чертям. В комнату отдыха, где стояло фортепиано, к Оливии вывозили Генри – усаженного повыше в кресло-каталку, слепого, всегда улыбающегося. Она говорила ему: «Пожми мне руку, если понимаешь, что я говорю», но его рука оставалась неподвижной. Она говорила: «Моргни, если слышишь меня», но он все так же улыбался. По вечерам она снова приезжала и кормила его с ложечки. Однажды ей разрешили повезти его на парковку, чтобы пес лизнул ему руку. Генри улыбался. «Кристофер приезжает», – сказала она ему.

Когда Кристофер приехал, Генри по-прежнему улыбался.

Кристофер набрал вес, и в пансионат он надел рубашку с воротником. Увидев отца, он посмотрел на Оливию, лицо его было искажено ужасом.

– Поговори с ним, – велела Оливия. – Скажи ему, что ты здесь.

Она ушла, чтобы оставить их наедине, но вскоре Кристофер нашел ее.

– Где ты ходишь? – спросил он сердито, но глаза его были красны, и сердце Оливии рванулось к нему навстречу.

– Ты нормально питаешься там, в своей Калифорнии? – спросила она.

– Боже, как ты выносишь это место? – спросил сын.

– Я и не выношу, – сказала она. – Этот запах не уходит, он тебя преследует. – Она чувствовала себя беспомощной, словно школьница, изо всех сил стараясь не показать, как она рада, что он здесь, что ей не пришлось ехать сюда одной, что вот он сидит рядом с ней в машине. Но он и недели не пробыл. Сказал, на работе что-то случилось и нужно возвращаться.

– Ну тогда ладно. – Она отвезла его в аэропорт, с псом на заднем сиденье. Дома стало еще пустыннее, чем обычно; даже пансионат для престарелых, казалось, изменился без Кристофера.

На следующее утро она катала Генри по комнате отдыха.

– Кристофер скоро вернется, – сказала она. – Ему надо закончить кое-какую работу, но скоро он приедет. Он тебя обожает, Генри. Все время повторял, какой ты чудесный отец. – Но голос ее задрожал, и ей пришлось отвернуться к окну, выходящему на парковку. У нее не было салфетки, и она обернулась, ища взглядом упаковку «Клинекса», и наткнулась взглядом на Мэри Блэкуэлл. – Что такое? – сказала ей Оливия. – Никогда не видели плачущих старух?

Она не любила быть одна. Еще сильнее она не любила быть среди людей.

У нее мурашки бежали по коже, когда она сидела в крошечной гостиной Дейзи Фостер, отхлебывая чай.

– Пошла я на эту их идиотскую группу поддержки, – рассказывала она Дейзи. – И они сказали, что чувствовать злость – это нормально. Боже, ну почему люди такие идиоты? С какой стати я должна злиться? Мы все знаем, что нас ждет. Мало кому повезет спокойно умереть во сне.

– Тут уж каждый по-своему реагирует, я так думаю, – сказала Дейзи своим приятным голосом. У нее ничего нет, кроме этого приятного голоса, думала Оливия, потому что Дейзи и сама такая – приятная, в этом ее суть. Пошли бы они все к чертям собачьим. Она сказала, что ее ждет пес, и оставила чашку чая невыпитой.

Вот так – она никого не выносила. Раз в несколько дней она ходила на почту, и это тоже было невыносимо. «Ну как вы?» – каждый раз спрашивала ее Эмили Бак, и Оливию это бесило. «Справляюсь», – отвечала Оливия, но она ненавидела получать все эти конверты, почти на всех стояло имя Генри. А счета! Она понятия не имела, что с ними делать, некоторые были вообще непонятные, – а сколько дурацкой, никому не нужной рекламы! Она выбрасывала весь этот мусор в большую серую урну, и иногда туда же соскальзывал какой-нибудь счет, и ей приходилось наклоняться и выуживать его и все это время чувствовать, что Эмили следит за ней из-за прилавка.

Прилетело несколько открыток: «Мне так жаль… как это грустно…», «Услышали печальную весть… сожалеем…» Она прилежно ответила на все: «Не сожалейте. Мы все знаем, что нас ждет впереди, и жалеть тут вовсе не о чем». И всего лишь разок-другой, не больше, у нее мелькнула мысль, что она, наверное, не в своем уме.

Кристофер звонил раз в неделю.

– Что мне для тебя сделать, Кристофер? – спрашивала она, имея в виду: «Сделай что-нибудь для меня!» – Давай я к тебе прилечу?

– Нет, – неизменно отвечал он. – Я вполне справляюсь.

Тюльпаны увяли, деревья покраснели, потом листва опала и деревья стали голыми, потом пошел снег. Все эти перемены она наблюдала из своей круглой комнаты, где лежала на боку, прижимая к уху транзистор, подтянув колени к груди. Небо за широким окном было черным-пречерным. Она видела три крошечные звездочки. По радио спокойный мужской голос брал у людей интервью или пересказывал новости. «Ужас», – время от времени тихонько говорила она. Она думала о Кристофере, о том, почему он не разрешает ей приехать к нему, почему не хочет вернуться на Восточное побережье. Иногда в ее мыслях мелькали Ларкины – навещают ли они своего сына? Может быть, Кристофер остается в Калифорнии, потому что надеется помириться с женой, с этой беспардонной всезнайкой Сюзанной? Которая при этом ничегошеньки не знала ни о едином цветке, прораставшем из земли.

Как-то мерзлым морозным утром Оливия совершила свою обычную прогулку, заехала в «Данкин Донатс», почитала газету в машине – а пес на заднем сиденье все это время скулил. «Тихо, – сказала она. – Перестань». Пес завыл еще громче. «Прекрати!» – заорала она и тронулась с места. Поехала в библиотеку, но внутрь не вошла. Потом приехала на почту, выбросила очередную порцию рекламных буклетов в урну, и, конечно, пришлось наклониться и выудить оттуда бледно-желтый конверт без обратного адреса, подписанный незнакомым почерком. Вскрыв его в машине, она обнаружила простой желтый бумажный квадратик: «Он всегда был добрым человеком и, я уверена, остается таким же». Подпись: «Луиза Ларкин».

На следующее утро, когда было еще темно, Оливия медленно проехала мимо дома Ларкинов.

Из-под жалюзи пробивалась еле заметная полоска света.

– Кристофер, – сказала она в субботу в телефонную трубку на кухне. – Луиза Ларкин прислала мне записку. Насчет папы.

Ответа не последовало.

– Ты здесь? – спросила она.

– Здесь, – сказал Кристофер.

– Ты услышал, что я сказала? Про Луизу.

– Угу.

– Тебе не кажется, что это интересно?

– Вообще-то нет.

Боль сосновой шишкой распускалась за грудиной.

– Я даже не представляю, откуда она узнала. Сидя круглые сутки в четырех стенах.

– Без понятия, – сказал Кристофер.

– Ну ладно, – сказала Оливия. – Я поехала в библиотеку. Пока.

Она сидела за кухонным столом, подавшись вперед, держа руку на большом животе. В голове мелькнуло: она ведь может покончить с собой в любой момент, как только это станет необходимо. Эта мысль пробегала у нее не впервые, но раньше она думала о том, какую записку оставит. А сейчас она подумала, что не оставит никакой записки. Даже такой: «Кристофер, чем я заслужила, чтобы ты так со мной обращался?»

Она оглядела кухню – осторожно, внимательно. Она знала женщин, вдов, которым было мучительно покидать свои дома, и они умирали вскоре после того, как кто-нибудь насильно перевозил их в заведение, под присмотр. Но она не знала, сколько еще выдержит. Она ждала – вдруг Генри все-таки, каким-нибудь образом, сможет жить дома. Она ждала – вдруг Кристофер все-таки решит вернуться. Она встала и, ища ключи от машины, потому что ей срочно нужно было куда-то отсюда деться, вдруг вспомнила, смутно и отдаленно, какую тоску наводил на нее домашний быт, когда она была гораздо моложе, как она орала: «Мне надоело быть рабыней, черт побери!» – а Кристофер вжимал голову в плечи. А может, она орала вовсе не это. Она позвала пса и вышла.

Иссохшая как щепка, передвигаясь словно древняя старуха, Луиза проводила Оливию в темную гостиную. Там она включила лампу, и Оливию изумила красота ее лица.

– Я не нарочно на вас пялюсь, – сказала Оливия, она вынуждена была это сказать, потому что понимала, что не находит в себе сил отвести глаза, – просто вы очень красивая.

– Да что вы? – Луиза издала тихий смешок.

– Я про ваше лицо.

– А-а.

Казалось, все прежние потуги Луизы выглядеть красавицей – то, как тщательно она всегда высветляла волосы, ее густая розовая помада, ее оживленная речь и тщательно подобранные наряды, бусы, браслеты, красивые туфли (Оливия помнила), – все это просто маскировало суть Луизы, измученной горем и одиночеством и, наверное, накачанной таблетками по самое некуда, стоявшей сейчас перед Оливией во всей своей хрупкости, с лицом ошеломляющей красоты. Мало когда увидишь по-настоящему красивую старую даму, думала Оливия. Ты видишь лишь остатки былой красы, видишь, какими эти женщины были когда-то, но крайне редко можно увидеть то, что наблюдала она сейчас: глубоко посаженные карие глаза, сверкающие потусторонним светом, тончайшие, как у статуэтки, черты лица, туго натянутую на скулах кожу, все еще полные губы, седые волосы, зачесанные набок и перехваченные коричневой ленточкой.

– Я сделала чай, – сказала Луиза.

– Я не хочу – но спасибо.

– Ну тогда ладно. – Луиза грациозно опустилась в кресло. На ней было что-то длинное, темно-зеленое, вроде свитера. Кашемир, догадалась Оливия. Ларкины были единственными в городе, по кому сразу было видно: у людей есть деньги и они этих денег не жалеют. Дети их учились в частной школе в Портленде, занимались теннисом, и музыкой, и фигурным катанием, и каждое лето ездили в летний лагерь. Народ над этим посмеивался, потому что никакие другие дети в городе Кросби, штат Мэн, в летние лагеря не ездили. Лагеря в округе, конечно, были, под завязку забитые детьми из Нью-Йорка, – и зачем, спрашивается, Ларкины отправляли своих в эту компанию? Просто такими уж они были людьми, вот и все. Костюмы Роджера (Оливия помнила) шил личный портной – по крайней мере, так говорила Луиза. Позже, разумеется, люди предполагали, что Ларкины разорились. Но, может быть, расходы оказались не такие уж и большие, раз удалось оплатить работу всех экспертов.

Оливия украдкой огляделась. На обоях в одном месте виднелись потеки, панели выцвели. Она была чистой, эта комната, но ясно, что никто не прилагал ни грана усилий к поддержанию этой чистоты. Оливия была здесь лет сто назад – кажется, на рождественском чаепитии. Елка стояла вон в том углу, горели свечи, повсюду были расставлены тарелки с угощением, Луиза приветствовала гостей. Она всегда любила из всего устроить шоу.

– Вам не трудно жить в этом доме? – спросила Оливия.

– Мне трудно жить везде, – ответила Луиза. – Но прямо по-настоящему собрать вещи и переехать – нет, это для меня чересчур.

– Кажется, я понимаю.

– Роджер живет на втором этаже, – сообщила ей Луиза. – А я тут.

– Ага. – Оливии не сразу удалось переварить услышанное.

– Так мы договорились. Приспособились.

Оливия кивнула. Она вспоминала, как Генри принес ей те цветы. И как она просто стояла и ждала, пока он ее обнимал. Цветы она сохранила, засушила, голубые маргаритки были теперь коричневыми, переломленными пополам.

– Кристофер вас поддерживает? – поинтересовалась Луиза. – Он всегда был таким чувствительным ребенком, правда? – Она разгладила костлявой рукой кашемир на колене. – Но и Генри всегда был очень добрым человеком, тут вам повезло.

Оливия не ответила. Под опущенными жалюзи виднелась тоненькая полоска белого света – настало утро. Не приди она сюда, шагала бы сейчас, как обычно, вдоль реки.

– Роджер не добрый человек, и в этом вся разница.

Оливия посмотрела на Луизу:

– Мне он всегда казался довольно милым.

По правде говоря, Оливия почти ничего не помнила о Роджере. Он выглядел как банкир, каковым и был, и костюмы всегда сидели на нем отлично – если вас интересуют вещи такого рода, а Оливию они не интересовали.

– Он всем казался милым, – сказала Луиза. – Это его стиль. – Она еле слышно засмеялась. – Но на са-а-амом деле, – протянула она, – его сердце бьется со скоростью два удара в час.

Оливия сидела совершенно ровно, застыв на месте, держа свою большую сумку на коленях.

– Холодный человек, холодный. Брр… Но всем плевать на это, потому что винят всегда мать. Всегда, всегда, всегда у них во всем виновата мать.

– Думаю, вы правы.

– Вы знаете, что я права. Прошу вас, Оливия, располагайтесь поудобнее. – Луиза взмахнула тонкой белой рукой – словно полоска пролитого молока в тусклом свете.

Оливия осторожно поставила сумку на пол, откинулась на спинку дивана.

Луиза сложила руки на груди и улыбнулась:

– Кристофер был чувствительным мальчиком – в точности как Дойл. Теперь, конечно, в это никто не поверит, но Дойл был нежнейший человек на свете.

Оливия кивнула и отвернулась, глядя куда-то себе за плечо. Двадцать девять раз, сообщалось во всех газетах. И по телевизору тоже. Двадцать девять раз. Это много.

– Вам, наверное, не нравится, что я сравниваю Дойла с Кристофером? – Луиза снова легонько, почти кокетливо рассмеялась.

– А как ваша дочь? – спросила Оливия, снова поворачиваясь лицом к Луизе. – Чем занимается?

– Она живет в Бостоне, замужем за адвокатом. Что, естественно, пришлось очень кстати. Она чудесная женщина.

Оливия кивнула.

Луиза подалась вперед, положив обе руки на колени, и, кивая в такт, нараспев произнесла:

– «Мальчики – балбесы, девочки – принцессы». – Потом снова рассмеялась этим своим тихим шаловливым смехом и села удобно. – Роджер сразу слинял к своей подружке в Бангор. – Опять тихий смешок. – Но она ему дала от ворот поворот, бедняжечке.

Внутри у Оливии все стонало от разочарования. Ей мучительно, почти невыносимо хотелось сбежать, но она, конечно же, не могла – она сама сюда вторглась, сама ответила Луизе на записку, сама попросила разрешения навестить ее.

– Вы, наверное, задумываетесь о том, чтобы покончить с собой, – сказала Луиза по-светски безмятежно, словно обсуждая рецепт лимонного пирога.

Мир вокруг Оливии на миг пошатнулся, как будто ей в голову врезался футбольный мяч.

– Вряд ли это что-то решит, – ответила она.

– Решит, разумеется, – приветливо сказала Луиза. – Это решило бы все и сразу. Но всегда остается вопрос: как.

Оливия сидя переступила с ноги на ногу и протянула руку к сумке, стоявшей на полу.

– Для меня, понятное дело, это были бы таблетки и алкоголь. А для вас… вы, по-моему, не тот человек, который станет глотать пилюли. Вам нужно что-то поагрессивнее. Вены на запястьях? Но это так долго.

– Давайте больше не будем об этом, – сказала Оливия. И, не удержавшись, добавила: – Ради всего святого. Есть люди, которые от меня зависят.

– Именно! – Луиза подняла костлявый палец, склонила голову набок. – Дойл живет ради меня. Вот и я живу ради него. Пишу ему каждый день. Навещаю всегда, когда разрешают. Он знает, что он не один, поэтому я все еще жива.

Оливия кивнула.

– Но ведь Кристофер от вас не зависит? У него есть жена.

– Она от него ушла, – сказала Оливия. Удивительно, до чего легко оказалось это произнести. Просто они с Генри никому об этом не говорили, кроме Банни и Билла Ньютон – друзей, живущих выше по реке. Никому это знать не обязательно, раз Кристофер в Калифорнии, считали они.

– Ясно, – сказала Луиза. – Ну что ж. Я уверена, найдет новую. А Генри, он точно от вас не зависит, дорогая. Он не понимает, где он и кто с ним рядом.

Оливию пронзил острый приступ ярости.

– Откуда вам знать? Это неправда. Когда я с ним рядом, он отлично это понимает.

– Ох, сомневаюсь. Мэри говорит совсем другое.

– Какая еще Мэри?

– Упс! – Луиза театрально приложила палец к губам.

– Мэри Блэкуэлл? Вы с ней поддерживаете связь?

– Да, мы очень давно знакомы, – объяснила Луиза.

– Вот как. Кстати, про вас она тоже всем рассказывала. – Сердце у Оливии забилось часто-часто.

– И, подозреваю, чистую правду. – Луиза издала этот свой смешок и помахала пальцами, словно просушивая лак на ногтях.

– Она не имеет права рассказывать, что происходит в пансионате.

– Ой, да ради бога, Оливия. Люди есть люди. Мне всегда казалось, что вы – именно вы – хорошо это понимаете.

Комнату окутала тишина, точно темный газ заструился из углов. Здесь не было ни газет, ни журналов, ни единой книги.

– Чем вы занимаетесь целыми днями? – спросила Оливия. – Как вы вообще справляетесь?

– А-а, – сказала Луиза. – Вы пришли взять у меня парочку уроков?

– Нет, – ответила Оливия. – Я пришла, потому что вы написали мне записку, что было с вашей стороны весьма любезно.

– Я всегда жалела, что не вы учили моих детей. Мало в ком есть эта искра, верно же, Оливия? Вы уверены, что не хотите чаю? Потому что я как раз за ним иду.

– Нет, спасибо. – Оливия смотрела, как Луиза поднимается, проходит по комнате. Когда она наклонилась поправить абажур, свитер сполз, обнажив плечо. Оливия не представляла, что живой человек может быть таким худым. – Вы болеете? – спросила она, когда Луиза вернулась с чашкой чая на блюдце.

– Болею? – Луиза улыбнулась, и в этой улыбке Оливии снова увиделось кокетство. – В каком смысле – болею, Оливия?

– Физически. Вы очень худая. Но вы правда очень красивая.

Луиза заговорила, осторожно подбирая слова, но тон оставался игривым.

– Физически – нет, я не больна. Хотя у меня почти нет аппетита, если вы об этом.

Оливия кивнула. Если бы она попросила чаю, то могла бы уйти сразу, как допьет. Но момент был упущен. И она продолжала сидеть.

– А психически – не думаю, честно говоря, что с головой у меня хуже, чем у любого из живущих на этой планете. – Луиза отхлебнула чай. На кисти руки выпукло проступали вены, одна проходила прямо по костлявому пальцу. Чашечка на блюдце слегка дребезжала. – Кристофер часто приезжает помочь вам, Оливия?

– О да, конечно. Конечно, приезжает.

Луиза поджала губы, снова склонила голову набок, всматриваясь в Оливию, и Оливия только теперь заметила, что эта женщина еще и пользуется косметикой. На веках у нее лежали тени под цвет свитера.

– Зачем вы пришли, Оливия?

– Я уже сказала. Я пришла, потому что вы любезно прислали мне записку.

– Но я вас разочаровала, верно?

– Разумеется, нет!

– Оливия, вот уж от вас я никак не ожидала услышать ложь.

Оливия потянулась за сумкой:

– Я пойду. Но я правда очень благодарна вам за записку.

– Ой-ой, – с тихим смешком сказала Луиза. – Вы явились, чтобы хорошенько насладиться чужим страданием, да не вышло. Какая жа-а-алость! – пропела она.

Над головой Оливия услышала скрип половиц. Она встала, держа сумку, озираясь в поисках пальто.

– Это Роджер наверху. – С лица Луизы не сходила улыбка. – Ваше пальто в шкафу, прямо у входа. И я по чистой случайности знаю, что Кристофер приезжал всего один раз. Вы лжете, Оливия. Оливия врунишка, горят твои штанишки.

Оливия вылетела из комнаты. Набросив пальто на плечи, она обернулась. Луиза с абсолютно прямой тощей спиной сидела в кресле, на ее странно прекрасном лице больше не было улыбки. Она громко сказала:

– Она была сука. И блядь.

– Кто?

Луиза, с ее каменной, застывшей красотой, не сводила с нее пристального взгляда. По телу Оливии пробежала дрожь.

– Она была… Да уж, она была та еще штучка, позвольте мне доложить вам, Оливия Киттеридж. Динамщица! Что б там ни писали в газетах про то, как она любила зверюшек и маленьких деток. Она была воплощенное зло, чудовище, посланное в этот мир, чтобы довести хорошего мальчика до безумия.

– Ладно, ладно. – Оливия поспешно натягивала пальто.

– Она это заслужила, так и знайте. Заслужила.

Оливия обернулась и увидела позади себя, на лестнице, Роджера Ларкина. Он выглядел старым, на нем был просторный свитер, на ногах домашние тапочки.

Оливия сказала:

– Простите. Я ее растревожила.

Он лишь устало приподнял руку – жест, показывавший, что не стоит беспокоиться, что жизнь привела их в эту точку и он смирился, привык жить в аду. Именно это, как Оливии показалось, она увидела в его жесте, торопливо влезая в пальто. Роджер Ларкин открыл дверь, коротко кивнул, и, когда дверь за ней закрывалась, Оливия явственно расслышала тоненький звук расколотого вдребезги фарфора и одно-единственное, будто выплюнутое слово: «Пизда».

Над рекой висела яркая дымка, даже воды не было видно. Дорожка тоже была окутана этой дымкой, и Оливия то и дело вздрагивала, когда рядом с ней вдруг возникали люди, выныривая словно ниоткуда. Людей было немало, потому что она приехала позже, чем обычно. Вдоль асфальтовой дорожки виднелись пятна сосновых иголок, и бахрома бурьяна, и кора кустарникового дуба, и гранитная скамья. Навстречу Оливии, вынырнув из светлого тумана, бежал молодой мужчина, толкая перед собой треугольную коляску с ручками, похожими на велосипедный руль; Оливия успела заметить укутанного спящего младенца. Каких только хитромудрых приспособлений для детей не придумали эти нынешние бэби-бумеры с их чувством собственной важности. Когда Кристоферу было столько, сколько этому ребенку, она оставляла его спящим в кроватке и отправлялась к Бетти Симмз, у которой детей было пятеро, и все они ползали, как слизняки, по всему дому и по Бетти. Иногда, вернувшись, Оливия обнаруживала, что Кристофер не спит и хнычет, но пес, Спарки, хорошо за ним присматривал.

Оливия шагала быстро. Было не по сезону тепло, и дымка была душной и липкой. Из-под глаз катил пот, точно слезы. Посещение дома Ларкинов сидело в ней, как темная, мутная инъекция густой грязи, растекающейся по всему телу. Чтобы выкачать ее наружу, нужно было кому-то о ней рассказать. Но звонить Банни было слишком рано, а оттого, что она не может рассказать обо всем этом Генри – настоящему, ходящему, говорящему Генри, – Оливия испытывала величайшее горе, такой же силы, как в то утро, когда его разбил инсульт. Она ясно представляла, что сказал бы Генри. Всегдашнее его мягкое изумление. «Ничего себе, – сказал бы он негромко. – Ничего себе».

– Слева! – проорал кто-то, и мимо Оливии промчался велосипед – так близко, что она ощутила рукой движение воздуха. – Ну вы даете, леди, – бросил по пути этот инопланетянин в шлеме, и Оливия совсем растерялась.

– Вы должны держаться правой стороны! – раздался голос сзади. Молодая женщина на роликах. Голос ее не был злым, но добрым он тоже не был. Оливия развернулась и зашагала к машине.

Когда она пришла в пансионат, Генри спал. Так, щекой к подушке, он выглядел почти прежним Генри, потому что глаза его были закрыты – ни слепоты, ни пустого лица с неизменной улыбкой. Спящий Генри еле заметно хмурил брови, словно слегка тревожась, и это наделяло его лицо знакомым выражением. Мэри Блэкуэлл нигде не было видно, но одна из сиделок сказала Оливии, что у Генри была «плохая ночь».

– Что вы имеете в виду? – резко спросила Оливия.

– Перевозбуждение. Примерно в четыре утра мы дали ему таблетку. Так что он, наверное, поспит подольше.

Оливия подтянула стул к кровати и села, взяв Генри за руку под поручнем. Рука была по-прежнему красива – большая, идеальных пропорций. На протяжении долгих лет люди, следившие, как фармацевт отсчитывает их таблетки, наверняка испытывали доверие к этим рукам.

Сейчас его красивая рука была рукой полумертвеца. Он боялся этого, как боятся все люди на свете. Почему такая судьба выпала ему, а не (к примеру) Луизе Ларкин, остается только гадать. Догадка врача состояла в том, что Генри слишком долго принимал липитор или какой-то другой статин, поскольку холестерин у него был слегка повышен. Но только Генри был из тех фармацевтов, которые сами таблеток не пьют. А Оливия считала, что врач может катиться ко всем чертям. Она подождала, пока Генри проснется, чтобы ему не пришлось беспокоиться и думать, где она. Пока она пыталась умыть его и, с помощью сиделки, одеть, он был тяжелый и квелый и то и дело снова засыпал.

– Наверное, пусть еще поспит, – сказала сиделка.

– Вернусь после обеда, – шепнула ему Оливия.

Она позвонила Банни, но трубку никто не взял. Тогда она позвонила Кристоферу: с учетом разницы во времени он как раз должен был собираться на работу.

– С ним все в порядке? – мгновенно спросил Кристофер.

– У него была плохая ночь. Я позже еще раз к нему поеду. Но, Крис, я сегодня утром виделась с Луизой Ларкин.

Пока она говорила, он не произнес ни звука. Она сама слышала тревогу в своем голосе – то ли это было отчаяние, то ли оборона.

– Эта сумасшедшая предложила мне перерезать себе вены, – говорила Оливия. – Ты можешь себе такое представить? А потом сказала: нет, пожалуй, это будет слишком долго.

Кристофер по-прежнему хранил молчание, даже когда в конце она рассказала про разбитую чашку и про слово «сука» (она не сумела заставить себя выговорить «пизда»).

– Ты здесь? – резко спросила она.

– До меня вообще не доходит, с какой стати ты к ней пошла, – сказал наконец Кристофер, словно обвиняя ее в чем-то. – После стольких лет… Она же тебе не нравилась.

– Она прислала записку, – объяснила Оливия. – Вроде как протянула руку.

– Ну и что? – сказал Кристофер. – Я б к ней не пошел, даже если б моей жизни угрожала опасность.

– Опасность для жизни – это как раз там, у нее. Она и сама готова кого угодно пырнуть ножом. И еще она сказала, что знает, что ты приезжал всего лишь один раз.

– Откуда ей это знать? Она просто не в своем уме, вот что я думаю.

– Так она и есть не в своем уме. Ты что, не слышал меня? Но все новости она, похоже, узнаёт от Мэри Блэкуэлл, они поддерживают связь.

Кристофер зевнул.

– Мне нужно в душ, мам. Скажи вкратце, как там папа.

Когда она ехала в пансионат, капал мелкий дождичек – на машину, на дорогу перед машиной. Небо было серым и низким. Она ощущала тревогу, но не такую, как в прежние дни. Да, причиной тревоги был Кристофер. Но она была словно зажата в тисках непреодолимого чувства вины. Ее вдруг затопил тайный, глубокий стыд, как будто ее поймали за руку на краже в магазине, – а она никогда не воровала в магазинах. Он метался по ее душе, этот стыд, как дворники на ветровом стекле, – два сильных длинных черных пальца, карающих безжалостно и ритмично.

Заезжая на парковку пансионата, она слишком резко повернула и чуть не въехала в машину, которая парковалась рядом. Оливия дала задний ход, повернула снова, на этот раз оставив больше места, но ей было очень не по себе от того, что она едва не врезалась в ту машину. Она взяла свою большую сумку, положила в нее ключи так, чтобы сразу найти их, и вышла из машины. Та женщина – она вышла раньше Оливии – как раз поворачивалась к ней, и через секунду случилось странное. Оливия сказала: «Простите, пожалуйста, о господи, мне ужасно неловко», а женщина, одновременно с ней: «Что вы, все в порядке» – так приветливо, что Оливии показалось, будто это неожиданное великодушие ниспослано ей свыше. Эта женщина была Мэри Блэкуэлл. И все это произошло так стремительно, что ни одна из них поначалу не поняла, кто перед ней. Но вот они стоят друг перед другом, и Оливия Киттеридж извиняется перед Мэри Блэкуэлл, и лицо у Мэри доброе, ласковое, всепрощающее.

– Я вас просто не увидела, это из-за дождя, наверное, – сказала Оливия.

– Ой, я понимаю. В такие дни вообще ничего не видно, сумерки прямо с рассвета.

Мэри придержала для нее дверь, и Оливия вошла первой, сказала «спасибо» и еще раз оглянулась на Мэри, просто чтобы убедиться, и лицо у Мэри оказалось усталое и мирное, и на нем все еще отражалось сочувствие. Это лицо было словно листок бумаги, на котором было написано что-то очень простое и честное.

«А я кем ее считала?» – подумала Оливия. (И потом: «А себя-то я кем считала?»)

Генри был все еще в постели. За весь день его так и не удалось пересадить в кресло. Она сидела с ним рядом, гладила по руке, кормила картофельным пюре – и он ел. Когда она собралась уходить, уже совсем стемнело. Дождавшись, пока рядом никого не будет, она склонилась над Генри и прошептала ему в самое ухо: «Теперь ты можешь умирать, Генри. Пожалуйста. Я справлюсь. Уже можно. Не беспокойся, все в порядке». Выходя из палаты, она не обернулась.

Она дремала в круглой комнате и ждала телефонного звонка. Утром Генри был в кресле, с вежливой улыбкой, с невидящими глазами. В четыре она приехала снова и покормила его ужином с ложечки. На следующей неделе все было точно так же. И на следующей тоже. Осень нависала над ними. Она кормила его ужином с подноса, который иногда приносила Мэри Блэкуэлл, и думала, что скоро в это время будет совсем темно.

Однажды вечером, вернувшись домой, она принялась перебирать старые фотографии, что лежали в ящике стола. Мать, пухленькая и улыбающаяся, но уже в предчувствии беды. Отец, высокий, несгибаемый, на фото такой же молчаливый, как в жизни, – ей подумалось, что из всех них он был самой большой загадкой. Фотокарточка маленького Генри. Огромные глаза, кудряшки. Глядит на фотографа (свою мать?) с детским страхом и зачарованностью. Другая фотография: он же, в матроске, высокий и тонкий, совсем еще ребенок, ждет начала жизни. Ты женишься на чудовище – и будешь его любить, думала Оливия. У тебя родится сын, и ты будешь его любить. Ты будешь бесконечно добр к жителям своего городка, приходящим к тебе за лекарствами, ты будешь стоять перед ними, такой высокий, в белом халате. Ты закончишь свои дни слепым и немым в кресле-каталке. Вот какой будет твоя жизнь.

Оливия сунула фотографию обратно в ящик, и взгляд ее выхватил другой снимок: Кристоферу меньше двух лет. Она уже и позабыла, какой ангельский вид был у него тогда, он казался только что вылупившимся существом, еще не нарастившим себе кожу – только свет, только свечение. Ты женишься на чудовище, и оно тебя бросит, думала Оливия. Ты уедешь на край света, через всю страну, и разобьешь материнское сердце. Но ты не пырнешь женщину ножом двадцать девять раз.

Она пошла в круглую комнату, улеглась на спину. Нет, Кристофер ни за что бы никого не пырнул. (По крайней мере, она надеялась.) Такое ему судьбой не предназначено. Это не заложено в его луковицу, посаженную в особую почву, в почву ее и Генри, а еще раньше – их родителей. Она закрывает глаза и думает о почве и о пробивающейся зелени, и в памяти всплывает школьный футбольный стадион. Она вспоминает, как в те времена, когда она была учительницей, Генри осенью иногда пораньше уходил из аптеки, чтобы поболеть за команду сына. Кристофер, которого никогда не тянуло к агрессивным видам спорта, большую часть времени сидел в форме на скамейке запасных, и Оливия подозревала, что его это вполне устраивало.

Была особая красота в осеннем воздухе, в молодых потных телах и перепачканных грязью ногах, в том, как эти юные мужчины бросались наперерез мячу, отбивая его лбом; в ликующих криках, которыми сопровождался гол, в том, как падал на колени вратарь. И еще были дни – она это помнила, – когда Генри по пути домой брал ее за руку и так они шли, два человека средних лет, в расцвете сил. Умели ли они в те моменты ощущать тихую радость? Скорее всего, нет. Обычно люди живут свою жизнь, не вполне осознавая, что они ее живут. Но сейчас она вспоминала об этом как о чем-то чистом и здоровом. Может быть, это и было самым чистым в ее жизни, те мгновения на футбольном поле, потому что другие ее воспоминания чисты не были.

Дойл Ларкин на стадионе не бывал – он учился в другой школе. Оливия не знала, играл ли он вообще в футбол. Она не помнила, чтобы Луиза хоть раз говорила: «Еду в Портленд болеть за Дойла, у него сегодня игра». Но Луиза любила своих детей, бесконечно ими хвасталась, со слезами на глазах рассказывала, как Дойл в летнем лагере тоскует по дому, – Оливия только что это вспомнила.

Понять все это не было ни малейшей надежды.

Напрасно она пошла к Луизе Ларкин, напрасно надеялась, что от вида страданий этой женщины ей станет чуточку легче. Это было неправильно. И смешно было думать, что Генри умрет только потому, что она ему разрешила. Кем она себя возомнила в этом мире, в этом странном и непостижимом мире? Оливия повернулась на бок, подтянула колени к груди, включила транзистор. Нужно поскорее решить, сажать ли тюльпаны, пока земля не замерзла.

Корзинка с путешествиями

Город – это церковь, и Грейндж-Холл, и продуктовый магазин, и сейчас этому магазину ох как не помешала бы покраска. Однако никто не скажет об этом жене хозяина – полненькой, низенькой, кареглазой, с маленькими ямочками под самыми скулами. Марлин Бонни была робкой и застенчивой и нажимала на клавиши кассового аппарата с осторожностью, и на щеках ее распускались розовые пятна; когда Марлин отсчитывала сдачу, видно было, что она нервничает. Но она была доброй и мягкосердечной и, пока покупатели рассказывали о своих проблемах, всегда внимательно слушала, чутко склонив голову. Рыбаки любили ее за смешливость, им нравились взрывы ее низкого, фыркающего хохота. И если она ошибалась со сдачей, а такое с ней бывало, она тоже смеялась, хоть и краснела до корней волос.

– Не больно-то хорошо я считаю, – говорила она. – Пожалуй, приз за устный счет мне не светит.

И вот теперь, в этот апрельский день, люди стоят на гравийной парковке у церкви и ждут, пока выйдет Марлин с детьми. Те, кто разговаривает, говорят шепотом, многие рассеянно глазеют в пространство, что не странно в таких обстоятельствах, а многие, опустив головы, смотрят в землю. Парковка тянется вдоль дороги и в конце приводит к широкой боковой двери продуктового магазина, которая в прежние времена часто бывала открыта летом, и люди видели, как Марлин играет с детьми в карты или готовит им хотдоги; хорошие дети; когда были маленькими, всегда бегали вокруг магазина, всегда под присмотром.

Молли Коллинз – она стоит рядом с Оливией Киттеридж, обе ждут вместе с остальными – только что оглянулась на боковую стену магазина и теперь произносит с тяжким вздохом:

– Такая милая женщина. Это просто несправедливо.

Оливия Киттеридж, ширококостная, на голову выше Молли, шарит в сумке, находит темные очки и, нацепив их, с прищуром взирает на Молли Коллинз, потому что ну надо же было брякнуть такую глупость. Откуда у людей эта дурацкая убежденность, что все должно быть справедливо? Но в итоге она отвечает:

– Она милая женщина, это правда, – и отворачивается, и смотрит через дорогу на набухшие почки форзиции возле фермерского клуба.

И действительно, Марлин Бонни очень славная – только, честно говоря, туповата. Много лет назад именно Оливия преподавала Марлин математику в седьмом классе, и уж кто-кто, а Оливия понимает, каково пришлось бедной девочке, когда настало время садиться за кассовый аппарат. Но причина, по которой Оливия пришла сюда сегодня и вызвалась помогать, состоит в том, что она уверена: Генри непременно был бы здесь, не повернись все так, как оно повернулось; Генри, ходивший в церковь каждое воскресенье, верил во все эти общинные дела, взаимную поддержку и все такое прочее. Но вот и они: Марлин выходит из церкви, рядом с ней Эдди-младший, следом девочки. Марлин, конечно, плакала, но сейчас улыбается, ямочки под скулами дрожат, пока она благодарит всех, стоя на боковом крыльце церкви в синем пальтишке, оно облегает ее круглый зад, но не прикрывает подол зеленого платья в цветочек, которое липнет к ее колготкам из-за статического электричества.

Кэрри Монро, одна из кузин Марлин (несколько лет назад у нее были нелады с законом, и Марлин тогда помогла ей выпутаться, забрала к себе, дала работу в магазине), стоит с ней рядом, чиста как стеклышко, черные волосы, черный костюм, черные очки, кивает Эдди-младшему, который легонько подталкивает мать к машине и помогает ей забраться внутрь. Те, кто едет на кладбище, в их числе муж Молли Коллинз, тоже рассаживаются по машинам, включают фары в разгар солнечного дня, ждут, пока стронется с места катафалк, а за ним – черная машина с остальными членами семейства Бонни. Все это стoит как космический корабль, думает Оливия, шагая к своей машине вместе с Молли.

– Только кремация, – говорит Оливия, поджидая, пока Молли раскопает ремень безопасности среди комков собачьей шерсти. – Дешево и сердито. От порога до порога. Приезжают прямиком из Белфаста и забирают тебя.

– О чем вы? – Молли поворачивается к Оливии, и Оливия чувствует запах зубных протезов, которые та носит много лет.

– И у них никакой рекламы, – говорит Оливия. – Дешево и сердито. Я сказала Генри, что к ним мы и обратимся, когда придет время.

Она выезжает с парковки и поворачивает к дому Бонни, стоящему в самом низу дороги. Она сразу предложила, что они с Молли приедут и займутся сэндвичами, избежав тем самым поездки на кладбище. Опускание гроба и все такое прочее – без этого она как-нибудь обойдется, спасибо.

– По крайней мере, погода сегодня прекрасная, – говорит Молли, когда они проезжают мимо дома Буллоков, что на углу. – От этого хотя бы чуточку легче, как по мне.

И то верно, солнце греет вовсю, небо за красным амбаром Буллоков ярко-голубое.

– Стало быть, – спрашивает Молли через несколько минут, – Генри понимает, что вы говорите?

От этих слов у Оливии такое чувство, будто кто-то запустил ей прямо в грудь лобстерный буек. Но она отвечает просто:

– В некоторые дни – да. Я так думаю.

Ее бесит не то, что приходится лгать. Ее взбесил сам вопрос. Однако ее так и подмывает рассказать этой женщине, которая с глупым видом сидит тут с ней рядом, как на прошлой неделе, когда было очень тепло, она взяла с собой пса, как она привезла Генри в кресле-каталке на парковку и как пес лизал ему руки.

– Не знаю, как вы это выдерживаете, – тихо произносит Молли. – Каждый день туда ездить. Вы святая, Оливия.

– Я совсем не святая, и вам это прекрасно известно, – отвечает Оливия и в бешенстве чуть не съезжает с дороги.

– На что же Марлин теперь будет жить? – говорит Молли. – Вы не возражаете, если я открою окно? Я думаю, что вы все-таки святая, Оливия, но, не обижайтесь, тут немного попахивает псиной.

– Я не обижаюсь, уж поверьте, – говорит Оливия. – Открывайте себе окна на здоровье.

Она уже повернула на Элдридж-роуд, и это было ошибкой, потому что теперь ей придется проехать мимо дома, где жил ее сын Кристофер. Она почти всегда старается ездить другим путем, по старой дороге к заливу, но как вышло, так вышло, и теперь она готовится отвернуться и притвориться, что ей все равно.

– Страховка, – говорит тем временем Молли. – Кузина Кэрри кому-то рассказывала, что его жизнь была застрахована, и еще, я так подозреваю, Марлин подумывает продать магазин. Похоже, весь этот год делами заправляла Кэрри.

Глаз Оливии выхватывает скопление машин на дворе перед бывшим домом Кристофера, и она быстро отворачивается, словно хочет разглядеть залив сквозь еловые лапы, но образ этого металлолома застревает в сознании, а ведь как тут раньше было красиво! У сирени на заднем дворе уже налились бы тугие маленькие почки, а форзиция у кухонного окна сейчас уже готова была бы взорваться цветением, если бы эти жуткие люди ее не срубили. Живут как свиньи. Зачем покупать прекрасный дом и устраивать свалку битых машин, трехколесных велосипедов, пластмассовых бассейнов и качелей? Зачем, зачем, спрашивается, так делать?

Когда они поднимаются на гребень, где растут только кусты можжевельника и черники, солнце над водой сверкает нестерпимо ярко, и Оливия опускает солнцезащитный козырек. Они проезжают мимо магазинчика Муди и спускаются в крошечную лощину, где стоит дом Бонни.

– Она же дала мне ключ – надеюсь, я его не потеряла, – говорит Молли Коллинз, роясь в сумке. Когда машина останавливается, она победно поднимает ключ. – Оливия, припаркуйтесь немножко подальше. Машин будет много, скоро все вернутся с кладбища.

Много лет назад в той же школе, где Оливия преподавала математику, Молли Коллинз вела домоводство и уже в те времена обожала командовать. Но Оливия послушно перепарковывается.

– Ей и правда лучше бы продать магазин, – говорит Молли, когда они подходят к боковой двери большого старого дома Бонни. – Зачем эта головная боль, если можно обойтись?

Войдя в кухню, Молли озирается и задумчиво произносит:

– Может, и этот дом она тоже продаст…

Оливия никогда раньше тут не была, и ей кажется, что у дома усталый вид. И не только потому, что на полу возле кухонной плиты не хватает нескольких плиток, а поверхность рабочего стола местами взбугрилась. Этот дом выглядит попросту измученным. Как будто умирает. Или как будто никак не умрет. Неважно. Он навевает усталость. Оливия заглядывает в гостиную, где большое окно выходит на океан. Да, такой дом нелегко содержать в порядке. С другой стороны, это же родной дом Марлин, ее прибежище. Конечно, если Марлин его продаст, то Кэрри, которая живет в комнате над гаражом, тоже вынуждена будет съехать. Ничего хорошего, думает Оливия, закрывая дверцы шкафа, куда повесила их с Молли пальто, и возвращается в кухню. Кэрри Монро в свое время, несколько лет назад, положила глаз на Кристофера, учуяв, что его врачебная практика пахнет деньгами. Тут уж даже Генри счел необходимым предостеречь сына, чтобы смотрел в оба. Не волнуйся, ответил Кристофер, она не в моем вкусе. Сейчас об этом просто смешно вспоминать.

– Обхохочешься, – бормочет Оливия сама не зная кому, заходит в кухню и стучит костяшками пальцев по столу. – Молли, давайте мне задание.

– Гляньте-ка, есть ли в холодильнике молоко, и разлейте его по кувшинчикам. – На Молли фартук, который она, наверное, отыскала где-то здесь. А может, и с собой принесла. Так или иначе, она, похоже, уже чувствует себя как дома. – Оливия, я давно хотела спросить. Как поживает Кристофер?

Молли расставляет тарелки по столу с такой скоростью, словно сдает карты.

– У него все в порядке, – говорит Оливия. – Что еще мне сделать?

– Разложите эти брауни по тарелкам. Ему нравится в Калифорнии?

– Очень нравится. Практика процветает.

Какие микроскопические брауни. Что мешало испечь брауни нормального размера, чтоб хоть разок куснуть?

– Неужто в Калифорнии у людей бывают проблемы с ногами? – спрашивает Молли, проходя за спиной у Оливии с блюдом сэндвичей. – Они же там не ходят, только ездят.

Оливия отворачивается к стене и закатывает глаза: ну как, спрашивается, можно быть такой глупой курицей?

– Но ведь ноги-то у них есть, – говорит она. – А Крис очень хороший врач.

– Внучат не предвидится? – Молли жеманно растягивает слова, насыпая рафинад в маленькую плошку.

– Ничего такого не слыхала, – говорит Оливия. – А спрашивать не вижу смысла.

Она забрасывает в рот крошечный брауни и переглядывается с Молли, выразительно округляя глаза. Оливия и Генри никому не говорили – кроме старых друзей Банни и Билла Ньютон, живущих в двух часах езды от Кросби, – что Кристофер развелся. Зачем об этом трезвонить? Это никого не касается, тем более что Кристофер живет так далеко, – кому какое дело, что молодая жена сбежала от него, после того как перетащила на другой конец страны? И что он не захотел возвращаться домой? Неудивительно, что Генри разбил инсульт! Как это все невероятно, неправдоподобно! Никогда, даже через сто лет, Оливия не рассказала бы ни Молли Коллинз, ни кому другому, как было ужасно, когда Кристофер приехал навестить отца в пансионате, как резко и отрывисто говорил с ней и как быстро уехал, – этот человек, который был ее горячо любимым сыном. Женщина – даже такая молодая, как Марлин Бонни, – может представить, что ей доведется пережить мужа. Женщина может даже представить, что ее муж состарится, и его хватит удар, и он проведет остаток своих дней обмякшей куклой в кресле-каталке в пансионате для престарелых. Но женщина не в состоянии вообразить, что вырастит сына, поможет ему построить чудесный дом неподалеку от родителей и открыть успешную подиатрическую практику, а потом он женится, переедет на другой конец страны и не вернется домой даже после того, как это чудовище под названием жена его бросит. Ни одна женщина, ни одна мать такого ожидать не может. Что у нее похитят сына.

– Смотрите, Оливия, чтобы и другим досталось, – говорит Молли Коллинз. И добавляет: – По крайней мере, у Марлин остаются дети. Да какие чудесные!

Оливия забрасывает в рот еще один брауни, но тут – вот они, эти самые дети, вваливаются в боковую дверь вместе с Марлин, проходят через кухню под скрежет машин, паркующихся на гравии у подъездной дорожки, а потом под звук захлопывающихся дверец. И Марлин Бонни – вот она, стоит в коридоре, держит свою сумочку на отлете, слегка приподняв, как будто эта сумочка принадлежит кому-то другому, стоит и стоит, пока кто-то не берет ее под руку и не вводит в гостиную, где она вежливо присаживается на свой собственный диван.

– Мы как раз говорили, – обращается к ней Молли Коллинз, – что, Марлин, честное слово, вы с Эдом вырастили трех лучших детей в этом городе.

И правда есть кем гордиться: Эдди-младший служит в береговой охране, и он такой же остроумный, каким был его отец (хотя и не такой компанейский – во взгляде его темных глаз сквозит настороженность); Ли Энн учится на медсестру; Шерил скоро заканчивает школу. Ни об одном из троих никто никогда не сказал дурного слова.

Но Марлин отвечает:

– Что вы, в нашем городке полно чудесных детей, – и берет у Молли из рук чашку кофе. Карие глаза Марлин словно бы слегка расфокусированы, щеки обвисли. Оливия устраивается в кресле напротив нее.

– Эти кладбищенские дела – такое мученье, – говорит Оливия, и Марлин улыбается, ямочки под скулами точно как крошечные оттиски звезд.

– О, привет, Оливия, – говорит она.

У Марлин годы ушли на то, чтобы перестать называть ее «миссис Киттеридж», – так уж люди устроены, учитель всегда остается для них учителем. И обратное тоже верно: для Оливии половина города по-прежнему дети, и она как видела, так и видит Эда Бонни и Марлин Монро влюбленными детишками, которые изо дня в день ходили из школы домой вместе. Дойдя до Кроссбоу-корнерс, они всегда останавливались, потому что с этого места им нужно было расходиться в разные стороны, и долго болтали – порой Оливия видела их там даже в пять часов пополудни.

У Марлин глаза полны слез, и она быстро-быстро моргает. Она наклоняется к Оливии и шепчет:

– Кэрри говорит, людям неприятно смотреть на реву-корову.

– Да ну к чертям! – отвечает Оливия.

Но Марлин вновь садится ровно, отпрянув от Оливии, потому что появляется Кэрри, худющая как спичка, на высоченных шпильках, и, едва остановившись, выпячивает бедро, туго обтянутое черным, и Оливию внезапно осеняет: должно быть, Кэрри травили в школе, когда она была совсем крошечным, щуплым ребенком.

– Хочешь пива, Марлин? Вместо кофе? – спрашивает Кэрри. Она и сама держит в руке бутылку пива, локоть прижат к талии, цепкий взгляд темных глаз быстро вбирает в себя все: и чашку кофе в руке Марлин, все еще полную, и присутствие Оливии Киттеридж, которая годы тому назад не раз и не два отправляла Кэрри в кабинет директора – пока ее, Кэрри, не отослали к родственникам. – Или, может, каплю виски?

Генри, наверное, вспомнил бы, почему девочку отослали куда-то далеко к родне. Оливия никогда не отличалась хорошей памятью.

– Капля виски – это хорошо, – говорит Марлин. – А вы хотите, Оливия?

– Нет, спасибо. – Если она начнет, то сопьется. Поэтому она держится подальше от выпивки – всегда, всю жизнь. Может быть, думает она, бывшая жена Кристофера – тайная пьянчуга? Хлещет все эти их калифорнийские вина…

Дом постепенно заполняется людьми. Они проходят по коридору, толпятся на крыльце. Среди рыбаков есть и приехавшие издалека, из бухты Саббатус, вид у них такой, будто они долго себя отчищали и отскребали. Сутуля широкие плечи, они робко, виновато пробираются в гостиную, неуклюже берут большими руками крошечные брауни. Вскоре в гостиную набивается столько народу, что Оливия перестает видеть в окне залив. Мимо нее двигаются юбки, пряжки ремней.

– Я просто хочу сказать вам, Марлин, – в толпе вдруг возникает просвет, а в просвете – Сьюзи Брэдфорд, которая решительно втискивается между кофейным столиком и диваном, – как мужественно он переносил свою болезнь. Не припомню, чтобы он когда-нибудь жаловался.

– Да, – отвечает Марлин. – Он никогда не жаловался. – И добавляет: – У него была его корзинка с путешествиями.

По крайней мере, именно так слышится Оливии. Но что бы ни сказала Марлин на самом деле, после этих слов ее явно охватывает смущение. Оливия видит, как вспыхивают ее щеки, словно она случайно выболтала их с мужем очень личный, очень интимный секрет. Но тут у Сьюзи Брэдфорд капает на грудь джем из печенья, и Марлин говорит:

– Ох, Сьюзи, бегите скорее в ванную, вон там, в конце коридора. Такая красивая блузка, надо же, какая досада.

– Ни единой пепельницы в этом доме! – произносит какая-то женщина, пробираясь сквозь толпу и на секунду застревая прямо напротив Оливии; она глубоко затягивается сигаретой, щурит глаза от дыма.

В голове у Оливии что-то щелкает – какое-то узнавание, – но она пока не может сказать, кто это, знает лишь, что ей не нравится, как выглядит эта женщина, не нравятся ее длинные свалявшиеся космы с неопрятной сединой. Когда ты седеешь, думает Оливия, подстригись коротко или собери волосы в пучок на макушке, пора бы сообразить, что ты уже не школьница.

– Не могу найти пепельницу, – повторяет женщина и резко запрокидывает голову, выдыхая дым.

– Ну да, – отзывается Оливия, – это, наверное, ужасно.

И женщина отходит в сторону.

Взгляду Оливии вновь открывается диван. Кэрри Монро пьет из высокого стакана коричневатую жидкость – тот самый виски, который она раньше предлагала Марлин, догадывается Оливия, – и, хотя помада на губах Кэрри остается яркой, а скулы и линия подбородка все так же четко очерчены, кажется, что суставы ее под черным костюмом развинтились. Нога, закинутая на ногу, свободно болтается, стопа ходит вверх-вниз, во всем этом чувствуется некая внутренняя шаткость.

– Прекрасная служба, Марлин, – говорит Кэрри и тянется наколоть фрикадельку на шпажку. – Просто прекрасная, он бы тобой гордился.

И Оливия кивает, потому что ей хочется, чтобы эти слова немного утешили Марлин.

Но Марлин не видит Кэрри, она улыбается, глядя на кого-то снизу вверх и держа этого кого-то за руку, и говорит:

– Это все дети организовали.

Рука, которую держит Марлин, – это рука ее младшей дочери. Шерил, в голубом плюшевом свитере и темно-синей юбке, протискивается между Марлин и Кэрри, кладет голову на плечо Марлин, прижимается к ней всем телом большой девочки.

– Все говорят, что служба была чудесная, – говорит Марлин, ласково убирая челку с дочкиных глаз. – Вы все сделали очень хорошо.

Девочка кивает, не отрывая головы от материнского плеча.

– Отличная работа, – говорит Кэрри, опрокидывая в себя остатки виски, как если бы это был лимонад.

И Оливия, глядя на все это, чувствует… что? зависть? Нет, невозможно испытывать зависть к женщине, потерявшей мужа. Тут другое, недостижимость – вот как бы она это назвала. Эта добродушная пышечка, сидящая на диване в окружении детей, сестры, друзей, – для Оливии она недостижима. Оливия понимает: именно этим и вызвано ее разочарование. Ведь почему, в конце-то концов, она сегодня здесь? Не только потому что Генри велел бы ей непременно пойти на похороны Эда Бонни. Нет, она пришла сюда в надежде, что в окружении чужой скорби в ее собственный непроницаемый черный футляр просочится хотя бы тонюсенький лучик света. Но нет, этот старый дом, наполненный людьми, остается отдельным от нее, ничто здесь не имеет к ней отношения – кроме разве только одного голоса, который начинает возвышаться над другими.

Кэрри Монро пьяна. Она стоит у дивана в своем черном костюме, высоко вскинув руку.

– Коп Кэрри! – громко заявляет она. – Да-да. Вот кем я должна была стать. – Она смеется и пошатывается. Раздаются голоса: «Осторожно, Кэрри!», «Береги себя!» – и Кэрри приземляется на подлокотник дивана, сбрасывает черную туфлю на шпильке и покачивает ногой в черном чулке. – Лицом к стене, ублюдок, руки за голову!

Какая гадость. Оливия встает с кресла. Пора уходить. Прощаться необязательно. Никто здесь по ней плакать не будет.

Начался отлив. Вода у берега плоская, цвета металла, хотя вдали, за дальней скалой, поднялся ветер и уже появляются пенные барашки. В бухте слегка покачиваются лобстерные буйки, чайки кружат над верфью у марины. Небо еще голубое, но дальше к северо-востоку горизонт пересекает устремленная вверх гряда облаков, а на Бриллиантовом острове кренятся верхушки сосен.

Однако уехать Оливия не может. Ее машина заперта на подъездной дорожке другими машинами, и нужно идти, разыскивать хозяев, устраивать суету, а этого ей уж совсем не хочется. Так что она находит себе неплохое уединенное местечко – деревянный стул под высокой террасой, ближе к углу, – и теперь сидит и смотрит, как медленно плывут над заливом облака.

Мимо проходит Эдди-младший, направляется к берегу с кузенами. Они не замечают Оливию и скрываются на узкой тропе между восковницей и дикой розой, а потом снова появляются на берегу, Эдди плетется последним. Оливия следит, как он поднимает камешки и пускает их по воде – «печет блинчики».

Потом она слышит шаги на террасе у себя над головой, шаги больших мужчин, грохот тяжелых башмаков.

– Ночью будет ого какой прилив, – медленно, тягуче произносит голос Мэтта Грирсона.

– Угу, – соглашается другой голос – Донни Мэддена.

– Одиноко же придется Марлин этой зимой, – говорит после паузы Мэтт Грирсон.

Господи твоя воля, думает Оливия, беги без оглядки, Марлин! Только этого обалдуя Мэтта тебе и не хватало.

– Ничего. Она справится, – после паузы отвечает Донни. – Люди справляются с горем.

Люди справляются с горем, думает Оливия. Это правда. Но она глубоко вздыхает и ерзает на деревянном стуле, потому что в то же время это неправда. Она представляет, как Генри – еще и года не прошло – стоит на четвереньках в их новой комнате с рулеткой в руке, замеряет длину плинтусов, называет ей цифры, она записывает. А потом он встает, выпрямляется, он высокий, Генри. «Окей, Олли. Давай-ка выгуляем собаку и прокатимся в город». И они едут в машине и говорят – о чем они говорили? О, как она хочет вспомнить, но не может, никак не может. В городе, на парковке у супермаркета «Шоп-н-Сейв», куда они приехали после магазина стройматериалов за молоком и соком, она сказала, что посидит в машине, и на этом их жизнь закончилась. Генри вышел из машины и упал. И с тех пор так и не встал, так ни разу и не прошел по гравийной дорожке к дому, так ни разу и не сказал ни одного внятного слова, лишь иногда его огромные зелено-голубые глаза смотрели на нее с больничной кровати.

А потом он ослеп – и больше никогда ее не увидит.

– Смотреть все равно не на что, – говорит она ему, когда приходит с ним посидеть. – Я чуть-чуть похудела с тех пор, как мы с тобой перестали жрать по ночам крекеры с сыром. Но все равно выгляжу жутко.

Он бы сказал, что это не так. Он бы сказал: «Вот только не надо, Олли. Для меня ты всегда выглядишь чудесно». Но он ничего не говорит. Бывают дни, когда он даже не поворачивает голову в кресле-каталке. Она каждый день ездит в пансионат и сидит с ним. Вы святая, говорит эта Молли Коллинз. Господи, ну как можно быть такой дурой? Она не святая, она перепуганная старуха, вот она кто, и только одно она теперь знает наверняка: когда заходит солнце, пора ложиться спать. Люди справляются с горем. Что-то она не уверена. До прилива еще ох как далеко.

Эдди-младший так и печет блинчики на берегу. Кузены уже ушли, он один, сидит на валуне, бросает плоские камешки. Оливии приятно смотреть, как ловко он это делает, блинчик за блинчиком, хотя на воде не такая уж и гладь. Ей нравится, как стремительно он нагибается за очередным камешком.

И вдруг рядом с ним возникает Кэрри – она-то откуда взялась? Должно быть, спустилась с другой стороны дома и вот стоит в чулках, балансирует на обросших ракушками камнях, зовет Эдди, что-то говорит ему. Что бы она ни говорила, Эдди это не нравится, Оливии видно даже отсюда. Он продолжает печь блинчики, потом наконец оборачивается и что-то отвечает. Кэрри умоляюще разводит руками, но Эдди-младший лишь мотает головой, и через несколько минут Кэрри уходит, карабкается вверх по камням, явно пьяная. Так и шею сломать недолго, думает Оливия. Но Эдди-младшему, похоже, наплевать. Он запускает камень, на сей раз сильно, слишком сильно – камень не прыгает, просто врезается в воду.

Оливия сидит долго. Смотрит поверх воды, краем сознания ловит звуки – люди садятся в машины и разъезжаются, – но думает она о Марлин Монро, робкой, застенчивой школьнице, которая всегда уходила домой со своим ненаглядным Эдом Бонни, и как же, наверное, она была счастлива, эта девочка, когда они стояли на Кроссбоу-корнерс, и вокруг щебетали птицы, и Эд Бонни, должно быть, говорил: «До чего ж неохота прощаться!» После свадьбы несколько лет они жили прямо здесь, в этом доме, с матерью Эда, пока та не умерла. Если бы Кристофер не развелся и остался бы с женой и если бы Оливия вдруг захотела пожить с ними, эта его жена ее и на пять минут не впустила бы в дом. А теперь и Кристофер так изменился, что и сам небось не пустил бы ее к себе жить – если вдруг Генри умрет и она поймет, что ей совсем худо. Или сплавил бы ее с глаз долой на чердак – правда, он говорил, что в его калифорнийском доме нет чердака. Или привязал бы к флагштоку… только флагштока у него тоже нет. «Что за фашистские штучки», – заявил он в свой последний приезд, когда они проезжали мимо дома Буллоков, где перед входом трепещет флаг. Надо же было такое брякнуть.

На террасе над головой кто-то спотыкается, потом произносит заплетающимся языком:

– Прости, Марлин. Мне правда очень жаль, поверь, пожалуйста!

А потом журчащий голосок самой Марлин, которая уговаривает Кэрри, что утро вечера мудренее, а потом топанье вниз по лестнице, ведущей с террасы, и снова тишина.

Оливия возвращается в дом, забрасывает в рот брауни и идет искать туалет. Выйдя оттуда, она сталкивается с женщиной с седыми патлами, та тычет окурок в горшок с цветком на столике в коридоре.

– Кто вы такая? – спрашивает Оливия, и женщина выпучивает на нее глаза.

– А вы кто такая? – парирует она, и Оливия молча проходит мимо. Это та самая женщина, понимает она с внутренним содроганием, которая купила дом Кристофера, бесстыдница, у которой нет уважения даже к бедному цветочку к горшке, что уж говорить о доме, в который Оливия и Генри вложили столько труда, о прекрасном доме их сына, где должны были расти их внуки.

– А где Марлин? – спрашивает Оливия у Молли Коллинз.

Та, по-прежнему в фартуке Марлин, с хозяйским видом ходит по гостиной, собирая тарелки и скомканные салфетки.

– Э-э, точно сказать не могу, – уклончиво бросает Молли через плечо.

– Где Марлин? – спрашивает Оливия у Сьюзи Брэдфорд, которая следующей попадается ей на глаза.

– Где-то тут, – говорит Сьюзи.

Эдди-младший – вот кто отвечает на вопрос Оливии.

– Кэрри напилась, и мама повела ее спать, – говорит он, бросая мрачный взгляд в спину Сьюзи Брэдфорд, и Оливия испытывает к этому мальчику сильную приязнь. Он не был ее учеником. Уже много лет, как она оставила преподавание, чтобы заботиться о семье. Кристофер на краю света, в Калифорнии. Генри в Хэшеме, в пансионате. Никого, никого. Ад кромешный.

– Спасибо, – говорит она Эдди-младшему, который, судя по взгляду совсем еще юных глаз, уже и сам кое-что знает про кромешный ад.

Апрельский день уже не такой чудесный, как был. Северо-восточный ветер, который яростно дует в боковую стену дома Бонни, пригнал тучи, и теперь над заливом нависает серое, как будто ноябрьское, небо, а волны неустанно бьют в темные скалы, обматывают их комковатыми водорослями. Скалистый берег вдали выглядит голым, почти зимним, а темно-зеленые пятна – это тощие ели и сосны, потому что для листьев еще слишком рано, даже на форзиции возле дома пока только почки набухли.

Оливия Киттеридж в поисках Марлин переступает через растерзанный крокус у боковой двери гаража. На прошлой неделе – после того теплого дня, когда она взяла с собой пса и прикатила Генри к нему на парковку, – вдруг повалил снег; это был один из тех апрельских снегопадов, когда наутро от ослепительной белизны ничего не остается, однако земля местами до сих пор сырая, словно не может опомниться от внезапного нападения, и, конечно же, этот желтенький крокус – тоже одна из жертв. Дверь гаража открывается прямо на лестницу, и Оливия осторожно поднимается, останавливается на площадке. С крючков свисают две спортивные куртки, у стены – грязные желтые резиновые сапоги, стоят рядышком, но неправильно: носы смотрят в разные стороны.

Оливия стучится в дверь, продолжая смотреть на сапоги. Наклоняется и переставляет их как надо, чтобы они были вместе, шагали вместе, дружили, – и снова стучит в дверь. Ответа нет, поэтому она поворачивает ручку, медленно толкает дверь и входит.

– Привет, Оливия.

Марлин сидит к ней лицом в дальнем конце комнаты, на стуле с прямой спинкой, рядом с двуспальной кроватью Кэрри, – сидит как послушная школьница: руки сложены на коленях, толстые лодыжки скрещены. Кэрри раскинулась на кровати, на животе, словно загорая, лицо обращено к стене, локти расставлены, но бедра слегка повернуты, и контуры черного костюма подчеркивают выпуклость ягодиц, а ноги в черных чулках выглядят холеными, несмотря на то что по ступням разбежались стрелки.

– Спит? – спрашивает Оливия.

– Отключилась, – отвечает Марлин. – Сперва ее вырвало в комнате Эдди, а уснула она уже тут.

– Ясно. Смотрю, ты ей выделила отличную комнату. – Оливия проходит в нишу-столовую, возвращается со стулом и усаживается рядом с Марлин.

Какое-то время обе молчат. Потом Марлин говорит приветливо:

– Я тут как раз думала, не убить ли мне Кэрри.

Она поднимает руку с колен, и на фоне зеленого с цветами платья становится виден ножик для чистки овощей.

– О как, – откликается Оливия.

Марлин наклоняется над спящей Кэрри и прикасается к ее голой шее.

– Это же какая-то важная вена? – спрашивает она, и плашмя прижимает ножик к шее Кэрри, и трогает пальцем еле заметно пульсирующую жилку.

– Да. Вроде того. Лучше чуточку осторожнее. – Оливия подается вперед.

Но в следующий миг Марлин со вздохом откидывается на спинку стула.

– Окей, ладно. – И отдает нож Оливии.

– Лучше бы подушкой, – говорит ей Оливия. – Перережешь горло – будет море кровищи.

У Марлин вырывается низкий, фыркающий хохот.

– Про подушку-то я и не подумала.

– А мне как раз хватило времени о ней подумать, – говорит Оливия, но Марлин кивает рассеянно, будто не слышит.

– Миссис Киттеридж, а вы знали?

– Знала что? – спрашивает Оливия, но чувствует, что в животе поднимается ветер и вскипают пенные барашки.

– То, что Кэрри мне сегодня сказала? Она сказала, у нее с Эдди это было всего один раз. Один-единственный раз. Но я не верю – наверняка больше. В то лето, когда Эд-младший закончил школу.

Марлин уже плачет, трясет головой. Оливия отворачивается: женщине требуется уединение. Она держит нож на коленях и вглядывается в окно над кроватью, но видит только серое небо и серый океан, линии берега не видно – слишком высоко, только серая вода и небо над ней, сколько хватает глаз.

– Я никогда ничего такого не слышала, – говорит Оливия. – Почему она решила рассказать тебе именно сегодня?

– Она думала, я знаю. – Марлин откуда-то достает бумажную салфетку, может быть из рукава, промокает лицо и сморкается. – Она думала, что я все это время знала и что я нарочно так хорошо с ней обращаюсь, в наказание, чтобы ее мучила совесть. А сегодня она напилась и давай рассказывать мне, как же хитро я придумала – изводить их с Эдом своей добротой.

– Господи твоя воля, – только и выходит выговорить у Оливии.

– Правда, смешно, Оливия? – Опять этот фыркающий смешок откуда-то из глубины.

– Ну как сказать, – отвечает Оливия. – Честно говоря, бывает и посмешнее.

Оливия глядит на чернокостюмное тело Кэрри, разметавшееся на кровати. Вот бы сейчас какую-нибудь дверь или ширму, думает она, чтобы им обеим не приходилось смотреть на этот изгиб ягодиц, эти черные чулки, эти худые икры…

– А Эдди-младший знает?

– Ага. Видно, она ему вчера сообщила. Опять-таки, она думала, он знает, но он говорит, что не знал. И говорит, что не верит и что это неправда.

– Вполне возможно.

– Вот дерьмо, – говорит Марлин и снова трясет головой, заливаясь слезами. – Миссис Киттеридж, мне очень хочется еще раз сказать «дерьмо». Если вы не против.

– Скажи «дерьмо», – говорит Оливия, которая сама этим словом не пользуется.

– Дерьмо, – говорит Марлин. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

– Похоже на то. – Оливия делает глубокий вдох. – Похоже на то, – снова медленно повторяет она и без интереса обводит комнату глазами – на одной стене картинка с кошкой, – и взгляд ее снова упирается в Марлин, которая сморкается и утирает нос. – Ну и денек у тебя, ребенок. Наверху блевотина, внизу окурки. – Та женщина с длинными седыми лохмами потрясла Оливию в буквальном смысле слова: в ее затуманенном мозгу вспыхивает по буквам слово «тряска». – То чучело, что купило дом Кристофера, шастает и сует окурки в твои цветочные горшки.

– А, эта, – говорит Марлин. – И она тоже кусок дерьма.

– Похоже на то. – Завтра она расскажет об этом Генри. Расскажет все, со всеми подробностями, только вот слово «дерьмо» ему будет неприятно слышать.

– Оливия, могу я вас кое о чем попросить?

– Я буду очень рада.

– Вы не могли бы… если вам не трудно… – Бедняжка, какой растерянный, какой безнадежно горестный у нее вид в этом зеленом цветастом платье; каштановые волосы рассыпались по плечам, все шпильки выпали. – Прежде чем уезжать, вы могли бы подняться в спальню? От лестницы сразу налево. И там в шкафу вы увидите буклеты, ну, вы знаете, с рекламой всяких поездок. Вы можете их забрать? Просто забрать и выкинуть. Вместе с корзинкой, в которой они лежат.

– Конечно.

У Марлин вдоль носа текут слезы. Она утирает их ладонью.

– Я не хочу открывать этот шкаф, пока я знаю, что они там.

– Да, – говорит Оливия. – Конечно, я могу. – Она привезла домой из больницы туфли Генри, положила их в пакет в гараже, и там они до сих пор и лежат. Новенькие, купленные всего за пару дней до того, как они в последний раз припарковались у «Шоп-н-Сейв». – Что-нибудь еще, Марлин? Все, что скажешь.

– Нет. Нет-нет, Оливия. Просто мы сидели там и играли, как будто собираемся побывать и там и сям. – Марлин трясет головой. – Даже после того, как доктор Стенли все нам объяснил, мы все равно перебирали эти буклеты, обсуждали, куда поедем, когда он выздоровеет. – Она трет лицо обеими руками. – Боже, Оливия. – Она замирает и глядит на нож у Оливии в руке. – О боже, Оливия, мне так стыдно. – Видимо, это правда: щеки ее ярко вспыхивают, и румянец тут же багровеет.

– Совершенно нечего стыдиться, – говорит Оливия. – Нам всем временами хочется кого-нибудь прикончить.

Если Марлин захочет слушать, Оливия готова прямо сейчас перечислить имена тех, кого она, может быть, с удовольствием бы прикончила.

Но Марлин говорит:

– Нет, не из-за этого, нет. А из-за того, что я сидела с ним и мы планировали эти путешествия. – Она рвет салфетку, уже и так истерзанную. – Боже, Оливия, мы вели себя так, словно верим в это. А он уже терял вес, он был такой слабый, но: «Марлин, принеси-ка корзинку с путешествиями», и я несла. Мне так теперь стыдно за это, Оливия.

Невинность, думает Оливия, глядя на эту женщину. Подлинная невинность. Таких теперь не встретишь, видит бог, их не осталось.

Оливия встает, подходит к окну над маленькой раковиной, смотрит вниз на подъездную дорожку. Последние гости отправляются по домам, Мэтт Грирсон садится в свой грузовичок, дает задний ход, выезжает. А вот идет Молли Коллинз с мужем, в своих туфлях на низком ходу, – Молли, честно отработавшая полный день, думает Оливия, просто женщина со вставными зубами и старым мужем, который в любой момент может дать дуба, как прочие мужья, или, того хуже, усядется рядом с Генри точно в таком же кресле-каталке.

Ей хочется рассказать Марлин, как они с Генри мечтали о будущих внуках и о чудесных рождественских праздниках с милой невесткой. Как еще недавно, меньше года назад, они приезжали в гости к Кристоферу на ужины, и напряжение там было – хоть трогай его рукой, а они все равно, вернувшись домой, внушали друг другу, какая она хорошая девочка и как они рады, что у Кристофера такая славная жена.

У кого, у кого, спрашивается, нет своей корзинки с путешествиями? Это просто несправедливо. Так сказала сегодня Молли Коллинз, когда они стояли перед церковью. «Это просто несправедливо». Вообще-то да.

Оливии хочется положить руку на голову Марлин, но она не очень умеет такое делать. Поэтому она просто подходит к стулу, на котором сидит Марлин, и становится рядом, глядя в боковое окно на линию берега, широкую из-за отлива. Она думает о том, как Эдди-младший пек блинчики, и только теперь вспоминает это чувство – когда ты молода и у тебя хватает сил поднять камень и со всей силы запустить его далеко в море, еще молода и еще можешь это сделать, можешь швырнуть этот чертов камень.

Корабль в бутылке

– Тебе нужно научиться организовывать свое время. Строить планы на день, – сказала Анита Харвуд, протирая кухонные поверхности. – Джули, я серьезно. У людей в тюрьме и в армии именно из-за этого и едет крыша.

Уинни Харвуд, которой было одиннадцать – на десять лет меньше, чем ее сестре Джули, – не сводила с сестры глаз. Джули смотрела в пол, привалившись к дверному косяку, в красном топе с капюшоном и в джинсах; во всем этом она и спала. Руки у Джули были в карманах, и Уинни, чье отношение к сестре в те дни больше всего напоминало подростковую влюбленность, тоже незаметно попыталась сунуть руки в карманы и прислониться к столу с таким же безразличным выражением лица, с каким Джули слушала речь матери.

– Вот, например, – продолжала мать, – на сегодня у тебя какие планы? – Она перестала вытирать стол и подняла взгляд на Джули.

Джули взгляда не подняла.

Маятник чувств Уинни лишь совсем недавно качнулся от матери к сестре. До рождения Джули их мать выигрывала конкурсы красоты, и Уинни она до сих пор казалась красавицей. Когда твоя мама самая красивая, ты ощущаешь себя так, как будто тебе наклеили звездочку за лучшее домашнее задание или как будто тебе досталось больше конфет, чем всем остальным. Потому что большинство мам были толстые, или с дурацкими прическами, или носили растянутые шерстяные рубахи своих мужей и джинсы с резинкой на поясе. Анита же никогда не выходила из дома, не накрасив губы, и неизменно в туфлях на высоком каблуке и в сережках из искусственного жемчуга. Лишь совсем недавно у Уинни начало появляться неприятное ощущение, что с мамой что-то не так или может быть не так и что другие говорят о ней как-то по-особому, закатывая глаза. Она бы все на свете отдала за то, чтобы это ей только казалось. Может, и впрямь казалось, она просто не знала.

– Вот прямо-таки именно из-за этого? – спросила Джули, подняв наконец взгляд. – В тюрьме и в армии. Мам, я умираю, а ты несешь какую-то ахинею.

– Солнышко, не стоит так вольно обращаться со словом «умираю». В эту минуту кто-то действительно умирает, причем некоторые – мучительной смертью. Они были бы счастливы оказаться на твоем месте. Всего-навсего «бросил жених» – для них это было бы не больнее, чем укус комара. О, папа пришел, – сказала Анита. – Какой он молодец. Прибежал в разгар рабочего дня убедиться, что с тобой все в порядке.

– Убедиться, что с тобой все в порядке, – возразила Джули. И добавила: – И «бросил» – это неподходящее слово.

Уинни вынула руки из карманов.

– Ну, как вы тут? У всех все хорошо?

Джим Харвуд отличался хрупким сложением и неутомимым дружелюбием. Когда-то он пил, но бросил и трижды в неделю ходил на собрания «Анонимных алкоголиков». Он не был родным отцом Джули – тот сбежал с другой женщиной, когда Джули была еще совсем маленькой, – но относился к ней хорошо; он ко всем хорошо относился. Уинни не знала, пил ли он еще, когда мать вышла за него замуж, или уже бросил. Всю жизнь Уинни он работал в школе уборщиком. «Начальником технического отдела, – сказала как-то раз мать, обращаясь к Джули. – Запомни это раз и навсегда».

– Все в порядке, Джим, – сказала Анита, придерживая дверь, пока он втаскивал в дом тяжелую сумку с продуктами. – Вы только посмотрите, девочки. Папа все купил. Джули, может, пожаришь блинчики?

У них была семейная традиция – блинчики в воскресенье на ужин, но сейчас была пятница и обед.

– Я не хочу жарить блинчики, – ответила Джули. Она уже плакала, беззвучно, утирая лицо ладонями.

– А вот это плохо, – сказала мать. – Очень плохо. Джули, солнце мое. Если ты будешь лить слезы, я озверею. – Анита метнула губку для мытья посуды в раковину. – Озверею, ясно?

– О боже, мама.

– И оставь Бога в покое, милая моя. У него и без тебя хлопот хватает, нечего поминать его всуе. Распорядок дня, Джули. Распорядок дня – вот на чем держатся тюрьма и армия.

– Я сделаю блинчики, – сказала Уинни.

Ей хотелось, чтобы мать прекратила эти разговоры о тюрьме и армии. Она вела их с тех самых пор, как всплыли те фотографии: заключенные в заокеанской тюрьме, на лицах капюшоны, американские солдаты ведут их на поводке, как собак.

– Так нам и надо. Что заслужили, то и получаем, – громко сказала мать в магазине несколько месяцев назад, обращаясь к Марлин Бонни.

А Клифф Мотт, на чьем грузовичке была большая наклейка с желтой лентой – из-за внука, – вынырнул из прохода с хлопьями для завтрака и рявкнул:

– Попридержи язык, Анита! Что за бред ты несешь?

– Окей, Уинни, – сказала мать сейчас. – Делай.

– Тебе помочь? – спросил отец. Он достал из сумки упаковку яиц и, перегнувшись через стол, включил радио.

– Нет, – ответила Уинни. – Я сама.

– Хорошо, – сказала мать. – Джим, дай большую миску.

Отец достал миску из буфета. Голос Фрэнка Синатры взмывал вверх, падал, снова взлетал: «…по-сво-о-оему!»[16]

– Только не это, – сказала Джули. – Пожалуйста, выключи, пожалуйста!

– Джим, выключи радио, – велела Анита.

Уинни потянулась и выключила радио. Ей хотелось, чтобы Джули увидела, что это сделала именно она, но Джули не смотрела в ее сторону.

– Джули, солнце мое, – сказала мать, – так не может продолжаться бесконечно. Твои домашние имеют право слушать радио. Сколько же можно, в конце концов.

– Прошло всего четыре дня, – сказала Джули и утерла нос рукавом красного топа. – О чем ты говоришь?

– Шесть, – сказала мать. – Сегодня – день шестой.

– Мама, пожалуйста. Оставь меня в покое.

Хорошо бы кто-нибудь дал ей успокоительное, думала Уинни. Дядя Кайл принес таблетки, но мать теперь выдавала их только вечером, по половинке. Иногда, просыпаясь среди ночи, Уинни понимала, что Джули не спит. Прошлой ночью было полнолуние и у них в спальне было светло как днем.

– Джули, – прошептала она, – ты не спишь?

Но Джули не ответила, и тогда Уинни повернулась на другой бок и стала смотреть на луну. Луна была громадная, нависала над водой, как огромная опухоль. Если бы на окне была штора, Уинни задернула бы ее, но штор у них не водилось. Они жили в самом конце длинной грунтовой дороги, и мать всегда говорила, что в шторах нет нужды, хотя год назад и развесила рыболовную сеть на окнах в гостиной – для красоты. Она отправила Уинни и Джули на берег насобирать морских звезд всех размеров, а она их высушит и прикрепит к сети-занавеске. Джули и Уинни бродили по водорослям, переворачивали камни, складывали морских звезд – шершавых, пупырчатых – одну на другую, стопкой.

– Это из-за ее отца – и из-за моего тоже, – сказала Джули. Она была единственным человеком, кто говорил с Уинни о таких вещах. – Она тоскует по ним обоим. Когда она была маленькая, ее отец по вечерам приносил ей морских звезд. А потом она хотела, чтобы и Тед так делал, и он делал – какое-то время.

– Это было давно, – заметила тогда Уинни, отдирая от камня маленькую морскую звезду; у звезды оторвалась ножка, и Уинни положила ее обратно на камень. У них отрастают новые ножки.

– Неважно, – ответила Джули. – Скучать все равно не перестаешь.

Их дедушка был рыбаком, и его лодка застряла в открытом море на рифе. Газетная вырезка об этом хранилась в том же альбоме, где и фотография Аниты в образе «Мисс Картофельная Королева».

– Ее прозвали «Картофельные Сиськи», – сказала Джули сестре. – Не говори ей, что я тебе сказала, что она мне сказала. (Анита вышла за Теда, плотника, потому что забеременела ею, Джули, но Тед не хотел ни с кем оставаться долго. Джули говорила, что он ясно дал это понять с самого начала.) Так что за какие-то пару лет она потеряла их обоих. – Джули глянула в ведерко с морскими звездами. – Хватит. Идем. – И, шагая назад по камням, добавила: – Брюс мне говорил, что большинство рыбаков не умеют плавать. Странно, что я сама этого не знала.

Уинни удивилась, что это знает Брюс, он ведь не из здешних мест. Он приехал из Бостона, они с братьями сняли коттедж на месяц, и Уинни не понимала, откуда ему может быть известно, умеют рыбаки плавать или не умеют.

– А он умел плавать? – спросила она у Джули. Она имела в виду их дедушку, но не знала, как его назвать, потому что в доме его никогда не упоминали.

– Не-а. Ему оставалось только сидеть в лодке с тем, вторым человеком и следить, как подступает прилив. Он понимал, что утонет. Я так думаю, маму именно это и сводит с ума.

После того как мать пристроила морских звезд на занавески из рыбацкой сети, они начали ужасно пахнуть, потому что не просохли как следует, и Анита их выбросила. Уинни наблюдала, как мать стоит на крыльце, прислонившись к перилам, и бросает морских звезд обратно в океан, одну за другой. На ней было бледно-зеленое платье, ветер трепал его, оно облепляло ее фигуру, ее грудь, тончайшую талию, длинные голые ноги; ступни ее выгибались аркой, когда она приподнималась на цыпочки, выбрасывая морских звезд. Когда она бросала последнюю, до Уинни донесся звук, похожий на краткий пронзительный вскрик.

– Солнышко, – обратилась Анита к Джули, – прими душ, и ты сразу почувствуешь себя гораздо лучше.

– Я не хочу принимать душ, – ответила Джули, все так же прислоняясь к косяку, утирая рот рукавом.

– Но почему? – спросила мать. – Какая разница, где плакать, в кухне или под душем? – Она уперла руку в бедро, и Уинни увидела на ее ногтях идеально нанесенный розовый лак.

– Потому что я не хочу раздеваться. Не хочу видеть свое тело.

Анита сцепила зубы и мелко-мелко покивала.

– Уиннифред, осторожно, не подпали себе рукав. Еще одна катастрофа в этом доме – и я точно кого-нибудь убью.

Душа и туалета в привычном смысле этих слов у них не было. В коридоре стояла душевая кабинка, а напротив располагался чуланчик с биотуалетом – бочкообразной пластмассовой штуковиной, которая громко урчала, когда нажимаешь на кнопку спуска воды. Двери в чуланчике не было, только занавеска. Анита, проходя мимо, могла сказать: «Фу! Это кто сейчас опорожнился?» А если ты собирался принять душ, нужно было предупредить всех, чтобы не выходили в коридор, иначе приходилось раздеваться прямо в кабинке, выбрасывая одежду в коридор, а потом, прижавшись к холодной металлической стенке, ждать, пока нагреется вода.

Джули вышла из кухни, и вскоре послышался звук льющейся воды.

– Я в душе, – громко объявила она. – Не ходите сюда, пожалуйста!

– Никто не собирается тебе мешать, – крикнула в ответ Анита.

Уинни накрыла на стол, налила всем сока. Когда душ выключился, стало хорошо слышно, что Джули плачет.

– Кажется, еще минута – и я не выдержу, – сказала Анита, барабаня ногтями по столу.

– Не торопи ее, – сказал Джим, выливая в сковороду смесь для блинчиков. – Дай ей время.

– Время? – Анита указала пальцем в сторону коридора: – Джимми, я отдала этому ребенку полжизни.

– Вот и отлично, – сказал Джим и подмигнул Уинни.

– Отлично? Убиться до чего отлично. Сказать, что мне это надоело, значит ничего не сказать.

– Мам, у тебя прическа просто супер, – сказала Уинни.

– Еще бы! Она стоґит как продукты на два месяца.

Джули вернулась в кухню, мокрые волосы были прилизаны, с кончиков капала вода на красный топ, отчего на плечах он сделался темно-красным. Уинни следила, как отец переворачивает блинчик в форме не очень ровной буквы Д.

– Д для драгоценной доченьки, – сказал он Джули, и тут Уинни впервые подумала: а как же обручальные кольца?

С лимузином как-то не заладилось. Сначала водитель отказался подъезжать к дому – сказал, что его не предупредили о грунтовке и что ветки поцарапают краску.

– Джули не пойдет по грунтовке в подвенечном платье, черт его дери! – сказала Анита мужу. – Пойди поговори с ним, пусть подгонит свою дурацкую колымагу! (Лимузин был ее, Аниты, идеей.)

Джим, отмытый, начищенный, розовый, во взятом напрокат смокинге, вышел и вступил в переговоры с водителем. Через пару минут он спустился в погреб и вернулся с садовыми ножницами. Они с водителем скрылись в нижней части подъездной дорожки, и еще через пару минут лимузин пополз вверх; Джим махал с переднего сиденья.

И тут перед входом появился Брюс, и вид у него был больной.

– Тебе нельзя видеть невесту до свадьбы! – крикнула через окно Анита. – Брюс, ты что?! – Она бросилась к двери, но Брюс уже вошел в дом, и, увидев его лицо, Анита проглотила все слова, что были у нее на языке. Джули, выскочившая сразу вслед за ней, тоже не произнесла ни слова.

Джули и Брюс вышли на лужайку на заднем дворе – точнее, это была не столько лужайка, сколько прогалина, вся в переплетениях корней и в сосновых иглах. Уинни с матерью следила за ними в окно. Джим выбрался из лимузина, вошел в дом и тоже стал следить с ними вместе. Джули, стоя у куста восковницы в свадебном платье, выглядела как на рекламном фото в журнале; белый шлейф, длиною в шесть футов, слегка замялся, но все равно тянулся за ней.

– Джимми, – сказала Анита, – люди уже в церкви.

Но он не ответил. Они, все трое, не отрываясь смотрели в окно. Джули и Брюс почти не двигались. Они не прикасались друг к другу, даже не шевелили руками. Потом Брюс прошел сквозь кусты восковницы и направился к дороге.

Джули шагала к дому, как шагала бы ходячая кукла Барби. Когда она вошла, они все втроем поджидали ее у сетчатой двери.

– Мамочка, – сказала Джули тихо, и глаза у нее были какие-то неправильные. – Это же все не на самом деле, да?

Появился дядя Кайл с таблетками. Джим переговорил с водителем лимузина, потом поспешил в церковь. Лимузин укатил, загребая тополиные листья щитком над задним колесом, а Уинни в платье подружки невесты уселась на крыльцо. Немного погодя отец вернулся.

– Наверное, можно снимать это платье, Уинни-мышка, – сказал он, но Уинни не шелохнулась. Отец вошел в дом, потом вернулся и сказал: – Джули с мамой отдыхают на нашей кровати. – Из чего Уинни заключила, что дядя Кайл накормил таблетками их обеих.

Она сидела на ступеньках, пока ей очень сильно не захотелось в туалет. Ей теперь неприятно было ходить туда, за занавеску, пока все были дома. Но когда она вошла, поблизости никого не оказалось. Она слышала шаги отца внизу в погребе, а дверь родительской спальни была закрыта. Через несколько минут, однако, эта дверь открылась и из спальни вышла мать. На ней была старая синяя юбка, розовый свитер, и она совершенно не выглядела одурманенной.

Джим Харвуд строил лодку много лет. Лодка должна была получиться очень большая, ее каркас занимал изрядную часть погреба. Почти целый год Джим просто раскладывал вечерами на полу в гостиной чертежи и подолгу их рассматривал. Но однажды он наконец спустился в погреб и установил козлы – две штуки. Каждый вечер семья слушала жужжание электропилы, иногда – стук молотка, и мало-помалу стал вырисовываться изогнутый скелет лодки. В состоянии скелета лодка оставалась довольно долго. Джим вечер за вечером спускался в погреб и трудился над ней.

– Сейчас медленный этап, Уинни-мышка, – говорил он.

Нужно было зажимать кусочки дерева в особых струбцинах, чтобы они изгибались правильным образом, а потом он очень тщательно лакировал эти кусочки и каждый гвоздик покрывал особым клейким цементом, который сох целых четыре дня.

– А как ты ее отсюда вытащишь, когда она будет готова? – спросила однажды вечером Уинни, сидя на ступенях погреба и наблюдая за работой.

– Хороший вопрос, скажи? – отозвался он. И объяснил, что все продумал заранее, рассчитал математически, измерив дверь погреба и контуры корпуса лодки, и что теоретически, если повернуть лодку под определенным углом, она в нужный момент должна пройти в дверь. – Но только теперь я и сам начинаю сомневаться… – добавил он.

Уинни тоже сомневалась. Лодка выглядела ужасно большой.

– Ну тогда, значит, она будет как корабль в бутылке, – сказала она. – Как те, в магазине у Муди.

– А ведь верно, – ответил отец. – Такой она и будет.

Когда Уинни была помладше, они с Джули часто играли в погребе. Иногда Джули играла с ней в магазин – доставала консервы, купленные матерью, выставляла их на стол, как будто пробивала на кассе. Теперь же почти весь погреб был занят лодкой и отцовскими инструментами. Вдоль стены он построил стеллаж, на самой верхней полке лежало старое ружье, которое было у них с незапамятных времен, а ниже – деревянные ящики с веревками, гвоздями и болтами, рассортированными по размерам.

Солнечные лучи струились в окно над кухонной раковиной, и Уинни видела, как в воздухе вьются пылинки.

– Итак, – сказала мать, ставя на стол кофейную чашку, – поговорим о планах на день. Папе надо ненадолго вернуться в школу, я подкормлю мои розы, а вы, девочки, чем займетесь? – Она выжидающе подняла брови и побарабанила по столу накрашенными ногтями.

Джули и Уинни молчали. Уинни легонько коснулась поверхности сиропа и облизнула палец.

– Уинни, не надо этого свинства, пожалуйста, – сказала мать, поднимаясь и ставя кофейную чашку в раковину. – Джули, тебе станет гораздо легче, когда ты найдешь себе дело.

В день, когда не состоялась свадьба, сама Анита нашла себе одно-единственное дело: написала письмо Брюсу. Она сообщила ему, что если он хоть раз попадется ей на глаза, если он хоть раз посмеет приблизиться к ее дочери, то она, Анита, его пристрелит.

– Кажется, это преступление федерального уровня, – тихо сказал ей Джим. – Угрозы в письменном виде.

– К чертям собачьим федеральный уровень, – сказала Анита. – Это он совершил преступление федерального уровня, вот что.

Уинни вспомнила, как Клифф Мотт сказал в магазине, чтобы мать попридержала язык и не несла бред. Это было странное ощущение: только что ты гордилась тем, какая красивая у тебя мама, – и вдруг начинаешь думать, почему люди говорят, что она несет бред; и тут Уинни пришло в голову, что у мамы нет близких подруг, как у других матерей. Она никогда ни с кем не болтала по телефону, ни с кем не ездила за покупками.

Уинни с Джули сидели за кухонным столом и смотрели в окно, как мать с садовым совком в руке направляется к розовым кустам.

– Ты понимаешь, в чем все дело, да? – тихо спросила Джули. – В сексе.

Уинни кивнула, но вообще-то она не очень понимала. От яркого солнца, заливавшего кухню, у нее болела голова.

– Она не может смириться с тем, что у меня с ним был секс.

Уинни встала, вытерла тарелку и убрала на место. Джули смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Уинни иногда замечала точно такой же взгляд у матери.

– Уинни, – сказала Джули все с тем же странным взглядом, – никогда не говори маме правду. Запомни, что я тебе сейчас сказала. Просто лги. Ври напропалую.

Уинни вытерла еще одну тарелку.

Суть всего этого была в том, что Брюс испугался. Он не хотел порывать с Джули, но он не хотел на ней жениться. Он хотел просто с ней жить. Анита же заявила, что если ее дочь собирается жить, как типичная шлюшка, с мужчиной, который на глазах у всех бросил ее у алтаря, то чтобы ноги ее в этом доме больше не было.

– Она это не всерьез, – сказала тогда Уинни сестре. – У нас тут полно народу просто живут вместе, и ничего.

– Спорим? На что поспорим, что она всерьез? – предложила Джули. И Уинни вдруг стало плохо, как будто ее укачало в машине: она поняла, что если дело касается матери, то спорить ей совершенно не хочется.

– Нарисуй картину. Почитай книгу. Свяжи коврик.

С каждым предложением Анита хлопала ладонью по столу. Джули не отвечала. Она сидела и грызла крекер, пока Анита и Уинни ели суп. Это был субботний ланч; им удалось пережить еще один день.

– Вымой окна, – продолжала Анита. – Уинни, не хлебай из миски, как свинья. – Анита вытерла рот бумажным полотенцем, которыми они пользовались вместо обычных салфеток. – А вот что ты обязана сделать – так это позвонить Бет Марден и договориться, чтобы с осени тебя опять взяли на работу в детский сад. – Анита встала и понесла миску к раковине.

– Нет, – сказала Джули.

– Ты хотела сказать «нет возражений»!

Уинни видела, что мать довольна своей репликой. Когда материнские глаза начинали так сиять, Уинни хотелось обнять ее – как тянет обнять ребенка, который вдруг застеснялся.

– Тесто для овсяного печенья, – заявила Анита и кивнула старшей дочери, потом младшей. – Сделаем тесто, а печь не будем. Съедим прямо так.

Джули ничего не ответила. Она начала чистить ноготь.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила Анита.

– Не хочется, – ответила Джули, на миг подняв на нее взгляд. – То есть все равно спасибо, конечно, идея хорошая.

У Аниты сделалось пустое лицо, как будто она не могла придумать, какое выражение на него надеть.

– Джули, – сказала Уинни. – Ну давай, это же будет весело.

Она встала и принесла большую миску, ложку и мерные чашки.

Анита вышла из кухни, и они услышали, как открывается и закрывается входная дверь. Матери нужно было на работу – она работала кассиром в больничном кафетерии, – но она с утра позвонила и сказалась больной. Уинни смотрела в окно, как мать шагает мимо кустов восковницы, направляясь к своему прудику с золотыми рыбками. В первый год, когда Анита устроила этот прудик, она оставила рыбок на зиму подо льдом, – говорят, что так можно, сказала она, весной рыбки оттают и оживут. Уинни тогда время от времени соскребала снег и смотрела на размытые оранжевые пятна во льду.

– Я, похоже, все испортила, – сказала Джули. Она сидела, обхватив подбородок ладонями.

Уинни не знала, начинать ей возиться с тестом или не надо. Она достала из холодильника сливочное масло, и тут зазвонил телефон.

– Возьми трубку. – Джули резко выпрямилась. – Быстро.

Она вскочила со своего стула в углу и стала отпихивать в сторону другие стулья, стоявшие у нее на пути. Телефон звонил.

– Ты дома? – спросила Уинни. – В смысле, если это Брюс или типа того?

– Уинни, ответь же, – сказала Джули. – Пока мама не слышит. Скорей. Конечно, я дома.

– Алло? – сказала Уинни.

– Кто? – спросила Джули одними губами. – Кто-о?

– Привет, – сказал Джим. – Как дела?

– Привет, папочка, – ответила Уинни.

Джули повернулась и вышла из кухни.

– Я просто узнать, как вы там, – сказал Джим. – Просто узнать.

Когда Уинни повесила трубку, телефон зазвонил снова.

– Алло? – сказала она.

Ответа не было.

– Алло? – повторила Уинни.

В трубке послышался далекий звон крошечного колокольчика, потом голос Брюса:

– Уинни. Я хочу поговорить с Джули, когда вашей матери не будет рядом.

– А вот и я, – сказала Анита, входя в заднюю дверь. – Ну, что у нас с тестом, дети? Что вы решили, делаем или нет?

– Не знаю, – сказала Уинни, по-прежнему держа телефонную трубку.

– Кто это? – спросила мать.

– Ну ладно, пока, – сказала Уинни в телефон и повесила трубку.

– Кто это звонил? – спросила мать. – Это Брюс? Уиннифред, говори, это был Брюс?

Уинни обернулась.

– Это был папа, – сказала она, не глядя на мать. – Он скоро придет.

– А, – сказала Анита. – Хорошо.

Уинни положила в миску кусок масла и стала давить его ложкой.

Магазин Муди, думала она. Звук, который она слышала в трубке, когда звонил Брюс, – это крошечный колокольчик на сетчатой двери магазина Муди.

– У одной рыбки опять этот грибок, – сказала Анита.

Джули была внизу, на берегу. Она сидела на камне, на котором еле умещалась ее попа, и смотрела на воду. Услышав звук шагов Уинни по водорослям, она чуть повернула голову и снова уставилась на воду. Уинни переворачивала камни в поисках белых береговых улиток. В детстве она собирала их, наблюдала, как мускулистая улиточья нога цепляется за камень, а потом, когда прикоснешься к ней, прячется в домик. Но сегодня Уинни оставила улиток в покое. Желание собирать их ушло, она заглядывала под камни просто по привычке. Мимо прошла лодка кого-то из ловцов лобстеров, и Уинни помахала рукой. Это было правилом вежливости – махать тем, кто в лодке.

– Брюс звонил, – сказала она, и Джули повернула голову. – И, кажется, не из Бостона. Кажется, он звонил из магазина Муди.

С дороги донесся звук, похожий на выстрел.

– Он звонил? – переспросила Джули.

Раздался еще один оглушительный звук.

– Что это? – спросила Уинни. – Фейерверк?

– О боже. – Джули вскочила и побежала наверх, карабкаясь по камням. – Уинни, это ружье.

Анита стояла на подъездной дорожке. Ружье она держала обеими руками, но осторожно, как бы стараясь ни во что не целиться.

– Приветик, – сказала она.

Глаза ее блестели, мешки под глазами были бледны, и на них виднелись капельки пота.

– Что ты творишь? – сказала Джули, и Анита опустила глаза на ружье, провела по нему взглядом сверху вниз. – Мам?

– С ним все нормально, – произнесла Анита, не сводя глаз со спускового крючка. – Как приехал, так и уехал. – Палец ее лежал на спусковом крючке. – Им годами не пользовались, – сказала она. – Я так думаю, его просто заклинило. Их же иногда заклинивает?

– Мам, – сказала Уинни, и тут раздался резкий, краткий треск, и гравий с подъездной дорожки взметнулся во все стороны. Джули пронзительно завопила, и Анита тоже, но это был скорее удивленный вскрик, а вопль Джули все длился и длился.

Анита отвела ружье подальше от себя.

– О господи, – сказала она.

Джули, не переставая кричать, бросилась в дом. Анита потерла плечо.

– Мамочка, – сказала Уинни, – ты в порядке?

– Ох, солнышко, – ответила Анита, проводя ладонью по лбу. – Трудно сказать.

На этот раз Анита все-таки приняла таблетку – Уинни видела, как она по просьбе дяди Кайла послушно запивает пилюлю водой из-под крана, – и сразу отправилась в постель. Дядя Кайл спросил Джули, станет ли Брюс подавать в суд, и Джули и Джим хором ответили, что нет, он не из таких, и тогда Джули спросила Джима, можно ли ей будет позже позвонить Брюсу на мобильный, просто чтобы проверить, и Джим ответил, что да, можно, и что Анита, скорее всего, проспит до утра.

Уинни вышла через дверь, ведущую на задний двор, обошла дом сбоку, где росли папоротники, а листья лилий прижимались к фундаменту, и заглянула в окно материнской спальни. Анита лежала на боку, засунув ладони под щеку, веки ее были опущены, рот приоткрыт. Она казалась больше, чем обычно, округлые плечи и голые лодыжки были бледнее и полнее, чем помнилось Уинни. В этом зрелище была какая-то глубинная неловкость, как будто Уинни случайно увидела мать обнаженной. Она спустилась на берег, набрала морских звезд и выложила сушиться на большой камень выше линии прилива.

Солнце садилось на воду. Уинни наблюдала за ним из окна спальни. Вид был как на почтовых открытках из магазина Муди. Джули сидела на кровати и красила ногти. Она поговорила с Брюсом, пока он ехал в Бостон, и он подтвердил, что подавать в суд не собирается. Однако сказал, что, на его взгляд, Анита – Джули прошептала это, подавшись вперед, – ебанутая на всю голову.

– Это грубо, – сказала Уинни, чувствуя, что краснеет.

– Ох, какая же ты еще малышка. – Джули уселась удобнее. – Когда ты отсюда выберешься, – сказала она, – если ты, конечно, когда-нибудь вообще отсюда выберешься, то узнаешь, что не все живут такой жизнью.

– Такой – это какой? – спросила Уинни, присаживаясь в изножье кровати. – Какой жизнью?

Джули улыбнулась.

– Начнем с унитазов. – Она подняла палец и легонько подула на розовый ноготок. – У людей, знаешь ли, есть унитазы, Уинни. Настоящие, со сливным бачком. А от унитазов самое время перейти к стрельбе по живым мишеням. Большинство матерей не имеет привычки стрелять из ружья в парней своих дочек.

– Это я знаю, – сказала Уинни. – Чтобы это знать, необязательно уезжать из дома. У нас тоже мог бы быть нормальный унитаз, но только папа говорит, что для этого нужен…

– Я знаю, что говорит папа, – перебила Джули, аккуратно, с растопыренными пальцами, закручивая крышечку лака для ногтей. – Только дело тут в маме. Она не хочет никуда переезжать из этого дома, потому что ее бедный-погибший-легендарный папаша купил его, когда она забеременела мною, а у Теда не было ни гроша за душой. Папа бы с радостью отсюда уехал, перебрался бы в город, хоть завтра.

– Нет ничего плохого в том, чтобы здесь жить, – сказала Уинни.

Джули спокойно улыбнулась:

– Мамочкина дочка.

– И ничего подобного.

– Ой, Уинни, – сказала Джули. Она, критически прищурившись, осмотрела ноготь мизинца и снова открутила крышечку лака. – Знаешь, что нам однажды на уроке сказала миссис Киттеридж?

Уинни молча ждала.

– Я никогда не забуду, как она это сказала: «Не бойтесь своего голода. Кто боится своего голода, станет такой же размазней, как все остальные».

Уинни подождала, пока Джули еще раз идеально покроет ноготь на мизинце розовым лаком.

– И никто не понимал, что она хотела этим сказать, – заключила Джули, отставив мизинец и разглядывая ноготь.

– А что она хотела этим сказать? – спросила Уинни.

– Да что хотела, то и сказала. Сначала, наверное, почти все решили, что это она про еду. В смысле, мы же тогда были всего-навсего семиклашки – ой, прости, Мышка, – но со временем я стала лучше понимать, что это значит.

– Она же учитель математики, – сказала Уинни.

– Я знаю, глупышка. Но она говорила странные вещи, и говорила так, что не забудешь. Наверное, еще и поэтому ее все боялись. Но тебе ее бояться не нужно. Если, конечно, она еще будет у вас преподавать в следующем году.

– Но я уже. Я уже ее боюсь.

Джули глянула на нее искоса:

– В этом доме творятся дела пострашнее. Прямо сейчас.

Уинни нахмурилась и стукнула кулаком по подушке.

– Уинни моя, Уинни, – сказала Джули. – Иди же сюда. – И она раскрыла объятия. Уинни не сдвинулась с места. – Ох, бедная моя Уинни-мышка.

Джули подвинулась по кровати к Уинни и неловко обняла ее, держа кисти рук на отлете, чтобы не размазался лак. Потом поцеловала куда-то в висок и отпустила.

Утром глаза у Аниты были припухшие, словно сон совсем ее измучил. Однако она отхлебнула кофе и жизнерадостно заявила:

– Ух, ну я и выспалась.

– Не хочу сегодня идти в церковь, – сказала Джули. – Я еще не готова к тому, что все будут на меня пялиться.

Уинни подумала, что сейчас вспыхнет ссора, но ничего не вспыхнуло.

– Окей, – сказала Анита, минутку подумав. – Хорошо, солнце. Только смотри не сиди на одном месте и не раскисай, пока нас не будет дома.

Джули собрала тарелки, стопкой составила в раковину.

– Не буду, – пообещала она.

В коридоре Джим сказал Уинни: «Мышка-лапочка, обними-ка папочку», но она прошмыгнула мимо и, легонько погладив его по протянутой для объятия руке, побежала одеваться для похода в церковь. В церкви ее платье прилипло к скамье – стоял знойный летний день, окна были распахнуты, однако ветра не ощущалось вовсе, ни дуновения. В окне, вдали, показались темные тучи. Рядом раздалось урчание в отцовском животе. Отец глянул на Уинни и подмигнул, но она снова отвернулась к окну. Она думала о том, как проскользнула мимо отца, когда он попросил его обнять, и о том, что часто видела, как мать поступает точно так же, разве что иногда мимоходом касается его плеча и чмокает воздух рядом с его щекой. Может быть, Джули права, Уинни и впрямь мамочкина дочка, и, может быть, она тоже станет такой, как мама, станет человеком, который с улыбкой прошмыгивает мимо других; может быть, она, когда вырастет, тоже будет палить по людям из ружья на подъездной дорожке.

Она устало поднялась, чтобы запеть церковный гимн. Мать потянулась и расправила складку сзади у нее на платье.

На подушке Уинни обнаружила сложенную записку: «УМОЛЯЮ, они должны поверить, что я пошла погулять. Я – к Муди, на автобус. Это вопрос жизни и смерти. Люблю тебя, Мышка, правда». Горячие мурашки побежали по пальцам Уинни вверх, к плечам, даже подбородок и нос покалывало.

– Уиннифред, – позвала мать. – Начисти, пожалуйста, картошки.

Автобус до Бостона останавливался у магазина Муди в одиннадцать тридцать. Значит, Джули еще там, старается не попасться никому на глаза, может быть, сидит на траве за магазином. Если поехать на машине, они успеют ее забрать. Она будет плакать, разразится большой скандал, и, может, кому-нибудь придется дать ей таблетку, но все же они еще могут успеть, она все еще там.

– Уиннифред! – снова позвала Анита.

Уинни сняла платье, в котором ходила в церковь, переоделась и распустила конский хвост, чтобы волосы падали на лицо.

– С тобой все в порядке? – спросила Анита.

– Голова болит. – Уинни присела и достала несколько картофелин из корзины на нижней полке.

– Тебе просто надо что-то забросить в желудок, – сказала мать. – А сестра твоя где? Она могла бы и сама начистить картошки.

Анита плюхнула воскресный стейк на сковороду с кипящим маслом.

Уинни вымыла картофелины и начала чистить. Потом наполнила кастрюлю водой. Она резала картошку, куски бросала в воду. Посмотрела на часы над плитой.

– Да где же она? – опять спросила Анита.

– Кажется, пошла погулять, – ответила Уинни.

– Вот-вот садимся есть, – объявила мать, и тогда Уинни чуть не разрыдалась.

Дядя Кайл однажды рассказывал, как поезд, в котором он ехал, насмерть задавил девочку-подростка. Он сказал, что никогда не забудет, как сидел, смотрел в окно вагона, пока ждали полицию, и думал о родителях той девочки, как они сидят дома и смотрят телевизор или моют посуду и не знают, что их дочь мертва, а он сидит в поезде и знает.

– Пойду поищу ее, – сказала Уинни.

Она вымыла и вытерла руки.

Анита глянула на часы и перевернула стейк.

– Просто покричи ей, – сказала она. – Небось бродит в леске за домом.

Уинни вышла за дом. Сгущались тучи. В холодном воздухе пахло океаном. На крыльцо шагнул отец.

– Садимся за стол, Уинни. (Уинни теребила листья восковницы.) Ты как-то одиноко тут смотришься, – сказал он.

В кухне зазвонил телефон, и отец вернулся в дом, Уинни последовала за ним, держась чуть поодаль, наблюдая.

– Да, привет, Кайл, – сказала в трубку мать.

После обеда зарядил дождь. В доме стало темно, дождь барабанил по крыше и по большому окну в гостиной. Уинни сидела в кресле и смотрела на океан, штормящий и серый. Дядя Кайл, как оказалось, отправился к Муди за газетой и увидел Джули в заднем окне отъезжающего автобуса. Анита бросилась в спальню дочерей, перевернула все вверх дном. Пропала дорожная сумка Джули, и большая часть ее нижнего белья, и вся косметика. И Анита нашла записку, которую Джули написала сестре.

– Ты знала, – сказала мать, и Уинни поняла: что-то изменилось навсегда, и это что-то – больше, чем побег Джули.

Заходил дядя Кайл, но уже ушел. Уинни сидела в гостиной с отцом. Она думала о Джули, как та едет в автобусе сквозь дождь, глядит в окно на убегающее шоссе. Думала, что отец, наверное, тоже себе это представляет, – может быть, даже представляет звук дворников, ходящих туда-сюда по ветровому стеклу.

– А что ты будешь делать, когда закончишь свою лодку? – спросила Уинни.

– Ну… – Он явно растерялся. – Не знаю. Наверное, кататься…

Уинни улыбнулась, из вежливости – ей не верилось, что он когда-нибудь выйдет в море на своей лодке.

– Это будет здорово, – сказала она.

Ближе к вечеру дождь кончился. Анита так и не вышла из своей комнаты. Уинни пыталась прикинуть, добралась ли уже Джули; она не знала, сколько часов ехать до Бостона, но знала, что долго.

– Интересно, у нее хоть есть с собой немного денег? – проговорил отец, но Уинни не ответила – она не знала.

С крыши и с деревьев падали капли прошедшего дождя. Она думала о морских звездах, которые выложила на камень сушиться, – как они теперь все вымокли. Через некоторое время отец встал и подошел к окну.

– Никогда не думал, что все так выйдет, – сказал он, и Уинни внезапно представила его в день его собственной свадьбы. У него, в отличие от Аниты, эта свадьба была первой. От белого платья Анита отказалась – из-за Джули. «Белое надеваешь только раз в жизни», – сказала она. Фотографий с родительской свадьбы тоже не было – по крайней мере, Уинни их не видела.

Отец обернулся к ней и спросил:

– Блинчики?

Уинни блинчиков не хотелось.

– Конечно, – ответила она.

Безопасность

Стоял май, и Оливия Киттеридж ехала в Нью-Йорк. За все свои семьдесят два года она ни разу не ступала на асфальт этого города, хотя дважды, много лет назад, проезжала мимо (Генри был за рулем, беспокоился, все боялся пропустить нужный съезд с дороги) и видела издалека очертания высотных зданий на фоне неба – небоскребы за небоскребами, серое на сером. Казалось, это город из научной фантастики, город, выстроенный на Луне. Он совсем не привлекал ее, ни тогда, ни теперь, – но когда те самолеты врезались в башни-близнецы, она сидела в спальне и ревела как дитя, не только из-за своей страны, но и из-за самого города, который вдруг показался ей не чужим и твердокаменным, а хрупким и ранимым, точно группа детсадовцев, отчаянно храбрых от ужаса. Люди прыгали из окон – при этой мысли сердце сжималось в комок, и она испытывала тайный тошнотворный стыд от того, что двое темноволосых угонщиков, молчаливо упивавшихся собственной праведностью, прилетели через Канаду и, отправляясь сеять ужасающую гибель, прошагали через аэропорт в Портленде. (Кто знает, может, в то утро она как раз проезжала мимо них?)

Впрочем, время шло, как ему свойственно, и город – по меньшей мере издалека, откуда наблюдала его Оливия, – постепенно снова стал казаться самим собой, то бишь местом, куда она совершенно не стремилась, несмотря на то что туда недавно перебрался ее сын, приобретя вторую жену и двоих – не своих – детей. Эта новая жена, Энн, – если верить фотографии, которая загружалась целую вечность, – была высокой и крупной, как мужик, ждала теперь ребенка от Кристофера и, согласно традиционно загадочному, без знаков препинания и заглавных букв, электронному письму от Криса, очень устала, и ее «рвет как из вулкана». Вдобавок, согласно тому же письму, Теодор ужасно скандалил каждое утро, отправляясь в старшую группу детсада. Оливию призвали на помощь.

Но только напрямую этот призыв не формулировался. Отправив письмо, Кристофер позвонил с работы и сказал:

– Мы с Энн надеемся, ты приедешь к нам погостить на пару недель.

С точки зрения Оливии, это была типичная просьба о помощи. Уж больно много лет прошло с тех пор, как она проводила с сыном две недели кряду.

– На три дня, – сказала она. – Как известно, через три дня гости и рыба начинают вонять.

– Тогда на неделю, – не уступал Крис. И добавил: – Ты могла бы водить Теодора в сад. Это прямо за углом, всего один квартал.

Черта с два, подумала она. За неделю ее тюльпаны – они были видны прямо из окна столовой, эти желтые и алые чаши, полные ликования, – безнадежно увянут.

– Дай мне несколько дней на подготовку, – сказала она.

Подготовка заняла двадцать минут. Она позвонила на почту Эмили Бак и попросила придержать ее корреспонденцию.

– О, поездка пойдет тебе на пользу, Оливия, – сказала Эмили.

– Еще бы, – ответила Оливия. – Это уж точно.

Потом она позвонила Дейзи, жившей выше по дороге, и попросила ее поливать сад. Дейзи – которая нафантазировала себе (в этом Оливия не сомневалась), что проведет годы вдовства с Генри Киттериджем, если только Оливия будет так любезна умереть раньше, – пообещала, что с радостью выполнит эту просьбу.

– Генри всегда очень мило соглашался поливать мой садик, когда я уезжала к маме, – сказала Дейзи и добавила: – Это как раз то, что тебе сейчас нужно, Оливия. Тебе там будет хорошо.

В том, что ей когда-нибудь еще будет хорошо, у Оливии были серьезные сомнения.

Во второй половине дня она поехала в пансионат для престарелых и рассказала Генри все о предстоящей поездке, а он неподвижно сидел в кресле-каталке с выражением лица, которое теперь бывало у него часто, – вежливость пополам с растерянностью, как будто ему на колени положили что-то непонятное, но он чувствовал, что обязан за это поблагодарить. Оглох ли он или слышал хоть что-нибудь, оставалось вопросом. Оливия считала, что слышал, и точно так же думала Синди, единственная милая медсестричка.

Оливия дала Синди телефонный номер в Нью-Йорке.

– Она хорошая, эта его новая жена? – Синди отсчитывала таблетки, опуская их в картонный стаканчик.

– Понятия не имею, – сказала Оливия.

– По крайней мере, явно не бесплодная, – заметила Синди, поднимая поднос с лекарствами.

Оливия никогда еще не летала в самолете одна. Не то чтобы совсем одна, конечно, – в этом самолетике, вдвое меньше автобуса «Грейхаунд», было еще четверо пассажиров. Все они беспечно, с поистине коровьим благодушием прошли проверку на безопасность; Оливия, похоже, была единственной, кто испытывал трепет. Ей пришлось снять замшевые сандалии и большие часы Генри, «Таймекс», которые она носила на своем широком запястье. Возможно, именно из-за странной интимности этого процесса, когда стоишь в колготках и волнуешься, будут ли работать часы, после того как пройдут через этот аппарат, она на полсекунды влюбилась в высокого парня, офицера службы безопасности, который так мило сказал: «Пожалуйста, мадам» – и вручил ей приплывшую по ленте пластмассовую чашу с часами. Пилоты – оба выглядели лет на двенадцать, до того безмятежны, ничем не омрачены были их лица – тоже показались Оливии очень милыми, когда как бы невзначай спросили, не согласится ли она пересесть назад для лучшего распределения веса по салону, а потом забрались в кабину и закрыли за собой стальную дверь. Их матери должны ими гордиться, мелькнуло у нее в голове.

А потом, когда самолетик набрал высоту и Оливия увидела, как простираются под ними поля, яркие и нежно-зеленые в свете утреннего солнца, а дальше – береговая линия и океан, сверкающий и почти гладкий, только крошечные белые барашки в кильватере суденышек для ловли лобстеров, – вот тогда Оливия ощутила кое-что, чего не ожидала ощутить снова: внезапный прилив жажды жизни. Она наклонилась к иллюминатору. Милые бледные облачка, синее-пресинее небо, свежая зелень полей, огромное водное пространство – отсюда все это казалось дивным, поразительным. Оливия вспомнила, что такое надежда. Да, это была именно она.

То самое урчание внутреннего мотора, которое ведет тебя вперед, прокладывает тебе путь по жизни, как суденышки внизу прокладывают путь по сверкающей глади, как самолетик прокладывает путь к новым местам, туда, где она нужна. Сын позвал ее в свою жизнь.

Однако в аэропорту Кристофер явно был в ярости. Она совсем забыла, что из-за правил безопасности он не сможет встретить ее у выхода из самолета, а ему, похоже, не пришло в голову напомнить ей об этом. Оливия не понимала, почему это его так взбесило. Это ведь ей пришлось бродить по багажной зоне, это в ней вскипала паника, и к тому моменту, как Кристофер обнаружил ее взбирающейся обратно по лестнице, лицо ее горело и было багровым.

– Госссподи, – сказал он, даже не потянувшись взять у нее чемодан. – Почему ты не можешь завести себе мобильный, как человек?

И только потом, несясь по скоростному четырехполосному шоссе, – Оливия никогда еще не видела столько движущихся машин одновременно – Кристофер спросил:

– Ну, как он?

– Все так же, – ответила она и ничего больше не говорила, пока они не съехали на улицу, застроенную разномастными зданиями. Кристофер вел машину рывками, объезжая припаркованные в два ряда грузовики.

– Как Энн? – спросила Оливия, переставляя ноги поудобнее в первый раз с того момента, как села в машину.

– Не очень, – ответил Кристофер и добавил назидательным, докторским голосом: – Беременность – это довольно-таки дискомфортно, – словно ему было неизвестно, что Оливия и сама однажды была довольно-таки дискомфортно беременна. – Еще и Аннабель опять стала просыпаться по ночам.

– Да уж, – сказала Оливия. – Не скучно у вас. – Теперь они ехали мимо домов пониже, и перед каждым было высокое крыльцо с крутыми ступенями. – Я так поняла из твоего письма, что Тедди превращается в сущее наказание?

– Теодор, – сказал Кристофер. – Упаси тебя боже назвать его Тедди. – Он резко остановил машину и задним ходом припарковался у тротуара. – Хочешь честно, мам? – Кристофер наклонил голову – его голубые глаза смотрели прямо в ее, как много лет назад, – и тихо произнес: – Теодор всегда был тот еще поганец.

Смятение, охватившее ее, когда она вышла из самолета и обнаружила, что ее никто не встречает, на аэропортовском эскалаторе переросло в полновесную панику, а потом, в машине, – в ошалелость из-за абсолютной странности происходящего, и теперь, когда Оливия вышла из машины и ступила на тротуар, все вокруг нее закачалось; потянувшись забрать свой чемоданчик с заднего сиденья, она всерьез споткнулась и повалилась на машину.

– Осторожно, мам, – сказал Кристофер. – Я возьму твой чемодан. Ты только смотри под ноги.

– О господи, – сказала она, обнаружив, что уже успела вляпаться в подзасохшую собачью какашку на тротуаре. – Вот черт.

– Ненавижу, – сказал Кристофер и взял ее под руку. – Тут один мужик, он работает в метро и возвращается рано утром. Я своими глазами видел, как его пес тут гадит, а он озирается, понимает, что никого нет, и не убирает за ним говно.

– Господи боже, – сказала Оливия. Ее смятение усугублялось внезапной словоохотливостью сына. Она с трудом припоминала, чтобы он когда-нибудь разговаривал так оживленно и долго, и уж точно до сего дня не слышала от него слова «говно». Она засмеялась – фальшивым, вымученным смехом. Ей вспомнились ясные, чистые лица юных пилотов и показалось, что это был просто сон.

Кристофер отпер решетчатую калитку под высокой коричневой лестницей, ведущей на крыльцо, и отступил, пропуская мать.

– Ага, вот и твой дом, – сказала она и снова издала смешок, чтобы не заплакать – из-за темноты, застарелых запахов псины и прокисшей стирки, из-за этой затхлости, которая словно исходила от самих стен. Дом, который они с Генри построили для Криса у себя в штате Мэн, был прекрасен: полон света, с большими окнами, сквозь которые видны газоны, и лилии, и елки.

Она наступила на пластмассовую игрушку и чуть не свернула себе шею.

– А где все? – спросила она. – Кристофер, мне надо снять эту сандалию, пока я не разнесла собачьи какашки по всему дому.

– Оставь ее прямо тут, – сказал он, проходя мимо, и она сбросила замшевую сандалию и двинулась по темному коридору, сокрушаясь, что умудрилась не взять с собой запасную пару колготок. – Они за домом, в саду, – сказал ее сын, и она последовала за ним через просторную сумрачную гостиную в тесную захламленную кухню: кругом игрушки, высокий детский стульчик, все поверхности уставлены кастрюлями и раскрытыми коробками хлопьев и риса быстрого приготовления. На столе валялся очень грязный белый носок.

Оливия вдруг осознала, что все дома, в которые ей доводилось попадать, вгоняли ее в тоску, – все, кроме ее собственного и того дома, который они построили для Кристофера. Как будто она так и не переросла свои детские ощущения – сверхчувствительность к чуждым запахам чужих домов, страх от того, что дверь туалета закрывается непривычным образом, от скрипа лестницы, истертой не твоими ногами.

Она ступила, щурясь и моргая, в крошечный внутренний дворик – нет, это решительно невозможно было назвать садом. Она стояла на бетонном квадрате, окруженном оградой из мелкой проволочной сетки, в которую, видимо, когда-то врeзалось что-то довольно большое – целая секция прорвалась и обвисла. Прямо перед Оливией был детский пластмассовый бассейн. В бассейне, уставившись на нее, сидел голый младенец, а рядом стоял маленький темноволосый мальчик, его тощенькие бедра были облеплены мокрыми купальными шортами. Мальчик тоже пялился на Оливию. За спиной у него на старой собачьей подстилке лежал черный пес.

Тут же неподалеку была деревянная лестница, которая вела к деревянной веранде, нависавшей прямо над головой у Оливии. Из тени за лестницей послышалось одно слово: «Оливия!» – и вышла молодая женщина с лопаткой для барбекю.

– Боже, наконец-то вы здесь. Какое счастье. Я так рада вас видеть, Оливия.

Оливии на миг показалось, что перед ней гигантская ходячая кукла, – черные волосы до плеч подстрижены идеально ровно, лицо открытое и простодушное, как у дурочки.

– А ты, значит, Энн? – спросила Оливия, но слова заглушило объятие: огромная девочка обхватила ее, лопатка для барбекю выпала на землю, отчего пес застонал и вскочил, Оливия видела это сквозь щелочку. Высокая, выше Оливии, с огромным твердым животом, эта Энн прижимала ее к себе своими длиннющими руками и целовала куда-то в висок. У Оливии не было привычки целовать людей. И она уж точно никогда еще за всю свою жизнь не оказывалась в объятиях женщины, которая была бы выше ее.

– Ничего, если я буду называть вас мамой? – спросила гигантская девочка, отступая, но придерживая Оливию за локти. – Мне до смерти хочется звать вас мамой.

– Зови как хочешь, – ответила Оливия. – А я, надо думать, буду звать тебя Энн.

Мальчик, точно скользкий извивающийся зверек, обхватил пышное материнское бедро.

– А ты, значит, Таддеуш? – сказала Оливия.

Мальчик громко заплакал.

– Теодор, – сказала Энн. – Солнышко, не огорчайся, все в порядке. Все иногда ошибаются. Мы же с тобой говорили об этом, правда?

На щеке у Энн была сыпь, которая сбегала на шею и скрывалась под гигантской черной футболкой, надетой поверх черных легинсов. На ногтях босых ног виднелся облупленный розовый лак.

– Я бы присела, – сказала Оливия.

– Ой, конечно. Милый, принеси маме стул.

Посреди скрежета алюминиевого шезлонга по бетону, и детского плача, и восклицания Энн «Боже мой, Теодор, что случилось?» – посреди этого всего Оливия, в одной сандалии, проваливаясь в шезлонг, ясно расслышала: «Хвала Иисусу!»

– Теодор, солнышко, пожалуйста, ну пожалуйста, перестань плакать.

В пластмассовом бассейне малышка захлопала по воде и завопила.

– О господи, Аннабель, – сказал Кристофер. – Спокойней, пожалуйста.

– Хвала Господу, – донеслось откуда-то сверху.

– Боже, это еще что? – Оливия запрокинула голову и прищурилась, вглядываясь.

– Мы сдаем второй этаж христианину, – прошептала Энн, закатив глаза. – В смысле, кто бы мог подумать, что здесь, в нашем районе, нам попадется жилец-христианин?

– Христианин? – переспросила Оливия, глядя на невестку снизу вверх в полной растерянности. – Энн, а ты мусульманка, что ли? В чем проблема?

– Мусульманка? – Энн, забирая младенца из бассейна, повернула к Оливии большое, простодушное, приветливое лицо. – Нет, я не мусульманка. – И озабоченно: – Стойте, а вы-то не мусульманка, нет? Кристофер никогда не…

– Господи твоя воля… – сказала Оливия.

– Она имеет в виду, – принялся объяснять матери Кристофер, возясь с большой барбекюшницей у лестницы, – что большинство в нашем районе вообще не ходит ни в какую церковь. Мы живем в крутой части Бруклина, хипстерской по самое не могу, люди тут либо чересчур художественные натуры, чтобы верить в Бога, либо слишком заняты набиванием своих карманов. Поэтому заполучить в жильцы как бы настоящего христианина – это, скажем так, несколько необычно.

– Ты имеешь в виду – фундаменталиста? – сказала Оливия, снова изумившись, до чего говорлив стал ее сын.

– Точно, – сказала Энн. – Такой он и есть. Фундаментальный христианин.

Мальчик перестал плакать и, по-прежнему держась за материнскую ногу, сказал Оливии тоненьким серьезным голоском:

– Когда мы ругаемся плохими словами, попугай всегда говорит «Хвала Иисусу» или «Бог есть Царь». – И, к ужасу и изумлению Оливии, этот ребенок задрал голову к небу и заорал: – Дерьмо!

– Ну, солнышко, – сказала Энн и погладила его по голове.

– Хвала Господу! – немедленно последовало сверху.

– Так это попугай? – спросила Оливия. – Господи боже, а голос точь-в-точь как у моей тетки Оры.

– Ага, попугай, – сказала Энн. – Странно, не находите?

– А вы не могли написать, что «только без домашних животных»?

– О нет, мы бы никогда так не сделали. Животных мы любим. Собачья Морда – член семьи. – Энн кивнула в сторону черного пса, который вернулся на свою ветхую подстилку и теперь лежал, положив длинную морду на лапы и закрыв глаза.

Оливия так и не смогла впихнуть в себя ужин. Она думала, что Кристофер собирается жарить гамбургеры, но это оказались хот-доги с тофу, а для взрослых он открыл баночку, господи прости, устриц и позасовывал их в эти так называемые хот-доги.

– Что-то не так, мама?

Это спросила Энн.

– Все в порядке, – ответила Оливия. – Просто в поездках мне почему-то не хочется есть. Я, наверное, съем эту булочку от хот-дога, и все.

– Конечно. На здоровье. Теодор, правда, хорошо, когда бабушка приезжает в гости?

Оливия опустила булочку обратно на тарелку. Ей ни разу не приходило в голову, что она «бабушка» для детей Энн, у которых – она узнала об этом только сейчас, когда перед ней поставили хот-доги, – разные отцы. Теодор на вопрос матери не ответил, но смотрел на Оливию, пока жевал – широко разевая рот и отвратительно чавкая.

Ужин не продлился и десяти минут. Оливия сказала Крису, что хотела бы помочь убрать посуду, но не знает, что куда ставить.

– Никуда, – ответил он. – В этом доме ни у чего нет своего места, разве не видно?

– Отдыхайте, мама, устраивайтесь поудобнее, – сказала Энн.

Так что Оливия спустилась в подвал, куда ее уже приводили раньше и где стоял теперь ее чемоданчик, и легла на двуспальную кровать. Вообще-то подвал был самым приятным местом, какое она видела в этом доме. Он был отлично отделан и весь выкрашен белым, и даже телефон в нем был белый, рядом со стиральной машиной.

Ей хотелось плакать. Хотелось по-детски завыть. Она села на кровати и набрала номер.

– Поднесите к нему трубку, – попросила она и подождала, пока не установилась полная тишина. – Чмок, Генри, – сказала она и выждала еще немножко. Когда ей почудилось в трубке еле слышное мычание, она продолжила: – В общем, так. Она большая, – сказала Оливия. – Твоя новая невестка. Грациозна как дальнобойщик. И, кажется, глуповата. Хотя не знаю, с ходу не разобраться. Но милая. Тебе бы она понравилась. Вы бы точно поладили.

Оливия окинула взглядом подвальную комнату. Ей опять захотелось думать, что Генри в трубке издал какой-то звук.

– Нет, в ближайшее время она явно не понесется сломя голову вверх по побережью. У нее и тут хлопот полон рот. И живот тоже полон. Они меня поселили в подвале. Но тут довольно мило, Генри. Все покрашено белым. – Она замолчала, размышляя, о чем еще рассказать, что еще Генри хотел бы услышать. – Крис, по-моему, молодцом, – сказала она и после долгой паузы добавила: – Только он стал болтлив. Ну ладно, давай, Генри. – И наконец повесила трубку.

Поднявшись из подвала, Оливия никого не обнаружила. Решив, что они, должно быть, укладывают детей, она прошла через кухню на бетонный дворик, где уже смеркалось.

– Ага, я попалась, – сказала Энн, и у Оливии чуть не выскочило сердце.

– Господи твоя воля. Это я попалась. Я не заметила, что ты тут сидишь.

Энн сидела на табурете у барбекюшницы, широко расставив ноги, в одной руке была сигарета, другой она придерживала на высоком животе бутылку пива.

– Садитесь, – сказала она, показывая на шезлонг, в котором Оливия сидела раньше. – Если, конечно, вас не бесит, когда беременная пьет и курит. Если бесит, то я вас полностью понимаю. Но это всего лишь одна сигарета и одно пиво в день. Когда дети наконец уложены. Я это называю минуткой медитации. Понимаете?

– Понимаю, – сказала Оливия. – Медитируй на здоровье. Я могу пойти обратно в дом.

– Ой, нет, не надо! Мне приятно с вами посидеть.

В наползающих сумерках Оливия увидела, как эта девочка ей улыбается. Можно сколько угодно рассказывать, что о книге не судят по обложке, но Оливия всегда считала, что на лице написано все. Тем не менее поистине коровья безмятежность Энн озадачивала ее. Неужели она и впрямь глуповата? Много лет проработав в школе, Оливия хорошо знала, что слишком сильная неуверенность в себе порой может казаться тупостью. Она сползла поглубже в шезлонг и отвела глаза. Не хотелось гадать, что можно прочесть на ее собственном лице.

Облачко сигаретного дыма проплыло перед глазами. Оливию поражало, что в наши дни кто-то еще курит. В этом чувствовался своего рода вызов.

– Слушай, а тебе от этого не плохо?

– От чего, от курения?

– Да. Вряд ли оно помогает от тошноты.

– От какой тошноты?

– Я думала, тебя тошнит и рвет.

– Тошнит и рвет? – Энн уронила сигарету в бутылку с пивом и посмотрела на Оливию, приподняв черные брови.

– Ты разве не тяжело переносишь беременность?

– О, ни капельки. Я же лошадь. – Энн погладила себя по животу. – Дети вылетают из меня, как плевки. Никаких проблем.

– Похоже на то. – Оливия подумала, уж не захмелела ли девочка от пива. – А где твой свежеиспеченный муж?

– Он читает Теодору на ночь. Так приятно, что между ними возникли дружеские узы.

Оливия открыла было рот спросить, какого рода узы соединяют Теодора с его настоящим отцом, но осеклась. Может быть, в наши дни больше не принято говорить «настоящий отец».

– Сколько вам лет, мама? – Энн почесала щеку.

– Семьдесят два, – сказала Оливия, – и у меня десятый размер обуви.

– Здорово! И у меня десятый. У меня всегда были большие ноги. Вы хорошо выглядите для семидесяти двух, – добавила Энн. – Моей матери шестьдесят три, а она…

– Она что?

– Ну… – Энн пожала плечами. – Она просто не так хорошо выглядит. – Энн с усилием поднялась, наклонилась над барбекюшницей, взяла коробок спичек. – Если вы не возражаете, мама, я выкурю еще сигаретку.

Оливия очень даже возражала. В ней живет ребенок Кристофера, примерно сейчас у него формируется дыхательная система, и кем же должна быть женщина, чтобы ставить это под угрозу? Однако вслух она сказала:

– Поступай как знаешь. Мне до этого нет совершенно никакого дела.

– Хвала Господу! – раздался голос у них над головами.

– Боже милостивый, – сказала Оливия. – Как ты это терпишь?

– Иногда совсем никак, – сказала Энн и снова тяжело опустилась на табурет.

– Ну ничего, – сказала Оливия, глядя на свои колени и разглаживая юбку, – я так думаю, это все же временно. – Она ощутила потребность отвести взгляд, когда Энн зажгла очередную сигарету.

Энн не ответила. Оливия услышала, как она вдыхает дым, потом выдыхает. Облачко полетело к Оливии. И тут в ней, точно цветок, распустилось понимание: девочка в панике, ей страшно до ужаса. Откуда, спрашивается, Оливии это знать, если сама за все свои семьдесят два года не поднесла сигарету ко рту? Однако уверенность в том, что она все поняла правильно, была огромна, заполняла ее целиком. В кухне зажегся свет, и через зарешеченные окна Оливия увидела, как Кристофер подходит к раковине.

Иногда – вот как сейчас – Оливия остро ощущала, какие невероятные усилия прилагает каждый человек на свете, чтобы получить то, что ему нужно. Для большинства это чувство безопасности в том океане ужаса, в какой все больше превращается жизнь. Люди думают, что любовь подарит это чувство, – что ж, может, и так. Но взять Энн, вот она сидит и курит, и у нее трое детей от разных отцов, – выходит, что любви все равно никогда не бывает достаточно? И Кристофер – ну как можно быть таким безрассудным, как можно было взвалить на себя все это и даже не потрудиться сообщить матери до, а не после? В сгустившейся тьме она разглядела, как Энн наклоняется и тушит сигарету, макнув ее кончик в детский бассейн. Еле слышное пшш – и окурок полетел к сетчатому забору.

Лошадь.

Кристофер покривил душой, когда написал в электронном письме, что Энн рвет как из вулкана. Оливия приложила руку к щеке, щека горела. Ее сын, ее Кристофер, такой, каков он есть, никогда не выдавил бы из себя: «Мам, я по тебе скучаю». Вместо этого он сказал, что его жену рвет.

Кристофер показался в дверях, и ее сердце распахнулось ему навстречу.

– Побудь с нами, – сказала она. – Сядь, посиди.

Он стоял, положив руки на бедра, потом поднял одну руку и медленно потер затылок. Энн поднялась:

– Садись сюда, Крис. Если они уснули, я пойду приму ванну.

Но он не опустился на табурет, а подтянул к Оливии стул и сел рядом с ней, небрежно раскинув руки и ноги, – точно в той же позе, в какой сидел дома на диване. Ей хотелось сказать: «Я так счастлива тебя видеть, мой маленький». Но она ничего не сказала, и он тоже ничего не сказал. Они просто долго молча сидели вместе. Она готова была сидеть на бетонном пятачке в любой точке вселенной, лишь бы он был с ней – ее сын, яркий буек в заливе ее собственного безмолвного ужаса.

– То есть, выходит, ты арендодатель? – произнесла она наконец, потому что ее только теперь поразила странность этого обстоятельства.

– Угу.

– Жильцы донимают?

– Нет. Тут всего один парень и его религиозный попугай.

– И как этого парня зовут?

– Шон О’Кейси.

– Вот как? А сколько ему лет? – спросила она и приподнялась в шезлонге, чтобы получилось выдохнуть.

– С ходу не скажешь. – Кристофер вздохнул, сел поудобнее. Вот такого Кристофера она знала – эти замедленные движения, замедленную речь. – Примерно как мне. Может, чуть меньше.

– Интересно, а он не в родстве с Джимом О’Кейси? С тем, который подвозил нас с тобой в школу? У него ведь была куча детей. Его жене потом пришлось переехать, после той ночи, когда машина Джима сошла с дороги. Помнишь? Она забрала детей и уехала к своей матери. Может, это как раз его сын у тебя тут живет?

– Понятия не имею, – ответил Кристофер. Точь-в-точь как Генри, в его рассеянной манере. Генри тоже иногда так отвечал – «понятия не имею».

– Да, фамилия распространенная, – признала Оливия. – Но ты можешь спросить у него при случае, не родня ли он Джиму О’Кейси.

Кристофер помотал головой:

– Не вижу смысла. – Он зевнул и потянулся, откинув голову.

Впервые она увидела его на городском собрании в школьном спортзале. Они с Генри сидели на раскладных стульях в конце зала, а этот человек стоял ближе к двери, возле трибун для болельщиков. Высокий, глубоко посаженные глаза, тонкие губы – есть такой тип ирландских лиц. Глаза не то чтобы задумчивые, но очень серьезные, серьезно на нее глядящие. И она ощутила, как внутри шевельнулось узнавание, хотя она точно знала, что никогда раньше не видела этого человека. Весь вечер они поглядывали друг на друга.

После собрания кто-то их познакомил, и она узнала, что он переехал в их городок из Уэст-Аннетта, где преподавал в училище. Переехал с семьей, потому что им нужно было больше места, и жили они теперь неподалеку от фермы Робинсонов. Шестеро детей. Католик. Он был такой высокий, Джим О’Кейси, а когда их знакомили, от него на миг словно повеяло робостью, что-то такое было в его легком почтительном кивке, особенно когда он пожимал руку Генри – словно заранее извинялся за то, что похитит чувства его жены. Генри, конечно же, ни сном ни духом.

Когда она, дыша морозным воздухом, шагала рядом с без умолку болтавшим Генри на дальнюю парковку за машиной, у нее было чувство, что ее наконец увидели. А ведь она и не догадывалась, что прежде ощущала себя невидимкой.

Осенью Джим О’Кейси оставил работу в училище и устроился в ту же среднюю школу, где преподавала Оливия и куда ходил Кристофер, и каждое утро, поскольку ему было по пути, он подвозил туда их обоих – и обратно подвозил тоже. Ей было сорок четыре, ему пятьдесят три. Она считала себя практически старой, но, конечно же, это было не так. Она была высокая, а лишний вес, пришедший с менопаузой, тогда еще только намечался, так что в сорок четыре она была высокой и фигуристой. И без малейшего предупреждения – как будто она неспешно прогуливалась по проселочной дороге и тут сзади совершенно бесшумно налетел огромный грузовик – Оливию Киттеридж сбило с ног.

– Если бы я позвал тебя, ты бы уехала со мной? – спросил он тихо, когда они ели ланч в его кабинете.

– Да, – сказала она.

Он смотрел на нее, грызя яблоко, – он всегда ел на ланч только яблоко и ничего больше.

– Ты пришла бы вечером домой и сразу сказала бы Генри?

– Да, – сказала она.

Они как будто планировали убийство.

– Наверное, к лучшему, что я тебя не позвал.

– Да.

Они никогда не целовались, никогда даже не дотрагивались друг до друга, разве что на миг соприкасались телами, протискиваясь в его кабинет, тесную квадратную каморку за библиотекой, – учительской они избегали. Но после того как он это сказал, она жила с постоянным ужасом – и желанием, которое порой казалось нестерпимым. Но люди много чего могут стерпеть.

Порой ей не удавалось уснуть до самого утра, когда светлело небо и начинали петь птицы, и она лежала на кровати без сил и не могла – несмотря на страх и ужас, ее переполнявшие, – перестать чувствовать себя по-дурацки счастливой. После одной такой бессонной ночи, в субботу, она провела весь день в непрестанных хлопотах, а потом ее внезапно сморил сон – такой глубокий, что, когда у кровати зазвонил телефон, Оливия долго не могла понять, где она. Потом услышала, как Генри поднимает трубку. А потом – его мягкий, тихий голос:

– Олли, случилась печальнейшая вещь. Джим О’Кейси вчера ночью съехал с дороги и врезался в дерево. Он в Хановере, в интенсивной терапии. Они не знают, выживет ли он.

Он умер в тот же день, позже; наверное, у его постели была жена, может быть, кто-то из детей.

Она не поверила.

– Я не верю, – повторяла она Генри. – Я не верю. Что случилось?

– Говорят, не справился с управлением. – Генри покачал головой: – Ужасно.

Как она тогда сходила с ума наедине с собой. Просто обезумела. Она так злилась на Джима О’Кейси. Так бешено злилась, что убегала в лес и колотила кулаком по дереву, пока рука не начинала кровоточить. Рыдала над ручьем до рвоты. А потом шла готовить ужин Генри. Целыми днями работала в школе, а вечерами готовила ужин Генри. Или иногда он готовил ужин для нее, потому что она говорила, что устала, и тогда он открывал банку консервированных спагетти в соусе, и боже, как же ее тошнило от этой дряни. Она похудела, какое-то время выглядела лучше, чем когда бы то ни было, и горькая ирония этого рвала ей сердце на мелкие кусочки. Генри в те ночи чаще тянулся к ней. Она была уверена, что он понятия не имел. Иначе он что-нибудь да сказал бы, потому что Генри такой, он не из тех, кто умеет молчать в тряпочку. Но в Джиме О’Кейси была настороженность, потаенная гневность, и она видела в нем себя и сказала ему однажды: мы оба скроены из одного куска дрянной холстины. А он просто смотрел на нее и грыз яблоко.

– А впрочем, погоди, – сказал Кристофер, выпрямляясь. – Может, я его и спрашивал. Точно, спрашивал. Он сказал, его отец – тот самый мужик, который однажды ночью врезался в дерево в Кросби, штат Мэн.

– Что? – Оливия уставилась на сына сквозь тьму.

– Тогда-то он и уверовал.

– Ты это серьезно?

– Отсюда и попугай. – Кристофер простер руку вверх.

– Господи боже мой, – сказала Оливия.

Кристофер театрально уронил воздетую руку, изображая не то поражение, не то отвращение.

– Мам, ну я же шучу, разве ты не видишь. Я понятия не имею, кто этот парень.

В кухонном окне показалась Энн в банном халате, голова обмотана полотенцем.

– Мне он никогда не нравился, – задумчиво сказал Кристофер.

– Кто, жилец? Ты потише говори.

– Нет, этот, как его там. Мистер Джим О’Кейси. Это же каким придурком надо быть, чтоб въехать в дерево.

Когда наутро Оливия уселась в кухне с чашкой кофе, на столе валялись обрезки ногтей и размокшие колечки «Чириос».

– Доброе утро, мам. Выспались? – крикнула ей Энн из соседней комнаты, где собирала Теодора в сад.

– Вполне. – Оливия подняла руку и коротко махнула невестке.

Выспалась она лучше, чем в предыдущие четыре года – с тех пор, как Генри разбил инсульт. Во сне к ней вернулась та надежда, которую она внезапно испытала в самолете, – как будто подушка была набита тихой радостью. Никакой тошноты и рвоты у Энн нет, Кристофер просто соскучился по матери. И вот теперь она с сыном, она ему нужна. Какая бы трещина ни пролегла между ними, возникнув много лет назад так же безобидно, как мелкая сыпь на щеке у Энн, и начав опускаться все ниже, ниже, пока не отколола ее от сына, – исцелить можно все. Конечно, останется шрам, но люди всю жизнь копят эти шрамы, и ничего, идут дальше, и она отныне тоже сможет идти дальше – с сыном.

– Мама, на завтрак берите что хотите! – крикнула Энн. – Все, что вам нравится!

– Хорошо-о! – крикнула Оливия в ответ.

Она встала и вытерла стол губкой, хотя ей было совсем не по нраву дотрагиваться до обрезков чужих ногтей. Потом тщательно вымыла руки.

Чужие дети – это ей тоже было не по нраву. Теодор уже маячил в дверном проеме с ранцем за спиной, таким огромным, что, хотя мальчик стоял лицом к Оливии, ранец виднелся по обе стороны от него. Оливия взяла пончик из коробки, которую обнаружила на одной из верхних полок в буфете, и снова села пить кофе.

– Нельзя есть пончик, пока не поешь еду, от которой растут, – сказал мальчик поразительно фарисейским для его возраста тоном.

– Я уже достаточно выросла, тебе не кажется? – парировала Оливия, откусывая кусок побольше.

За спиной у Теодора появилась Энн.

– Позволь-ка, сладкий мой пирожок, – сказала она, протискиваясь мимо сына к холодильнику. Одной рукой она обхватывала малышку, та сидела у нее на бедре и, обернувшись на Оливию, поедала ее глазами. – Теодор, сегодня тебе нужно взять с собой два сока. У него сегодня экскурсия, – объяснила Энн Оливии, которую тем временем так и подмывало показать язык вылупившейся на нее нахальной малявке. – Школа везет их на пляж, и я волнуюсь, как бы у него не было обезвоживания.

– Понимаю, – сказала Оливия, приканчивая пончик. – Крис тебе рассказывал, как у него случился солнечный удар, когда мы были в Греции? Ему было двенадцать. Пришел знахарь и стал махать перед ним руками, как хищная птица…

– Вот как? – сказала Энн. – Теодор, ты хочешь виноградный или апельсиновый?

– Виноградный.

– Я считаю, – сказала Энн, – что от виноградного хочется пить еще сильнее. А вы как считаете, мам? Разве от виноградного не усиливается жажда?

– Понятия не имею.

– Апельсиновый, солнышко.

Теодор разрыдался.

Энн неуверенно посмотрела на Оливию:

– Я хотела попросить вас отвести его в школу, это всего квартал…

– Нет! – рыдал Теодор. – Не хочу, чтоб она меня отводила! Не хочу, чтоб она меня…

«Да заткнись ты уже ко всем чертям, – думала Оливия. – Кристофер прав, ты маленький поганец, вот ты кто».

– Теодор, пожалуйста, ну пожа-а-а-алуйста, не плачь! – взмолилась Энн.

Оливия встала и отодвинула стул:

– Что, если я свожу Собачью Морду в парк?

– А вы не против собирать его дела в пакет?

– Нет, – сказала Оливия. – Конечно, не против. А то я уже успела тут наступить.

Честно говоря, Оливия побаивалась выгуливать пса в парке. Но он оказался отличным парнем. Сидел смирно, пока она ждала зеленого сигнала светофора. Они шагали мимо столиков для пикника и мусорных баков, переполненных едой, и газетами, и фольгой с остатками соуса барбекю, и он, конечно, слегка натягивал поводок в направлении всего этого, но когда они пришли на полянку, она отстегнула поводок и отпустила пса побегать – Энн сказала ей, что можно.

– Только будь рядом, – сказала ему Оливия.

И он стал обнюхивать все поблизости, не убегая.

Оливия заметила, что какой-то мужчина наблюдает за ней. Молодой и в кожаной куртке, хотя было уже совсем тепло и кожаная куртка явно была лишней. Он стоял, прислонившись к стволу огромного дуба, и подзывал свою собачку – короткошерстного белого песика с острым розовым носом. А потом он направился прямо к ней и спросил:

– Вы Оливия?

Лицо ее запылало.

– Какая Оливия? – спросила она.

– Мама Кристофера. Энн говорила, что вы приезжаете погостить.

– Ясно, – сказала Оливия и полезла в карман за солнечными очками. – Ну да, и вот я здесь. – Она надела темные очки, отвернулась и стала наблюдать за Собачьей Мордой.

– Вы у них остановились? – спросил чуть позже этот мужчина.

Оливия, честно говоря, думала, что это не его собачье дело.

– Да, – ответила она. – У них очень уютный подвал.

– Сын запихнул вас в подвал? – спросил он, и это Оливии уж совсем не понравилось.

– Это очень приятный подвал, – сказала Оливия. – И он мне вполне подходит.

Она смотрела прямо перед собой, но чувствовала, что он смотрит на нее. «Вы что, никогда раньше старух не видели?» – хотелось ей спросить.

Оливия следила, как пес ее сына обнюхивает зад золотистого ретривера, чья пышногрудая хозяйка в одной руке держала металлическую кружку, в другой поводок.

– В этих старых особняках, бывает, и крысы и мыши в подвалах водятся, – сказал мужчина.

– Нет тут никаких крыс, – ответила Оливия. – Только паук-сенокосец пробежал, но я против них ничего не имею.

– У вашего сына, должно быть, практика процветает. Эти дома сейчас стоят целое состояние.

Оливия решила ничего не отвечать на столь откровенную наглость.

– Бланш! – закричал вдруг он и бросился за своей собакой. – Бланш, ко мне, быстро!

Бланш, заметила Оливия, не имела ни малейшего намерения выполнять команду. Бланш нашла старого дохлого голубя. Хозяин Бланш пришел в неистовство:

– Фу, Бланш, фу! Брось немедленно!

Набив длинную острую пасть этой дрянью, Бланш потрусила прочь от надвигавшегося хозяина.

– Господи Иисусе, – сказала пышногрудая с золотистым ретривером, глядя на кровавые останки голубя, торчащие из пасти Бланш.

– Хвала Господу! – донеслось из кроны дуба.

Оливия позвала Собачью Морду, пристегнула поводок к ошейнику, развернулась и пошагала к дому. Перед самым входом она мельком обернулась: тот человек переходил улицу с Бланш на поводке и с попугаем на плече – и Оливия на миг ощутила, что теряет ориентацию. Это что, жилец? Эта выпендрежная кожаная куртка, эти дерзкие – с ее, Оливии, точки зрения, – манеры… Открывая решетчатую калитку, она чувствовала себя так, будто к восьми утра уже успела провести небольшой бой. Вряд ли ее сыну стоит жить в этом городе. Он не боец.

В кухне никого не оказалось. Сверху доносились звуки воды, льющейся из душа. Оливия тяжело опустилась на деревянный стул. Когда-то она знала имена всех шестерых. Сейчас сумела вспомнить разве что имя жены, Роуз, и одной из дочек – кажется, Андреа? Этот Шон вполне мог бы оказаться одним из младших. Но сколько тысяч Шонов О’Кейси бродят по этому свету, и что с того? Словно припоминая услышанное когда-то краем уха о дальнем родственнике, Оливия сидела в темной кухне и воскрешала в памяти человека – себя, – который когда-то думал так: если она бросит Генри и уйдет к Джиму, то сделает для детей Джима все что угодно, – такой огромной казалась ей ее любовь.

– Кристофер, – произнесла она, когда он вошел в кухню: мокрые волосы, одет, чтобы идти на работу. – Я, кажется, встретила в парке вашего жильца. Я не знала, что у него еще и собака есть, не только попугай-христианин.

Кристофер кивнул и, стоя у раковины, отхлебнул кофе из большой кружки.

– Он мне не понравился.

Кристофер приподнял бровь:

– Ну надо же.

– Он даже не пытался вести себя вежливо. Я думала, христианам положено быть любезными.

Он поставил кружку в раковину.

– Будь у меня побольше сил, я бы посмеялся. Но Аннабель опять просыпалась ночью, и я устал.

– Кристофер, а что за история с матерью Энн?

Он взял полотенце и одним широким движением протер поверхность стола у раковины.

– Она алкоголичка.

– О господи.

– Да, там все плохо. А отец, он уже умер, – хвала Господу, как сказал бы попугай, – был военным. Заставлял их отжиматься по утрам.

– Отжиматься. Ну что ж, теперь понятно, что у вас с ней и вправду много общего.

– Что ты имеешь в виду? – Лицо его как будто слегка порозовело.

– Это просто сарказм. Можешь себе представить, чтобы твой отец заставлял тебя отжиматься?

Он ничего не ответил, и ей стало слегка не по себе.

– Твой жилец спрашивал, как это ты можешь позволить себе этот дом.

У Кристофера сделалось злое – знакомое – лицо.

– Не его собачье дело.

– Вот и я так подумала.

Он глянул на часы, и ей внезапно стало страшно, что вот сейчас он уйдет и оставит ее одну с Энн и этими детьми на весь день в этом темном доме.

– Сколько тебе добираться до работы? – спросила она.

– Полчаса. Сейчас час пик, метро переполнено.

Оливия никогда в жизни не ездила на метро.

– Крис, ты не боишься, что будут новые атаки?

– Атаки? Ты имеешь в виду теракты?

Оливия кивнула.

– Нет. Скорее, нет. Ну то есть нет, не боюсь. Я к тому, что рано или поздно это все равно случится, но нельзя же сидеть и только этого и ждать.

– Нельзя, конечно. Я понимаю.

Крис запустил пальцы в мокрые волосы, тряхнул головой.

– Тут на углу был магазинчик, его держали пакистанцы. Там почти ничего не продавалось, только ерунда всякая. Кексы там, кола. Явно служил прикрытием для чего-то. Но я там каждое утро покупал газету, и этот парень всегда был со мной любезен. «Как поживаете?» – и улыбался, скалил свои желтые зубищи, и я улыбался ему в ответ и как бы понимал, что он ничего против меня не имеет, но если бы он знал, к примеру, что наша станция метро сегодня взорвется, он бы просто с улыбкой смотрел, как я к ней направляюсь. – Крис пожал плечами.

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Просто знаю. Магазин закрылся, этот мужик сказал, что должен вернуться в Пакистан. Просто вижу по его глазам, мам, вот о чем я говорю.

Оливия кивнула, глядя на большой деревянный стол.

– И все-таки тебе здесь нравится?

– Даже очень.

Однако день прошел неплохо, а за ним еще один. Она водила Собачью Морду в парк рано утром, чтобы не столкнуться с Шоном. И хотя все по-прежнему казалось странным, как если бы дело происходило в другой стране, внутри булькало что-то похожее на счастье: она была с сыном. Иногда он делался болтлив, иногда – молчалив и тогда снова становился больше похож на того Кристофера, которого она знала. Она не понимала ни его новую жизнь, ни Энн, которая изъяснялась как будто фразами с поздравительных открыток «Холлмарк», но она не видела в Крисе никаких признаков угрюмости и нежелания общаться, и это было важно – это, и еще то, что она просто снова была с ним. Когда Теодор звал ее «бабушкой», она откликалась. И хотя она его терпеть не могла, все же как-то мирилась с ним, однажды даже почитала ему на ночь. (Хотя когда она пропустила слово, а он ее исправил, она чуть не дала ему по чернявой башке.) Ведь он был член семьи ее сына, как и она сама. Когда она уставала от этого ребенка или когда плакал младенец, она ретировалась в подвал, и лежала на кровати, и думала о том, как она рада, что так и не бросила Генри и не ушла к Джиму. Не то чтобы она непременно должна была это сделать, хотя, как ей помнилось, тогда чувствовала, что должна, – и что бы тогда стало с Кристофером?

На третье утро Энн вернулась, отведя Теодора в сад (Кристофер уже убежал на работу, младенец плескался в бассейне за домом, а Оливия сидела в шезлонге), и спросила:

– Мама, можете присмотреть за ней, пока я соберу вещи в стирку?

– Конечно, – ответила Оливия.

Аннабель куксилась, но Оливия подобрала тоненькую веточку, бросила ей, и малышка стала колотить ею по воде. Оливия сидела задрав голову и искала взглядом попугая, время от времени без всякого повода заявлявшего: «Бог есть Царь».

– Катись ко всем чертям, – сказала Оливия, потом повторила это еще раз, громче, и сверху донеслось: «Хвала Господу!» Она сбросила сандалии, почесала пятки, устроилась поудобнее в шезлонге, довольная, что ей удалось-таки спровоцировать эту птицу. Попугай и правда напоминал голосом ее тетку Ору. Оливия поднялась, пошла на кухню за пончиком и, поедая его у раковины, вдруг вспомнила о младенце.

– Господи, – прошептала она и ринулась во двор. Аннабель пробовала встать на ножки. Оливия наклонилась поддержать ее, и девочка поскользнулась; Оливия пошла вдоль края бассейна, стараясь подхватить ее так, чтобы личико было над водой. Аннабель перепугалась, плакала, снова поскальзывалась, выворачивалась из рук…

– Да перестань же, бога ради! – возвысила голос Оливия, и девочка на миг вытаращилась на нее, а потом снова разревелась.

– Отец наш небесный! – завопил попугай.

– Это что-то новенькое, – сказала Энн, выходя во дворик с кухонным полотенцем в руках.

– Она хочет встать на ноги, – объяснила Оливия. – А у меня не очень получается ее удерживать.

– Да, она со дня на день пойдет, это точно. – Энн, несмотря на большой живот, легко подхватила ребенка.

Оливия вернулась в шезлонг; схватка с младенцем совсем ее измотала. От беготни туда-сюда по бетону колготки изодрались в хлам.

– А у нас сегодня годовщина свадьбы, – сказала Энн и набросила ребенку на плечи кухонное полотенце.

– Вот как?

– Ага. – Энн улыбнулась, словно вспомнив о чем-то своем, тайном. – Дай-ка я тебя согрею, гусеночек.

Аннабель сидела на ее животе-луковице, обхватив его ножками, положив мокрую головку на большую материнскую грудь, и сосала палец, дрожа всем тельцем.

Оливия запросто могла бы сказать: «Вообще-то с вашей стороны было бы весьма любезно заранее поставить меня в известность, что вы собираетесь пожениться. Узнавать такие вещи постфактум – это для матери просто чудовищно». Но сказала она другое:

– Ну что ж, мои поздравления.

Она чувствовала такое облегчение от того, что ребенок не утонул, пока она ела пончик, что глупо было придираться к какой-то там годовщине – пусть и служившей болезненным напоминанием, какой она, Оливия, была покинутой и ненужной.

– Крис рассказывал вам, как мы познакомились?

– Не очень-то. Только в общих чертах.

Ничего он ей не рассказывал.

– Мы познакомились в группе для разведенных. Я тогда как раз только что обнаружила, что беременна вот ею, – знаете, когда разводишься, делаешь дикие глупости, и Аннабель как раз результат такой глупости – правда, моя фрикаделька? – Она чмокнула дочь в макушку.

Вообще-то сейчас двадцать первый век, думала Оливия, вроде не те времена, когда для предохранения не придумали ничего лучше пенки-спермицида. Однако она все еще чувствовала облегчение и потому с притворным воодушевлением произнесла, несколько раз кивнув:

– Хорошая идея – группа для разведенных. Ведь у вас у всех был общий жизненный опыт.

Сама она однажды ходила на собрание «группы поддержки» в пансионате для престарелых и нашла это мероприятие абсолютно идиотским: вокруг сидели идиоты и говорили идиотские слова – включая социальную работницу, которая вела это собрание и все время повторяла сладким спокойным голоском: «Вы злитесь? Вы ощущаете гнев? Это нормально». Больше Оливия туда не ходила. Гнев, думала она с презрением. С какой стати, спрашивается, она должна гневаться на естественный ход вещей? Ее просто трясло от этой глупой курицы – социальной работницы, не говоря уж о взрослом мужике, который сидел рядом с ней и, не стесняясь, плакал навзрыд, оттого что его мать разбил инсульт. Полные кретины. «В мире сплошь и рядом происходит ужасное, – хотелось ей сказать. – Как вам удалось это пропустить? Где вы были все эти годы?»

– Это была терапевтическая группа, – сказала Энн. – Чтобы мы учились брать на себя ответственность и все такое, ну, вы понимаете.

Оливия не понимала. Она сказала:

– Кристофер тогда просто женился не на той женщине, вот и все.

– Да, но вопрос – почему, – озабоченно сказала Энн, покачивая младенца. – Если мы поймем причины своих поступков, то не будем повторять одни и те же ошибки.

– Ясно, – сказала Оливия. Она вытянула ступни и ощутила очередную прореху на колготках, от которой тянулась стрелка. Нужно сходить в магазин за новыми.

– Все получилось просто чудесно. Мы с Крисом очень увлеклись процессом – и друг другом.

– Это хорошо, – удалось выдавить Оливии.

– А наш психотерапевт, Артур, – он просто потрясающий человек. Мы столько всего от него узнали, вы не поверите. – Энн растерла малышке спину кухонным полотенцем и посмотрела на Оливию. – Тревога – это признак гнева, мама.

– Вот как? – Оливия подумала о невесткиных сигаретах.

– Да-да. Почти всегда. Так вот, когда Артур перебрался в Нью-Йорк, мы тоже переехали вслед за ним.

– Вы переехали из-за психотерапевта? – Оливия в шезлонге резко выпрямилась. – Это что, какой-то культ?

– Нет, конечно же нет. Мы все равно собирались сюда переезжать, но так вышло еще лучше – можно и дальше работать с Артуром. Всегда есть над чем поработать, проблем куча, вы же понимаете.

– Это уж точно.

И в этот миг Оливия твердо решила для себя: принять все это как есть. В первый раз Кристофер женился на нахрапистой злюке, теперь – на милой дурочке. И что? Ее это не касается. Это его жизнь.

Оливия спустилась в подвал и набрала номер на белом телефоне.

– Привет, как дела? – сказала Синди.

– Ничего, неплохо. Тут как в другой стране. Можешь поднести ему трубку? – Она зажала телефон между ухом и плечом и попыталась стянуть с себя колготки, потом вспомнила, что других у нее нет. – Генри, – сказала она. – У них сегодня годовщина свадьбы. Все у них в порядке, только она тупенькая, как я и думала. И они ходят к психотерапевту. – Она поколебалась, огляделась по сторонам. – Но ты не волнуйся, Генри. Они там ходят за ним гуськом, как за мамочкой. И потом небось благоухают как майские розы, после этой терапии. – Оливия побарабанила пальцами по стиральной машине. – Мне пора, она в любой момент может зайти, у нее тут стирка в машинке. У меня все в порядке, Генри. Через неделю вернусь.

Наверху Энн кормила младенца кусочком печеного батата. Оливия сидела и смотрела на нее, вспоминая, как однажды Генри на годовщину свадьбы подарил ей цепочку для ключей с листком четырехлистного клевера в кусочке толстого прозрачного пластика.

– Я позвонила Генри, сказала ему, что у вас сегодня годовщина.

– Ох, как приятно, – сказала Энн. – Годовщины – это славно. Повод поразмыслить о хорошем.

– Я любила получать подарки, – сказала Оливия.

Плетясь за сыном и его крупной женой, катящими перед собой широченную двойную коляску, Оливия думала о своем муже, который, наверное, уже в постели, – они там укладывают пациентов спать раньше, чем принято укладывать маленьких детей.

– Говорила сегодня с твоим папой, – сказала она, но Кристофер, похоже, не услышал. Они с Энн неотрывно что-то обсуждали, склонив друг к другу головы, толкая коляску. Господи, да, как все же хорошо, что она не ушла от Генри. У нее никогда не было друга вернее и добрее, чем муж. И однако, стоя за спиной у сына в ожидании сигнала светофора, она вспоминала, как порой посреди всего этого у нее бывали мгновения такого глубочайшего одиночества, что однажды, не так уж много лет назад, когда зубной врач, пломбируя ей зуб, мягкими пальцами нежно взял ее за подбородок и слегка повернул ей голову, это показалось ей нежностью почти нестерпимой силы, и она сглотнула со страстным стоном, и к глазам подступили слезы. («Вы нормально себя чувствуете, миссис Киттеридж?» – спросил врач.)

Сын обернулся, глянул на нее, и одного этого ясного взгляда хватило, чтобы у нее появились силы идти дальше, потому что на самом деле она очень устала. Молодые не представляют, каково дожить до таких лет, когда даже просто плестись становится трудно. Семь возрастов, сказал Шекспир? Да у одной старости семь возрастов! Между которыми ты только и молишься, чтобы умереть во сне. Но она была рада, что не умерла, с ней была ее семья – и кафе-мороженое, и в нем, сразу справа от входа, – свободный стол с диванчиками. Оливия с облегчением скользнула на красную подушку.

– Хвала Господу, – сказала она. Но они ее не услышали. Они отстегивали ремни в коляске, усаживали младенца в высокий стульчик, а Теодора – на обычный стул, который придвинули к торцу стола. Но оказалось, что Энн из-за своего живота не пролезает между столом и диванчиком, поэтому ей пришлось поменяться с Теодором местами, на что он согласился лишь после того, как Кристофер взял его одной рукой за оба запястья, наклонился и тихо сказал: «Сядь».

Что-то смутно неприятное шевельнулось в Оливии. Но мальчик сел. И вежливо, очень вежливо попросил ванильное мороженое.

– Кристофер тоже всегда был очень вежливым, – сказала ему Оливия. – Мне всегда делали комплименты: надо же, говорили, такой маленький и такой вежливый.

Кажется, Кристофер и Энн переглянулись? Да нет, это они просто готовились делать заказ. Оливии совершенно не верилось, что Энн носит в себе внука Генри, – но тут уж что есть, то есть.

Она заказала сливочное мороженое с фруктами.

– Так нечестно, – сказал Теодор. – Я тоже хочу.

– Окей, почему бы и нет? – сказала Энн. – Какое?

У мальчика сделался страдальческий вид, как будто он чувствовал, что вопрос ему не по силам.

– Ванильное в рожке, – сказал он наконец и уронил голову на руки.

– Твой отец заказал бы «Рутбир флоут», – сказала Оливия Кристоферу.

– Не-а, – сказал Кристофер. – Он бы заказал большое клубничное.

– Ничего подобного, – возразила Оливия. – «Рутбир флоут».

– Я хочу это! Я хочу «Рутбир флоут», – сказал Теодор, подняв голову. – А что это такое?

Энн сказала:

– Это когда наливают полный бокал рутбира, а сверху кладут ванильное мороженое и оно там плавает.

– Хочу!

– Ему не понравится, – сказал Кристофер.

И ему не понравилось. Едва попробовав, он расплакался и заявил, что это совсем не то, что он думал. Оливия, со своей стороны, безмерно наслаждалась своим сливочным, каждой ложечкой, пока Энн и Кристофер совещались, стоит ли разрешить Теодору заказать что-то другое. Энн была за, Кристофер против. Оливия не вмешивалась, однако отметила, что победил Кристофер.

Идти назад было легче, она ощутила прилив энергии – наверняка благодаря мороженому. А еще благодаря тому, что Крис шел с ней рядом, а Энн с коляской шагала впереди, и дети, слава богу, сидели тихо.

Подиатрическая практика Криса шла отлично.

– В Нью-Йорке люди очень серьезно относятся к своим ногам, – сказал он и добавил, что нередко принимает по двадцать пациентов в день.

– О боже, Крис, это же очень много.

– Так и счетов много приходится оплачивать, – сказал он. – А скоро будет еще больше.

– Представляю. Папа тобой гордился бы.

Темнело. Они шли мимо освещенных окон, и Оливия видела, как люди читают или смотрят телевизор. А один мужчина, кажется, щекотал своего сынишку. Оливия ощутила прилив добросердечности, она желала добра всем и каждому. И когда они вошли в дом и стали желать друг другу спокойной ночи, Оливия почувствовала даже, что смогла бы сейчас расцеловать их – сына, Энн, даже детей, если понадобится, – но как-то растерялась, а Крис и Энн сказали только: «Спокойной ночи, мама».

Она спустилась в белый подвал. Зашла в тесную ванную, включила свет и сразу увидела в зеркале длинную, хорошо заметную полосу липкой карамельной подливки на голубой хлопчатобумажной блузке. Маленькое горе охватило ее. Они видели этот потек, а ей не сказали. Она стала старухой – как тетка Ора. Много лет назад они с Генри время от времени возили ее вечерами кататься на машине и иногда останавливались купить мороженое, и Оливия наблюдала, как липкие струйки стекают у Оры по подбородку и груди, и чувствовала отвращение. Когда тетка Ора умерла, Оливия, по правде говоря, обрадовалась, что избавлена от этого жалкого зрелища.

А теперь она сама превратилась в тетку Ору. Но нет, она не тетка Ора, и когда она испачкала блузку карамельной подливкой, ее сын обязан был в тот же миг сказать ей об этом – точно так же, как она сказала бы ему! Они что, считают ее ребенком, как этих, в коляске? Оливия сняла блузку, пустила в маленькую раковину горячую воду, но передумала застирывать пятно. Вместо этого она запихала блузку в полиэтиленовый пакет и сунула в чемодан.

Наутро было жарко. Она сидела во дворе, в шезлонге. Еще до рассвета она оделась и осторожно поднялась по лестнице, не рискуя включать электричество. Колготки зацепились за что-то в подвале, и она ощутила, как по ним побежали новые стрелки. Теперь, скрестив ноги и покачав ступнями, она увидела в рассветном свете, что эти стрелки поползли вверх по толстым лодыжкам. В окне кухни появилась Энн с младенцем на бедре. Кристофер шел следом, легонько касаясь ее плеча. Оливия услышала слова Энн:

– Твоя мама сводит Собачью Морду в парк, а я соберу Теодора, только я хочу ему дать еще чуточку поспать.

– Это же прекрасно, когда он спит немножко дольше, правда? – Крис повернулся к Энн и запустил пальцы в ее волосы.

Оливия не собиралась вести Собачью Морду в парк. Она подождала, пока они окажутся у самого окна, и тогда сказала:

– Мне пора ехать.

Кристофер высунул голову:

– О, я не знал, что ты здесь. Что ты говоришь?

– Я говорю, – громко ответила Оливия, – что чертовой старухе пора убираться.

– Хвала Иисусу, – донеслось с веранды.

– Что вы имеете в виду? – спросила Энн. Она подалась к окну, и в этот момент Аннабель, дрыгнув ножкой, перевернула открытый пакет молока.

– Вот черт, – сказал Кристофер.

– Он сказал «черт»! – крикнула Оливия в направлении веранды и удовлетворенно кивнула, когда попугай проскрипел: «Бог есть Царь». – Это уж точно, – сказала она. – Что есть, то есть.

Кристофер вышел во дворик и аккуратно прикрыл за собой сетчатую дверь.

– Мама, прекрати. Что происходит?

– Мне пора домой. Я уже завонялась. Как рыба.

Кристофер медленно покачал головой:

– Я знал, что так и будет. Я знал: что-нибудь да послужит триггером.

– О чем ты? Я просто говорю, что мне пора ехать домой.

– Тогда заходи внутрь, – сказал Кристофер и вернулся в дом.

– С какой стати мой сын будет мне указывать, куда идти и что делать? – сказала Оливия, но Кристофер удалился от окна и стал что-то говорить Энн, и тогда она встала и вошла к ним в кухню. Там она сразу села к столу: ночью она почти не сомкнула глаз, и теперь ее пошатывало.

– Мама, что-то случилось? – спросила Энн. – Вы ведь собирались остаться еще на несколько дней.

Черта с два она им расскажет, как они видели, что по ней стекает карамельная подливка, и слова не сказали; небось со своими детьми они получше обращаются, вытирают их, когда те перепачкаются. А ее – ее они так и оставили сидеть замурзанной.

– Когда Кристофер меня позвал, я ему сразу сказала: только на три дня. Потом я порчусь. Как рыба.

Энн и Кристофер переглянулись.

– Но ты говорила, что останешься на неделю, – произнес Кристофер настороженно.

– Правильно. Потому что тебе требовалась моя помощь, но не хватило честности в этом признаться. – Ярость клокотала в ней, разгораясь все сильнее из-за их заговорщицкой манеры, из-за того, как Крис гладил волосы Энн, из-за этих их переглядываний. – Господи, как я ненавижу ложь. Никто не учил тебя лгать, Кристофер Киттеридж.

Малявка, сидя у Энн на бедре, глядела на Оливию круглыми глазами.

– Я попросил тебя приехать, – медленно произнес Кристофер, – потому что я хотел тебя видеть. Энн хотела с тобой познакомиться. Мы надеялись, что все вместе хорошо проведем время. Я надеялся, что многое изменилось, что этого больше не будет. Но, мама, я не собираюсь брать на себя ответственность за твои экстремальные перепады настроения. Если тебя огорчило что-то конкретное – скажи мне, и тогда мы сможем об этом поговорить.

– Ты в жизни со мной ни о чем не говорил. Какого черта вдруг решил начать? – Это все психотерапевт, дошло до нее внезапно. Ну конечно. Этот их идиотский Артур. Нужно быть осторожнее: все, что она скажет, будет обсуждаться в этой их терапевтической группе. Экстремальные перепады настроения. Это не слова Кристофера. Боже правый, да они ее там давно по косточкам разобрали. От этой мысли ее начала бить крупная дрожь. – И что ты имеешь в виду – экстремальные перепады настроения? Какого черта?

Энн промокала губкой пролитое молоко, по-прежнему держа малявку на бедре. Кристофер спокойно стоял напротив Оливии.

– Ты ведешь себя несколько параноидально, мама, – сказал он. – И так было всегда. По крайней мере – очень часто. И я ни разу не видел, чтобы ты хоть когда-нибудь это признала. Только что, казалось бы, все было нормально – и в следующий миг ты впадаешь в ярость. Это утомляет, изматывает тех, кто с тобой рядом.

Нога Оливии под столом ходила ходуном.

– Не вижу ни малейшей необходимости, – сказала она тихо, – сидеть тут и слушать, как меня обзывают шизоидом. В жизни своей такого не слыхала. Родной сын называет родную мать шизоидом. Видит бог, я свою мать не очень-то жаловала, но я ни разу в жизни…

– Оливия, – сказала Энн. – Пожалуйста, пожалуйста, успокойтесь. Никто вас не обзывал. Крис всего лишь пытался сказать, что у вас слишком резко меняется настроение и из-за этого ему было трудно. В смысле, когда он рос. Потому что, понимаете, в любую минуту…

– Господи боже мой, ты-то что можешь об этом знать? Ты что, там была? – В голове у Оливии все ехало по кругу, и со зрением было что-то не то. – У вас что, у каждого по диплому по семейной психологии?

– Оливия… – сказала Энн.

– Нет, не останавливай ее. Езжай, мам. Все нормально. Я вызову тебе такси в аэропорт.

– Ты хочешь сплавить меня туда одну? Ушам своим не верю!

– Мне через час выходить на работу, Энн не может оставить детей. У нас не получится тебя отвезти. Такси тебя благополучно доставит. Энн, сможешь вызвать? Мама, тебе нужно будет подойти к кассе, чтобы тебе поменяли билет. Но это не должно быть проблемой.

И ее сын, как ни поразительно, начал собирать грязные тарелки и составлять их в посудомоечную машину.

– И ты меня вот прямо так вот вышвырнешь из дома? – Сердце у Оливии бешено колотилось.

– Смотри, вот тебе и пример, – спокойно ответил он, загружая посудомойку – тоже спокойно. – Ты говоришь, что хочешь уехать, и тут же обвиняешь меня в том, что я вышвыриваю тебя из дома. Раньше, в прошлом, я бы ужасно себя чувствовал. А сейчас я не собираюсь чувствовать себя ужасно. Потому что дело не во мне. Ты просто, похоже, не замечаешь, что твои поступки влекут за собой последствия.

Она встала, ухватившись за край стола, побрела в подвал, где с ночи был собран ее чемодан. Задыхаясь, подняла его по лестнице.

– Такси будет через двадцать минут, – сказала Энн Кристоферу, и он кивнул, продолжая загружать посудомойку.

– Поверить не могу, – сказала Оливия.

– Неудивительно. – Кристофер щеткой отскребал кастрюлю. – Мне и самому это когда-то казалось невероятным. Просто я не хочу больше это терпеть.

– Да ты меня вообще терпеть не можешь! – закричала Оливия. – Ты годами со мной плохо обращался!

– Нет, – тихо сказал ее сын. – Мне кажется, если ты подумаешь, то поймешь, что тут совсем другая история. У тебя тяжелый характер. По крайней мере, я думаю, что дело в характере, я не знаю, что там и как. Но ты умеешь делать так, чтобы люди ужасно себя чувствовали. И с папой ты так делала.

– Крис, – предостерегающе сказала Энн.

Но Кристофер мотнул головой.

– Я больше не позволю, мама, чтобы мною управлял страх перед тобой.

Страх перед ней? Как кто-то может ее бояться? Это ведь она боится! Он продолжал отскребать кастрюли, сковородки, вытирать кухонные поверхности – и спокойно отвечать ей. Что бы она ни говорила, он отвечал спокойно. Спокойно, как тот мусульманин, который каждое утро продавал ему газету, а потом провожал взглядом на заминированную станцию, на верную смерть. (Разве это не параноидальная картина, спрашивается? Это он, ее сын, параноик, а не она!) Сверху послышался крик Теодора:

– Мамочка, иди сюда! Мамочка!

Оливия заплакала.

Все расплылось, стало мутным – не только у нее перед глазами, а вообще. Она говорила всякое, все яростнее, а Кристофер отвечал все спокойнее и продолжал спокойно отмывать кухню. Она плакала и плакала. Кристофер говорил что-то про Джима О’Кейси. Про то, что тот был пьян, когда врезался в дерево.

– Ты орала на папу, как будто смерть Джима была на его совести. Как ты могла, мама? Даже не знаю, что было ужаснее – когда ты набрасывалась на меня или когда ты принимала мою сторону и набрасывалась на него. – Кристофер склонил голову набок, словно бы и впрямь обдумывал этот вопрос.

– Что ты несешь? – закричала Оливия. – Ты, с твоей новенькой женой. Она такая милая, Кристофер, меня аж тошнит. Ну да ладно. Надеюсь, теперь, когда ты во всем разобрался, жизнь твоя будет просто прекрасна!

И так далее. Оливия орала. Кристофер был спокоен. Наконец он тихо сказал:

– Окей, бери свой чемодан. Машина приехала.

Очередь в аэропорту – та, что на проверку безопасности, – была такой длинной, что заворачивала за угол. Чернокожая женщина в красном форменном жилете повторяла заунывным голосом:

– Пассажиры, проходите за угол и двигайтесь вдоль стены. Проходите за угол и двигайтесь вдоль стены.

Оливия дважды подходила к ней, совала свой билет и спрашивала:

– Куда мне идти?

– Конец очереди здесь, – отвечала женщина, махнув рукой в направлении длинной цепочки людей. Волосы ее были распрямлены, и казалось, что на голове криво надетая купальная шапочка, из-под которой торчат пружинки.

– Точно? Вы уверены? – допытывалась Оливия.

– Конец очереди здесь, – повторила женщина, снова взмахнув рукой. Непробиваемое равнодушие.

(«Мама, никого из учителей не боялись так, как тебя».)

Встав наконец в хвост, она ловила взгляды стоявших рядом, надеясь прочесть в их глазах подтверждение того, что торчать в такой длиннющей очереди – это просто нелепо и что-то тут не так. Но те, кто натыкался на ее взгляд, безучастно отводили глаза. Оливия надела солнечные очки, сморгнула слезы. До чего же они чужие и недружелюбные, все эти люди. Она продвигалась вперед, ничего не понимая; очередь слиплась в однородную массу, и все, казалось, знали то, чего не знала она – куда идти, что делать.

– Мне нужно позвонить сыну, – сказала она мужчине впереди.

Она имела в виду, что ей нужно выйти из очереди и найти телефон-автомат, и, конечно, если она позвонит Кристоферу, он сразу за ней приедет; она будет умолять его, рыдать, все что угодно, лишь бы он спас ее, вытащил ее из этого ада. Все просто пошло не так, вкривь и вкось. Иногда бывает, что все идет до ужаса не так, как надо. Но, повертев головой, она не увидела ни единого телефона-автомата, у всех были мобильники, все прижимали их к уху и разговаривали; у них у всех было с кем поговорить.

(И это ледяное спокойствие, с каким он мыл посуду, пока она плакала! Даже Энн не выдержала и вышла из кухни. «Ты что, вообще ничего не помнишь? Да сейчас, если бы ребенок явился в школу в таком состоянии, к нему домой в тот же миг отправили бы социального работника!»

«За что ты меня мучаешь? – рыдала она. – О чем ты говоришь? Я любила тебя всю твою жизнь! А ты – вот что ты, оказывается, чувствуешь!»

Он перестал мыть посуду. И произнес, все так же спокойно: «Окей. Мне больше нечего сказать».)

Мужчина, которому она сообщила, что ей нужно позвонить сыну, глянул на нее и отвернулся. Нет, сыну она звонить не станет. Он был к ней жесток. И жена его тоже была жестока.

Оливия продолжала плыть в этом маленьком людском море. Плыть с чемоданчиком на колесиках, плыть с посадочным талоном в руке. Какой-то мужчина, совсем нелюбезно, жестом велел ей проходить сквозь рамку. Глянул вниз, сказал бесцветным голосом:

– Снимите обувь, мадам. Снимите обувь.

Она представила, как стоит перед ним в изодранных колготках, словно какая-то полоумная старуха.

– Не сниму, – услышала она свой голос. – Мне плевать, даже если этот самолет взорвется, ясно вам? Да хоть разлетитесь все на мелкие кусочки – мне плевать.

Она заметила, как сотрудник сделал почти неуловимый жест одной рукой, и за спиной у нее выросли двое мужчин, а через секунду к ним присоединилась и женщина. Офицеры службы безопасности в белых рубашечках, со специальными полосками над карманами.

– Пройдемте, пожалуйста, с нами, мадам, – предложили они ласковыми, нежнейшими голосами.

Она кивнула, смаргивая слезы под темными очками, и сказала:

– С радостью.

Преступница

В то утро Ребекка Браун украла журнал, хотя в норме Ребекка была не из тех, кто склонен к воровству. В норме она, наоборот, была из тех, кто не взял бы и крошечного мыльца из ванной мотеля на шоссе номер один, а уж идея прихватить оттуда полотенце ей бы и в голову не пришла. Воспитание не позволяло. По правде говоря, воспитание не позволяло Ребекке делать много разных вещей, но она все равно их делала. Кроме воровства. За всю свою предыдущую жизнь она ни разу ничего не украла. Но теперь, в блеклой белой приемной врачебного кабинета в городке Мейзи-Миллз, Ребекка стащила журнал. В нем был рассказ, который ей хотелось дочитать, и она подумала: «Это всего-навсего кабинет врача и всего-навсего журнал, было б о чем говорить».

Рассказ был о самом обыкновенном, лысеющем, слегка расплывшемся дяденьке, который каждый день приходил домой на ланч и сидел с женой за столом в кухне, и они ели сэндвичи и говорили о всяких мелочах, типа того, что надо бы починить газонокосилку. От этого в Ребекке проснулась такая же надежда, какую она порой ощущала, когда шла, например, вечером по переулку и видела в окне малыша в пижамке – как он играет, а отец ерошит ему волосы.

Вот так и вышло, что как только медсестра открыла окошко и выкрикнула фамилию очередного пациента, Ребекка свернула журнал в трубочку и украдкой сунула в рюкзак. И не ощутила угрызений совести. Напротив, она ощутила радость, когда села в автобус и поняла, что вот сейчас сможет дочитать рассказ.

Но жена этого дядьки хотела от жизни большего, нежели субботние походы в хозяйственный магазин и ежедневные сэндвичи просто потому, что настало время ланча, так что к концу рассказа эта самая жена собрала свои вещички и ушла, а муж перестал приходить на ланч домой. Он сидел у себя в офисе и ничего не ел. К концу рассказа Ребекку укачало – она не умела читать в автобусе. Автобус повернул за угол, журнал выскользнул из рук, а когда Ребекка его подняла, он раскрылся на картинке – рекламе мужской рубашки. Рубашка напоминала блузу художника: присобранная на груди, словно бы волнистая. Ребекка повернула журнал и разглядела рубашку получше. Выходя из автобуса, она уже твердо решила заказать ее для Дэвида.

– Вы будете в восторге, – пообещала женщина в телефонной трубке. – Она сшита вручную и все такое. Очень красивая.

Номер, по которому звонила Ребекка, был из тех, что начинаются на 800, и у женщины был южный акцент. Слушая ее голос, Ребекка как будто очутилась в телерекламе моющих средств, где солнечные лучи бьют в окно, озаряя сияющий пол.

– Так, сейчас посмотрим, – сказала женщина. – Эти рубашки у нас трех размеров: маленький, средний и большой. Ой, погодите, дорогая, мне придется поставить вас на паузу.

– Все нормально, – сказала Ребекка.

Еще в автобусе живот у нее начал противно ныть, как если бы там внутри был мокрый слипшийся воздушный шарик. Она прижала телефон плечом к уху и потянулась через кухонный рабочий стол за маалоксовой ложкой. Маалокс ко всему прилипает. Эту ложку нельзя класть в посудомойку, потому что все потом в белых пятнах, даже бокалы. Их большая ложка, которую Дэвид называл маалоксовой, всегда лежала возле раковины. И пока Ребекка стояла там, облизывая маалоксовую ложку, в голове у нее вдруг зазвучал отцовский голос. Звучал он в голове, зато чертовски отчетливо. «Мне ненавистны воры», – сказал этот голос.

В день, когда отец умер, Ребекка как раз читала в одном журнале про женщину-экстрасенса, которая помогала полиции раскрывать убийства. Эта женщина утверждала, что читает мысли мертвецов – что у людей даже после смерти остаются мысли.

– Я снова с вами. Прошу прощения, – сказала женщина с южным акцентом.

– Все в порядке, – ответила Ребекка.

– Итак, – сказала женщина. – Ваш муж шире в плечах или в области живота?

– Он мне не муж, – сказала Ребекка. – То есть не вполне. В смысле, он мой друг.

– Очень хорошо, – сказала женщина. – Ваш друг шире в плечах или в области живота?

– В плечах, – сказала Ребекка. – Он менеджер фитнес-центра. Он постоянно тренируется.

– Окееей, – сказала женщина медленно, словно записывая. – Я просто думаю, не будет ли наш большой размер чересчур широк ему в талии.

– Но мы, скорее всего, и вправду поженимся, – сказала Ребекка. – Когда-нибудь.

– Да, конечно, – ответила женщина. – А какого размера костюмы он носит? Это могло бы нам немного помочь.

– Я, кажется, вообще никогда не видела его в костюме.

– Тогда ладно. Давайте начнем с большого размера.

– Обычно я не заказываю вещи вот так, – сообщила ей Ребекка. – В смысле, чтобы их присылали. А еще я ни разу в жизни не заказывала ничего онлайн. Я бы ни за что не дала никому в интернете номер своей кредитной карты.

– Да? Понимаю. У многих так. Многие не любят заказывать. Вы предпочитаете покупать прямо в магазине. Я и сама такая.

– Потому что вещи теряются, – объяснила Ребекка. – Потому что между тобой и вещью слишком много народу, понимаете, – все эти клерки, которые выписывают счета, все эти водители грузовиков. Может, кто-то из них не выспался или поссорился с боссом. – Говоря, она пролистывала журнал, нашла первую страницу рассказа – ту, где тот дяденька еще был счастлив, – медленно вырвала ее, бросила в раковину, достала из заднего кармана зажигалку и подожгла страницу.

– Я вас понимаю, – приятным голосом сказала женщина. – Но мы гарантируем доставку.

– О, вам я доверяю, – сказала Ребекка, и это была правда. Еще бы, с таким-то голосом. Ребекка могла бы доверить ей все что угодно. – Просто, понимаете, я такой человек… Я из тех, кто думает, что если взять карту мира и воткнуть туда по булавочке за каждого человека на земле, то для меня булавочки не найдется.

Женщина ничего не ответила.

– Вы никогда так не думали? – спросила Ребекка, наблюдая за язычком пламени, который, словно дух живой, на миг вспыхнул в раковине.

– Нет, – ответила женщина. – Я – никогда.

– Ой, тогда извините, – сказала Ребекка.

– Что вы! Не за что. Мы все сделаем правильно. Начнем с большого размера, а если не подойдет, вы отправите рубашку обратно.

Ребекка пустила воду из крана на пепел, оставшийся от странички.

– Можно вас кое о чем спросить?

– Да, конечно, – сказала женщина.

– Вы не из сайентологов?

– Я… что? – Последовала пауза. – Нет, я – нет, – ответила наконец женщина с этим своим легким южным акцентом.

– И я нет. Просто я случайно читала статью про сайентологию, и, знаете, честно говоря, там такой бред.

– Кому что нравится, я так думаю. А теперь, моя хорошая…

– Я всегда много болтаю, – объяснила Ребекка. – Мой друг так говорит. А теперь еще и голова разболелась.

– Приятно иметь дело с дружелюбным человеком, – сказала женщина. – Возьмите холодное полотенце и прижмите к глазам, прямо к глазным яблокам, это должно помочь. Только сильно прижимайте, не бойтесь.

– Спасибо, – сказала Ребекка. – Думаю, что большой размер будет как раз.

– И конечно, это надо делать лежа, – сказала женщина. – И полотенечко сперва ненадолго положите в морозилку.

Ребекка Браун происходила из семьи священников-конгрегационалистов. Ее дедушка был пастором большой церкви в Шерли-Фоллз, прихожане в нем души не чаяли, а мама ее была дочерью этого самого преподобного Тайлера Кэски от второго брака – первая жена его умерла, оставив ему двух маленьких девочек. К тому времени как он женился вторично и породил Ребеккину мать, эти две его дочери от первого брака были уже достаточно взрослыми, чтобы не обращать на нее внимания, и только когда мать Ребекки сама вышла замуж за пастора, а потом совершенно внезапно сбежала в Калифорнию, чтобы стать актрисой, – только тогда в жизни Ребекки появилась тетушка Кэтрин. «Просто немыслимо, чтобы мать – мать! – вот так взяла и удрала», – говорила она со слезами на глазах. Да только это вовсе не было немыслимо, ведь Ребеккина мать преспокойно это сделала и даже нисколько не сопротивлялась, когда Ребеккин отец, преподобный Браун, служивший в крохотной церквушке в городе Кросби, штат Мэн, обратился в суд за полной опекой над дочерью.

– Это ненормально, – сказала тетушка Кэтрин. – Он же взвалит на тебя всю домашнюю работу, как на супругу. Остается только надеяться, что он поскорее женится.

Эта тетушка Кэтрин вечно от чего-то лечилась, и Ребекке было нервно и неуютно с ней рядом. Так или иначе, отец снова жениться не стал, и Ребекка росла в пустынном доме, принадлежавшем церкви, – и знала, молча, тайно, как знают дети, что отец ее был священником совсем иного рода, нежели дед.

– У меня сердце разрывается, – сказала однажды тетушка Кэтрин, приехав их навестить, и Ребекка понадеялась, что больше она приезжать не будет. Мать иногда присылала открытки из Калифорнии, но когда выяснилось, что она там стала ходить в церковь сайентологов, даже тетушка Кэтрин сказала, что лучше бы поменьше иметь с ней дела. Это было нетрудно, тем более что и открытки перестали приходить.

Ребекка отправила матери целую гору писем, одно за другим, на последний известный ей адрес – в городок под названием Тарзана. Обратный адрес Ребекка никогда не писала, потому что не хотела, чтобы отец увидел письма, если они вернутся. А они, скорее всего, должны были вернуться. Адресу было целых четыре года, и когда Ребекка позвонила в телефонную справочную, чтобы узнать номер в Тарзане, то ни там, ни в соседних городках не обнаружилось абонента Шарлотты Браун – или Шарлотты Кэски. Куда, спрашивается, уходили письма?

Ребекка отправилась в библиотеку – читать о сайентологии.

Она читала о том, как эти люди хотят очистить мир от телесных тэтанов, инопланетных сущностей, которые, согласно сайентологическому учению, населили землю после ядерного взрыва семьдесят пять миллионов лет назад. Читала о том, что члены церкви должны «рассоединиться» с членами семьи, которые относятся к сайентологии критически. Наверное, поэтому мать ей и не писала больше.

Может быть, писать Ребекке – это считалось «подрывной деятельностью» и за это маму подвергли «реабилитации»? Ребекка читала об одном сайентологе, которому сказали, что при надлежащих тренировках и дисциплине он научится читать чужие мысли. Забери меня отсюда, – думала Ребекка своей маме, думала изо всех сил. – Приезжай и забери меня, пожалуйста. А позже она думала: Ну и пошла ты в жопу.

Она бросила читать о сайентологии и взялась за книжки о том, как быть женой священника. В кладовой всегда должна стоять банка консервированного компота на случай, если кто-то из прихожан заглянет в гости. Ребекка несколько лет следила, чтобы в буфете не переводился компот, хотя гости заходили к ним крайне, крайне редко.

Когда Ребекка окончила школу и уже знала, что будет учиться в университете в двух часах езды от дома, то есть жить в другом месте, у нее так кружилась голова от этого долгожданного и чудесного везения, что она стала волноваться: а вдруг она попадет под машину, и ее парализует, и ей придется на веки вечные остаться в пасторском доме? Однако в университете она порой скучала по отцу и старалась не думать, каково ему в том доме одному.

Когда заходила речь о матерях, она тихо говорила, что ее мама «покинула этот мир», отчего людям становилось неуютно, поскольку Ребекка взяла за привычку, произнося эти слова, умолкать и опускать глаза, словно показывая, что ей слишком больно об этом говорить. Она считала, что в некотором очень узком смысле это была правда. Она ведь не говорила, что мама умерла, – вот это как раз, насколько она знала, было бы неправдой. Мама покинула этот мир (в котором жила Ребекка), перебралась в мир иной (в другой штат), и бывали периоды, когда Ребекка подолгу думала о маме, а бывали, когда не думала совсем, и она привыкла к этим перепадам. Она не встречала ни одного человека, чья мать точно так же сбежала бы не оглянувшись, и потому полагала, что ее собственные мысли на этот счет, скорее всего, с учетом всех обстоятельств, вполне естественны.

Но когда хоронили отца, Ребекке стали приходить в голову мысли, которые, она точно знала, быть естественными уж никак не могли. По крайней мере, на похоронах. Столб солнечного света упал в окно церкви, отскочил от деревянной скамьи и улегся наискосок на ковер, и от этого солнца Ребекке захотелось с кем-то быть. Ей исполнилось девятнадцать, и в университете она кое-что узнала о мужчинах. Священник, который вел похоронную службу, был другом отца, много лет назад они вместе учились в семинарии, и теперь, глядя на него – как он стоит, подняв руку в благословении, – Ребекка начала думать о том, что могла бы делать с ним под облачением и что ему потом пришлось бы замаливать. «Дух Карлтона остается с нами», – сказал священник, и по голове у Ребекки побежали мурашки. Она вспомнила о той женщине-экстрасенсе, что читала мысли мертвецов, и у нее возникло чувство, что отец стоит у нее прямо за глазными яблоками и наблюдает, что она делает в воображении с его другом.

Потом она подумала о матери – может быть, мать тоже научили читать мысли и в этот самый момент она читает мысли Ребекки? Ребекка опустила веки, словно в молитве. Сказала матери: Пошла в жопу. Сказала отцу: Извини. Потом открыла глаза, окинула взглядом людей в церкви, скучных, как хворост. Представила, как складывает в лесу стопками обрывки бумаги и поджигает; она всегда любила эти маленькие внезапные вспышки пламени.

– Что там у тебя, Бика-Бек? – спросил Дэвид. Он сидел на полу, направив пульт на телевизор и переключая каналы всякий раз, когда появлялась реклама. В оконном стекле над его головой плясали и дергались отражения с телеэкрана.

– Ассистент стоматолога, – ответила Ребекка из-за стола и обвела объявление ручкой. – Предпочтительно с опытом работы, но если нет, они научат.

– Ох, кроха, – сказал Дэвид, не отрывая глаз от экрана. – Смотреть людям в рот?

Против правды не попрешь: с работой у нее всегда были проблемы. Единственная работа, которая ей нравилась, была однажды летом в «Волшебной машине мороженого». Каждый день к двум часам босс был уже пьян и разрешал персоналу объедаться мороженым в свое удовольствие. А детям они вручали гигантские рожки и смотрели, как у них округлялись глаза. «Аттлично, – говорил босс, бродя между мороженицами. – Добивайте, разоряйте, мне насрать».

Перед тем как они с Дэвидом начали жить вместе, она была секретаршей в большой адвокатской конторе. Адвокаты вызывали ее по телефону и требовали кофе. Даже адвокатессы. Она все думала, есть ли у нее право сказать им «нет». Впрочем, это не имело значения: всего лишь через несколько недель они отправили специальную женщину сообщить ей, что она работала чересчур медленно.

– Запомни, кроха, – сказал Дэвид, снова переключая каналы. – Главное – уверенность в себе.

– Угу, – сказала Ребекка. Она продолжала обводить кружком объявление о работе ассистента стоматолога. Кружок занимал уже полстраницы.

– У тебя должно быть с порога написано на лице, как им с тобой повезло.

– Угу.

– Но только вид у тебя при этом должен быть не напористый, понимаешь?

– Угу.

– И будь приветливой, но не болтай слишком много. – Дэвид навел пульт на телевизор, и экран погас. В углу гостиной стало темно. – Бедненькая кроха, – сказал Дэвид, поднимаясь и подходя к ней. Он обхватил ее шею рукой и игриво сжал. – Выведем тебя на лужок и пристрелим, кляча ты моя загнанная.

Дэвид всегда засыпал сразу после, а Ребекка чаще всего лежала без сна. В ту ночь она встала и прошла в кухню. В окно виднелся бар через дорогу, шумное место – всегда было слышно, что происходит на парковке, но Ребекке нравилось, что бар так близко. В те ночи, когда она не могла уснуть, ее утешала мысль, что рядом есть другие неспящие люди. Она стояла у окна и думала о мужчине из рассказа, обычном лысеющем дяденьке, как он в перерыве на ланч сидит в своем офисе один-одинешенек. И думала о голосе отца, о том, как он звучал у нее в голове. Она вспомнила, как однажды, много лет назад, отец сказал: «На этом свете есть мужчины, которые, ложась с женщиной, ведут себя точь-в-точь как собаки». Вспомнила, как однажды, через несколько лет после того, как мама ушла, Ребекка объявила, что хочет уехать и жить с ней. Это невозможно, ответил отец, не отрывая глаз от книги. Она тебя бросила. Я подавал в суд. Я твой единственный опекун. Ребекка много лет считала, что опекун – это тот, кто оставляет ожоги.

Она увидела, как на парковку заезжает полицейская машина. Из нее выскочили двое полицейских, оставили мигалку включенной; синие сполохи падали на раковину и маалоксовую ложку. В баре, должно быть, была драка – там часто дрались по ночам. Ребекка, стоя у окна, чувствовала, как крошечная улыбка, зреющая в ней, разрастается, расцветает: какое это, должно быть, наслаждение, миг идеальной радости, подогретый и оправданный выпивкой, – с размаху влепить первый удар.

– Пощупай, – сказал Дэвид и напряг бицепс. – Как следует, хорошо пощупай.

Ребекка привстала, потянулась вперед над миской с хлопьями и коснулась его руки. Показалось, что она трогает промерзшую землю.

– Обалдеть, – сказала она. – Правда.

Дэвид встал и посмотрел на свое отражение в тостере. Напряг бицепсы на обеих руках, как боксер, бахвалящийся перед зрителями. Потом повернулся в профиль, снова покосился на отражение и удовлетворенно кивнул.

– Окей, – сказал он. – Неплохо.

В отцовском доме единственное зеркало висело над раковиной в ванной. Смотреться в него можно было, только когда чистишь зубы или умываешься, в остальное время вертеться перед зеркалом запрещалось: тщеславие – грех.

«Твоя мать сбежала от одного культа, чтобы тут же вляпаться в другой, – говорила тетка Кэтрин. – Господи, да никто из конгрегационалистов не живет, как вы». Но Ребекка так жила, и ей хотелось, чтобы тетка прекратила, просто убралась подальше и перестала говорить все это. «Не хочешь переехать к нам жить?» – спросила она однажды, и Ребекка помотала головой. Ей не хотелось упоминать эту жгучую опеку. К тому же в присутствии тетки ей делалось тревожно и неуютно – точно как в присутствии математички, миссис Киттеридж. Эта миссис Киттеридж, бывало, смотрела на Ребекку в упор, когда считалось, что весь класс работает над заданием. А однажды в школьном коридоре сказала ей: «Если когда-нибудь ты вдруг захочешь поговорить, все равно о чем, – всегда пожалуйста». Ребекка не ответила, просто прошла с учебниками мимо.

– Ну ладно, я пошел, – сказал Дэвид, застегивая молнию на спортивной сумке. – Ты записала телефон той работы, у зубного?

– Да, – ответила Ребекка.

– Тогда удачи, Бика-Бек.

Дэвид подошел к холодильнику и отхлебнул апельсинового соку прямо из пакета. Потом взял ключи и поцеловал ее на прощанье.

– Все запомнила? – спросил он. – Вести себя уверенно и не болтать лишнего.

– Ага, запомнила, – кивнула Ребекка. – Пока!

Она уселась за стол с грязными мисками от хлопьев с молоком и стала думать о том, почему ее так тянет болтать без умолку. Это нашло на нее после смерти отца, да так никуда и не делось. Настоящая физическая зависимость; ей хотелось бросить это, как люди хотят бросить курить.

У отца было правило: никаких разговоров за столом. Странное правило, если вдуматься, потому что в маленькой столовой пасторского дома они всегда ужинали только вдвоем. Возможно, дело было в том, что отец к концу дня сильно уставал после посещения больных и умирающих, – хоть городок и маленький, но все равно обычно кто-то болел, а довольно часто кто-то и умирал, так что вечером отцу хотелось тишины и покоя. Так или иначе, из вечера в вечер они сидели за ужином молча и почти беззвучно, разве что вилка соприкоснется с тарелкой или стакан воды со столом, ну и конечно, приглушенные, слишком интимные звуки жевания. Изредка Ребекка поднимала взгляд и видела у отца на подбородке прилипшую крошку и даже глотать не могла – так сильно она любила его в такие мгновения. Но в другие мгновения, особенно когда стала старше, она радовалась, видя, сколько масла он поглощает. Именно на его любовь к маслу она и рассчитывала. Надеялась, что именно это его прикончит.

Она встала и вымыла миски. Потом вытерла обеденный стол и рабочую поверхность и выровняла стулья. В животе жарко кольнуло, боль поползла вверх – и она взяла пузырек маалокса и маалоксовую ложку и, встряхивая пузырек, словно воочию увидела Дэвида, как он склоняется над ней и напоминает, что надо поменьше болтать, и в этот миг до нее дошло, что, конечно же, большой размер рубашки будет слишком велик.

– Ничего страшного, – сказала женщина. – Я сейчас проверю, отправлен ли уже ваш заказ.

Засохший маалокс не соскребался даже ногтем. Ребекка положила ложку на место.

– Я не думала, что меня второй раз соединят с тем же человеком, – сказала она. – Надо же. Или, может быть, у вас просто маленькая фирма. (Ответа не было.) Я хочу сказать, маленькая фирма – это даже хорошо, – продолжила Ребекка, вырывая из журнала две странички рассказа. Но ответа по-прежнему не было, и Ребекка догадалась, что ее поставили на паузу. Она смотрела, как огонь охватывает страницы – ту часть, где от героя только что ушла жена. Пламя поднялось выше краев раковины. В Ребекке вспыхнул тревожный трепет; она ждала, держа руку на рукоятке крана, – но языки огня уменьшились и исчезли.

– Все в порядке, – сказала женщина, вернувшись на линию. – Заказ уже отправлен. Если окажется велика – высылайте обратно, и мы пришлем вам средний размер. А как ваша голова?

– Вы помните? – поразилась Ребекка.

– Конечно, помню, а как же, – ответила женщина.

– Сегодня не болит, – сказала Ребекка. – Но у меня проблема. Мне надо найти работу.

– У вас нет работы? – уточнила женщина этим своим приятным южным голосом.

– Нет, а мне она нужна.

– Да, конечно, – сказала женщина. – Работа – это очень важно. А что именно вы ищете?

– Что-нибудь спокойное, без стресса, – сказала Ребекка. – Это не потому что я ленива или что-то в этом духе, – добавила она. – А может, и потому, – сказала она чуть погодя. – Может, я как раз ленива и в этом все дело.

– Не говорите так, – сказала женщина. – Я уверена, что это неправда.

Она была просто чудесная, эта женщина. Ребекка подумала о мужчине из рассказа – хорошо бы ему встретить такую.

– Спасибо, – сказала Ребекка. – Это так приятно слышать.

– В общем, просто шлите обратно, если будет велико. Ничего страшного, – заверила ее женщина. – Совсем ничего.

Но самым печальным в ее жизни была не смерть отца и не отсутствие матери. Самым печальным было, когда в университете она влюбилась в Джейса Берка, а он ее бросил. Джейс был пианистом, и однажды, когда отец уехал на какую-то конференцию, она привезла Джейса на ночь домой, в Кросби. Оглядевшись в пасторском доме, Джейс сказал: «Малыш, ну и странное же место». И посмотрел на нее с нежностью, которая, как мягкий ластик, стерла все то черное, что было у нее в прошлом. А потом они пошли в гриль-бар «Склад», и там в коктейльном зале по-прежнему играла на кабинетном рояле эта полубезумная Анджела О’Мира.

– С ума сойти, до чего она крута, – сказал Джейс.

– Мой отец всегда разрешает ей приходить в церковь и играть там на фортепиано, когда ей захочется. Потому что дома у нее нет инструмента, – объяснила Ребекка. – И никогда не было.

– Суперкрута, – тихонько повторил Джейс, и тогда Ребекка ощутила к отцу чудесное, теплое чувство, как будто и он сумел разглядеть в бедной пьяненькой Анджи крутизну, о которой она, Ребекка, даже не догадывалась. Когда они уходили, Джейс сунул в Анджелину банку для чаевых двадцатидолларовую купюру. Анджела послала им воздушный поцелуй и сыграла им вслед «Привет юным возлюбленным»[17].

Бросив университет, Джейс играл в самых разных бостонских барах. Иногда это были шикарные заведения с толстыми коврами и кожаными креслами, и порой на входе даже висела афиша с портретом Джейса. Но чаще ему не везло и приходилось играть на электрооргане в стрип-барах, чтобы заработать хоть самую малость.

Каждые выходные она садилась в автобус «Грейхаунд», ехала к Джейсу и оставалась с ним в его грязной квартире, где по ящичку с ложками-вилками бегали тараканы. В воскресенье вечером, вернувшись к себе, она звонила отцу и рассказывала, как усердно она занимается. Позднее, уже живя с Дэвидом, она иногда позволяла себе вспоминать те выходные с Джейсом. Она словно заново ощущала кожей грязные простыни, металлические стулья Джейса, на которых они сидели голыми, поедая английские маффины у открытого окна в черной от копоти раме. Она вспоминала, как стояла у грязной раковины в ванной, голая, и Джейс стоял у нее за спиной, тоже голый, и они видели друг друга в зеркале. И никакого отцовского голоса в голове, никаких мыслей о мужчинах, которые ведут себя как собаки. Все было просто и ясно как дважды два.

Однажды ночью, когда они лежали в ванне, Джейс рассказал ей, что познакомился с женщиной, блондинкой. Ребекка сидела, стиснув в руке мягкую мочалку, уставившись на потрескавшийся шов вдоль края ванны, на грязь, которая забилась в трещины. Так бывает – вот что сказал Джейс.

На той же неделе, позже, позвонил отец. Даже сейчас Ребекка не вполне понимала, что там у него было с сердцем; он толком и не сказал. Сказал лишь, что врачи ничего не могут сделать. «Но врачи в наше время могут все, папочка, – сказала она. – В смысле, я слышала про всякие там новые способы лечения сердца…» «Только не моего», – отрезал он, и в голосе прозвучал страх. Из-за этого страха Ребекка заподозрила, что, может быть, сам он вовсе и не верил в то, что проповедовал годами. Но хотя она и услышала страх в его голосе и этот страх передался ей самой, она знала: хуже всего ей из-за Джейса и блондинки.

– Можно узнать, – спросил Дэвид, – а что в морозилке делает полотенце?

– Меня не взяли на работу, – сказала Ребекка.

– Не взяли? – Дэвид закрыл дверцу морозилки. – Вообще-то странно. Я думал, возьмут. Кто им там, спрашивается, нужен, доктор наук? – Он отломил горбушку от буханки хлеба и макнул ее в соус для спагетти. – Бедняжка Бика-Бек, – сказал он и покачал головой.

– Может, это из-за того, что я им рассказывала, как мне делали бариевую клизму, – сказала Ребекка и пожала плечами. Она уменьшила огонь, чтобы спагетти не разварились. – Я много болтала, – призналась она. – Наверное, слишком много.

Дэвид сел за стол и посмотрел на нее:

– Понимаешь, это, наверное, была плохая идея. Видишь ли, Бика, может быть, тебе этого никто раньше не говорил, но обычно люди не очень любят слушать о том, как другим людям делают клизму.

Ребекка достала полотенце из морозилки, свернула в полоску и села напротив Дэвида, прижав полоску к глазам.

– Если самому человеку когда-нибудь делали клизму, – сказала она, – то он, скорее всего, захочет послушать.

Дэвид ничего не ответил.

– А этому стоматологу явно не делали, – добавила Ребекка.

– М-да, – сказал Дэвид. – И откуда только берутся такие, как ты? Можно узнать, как вообще всплыла эта тема? Не логичнее было бы поговорить про зубы?

– О зубах мы как раз уже поговорили. – Ребекка сильнее прижала полотенце к глазным яблокам. – И я стала рассказывать ему, почему я хочу эту работу. И что очень важно, чтобы все эти ассистенты в белых халатах были добры к человеку, которому страшно.

– Окей, окей, – сказал Дэвид. Ребекка сдвинула полотенце и глянула на него одним глазом. – Завтра найдешь работу.

Так и вышло. Она нашла работу в Огасте – набирать на компьютере отчеты о транспортных потоках для одного толстяка, который все время хмурился и не знал слова «пожалуйста». Он руководил агентством, исследовавшим объемы перевозок в разных городах штата и в их окрестностях, чтобы городские власти знали, где строить съезды и устанавливать светофоры. Ребекка никогда раньше не думала, что кто-то вообще таким занимается, изучает трафик, и в первое утро ей даже было интересно, но к обеду интерес прошел, а через несколько недель она уже поняла, что, наверное, скоро уволится. Как-то раз, когда она набирала очередной отчет, у нее начала дрожать рука. Она подняла вторую руку – оказалось, что дрожит и вторая. Она почувствовала себя так же, как в автобусе «Грейхаунд» в те выходные, когда Джейс сказал ей о блондинке; тогда она ехала и думала: «Не может быть, чтобы это была моя жизнь». А потом подумала, что почти всю жизнь думает: «Не может быть, чтобы это была моя жизнь».

В холле у почтовых ящиков обнаружился пухлый коричневый конверт, адресованный Ребекке. Рубашка наконец проделала путь от Кентукки до Мэна. Ребекка принесла ее в квартиру и вскрыла конверт; кусочки серого наполнителя рассыпались по полу. Женщина оказалась права: рубашка была очень красивой. Ребекка разложила ее на тахте, расправила рукава поверх подушек и отступила на несколько шагов, чтобы посмотреть. Рубашка была не из тех, какие станет носить Дэвид. Он ее не наденет ни за что на свете. Это была рубашка для Джейса.

– Ничего, бывает, – жизнерадостно сказала женщина. – Просто отправьте ее обратно.

– Ладно, – сказала Ребекка.

– Вы, кажется, огорчились, – сказала женщина. – Но деньги к вам вернутся, моя хорошая. Правда, через несколько недель, но вернутся.

– Ладно, – снова сказала Ребекка.

– Ничего страшного, моя хорошая. Вообще ничего страшного.

На следующий день Ребекка озиралась в приемной врача, ища, что бы украсть. Кроме журналов, там практически ничего не было. Похоже, так и было задумано, даже вешалки с перекладины не снимались. Однако на подоконнике стояла маленькая стеклянная вазочка, простая, неинтересная, с побледневшим бурым пятном на дне.

– Доктор сейчас вас примет, – сказала медсестра.

Ребекка последовала за ней по коридору в смотровой кабинет и закатала рукав, чтобы ей измерили давление.

– Как ваш желудок? – спросила медсестра, глядя на шкалу тонометра.

– Хорошо, – сказала Ребекка. – То есть плохо. Маалокс не помогает.

Медсестра с треском отстегнула манжету-липучку.

– Скажете об этом доктору, – сказала она.

Но у доктора, это сразу было видно, Ребекка вызывала раздражение. Он скрестил руки на белохалатной груди, поджал губы и смотрел на нее не мигая.

– По-прежнему болит, – сказала Ребекка. – И…

– И – что?

Она планировала рассказать ему, как у нее тряслись руки и как она чувствовала, что с ней происходит что-то глубоко неправильное.

– И… я просто хотела узнать, почему все еще болит.

Она опустила взгляд и стала смотреть на свои ноги.

– Ребекка, мы сделали вам рентген верхних и нижних отделов желудочно-кишечного тракта, сделали все анализы крови. Поверьте, пожалуйста, с вами все в порядке. У вас просто чувствительный желудок. Как и у очень многих.

Выйдя в приемную, Ребекка подошла к подоконнику и стала надевать пальто, глазея в окно, как будто ей было очень интересно, что происходит на парковке. На краткий миг голова вдруг прошла, живот прошел, прошло все, остался один лишь трепет, чистый, как родниковая вода. Как будто она стала пламенем своей зажигалки. Рядом мужчина читал журнал, женщина подпиливала ногти. Ребекка опустила вазочку в рюкзак и ушла.

Вечером они сидели на полу и смотрели по телевизору старое кино. Всякий, кому вздумалось бы заглянуть в окно, увидел бы Ребекку, прислонившуюся спиной к тахте, и рядом с ней Дэвида с бутылкой сельтерской воды, обыкновенных, как самая заурядная пара.

– Я в детстве не воровала в магазинах, – сказала Ребекка.

– А я воровал, – ответил Дэвид, не отвлекаясь от фильма. – Часы украл из магазинчика, где работал. Я много чего украл.

– А я никогда, потому что боялась, что меня накроют, – сказала Ребекка. – А не потому что это плохо. В смысле, я знала, что это плохо, но я не потому этого не делала.

– Я даже спер подарок, который матери подарили на день рождения, – сказал Дэвид и хохотнул. – Брошку какую-то.

– Наверное, в какой-то момент это делают почти все дети, – сказала Ребекка. – Но это я просто так думаю. Я не знаю. Я никогда не ходила в гости к другим детям, и ко мне тоже никто не приходил.

Дэвид промолчал.

– Отец говорил, что это было бы нехорошо, – объяснила Ребекка. – Чтобы ребенок священника кому-то отдавал предпочтение. В таком маленьком городке, как наш.

Дэвид по-прежнему не отрывал глаз от экрана.

– Какая гадость, – сказал он. – Смотри, смотри. Обожаю это место. Сейчас вот этого чувака изрубит в капусту винтом вон того катера.

Она посмотрела в темное окно.

– А потом я пошла в девятый класс, и отец решил, что церковь не должна больше тратить средства на экономку для нас, и с тех пор я начала готовить. Я готовила ему особую еду, буквально пропитанную сливочным маслом. Господи, – сказала она.

– Фууу! – сказал Дэвид. – Ну, видела?

– В законе точно должна быть какая-то статья насчет этого. Так что я преступница.

– Что ты сказала, кроха? – переспросил Дэвид. Но Ребекка не стала повторять. Дэвид погладил ее ступню. – Мы своих детей воспитаем иначе. Не волнуйся.

Ребекка снова промолчала.

– Шикарный фильм, – сказал Дэвид и улегся, положив голову ей на колени. – Просто супер. Через минуту этому коту башку отрубят.

В баре что-то происходило. На парковку съехались три полицейские машины, мигалки остались включенными, полицейские бросились внутрь. Ребекка ждала у окна кухни, вспышки мигалок пересекали ее руку и кухонный пол. Двое из трех полицейских вышли из бара, с двух сторон ведя мужчину с заломленными за спину руками. Они прислонили его к полицейской машине, и один из них сказал ему: «Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде». Голос не был ни добрым, ни злым – просто спокойным и внятным. «Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, вы имеете право на адвоката, предоставленного государством». Это было похоже на стихи, так же, как похожа на них Библия, если ее правильно читают вслух.

Остальные полицейские тоже вышли из бара, вскоре мужчину усадили на заднее сиденье и все три машины уехали. Теперь, без их мигалок, в кухне стало совсем темно. Ребекка различила возле раковины маалоксовую ложку по блестящим белым пятнышкам. Потом она долго сидела в темноте за кухонным столом.

Она представляла себе кабинет врача, улицы, по которым ее вез туда автобус. В Мейзи-Миллз автобусы по ночам не ходили. Пешком, подумала она, будет с полчаса. Если не можешь принять решение, сказал ей однажды Джейс, следи не за тем, что ты думаешь, а за тем, что ты делаешь.

Она следила, как достает из-под раковины горючее для барбекю и прячет в рюкзак. Следила, как бесшумно вынимает из ящика с нижним бельем открытки от матери. В кухне она разорвала их надвое – и при этом из нее вырвался какой-то крошечный звук. Открытки она тоже бросила в рюкзак. Потом положила туда рубашку, купленную для Дэвида, и остаток журнала, в котором была реклама этой рубашки. В карман пальто она сунула две зажигалки.

Она осторожно спускалась по лестнице, ведущей в холл, и в голове у нее звучало: Вы имеете право хранить молчание… Вы имеете право… Вы имеете право… Вы имеете право…

Если тебе такое говорят, не жалко быть арестованной.

Река

Накануне она чуть не врезалась в него задним ходом на парковке у библиотеки, и он хоть и не вскрикнул, но выставил руку, будто хотел удержать ее машину, – а может, просто от удивления. Так или иначе, Оливия успела нажать на тормоз, и Джек Кеннисон, не глянув на нее, пошагал себе дальше к собственной машине – сверкающей красной малышке, припаркованной на пару шагов дальше.

«Вот ведь чучело старое!» – подумала Оливия. Он был высокий, пузатый, сутулый, и ей виделась надменная нелюдимость в его манере высоко тянуть шею, чтобы смотреть поверх голов и ни с кем не встречаться взглядом. Он учился в Гарварде, жил в Нью-Джерси – преподавал то ли в Принстоне, то ли еще где-то, Оливия не знала, – а сколько-то лет назад вышел на пенсию, и они с женой перебрались в дом, который построили на краю небольшого поля здесь, в Кросби, штат Мэн. Оливия тогда сказала мужу: «Вот ведь тупость какая – вбухать все деньги в место, которое даже не у воды!» – и Генри согласился. Что Джек Кеннисон учился в Гарварде, она узнала от официантки в кафе на берегу, та сказала, что он всем это сообщает.

«Как это беспардонно», – сказал тогда Генри с неподдельным отвращением в голосе. Они с этими Кеннисонами ни разу не разговаривали, только пересекались случайно в городе или в кафе за завтраком. Генри всегда здоровался, и миссис Кеннисон здоровалась в ответ. Она была маленькая и улыбчивая.

«Она небось всю жизнь только и делает, что заглаживает его солдафонство», – сказала Оливия, и Генри кивнул. Генри не всегда был дружелюбно настроен к летним курортникам и к пенсионерам, приезжавшим на побережье провести свои закатные деньки в косых лучах солнца. У таких, как правило, водились денежки, к которым зачастую прилагалась раздражающая уверенность в том, что они имеют право на все. Один такой, к примеру, счел себя вправе написать заметку в городскую газету, в ней он высмеивал местных, называл их холодными и замкнутыми. А другая в магазине у Муди спросила мужа: «Почему в этом штате все такие жирные и почему у них вид как у умственно отсталых?» Те, кто это услышал и пересказал, говорили, что она еврейка из Нью-Йорка, так что все понятно. Даже сейчас, в наши дни, еще оставались люди, которые предпочли бы жить по соседству с мусульманским семейством, нежели выслушивать оскорбления от нью-йоркских евреев. Джек Кеннисон не был ни тем ни другим, но все равно он был приезжий, и вид у него был высокомерный.

Когда та официантка в кафе доложила, что у Кеннисонов в Орегоне есть дочь-лесбиянка и что именно мистер Кеннисон не может с этим смириться, Генри сказал: «Ох, вот это нехорошо. Детей нужно принимать такими, какие они есть».

Конечно, неизвестно, как повел бы себя на его месте сам Генри, – их-то Кристофер не голубой. Генри, правда, пережил развод сына, но вскоре из-за обширного инсульта (и у Оливии никогда не будет уверенности, что причиной инсульта не стал этот самый развод) Генри парализовало, и он так и не узнал, что сын опять женился. Генри умер в пансионате для престарелых еще до того, как родился ребенок Кристофера.

Даже сейчас, полтора года спустя, от этой мысли все внутри сжималось, и Оливия казалась сама себе вакуумной упаковкой кофе, пока, вцепившись в руль и подавшись вперед, вглядывалась сквозь ветровое стекло в рассвет. Она выехала из дома затемно – она часто так делала, – и за те двадцать пять минут, пока она катила в город по извилистой дороге, с обеих сторон усаженной деревьями, постепенно светало. Каждое утро одно и то же: долгая дорога, остановка в «Данкин Донатс», где официантка-филиппинка знала, что Оливия любит побольше молока в кофе и где Оливия брала газету и несколько «дырок от пончиков» – серединок; она просила три, но эта девушка всегда бросала в пакет больше, после чего Оливия возвращалась в машину читать газету и скармливать «дырки» псу на заднем сиденье. К шести она ощущала, что можно уже без опаски гулять вдоль реки, – хотя и никогда не слышала, чтобы на асфальтовой дорожке случались какие-то неприятности. В шесть там прогуливались в основном старики и можно было добрую милю прошагать, никого не встретив.

Оливия припарковалась на гравийной площадке, достала из багажника кроссовки, натянула, зашнуровала и двинулась в путь. Это была лучшая – и единственная терпимая – часть дня. Три мили туда, три обратно. Ее беспокоило только одно: что эти ежедневные прогулки продлят ей жизнь. Пусть она будет быстрой, думала она сейчас, имея в виду свою смерть; эта мысль приходила ей в голову по нескольку раз в день.

Она прищурилась. На дорожке, почти рядом с каменной скамьей, отмечающей первую пройденную милю пути, скрючившись, лежало тело. Оливия остановилась. Это был старик – разглядела она, с опаской приближаясь: лысеющая голова, большое брюхо. Господи боже. Она зашагала быстрее. Это же Джек Кеннисон лежал на боку, подогнув под себя колени, как будто решил вздремнуть. Она наклонилась и увидела, что глаза его открыты. Они были очень голубые, эти глаза.

– Вы умерли? – громко спросила она.

Его глаза шевельнулись и встретились с ее глазами.

– Не похоже, – ответил он.

Она посмотрела на его грудь, на толстый живот, выпирающий из-под куртки «Л. Л. Бин». Потом посмотрела на дорожку – в обе стороны. Нигде не было ни души.

– Вас не пырнули ножом? Не подстрелили? – Она склонилась над ним еще ниже.

– Нет, – ответил он. Потом добавил: – По крайней мере, я не заметил.

– Шевелиться можете?

– Не знаю. Не пробовал.

Большой живот его, однако же, шевелился – медленно вздымался и опадал.

– Так попробуйте. – Носком своей светлой кроссовки она подпихнула его кроссовку – черную. – Ну-ка, шевельните этой ногой.

Нога шевельнулась.

– Хорошо, – сказала Оливия. – Теперь рукой.

Мужчина медленно положил руку себе на живот.

– У меня нет этой, мобилки, – сказала Оливия. – Сын все говорит, что купит мне, но так и не купил. Сейчас я вернусь к машине и поеду за помощью.

– Не надо, – сказал Джек Кеннисон. – Не оставляйте меня одного.

Оливия остановилась в нерешительности. До машины миля. Она снова посмотрела на него. Он лежал, следя за ней своими голубыми глазами.

– Так что случилось-то? – спросила она.

– Не знаю.

– Тогда вам нужен врач.

– Окей.

– Кстати, я Оливия Киттеридж. Кажется, мы с вами не были друг другу представлены. Если вы не можете встать, я поеду и найду вам врача. Хотя я их и сама терпеть не могу. Но нельзя же вам просто так тут лежать. Еще помрете.

– Ну и что, – сказал он, и в глазах вроде бы мелькнула улыбка.

– Что? – громко переспросила Оливия, нагнувшись к нему еще ниже.

– Ну и что, если умру, мне плевать, – сказал он. – Вы только не оставляйте меня тут одного.

Оливия села на скамью. Река была совсем спокойная, словно и не текла. Оливия снова склонилась над ним:

– Вы не замерзли?

– Да нет.

– Сегодня зябко. – Теперь, постояв на месте, она и сама ощутила озноб. – У вас что-то болит?

– Нет.

– Как думаете, это из-за сердца?

– Не знаю.

Он заворочался. Оливия встала и подхватила его под мышки, хотя и без толку – он был слишком тяжелый. И все же после долгих усилий он сумел подняться и устроился на скамье.

– Окей, – сказала Оливия, садясь рядом. – Так-то лучше. Теперь подождем, пока мимо пройдет кто-то с телефоном. – И вдруг добавила: – Мне тоже плевать, умру я или нет. Я бы даже хотела. Но только чтоб быстро.

Он повернул к ней лысеющую голову, внимательно посмотрел усталыми голубыми глазами.

– Не хочу умирать в одиночестве, – сказал он.

– Черт. Да мы всегда в одиночестве. Рождаемся одинокими, умираем одинокими. Так какая разница? Лишь бы не чахнуть годами в доме престарелых, как мой бедный муж. Вот чего я по правде боюсь. – Она оттянула полу свитера, сжала в кулаке. Потом повернулась и внимательно посмотрела на Джека. – Цвет лица у вас вроде нормальный. Вы совсем не помните, что произошло?

Джек Кеннисон смотрел на реку.

– Я шел. Увидел скамейку и почувствовал, что устал. Плохо спал ночью. Я сел, и у меня сразу закружилась голова. Я опустил голову, сунул между коленями… и следующее, что я помню, – я лежу на земле, и какая-то женщина вопит на меня: «Вы умерли?»

Щекам Оливии стало горячо.

– С каждой минутой вы все менее мертвый, – сказала она. – Как вы думаете, идти сможете?

– Через минутку попробую. Я просто хочу тут чуть-чуть посидеть.

Оливия бросила на него быстрый взгляд. Он плакал. Она отвернулась и краешком глаза увидела, как он лезет в карман. Потом услышала, как он сморкается, – ничего себе трубный звук.

– У меня жена умерла в декабре, – сказал он.

Оливия уставилась на реку.

– Значит, вы в аду, – сказала она.

– Значит, я в аду.

В приемной у врача она сидела и читала журнал.

Через час к ней вышла медсестра:

– Мистер Кеннисон волнуется, что вам приходится так долго ждать.

– Так передайте ему, чтоб прекратил. Мне здесь вполне уютно.

И это была правда. Честно говоря, ей уже очень давно не было настолько уютно. Она бы не возражала и целый день здесь просидеть. Она читала журнал с новостями – сто лет этого не делала. Одну страницу, однако, она перелистнула очень торопливо, потому что не могла видеть лицо этого президента. Эти близко посаженные глазки, этот торчащий подбородок – все это ее оскорбляло. Чего она только не пережила вместе с этой страной, но чтоб такое! Вот кто выглядит умственно отсталым, подумала Оливия, вспоминая слова той женщины в магазине Муди. Это прямо видно по его крошечным тупым глазкам. И страна за него проголосовала! За кокаиниста, на старости лет вздумавшего креститься. Пусть идут все к чертям собачьим, туда им и дорога. Вот только Кристофера и жалко. И его малыша. Что за мир его ждет, если вообще ждет.

Оливия отложила журнал и с наслаждением откинулась на спинку кресла. Открылась входная дверь, вошла Джейн Хоултон и заняла кресло неподалеку от Оливии.

– Ах, какая юбка! – сказала Оливия, хотя ей всегда было глубоко плевать на Джейн Хоултон, эту пугливую лань.

– Представляете, я ее отхватила на распродаже в Огасте, там магазин закрывается. – Джейн разгладила ладонью зеленую твидовую юбку.

– Чудесно, – сказала Оливия. – Все женщины любят скидки. – Она одобрительно кивнула. – Да, просто отлично.

Она отвезла Джека Кеннисона назад на парковку, где стояла его машина, а потом ехала за ним следом, провожая домой. На подъездной дорожке у своего дома на краю поля он сказал:

– Может быть, зайдете на ланч? У меня, наверное, найдется яйцо или банка печеных бобов.

– Нет, – сказала Оливия. – Вам нужно отдохнуть. Для одного дня с вас хватит развлечений.

Врач взял целую кучу анализов и пока что ничего особенного не обнаружил. «Переутомление, вызванное стрессом» – таков был его предварительный диагноз.

– Да и пес все утро проторчал в машине взаперти, – добавила Оливия.

– Тогда ладно, – сказал Джек и поднял руку. – Спасибо вам большое.

По пути домой Оливия чувствовала себя опустошенной. Пес подвывал, и она велела ему прекратить, и он растянулся на заднем сиденье, как будто и его это утро оставило без сил. Она позвонила своей подруге Банни и рассказала ей, как наткнулась на Джека Кеннисона на дорожке у реки.

– Ох, бедняга, – сказала Банни, чей муж был еще жив. Муж, который чуть ли не всю их совместную жизнь доводил ее до белого каления, объяснял, как правильно воспитывать дочь, нахлобучивал бейсболку, садясь обедать, – все это несказанно бесило Банни. Но теперь получалось, что она как будто вытянула счастливый билет, потому что муж ее был жив, а Банни, думала Оливия, на примере подруг уже поняла, каково это – терять мужей и погружаться в пустоту. Вообще Оливии иногда казалось, что Банни начала сторониться ее, как если бы ее, Оливии, вдовство было заразной болезнью. Но по телефону болтала.

– Повезло ему, что ты проходила мимо, – сказала Банни. – А то представь, так лежать…

– Не я, так кто-нибудь другой прошел бы, – ответила Оливия. – Надо бы ему позвонить, убедиться, что все в порядке.

– Конечно, позвони, – сказала Банни.

В пять часов Оливия нашла в телефонной книжке его номер и начала было набирать, но остановилась. Она позвонила в семь.

– Вы в порядке? – спросила она, не представившись.

– Привет, Оливия, – сказал он. – Вроде бы да. Спасибо.

– Вы дочери позвонили? – спросила Оливия.

– Нет, – ответил он – как ей показалось, с легким недоумением.

– Может быть, ей стoит знать, что вам стало плохо?

– Не вижу причин ее беспокоить.

– Тогда ладно. – Оливия окинула взглядом кухню с ее пустотой и тишиной. – До свиданья.

Она перешла в комнату и легла, прижав транзистор к уху.

Прошла неделя. Во время своих рассветных прогулок вдоль реки Оливия уверилась, что ожидание в приемной, пока Джек Кеннисон был у врача, на краткий миг вернуло ее к жизни. А теперь она снова из жизни выпала. И это был тупик. С тех пор как умер Генри, она много чего перепробовала. Поработала гидом на добровольных началах в художественном музее Портленда, но через несколько месяцев поняла, что целых четыре часа оставаться на одном месте невыносимо. Поволонтерствовала в больнице, но не выдержала: носить розовую форменную куртку и перебирать увядшие цветы, пока мимо тебя носятся медсестры, – это тоже оказалось нестерпимым. Потом вызвалась говорить по-английски на простые темы с иностранными студентами в колледже, которым не хватало языковой практики, – вот это было лучше всего. Но этого было недостаточно.

Так она и ходила каждое утро вдоль реки, а тем временем снова явилась весна, глупая, дурацкая, распустила свои крошечные почки, и что было уж совсем невозможно терпеть – так это мысль о том, что ведь раньше – столько лет! – ей, Оливии, это приносило счастье. Она и подумать не могла, что когда-нибудь ее перестанет радовать красота природы, – но вот вам, пожалуйста. Река блестела, солнце уже поднялось настолько, что Оливии понадобились темные очки.

На изгибе дорожки стояла та самая полукруглая каменная скамья. На скамье сидел Джек Кеннисон и наблюдал за приближением Оливии.

– Привет, – сказала Оливия. – Новая попытка?

– Пришли результаты анализов, – сказал Джек и развел руками, – у меня ничего не нашли. И вот я, как говорится, снова в седле. Так что да, новая попытка.

– Превосходно. Вы туда или обратно?

От мысли пройти с ним две мили, а потом еще три назад к машине она лишилась присутствия духа.

– Я обратно.

Она не заметила на парковке его ярко-красной сверкающей машинки.

– Вы сюда на машине приехали? – спросила она.

– Разумеется. Летать я еще не научился.

На нем не было темных очков, и она видела, как он ищет взглядом ее глаза. Но очки не сняла.

– Это была шутка, – добавил он.

– Я догадалась, – отозвалась Оливия. – Божья коровка, полети на небо…

Он коснулся раскрытой ладонью скамьи рядом с собой:

– Вы не отдыхаете?

– Нет, я просто хожу, без перерывов.

Он кивнул:

– Тогда ладно. Хорошей прогулки.

Она двинулась было от скамьи, но обернулась:

– Вы нормально себя чувствуете? Вы сидите не потому, что устали?

– Я сижу, потому что захотелось посидеть.

Она взмахнула рукой над головой и зашагала себе дальше. Весь остаток пути она не замечала ничего – ни солнца, ни реки, ни асфальтовой дорожки, ни раскрывающихся почек. Она шла и думала о Джеке Кеннисоне, каково ему без его дружелюбной жены. Он сказал, что он в аду, – и немудрено.

Вернувшись домой, она ему позвонила:

– Хотите как-нибудь съездить пообедать?

– Я бы предпочел поужинать, – сказал он. – Тогда мне будет чего ждать. А если обедать, то потом надо еще как-то протянуть остаток дня.

– Ладно.

Она не стала говорить, что ложится спать с заходом солнца и что поужинать в ресторане для нее все равно что засидеться глубоко за полночь.

– Ой, как это мило, – сказала Банни. – Оливия, да у тебя свидание.

– Вот зачем, спрашивается, глупости молоть? – Оливия всерьез рассердилась. – Просто два одиноких человека решили вместе поужинать.

– Именно, – сказала Банни. – Это и есть свидание.

Странно, до чего я разозлилась, подумала Оливия. И она даже не могла поделиться этим с Банни, потому что именно Банни и сказала то, что ее разозлило. Тогда она позвонила сыну в Нью-Йорк и спросила, как там малыш.

– Просто супер, – сказал Кристофер. – Ходит.

– Ты не говорил мне, что он уже пошел.

– Ага, как пошел, так и ходит.

Ее вмиг бросило в пот – она ощутила его на лице, под мышками. Это было почти как когда ей сказали, что Генри умер, когда они там, в пансионате, не стали ей звонить сразу, дождались утра. А теперь этот их с Генри крошечный потомок, где-то там в чужих краях, в городе Нью-Йорке, делает первые шаги по темной гостиной большого старого особняка. Оливия сомневалась, что ее пригласят в гости, – прошлый ее визит сложился, мягко выражаясь, не очень удачно.

– Крис, может, приедете летом ненадолго?

– Может. Поглядим. Пока что слишком много работы, но вообще мы с радостью. Поглядим.

– И давно он пошел?

– На той неделе. Держался за тахту, улыбался, и вдруг раз – пошел. Целых три шага сделал, прежде чем плюхнуться на пол.

Послушать его, так можно подумать, что это первый ребенок в мире, который научился ходить.

– Как ты, мам? – От радости он сделался дружелюбнее.

– Сам знаешь. Все так же. Ты помнишь Джека Кеннисона?

– Нет.

– Это один такой пузатый балабол, у него жена умерла в декабре. Очень грустно. Мы с ним на следующей неделе ужинаем, а Банни говорит, что это свидание. Как можно нести такую чушь. Меня это прямо взбесило, честно.

– Спокойно себе иди и ужинай. Считай, что это благотворительное мероприятие или что-то в этом духе.

– Вот именно, – сказала Оливия. – Ты совершенно прав.

Вечера в это время года были долгими, и Джек предложил встретиться в шесть тридцать в «Расписном штурвале». «Прямо у воды. Как раз будет очень красиво», – сказал он, и Оливия согласилась, хотя и огорчалась из-за позднего времени. Бoльшую часть жизни она ужинала в пять, и то, что у него (со всей очевидностью) дело обстояло иначе, напоминало ей, что она о нем ничего не знает, а может, и знать не хочет. Он ей с самого начала не нравился, и глупо было соглашаться на этот ужин.

Он заказал водку с тоником, и ей это не понравилось.

– Воду, пожалуйста, – сказала она официантке, и та, кивнув, удалилась.

Они сидели друг напротив друга по диагонали за столиком на четверых, и потому оба видели бухточку с яхтами, и судами для ловли лобстеров, и буйками, которые покачивал вечерний бриз. Ей казалось, он сидит чересчур близко, его большая волосатая рука нависала над бокалом.

– Оливия, я знаю, что Генри долго был в пансионате. – Он посмотрел на нее своими очень голубыми глазами. – Представляю, как это было тяжко.

Такой у них вышел разговор, и это было приятно. Обоим нужен был кто-то, с кем можно поговорить, и кто-то, кого можно выслушать; это они и делали. Слушали. Говорили. Опять слушали. О Гарварде он не упомянул ни разу. Когда они приступили к кофе без кофеина, за яхтами уже садилось солнце.

На следующей неделе они обедали в маленьком кафе у реки. Может, оттого, что дело было в разгар дня, трава за окном была залита весенним солнцем, а припаркованные машины сквозь оконное стекло отбрасывали ослепительные блики, – может, именно из-за этой полуденной яркости все вышло не так хорошо, как в прошлый раз. У Джека был усталый вид, рубашка на нем была идеально отглажена и выглядела дорого; Оливия в длинном жилете, сшитом ею из старых штор, ощущала себя большой и неуклюжей.

– А ваша жена шила? – спросила она.

– Шила? – Он как будто не понял значения слова.

– Одежду. Из ткани.

– А-а. Нет.

Но когда она упомянула, что они с Генри построили свой дом сами, он сказал, что хотел бы на него взглянуть.

– Хорошо, – сказала она. – Поезжайте за мной.

Она наблюдала в зеркало заднего вида, как его красный спортивный автомобильчик держится сразу за ее машиной, парковался он так плохо, что чуть не снес молодую березку. Она слышала его шаги за спиной на крутой дорожке, ведущей к дому. И словно бы видела его глазами свою широкую спину, и казалась себе китом.

– Очень красиво, Оливия. – Он вошел, пригнувшись, хотя вполне мог выпрямиться в полный рост – потолки высокие. Она показала ему «круглую комнату», где можно лежать и смотреть на сад в огромное выступающее окно. Показала библиотеку с высоким балочным потолком и стеклянной крышей, построенную за год до того, как Генри разбил инсульт. Он стал рассматривать книги, и ей захотелось сказать: «Прекратите» – как будто он читал ее личный дневник.

– Он как ребенок, – рассказывала она Банни. – Все трогает руками. Честное слово, взял мою деревянную чайку, повертел и поставил не туда. Потом поднял керамическую вазу, которую нам как-то Кристофер подарил, – и, представь себе, перевернул. Что он там, спрашивается, искал – ценник?

– Мне кажется, ты к нему немножко слишком строга, Оливия, – ответила Банни.

Так что Оливия решила больше не говорить о нем с Банни. Она не рассказала подруге, как на следующей неделе они снова вместе ужинали, как Джек поцеловал ее в щеку, когда она пожелала ему спокойной ночи, как они ездили в Портленд на концерт и как в тот вечер он легонько поцеловал ее в губы! Нет, о таком не рассказывают, это никого не касается. И уж конечно, никого не касается, как она лежит без сна в свои семьдесят четыре, думает о его объятиях и представляет то, чего не представляла и не делала много лет.

И в то же время мысленно она к нему придиралась. Он боится одиночества, думала она. Он слабак. Как все мужчины. Небось хочет, чтобы кто-то ему готовил, убирал. В таком случае не на ту напал! И он слишком часто и слишком восторженно поминает свою мать – тут явно что-то не так. Если ему нужна мамочка, пусть поищет в другом месте.

Пять дней лил дождь, не по-весеннему хлесткий. Это был холодный, просто-таки осенний ливень, и даже Оливия, как бы много ни значили для нее прогулки вдоль реки, не видела смысла по утрам высовывать нос из машины. Она была не из тех, кто ходит с зонтиком. Приходилось пережидать все это в «Данкин Донатс», с псом на заднем сиденье. Отвратные дни. Джек Кеннисон не звонил, и она ему не звонила. Наверное, он нашел кого-то другого, готового внимать его горестям и печалям. Она воображала его сидящим на концерте в Портленде рядом с какой-то женщиной и думала, что легко могла бы всадить ему пулю в голову. И снова подумала о собственной смерти: только чтоб быстро. И позвонила Кристоферу в Нью-Йорк.

– Привет, как дела? – сказала она – сердито, потому что он никогда не звонил.

– Привет, нормально, – сказал он, – а у тебя?

– Отвратно, – ответила она. – Как Энн, как дети? – Кристофер женился на женщине с двумя детьми, а третий ребенок был уже его. – Все как пошли, так и ходят?

– Еще как, – ответил Крис. – Бедлам и суета.

В этот миг она его почти что ненавидела. Ее жизнь тоже когда-то была такой – бедлам и суета. Погоди, думала она, ты еще увидишь. Все уверены, что они всё знают, а на самом деле никто не знает ни черта.

– Как прошло твое свидание?

– Какое свидание? – спросила она.

– С тем мужиком, которого ты терпеть не можешь.

– С ума сошел? Это никакое не свидание!

– Окей, но как прошло-то?

– Нормально, – ответила она. – Он дурак, твой отец всегда это знал.

– Отец его знал? Ты не говорила.

– Не то чтобы прямо-таки знал, – пробурчала Оливия. – Скорее издалека. Но достаточно, чтоб понимать, что он дурак.

– Теодор плачет, – сказал Кристофер. – Мне надо идти.

И вдруг – точно радуга в небе – позвонил Джек Кеннисон.

– По прогнозам, завтра небо прояснится. Встретимся на дорожке у реки?

– Почему бы и нет? – сказала Оливия. – Выеду в шесть.

Утром, когда она заезжала на гравийную парковку у реки, Джек Кеннисон поджидал ее, привалившись к своей красной машинке, сунув руки в карманы. На нем была ветровка, которой она раньше не видела, – голубая, под цвет глаз. Ей пришлось доставать кроссовки из багажника и надевать прямо перед ним, и это ее раздражало. Она купила их в отделе мужской обуви сразу после того, как умер Генри. Широкие, светло-бежевые, они все еще были в полном порядке – и шнуровка, и подошвы. Она распрямилась, тяжело дыша, и сказала:

– Идемте.

– Может быть, мне через милю захочется отдохнуть на скамье. Я знаю, что вы не любите делать остановки.

Она посмотрела на него. Его жена умерла пять месяцев назад.

– Захотите отдохнуть – отдохнем, – сказала она.

Река бежала по левую руку от них, расширяясь, вдали виднелся островок, и кусты на нем уже ярко, ярко зеленели.

– Мои предки ходили тут на каноэ, – сказала Оливия.

Джек ничего не ответил.

– Я думала, что и внуки мои будут грести по этой реке против течения. Но мой внук растет в Нью-Йорке. Наверное, так устроен мир. Но это очень обидно. Когда твоя ДНК разлетается куда попало, как пух одуванчика. – Оливии пришлось замедлить шаг, чтобы приспособиться к неспешной прогулочной походке Джека. Это было трудно – как пить воду медленными глотками, когда тебя мучит жажда.

– Ваша ДНК, по крайней мере, хоть разлетается, – сказал он. Руки его по-прежнему были в карманах. – У меня вот вообще не будет внуков. А если будут, то не настоящие.

– В каком смысле? Как это внуки могут быть не настоящие?

Он ответил не сразу, как она и предполагала. Она глянула на него и подумала, что выглядит он не очень: на лице появилось неприятное выражение, голова высоко торчала из ссутулившихся плеч.

– Моя дочь предпочла альтернативный образ жизни. В Калифорнии.

– Наверное, Калифорния как раз для этого и подходит. Для альтернативного образа жизни.

– Она живет с женщиной, – сказал Джек. – Живет с женщиной, как с мужчиной.

– Ясно, – сказала Оливия. Впереди, в тени, уже виднелась та самая гранитная скамья, отмечающая первую милю. – Хотите посидеть?

Джек сел. Оливия тоже села. Оба смотрели вдаль, выше поверхности воды. Мимо, держась за руки, прошла немолодая пара, кивнув им, точно они тоже были парой. Когда пара удалилась за пределы слышимости, Оливия сказала:

– Я так понимаю, вам это не нравится? Насчет дочери?

– Совсем не нравится, – сказал Джек. Он вздернул подбородок. – Может, я примитивный человек.

– О нет, вы очень сложный, – ответила Оливия и добавила: – Хотя, как по мне, это одно и то же.

Он глянул на нее, его стариковские брови взлетели вверх.

– Вот я ни капельки не сложная, – сказала Оливия. – Я по сути своей крестьянка. И во мне сильны крестьянские страсти и предрассудки.

– Что это значит? – спросил Джек.

Оливия сунула руку в карман, нашла темные очки, надела.

Через некоторое время Джек сказал:

– Только честно. Если бы ваш сын сказал вам, что он хочет спать с мужчинами, если б он на самом деле спал с мужчинами, был влюблен в мужчину, жил бы с ним, спал бы с ним, вел бы с ним хозяйство, – вы правда считаете, что вы бы ничего не имели против?

– Я бы ничего не имела против, – отрезала Оливия. – Я бы любила его всем сердцем.

– Это вы просто сентиментальничаете, – сказал Джек. – Вы понятия не имеете, что бы вы чувствовали на самом деле, потому что с вами ничего такого не случалось.

Щекам Оливии стало жарко. По руке потекла струйка пота из подмышки.

– Со мной много чего случилось.

– Например?

– Например, мой сын женился на отпетой особе, которая уволокла его в Калифорнию, а потом бросила.

– Статистически, Оливия, такие вещи происходят все время. Точнее, в пятидесяти процентах случаев.

– И что? – Ее поразил этот ответ – дурацкий и черствый. – А сколько процентов составляет вероятность, что твой ребенок гомосексуален? Что говорит статистика? – Она глянула на свои ступни – какие они огромные, как вызывающе торчат – и спрятала ноги под скамью.

– Разное она говорит. Каждое исследование приносит что-то новое. Но очевидно, что уж никак не пятьдесят процентов.

– Может, она и не лесбиянка, – сказала Оливия. – Может, она просто ненавидит мужчин.

Джек Кеннисон сложил руки на груди, на фоне голубой ветровки, глядя прямо перед собой.

– Не уверен, что вам стоило так говорить, Оливия. Я же не выдвигал гипотез, почему ваш сын женился на отпетой особе.

Оливии понадобилось несколько секунд, чтобы это переварить.

– Мило, – сказала она. – Что ж, очень мило.

Она поднялась и пошла, не оборачиваясь посмотреть, встал ли он. Однако, услышав за спиной его шаги, замедлила ход, чтобы идти вместе; направлялась она обратно, к машине.

– Я так и не понял, что вы имели в виду, называя себя крестьянкой. В этой стране и крестьянства-то нет. Может, вы хотели сказать, что вы ковбой? – Она глянула на него и с удивлением увидела, что он добродушно улыбается ей. – Конечно, ковбой, я же вижу.

– Окей, я ковбой.

– И, значит, республиканка? – уточнил Джек после паузы.

– Ой, ради бога. – Оливия остановилась и посмотрела на него сквозь темные очки. – Я же сказала «ковбой», а не «кретин». Вы намекаете на то, что у нас теперь президент – ковбой? Или что раньше у нас был президент, который играл ковбоя? Так вот, позвольте сообщить вам, что этот идиот, этот бывший кокаинист, ковбоем никогда не был! Может сколько угодно напяливать на себя ковбойскую шляпу, но на самом деле он маменькин сынок из поместья. И меня от него тошнит.

Она всерьез вскипела и не сразу заметила, что он смотрит в сторону и лицо его как будто закрылось; казалось, он мысленно отключился и теперь просто ждал, пока она договорит.

– О господи, – сказала она наконец. – Нет, не может быть.

– Не может быть что?

– Вы за него голосовали.

Джек Кеннисон выглядел уставшим.

– Вы за него голосовали. Вы, мистер Гарвард, мистер Высоколобость. Вы голосовали за эту вонючку.

Он хохотнул, как будто взлаял.

– Господи, да у вас и вправду крестьянские страсти и предрассудки.

– Ну хватит, – сказала Оливия и зашагала дальше, теперь уже в собственном темпе. – По крайней мере, – бросила она через плечо, – у меня нет предрассудков против гомосексуалов.

– Нет, – согласился он. – Только против белых мужчин с деньгами.

Вот это точно, подумала Оливия.

Она позвонила Банни, и эта Банни – Оливия ушам своим не поверила – рассмеялась.

– Ой, Оливия! Да разве это имеет значение?

– Не имеет значения, что кто-то голосовал за человека, который лжет всей стране? Банни, бога ради, этот мир сошел с ума!

– Трудно не согласиться, – сказала Банни. – Но этот мир всегда был безумен. Я так думаю: если тебе приятна его компания, то можно просто не обращать внимания на какие-то вещи.

– Мне неприятна его компания, – отчеканила Оливия и повесила трубку. Раньше ей не приходило в голову, что Банни глуповата, – но вот вам, пожалуйста.

Однако оказалось, что это просто ужасно, когда не с кем поделиться. В следующие несколько дней Оливия ощущала это особенно остро. И она позвонила Кристоферу.

– Он республиканец! – сказала она.

– Угу, – ответил он, – какой ужас. – А потом добавил: – Я думал, ты звонишь узнать, как поживает твой внук.

– Конечно, я хочу знать, как поживает мой внук. Я хочу, чтобы ты звонил мне и рассказывал, как он поживает.

Оливия не смогла бы объяснить, когда и как между ней и сыном пролегла эта пропасть.

– Мам, но я ведь звоню. – Долгая пауза. – Только…

– Только – что?

– Только с тобой немного трудно вести разговор.

– Ну да, понятно. Как всегда, я во всем виновата.

– Нет. Как всегда, виноват кто-то другой, к этому я и клоню.

Если кто и виноват, так этот его психотерапевт, подумала Оливия. Надо же, кто бы мог предположить. Но ответила она другое:

– «Не я», – сказала курочка.

– Что?

Она повесила трубку.

Прошло две недели. Она гуляла вдоль реки до шести утра, чтобы не наткнуться на Джека, и еще потому, что просыпалась среди ночи, проспав всего несколько часов. Весна была оскорбительно роскошной. Звездочки птицемлечника выстреливали сквозь сосновые иглы, у гранитной скамьи пучками торчали лиловые фиалки. Она прошла мимо той самой пожилой пары – они опять держались за руки. После этого она перестала ходить на прогулки. Несколько дней пролежала в постели, чего с ней – на ее памяти – не случалось никогда. Она была не из любителей поваляться.

Кристофер не звонил. Банни не звонила. Джек Кеннисон не звонил.

Однажды она проснулась в полночь. Включила компьютер, открыла почту и набрала электронный адрес Джека, оставшийся у нее с тех времен, когда они вместе обедали и ездили в Портленд на концерты.

«Ваша дочь вас ненавидит?» – написала она.

Утром пришел простой ответ: «Да».

Она выждала два дня. Потом написала:

«Меня мой сын тоже ненавидит».

Ответ прилетел через час: «Вас это убивает? Меня убивает, что дочь меня ненавидит. Но я понимаю, что сам виноват».

Она ответила мгновенно:

«Убивает, да. Просто насмерть. И я, наверное, тоже сама виновата, хоть и не понимаю, в чем моя вина. Мне все помнится по-другому, не так, как ему. Он ходит к психиатру, какому-то Артуру, и я думаю, что все из-за этого Артура».

Она выдержала долгую паузу, потом наконец нажала «отправить» и сразу начала писать вдогонку:

«P. S. Но я наверняка виновата. Генри говорил, что я ни разу в жизни не попросила прощения, вообще ни разу, и, возможно, он был прав». И нажала «отправить».

Потом написала: «ЕЩЕ P. S. Он был прав».

На это ответа она не получила и почувствовала себя школьницей, чей мальчик ушел с другой девчонкой. Вообще-то, наверное, у Джека действительно есть другая девчонка. Вернее, женщина. Старая женщина. Их повсюду полным-полно, в том числе республиканок. Она лежала на кровати в круглой комнате и слушала радио, прижав транзистор к уху. Потом встала и пошла выгуливать пса – на поводке, потому что без поводка он сожрет какую-нибудь из кошек Муди, такое уже бывало.

Когда она вернулась, солнце как раз прошло зенит, и это для нее было худшее время суток. Когда стемнеет, будет лучше. Как она любила долгие весенние вечера раньше, когда была молода и вся жизнь простиралась перед ней. Она стала рыться в буфете в поисках собачьего корма и тут услышала щелчок автоответчика. Просто нелепо, до чего она надеялась, что это Банни или Крис.

Голос Джека Кеннисона сказал:

– Оливия. Вы можете ко мне заехать?

Она почистила зубы и оставила пса в загончике.

Его сверкающая красная машинка стояла на короткой подъездной дорожке. Когда Оливия постучалась, никто не ответил. Тогда она толкнула дверь.

– Эй?

– Привет, Оливия. Я тут в дальней комнате. Лежу. Уже встаю. Сейчас, секунду.

– Не надо, – зычно выкрикнула она, – лежите. Я вас найду.

Она нашла его на кровати в нижней гостевой комнате. Он лежал на спине, подложив руку под голову.

– Я рад, что вы пришли, – сказал он.

– Вам опять нехорошо?

Он улыбнулся своей еле заметной улыбкой:

– Только на душе. С телом все отлично.

Она кивнула.

Он подвинул ноги.

– Идите сюда, – сказал он, похлопывая по кровати. – Садитесь. Я, может, и богатенький республиканец, хотя не такой уж богатенький – на случай, если вы вдруг питали тайные надежды. Но… – Он вздохнул и покачал головой, глаза его поймали солнечный свет из окна и стали еще голубее. – Но, Оливия, вы можете рассказать мне что угодно – например, что избивали своего сына до синяков, и я вам слова не скажу. То есть я так думаю. Я избивал свою дочь – морально. Я не разговаривал с ней два года, можете представить?

– Я и правда била сына, – сказала Оливия. – Иногда, когда он был маленький. Не просто шлепала. Била.

Джек Кеннисон коротко кивнул.

Она шагнула в комнату, опустила сумку на пол. Он не сел в кровати, остался лежать – старый мужчина, живот выпирает, как мешок семечек. Его голубые глаза следили, как она шла к нему, и комната была наполнена тишиной послеполуденного солнца. Лучи били в окно, пересекали кресло-качалку, под прямым углом врезaлись в обои. На кровати ярко сияли набалдашники из красного дерева. В закругленном окне виднелась лазурь неба, куст восковницы, каменная стена. Оливия стояла, ощущая солнце голым запястьем, и от тишины этого света, этого мира ее охватила мертвящая дрожь. Она посмотрела на Джека, отвернулась, снова посмотрела. Сесть рядом с ним означало бы закрыть глаза на зияющее одиночество этого залитого солнцем мира.

– Боже, как мне страшно, – сказал он тихо.

Она чуть не сказала: «Ой, да ладно. Терпеть не могу пугливых».

Она могла бы сказать это Генри, да кому угодно могла бы сказать. Может быть, потому, что ненавидела испуганную часть себя – мелькнула мимолетная мысль; в ней шла борьба, отторжение состязалось с робким желанием. Подойти к кровати ее побудило внезапное воспоминание о Джейн Хоултон в приемной врача, о том, как легко они перебрасывались ничего не значащими словами, и это стало возможным потому, что там, у врача, Джек нуждался в ней, дал ей место в этом мире.

Сейчас его голубые глаза следили за ней, и она видела в них ранимость, зов, страх, когда тихо села рядом, положила ладонь ему на грудь и почувствовала удары его сердца, бум, бум, бум, – сердца, которое когда-нибудь остановится, как все сердца. Но сейчас это когда-нибудь еще не настало, сейчас была только тишина этой солнечной комнаты, и они были здесь, и ее тело – старое, большое, обвисшее – остро и откровенно стремилось к его телу. И оттого что она не любила Генри такой любовью много-много лет до того, как он умер, ей стало так печально, что она закрыла глаза.

Чего не знают молодые, думала она, лежа рядом с этим мужчиной, – его рука на ее плече, на ее руке; ох, чего они не знают – они не знают, что комковатые, старые, морщинистые тела так же жаждут любви, как молодые и крепкие; что любовь нельзя отбрасывать беспечно, будто она пирожное на тарелке, где еще много других пирожных и их будут предлагать снова и снова. Нет; если любовь есть, то ее можно выбрать или не выбрать. Ее тарелка была полна доброты Генри, а она тяготилась этой добротой и то и дело с досадой стряхивала ее щелчком, словно крошку, – потому что не знала того, что обязана была знать: мы бездумно упускаем, растрачиваем, проматываем день за днем.

И если этот мужчина рядом с ней – не тот, кого она прежде выбрала бы сама, так и что? Разве это важно? Он, скорее всего, тоже бы ее не выбрал. Но вот они здесь, и Оливия представила себе два ломтика швейцарского сыра, плотно прижатые один к другому, – столько дыр каждый из них принес в этот союз, столько кусочков вынула из них жизнь.

Глаза ее были закрыты, и сквозь все ее усталое существо прокатывались волны благодарности – и сожаления. Она представляла эту солнечную комнату, эту залитую светом стену, этот куст восковницы за окном. Он удивлял ее и озадачивал, этот мир. Ей пока не хотелось его покидать.

Примечания

1

Goodnight, Irene – американская народная песня XX века. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Have a Holly Jolly Christmas (1964) – автор Джонни Маркс.

3

Bridge Over Troubled Water (1969) – автор Пол Саймон.

4

Fall on your knees, O hear the angels’ voices… – цитата из рождественского гимна O Holy Night (1847), автор Адольф Адам.

5

The First Noel – традиционный английский рождественский гимн, в современной форме опубликованный в 1823 году.

6

We Shall Overcome – госпел, ставший песней протеста. Автор предположительно исходной версии Чарльз Альберт Тиндли.

7

Fly Me to the Moon (1954) – автор Барт Ховард.

8

Feelings (1974) – авторы Моррис Альберт, Луи Гасте.

9

O Come All Ye Faithful – рождественский гимн, приписывается разным авторам XV–XVI веков.

10

Минус девятнадцать по Цельсию.

11

Whenever I Feel Afraid – песня из мюзикла «Король и я», композитор Ричард Роджерз, автор слов Оскар Хаммерстайн II.

12

Fools Rush In (1940) – композитор Реувен Блум, автор слов Джонни Мерсер.

13

Американские рок-группы Phish и The Grateful Dead отличались обширными фанатскими движениями. Преданных поклонников The Grateful Dead, ездивших за ними по всей стране, называли Deadheads («Мёртвые головы»).

14

Some Enchanted Evening (1949) – песня из мюзикла «Юг Тихого океана», композитор Ричард Роджерз, автор слов Оскар Хаммерстайн II.

15

I’m Always Chasing Rainbows (1917) – композитор Гарри Кэролл на основе «Фантазии-экспромта» Фредерика Шопена, автор слов Джозеф Маккарти.

16

My way (1968) – композитор Клод Франсуа, автор слов Пол Анка.

17

Hello, Young Lovers (1951) – композитор Ричард Роджерз, автор текста Оскар Хаммерстайн II.

Content

Элизабет Страут
Оливия Киттеридж

Аптека

Прилив

Пианистка

Тихий всплеск

Голод

Не та дорога

Зимний концерт

Тюльпаны

Корзинка с путешествиями

Корабль в бутылке

Безопасность

Преступница

Река

Примечания