Милле Лидия

Последнее лето [litres]

Лидия Милле

Последнее лето

A Children’s Bible – Copyright © Lydia Millet, 2020

Published in the Russian language by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

1

Однажды мы провели на природе целое лето. В лесу устраивали себе дома на деревьях, плавали на лодках по озеру. На маленьком каноэ запросто можно было догрести до океана. Мы пересекали озеро, минуя болото, потом спускались до самого устья речки – туда, где вода встречается с небом. Оставив лодки на песке, мы носились по пляжу, овеваемые соленым бризом.

Как-то раз мы нашли череп динозавра – хотя, может, это были останки морской свиньи. Попадались нам и яйца ската, и ракушки «акулий глаз», и морское стекло.

Еще до рассвета мы брались за весла, плыли к озеру, провожаемые криками неуемных гагар, и возвращались в особняк к ужину. Чтобы смыть песок с ног, перед причалом спрыгивали в воду. Вопили от восторга. Ныряли и кувыркались под вечерним лиловым небом.

На холме за причалом бродили по лугу олени. Однако мы не обольщались насчет их изящества: оленья шкура кишела клещами, а они, как известно, – разносчики инфекции, от которой можно лишиться рассудка, потерять память или заполучить отек ног. Или обвисшие, как у бассет-хаунда, щеки.

Именно поэтому, когда олени, грациозно опустив головы, щипали траву, кто-нибудь из нас обязательно принимался их дразнить. Подбегал к ним, улюлюкал и размахивал руками. И нам доставляло удовольствие наблюдать их смятение. Высоко поднимая колени, животные в испуге пускались прочь. При виде оленьего бегства их преследователи шумно радовались.

Но не я. Я молчала. Мне было их жалко. Не их вина, что они стали разносчиками заразы.

Наверное, люди в глазах оленей – чудовища. Не все, конечно. Как правило, при виде человека олень настораживает уши и замирает в ожидании. Ждет подвоха. Но сам не таит в себе зла.

«Ты кто такой? – как бы спрашивает его взгляд. – И что тебе от меня нужно?»

И в ответ слышит: «Ты – труп».

После чего олень падает на колени.

* * *

На летний отдых они захватили с собой домашних питомцев – трех собак и кошку, злобную сиамку с проблемной кожей. Точнее, страдающую себореей. Собак мы наряжали в одежду, которую тайком вытаскивали из плетеной корзины для грязного белья, а вот кошка нам не давалась. Царапалась.

Одну собаку мы как-то раз размалевали помадой и голубыми тенями, что на белой морде было отлично видно. Нам вообще нравилось оставлять яркие следы. После этой выходки мы вернули косметику обратно в сумку, принадлежавшую одной из наших матерей, и позже с удовольствием наблюдали, как владелица сумочки (не абы какой, а от Fendi), ни о чем не подозревая, красится этой помадой. Отрада глаз.

Однажды мы решили устроить представление с участием собак и за неимением других зрителей пригласили родителей. Но животные, исполнявшие роли двух солдат и барышни в пышном кружевном бюстгальтере, не желали слушаться и отказывались выполнять команды. Солдаты оказались трусами, по правде говоря дезертирами. Сделали ноги, стоило зазвучать призыву к бою (оглушительный клаксон, би-бип!).

А барышня обмочилась.

– Бедняжка, она от испуга писается, – воскликнула чья-то пухлая мамаша. – Случайно, не на персидский ковер?

Чья это была мать? Трудно сказать. Никто не сознался бы, конечно. А представление пришлось отменить.

– Ну признайся, это же твоя мать! – один из нас вытягивал признание из другой (парень по имени Рейф из девочки по имени Саки).

Комната к тому времени опустела: взрослые ушли, оставив бокалы, фужеры и пивные бутылки. Не теряли время зря – осушили все до дна.

– А вот и нет, – твердо заявила Саки, помотав головой.

– Тогда которая? Та, что с большой задницей? Или косолапая?

– Ни та и ни другая. Отвали.

* * *

Особняк построили в XIX веке стремительно обогатившиеся промышленные магнаты, чтобы в теплое время года устраивать себе отдых с королевским размахом. Наши родители – достойный пример для подражания – бесцельно слонялись по просторным апартаментам. Чем были заняты их мысли, неизвестно. Да нас это и не интересовало.

Они не прочь были выпить: такое избрали себе увлечение, а возможно, как заметил один из нас, – религию. Пили родители вино и пиво, виски и джин, а еще текилу, ром и водку. В полуденный час они уже спешили пропустить по маленькой. Кажется, лишь алкоголь приносил им удовольствие. Или, во всяком случае, придавал сил. По вечерам они собирались вместе, поесть и еще выпить.

Единственной трапезой, на которой от нас требовали присутствия, был ужин, и он вызывал у нас отвращение. Родители сажали нас за стол и заводили беседу ни о чем. Унылый разговор тянулся бесконечно. Давил и вызывал оцепенение. Родительские речи были настолько скучны, что приводили нас в отчаяние, а спустя минуты – и в ярость.

Разве не знали они, что существуют по-настоящему важные темы? Вопросы, которыми стоит задаваться человеку?

Если кто-то из нас заговаривал о чем-то серьезном, они отмахивались.

«Извинитеможномнеуйти…»

После нашего ухода тон их разговора повышался. Не сдерживаемые нашим присутствием, родители расслаблялись, и мы слышали какой-то резкий хриплый лай. Очевидно, то был смех. Он разносился во все стороны с веранды, увешанной бамбуковыми факелами, к которой подступали заросли папоротников и где стояли садовые качели, траченные молью кресла и голубые ловушки для насекомых. Его было слышно из наших домиков на деревьях, и с теннисных кортов, и с поля с ульями, за которыми днем, бормоча из-под сетки защитной шляпы, ухаживала медлительная женщина-пчеловод, жившая по соседству, и из заброшенной теплицы с потрескавшимися рамами, и от озера с прохладной черной водой, где мы устраивали полуночные купания в одном белье.

Мне нравилось бродить по залитому лунным светом участку с фонариком: его луч натыкался на стены и белые оконные ставни, на брошенные в траве велосипеды и автомобили, застывшие у полукружия широкой подъездной дороги. Когда до меня доносился хохот, я недоумевала: неужели один из них действительно смешно пошутил?

Наступил очередной вечер, и родителям взбрело в голову устроить танцы. По их обрюзгшим безвольным телам пробегала искра жизни, заставляя их дергаться. Жалкое зрелище. Они неуклюже дрыгались, включив на полную катушку какое-то старье: «Бей, бей, бей бандита бейсбольной битой».

Те, в ком совсем не осталось жизненной энергии, наблюдали за танцующими, не поднимаясь со своих кресел, – дряблые, ничего не выражающие, в сущности, мертвые лица.

Но за них хотя бы не было так стыдно.

Некоторые парочками нетвердым шагом пробирались на второй этаж, в спальни. Мальчишки подглядывали за ними в дверные щели. Смотрели, что они там вытворяют.

Временами это возбуждало. Я знаю. Хотя мальчишки в этом не сознавались. Но чаще вызывало отвращение.

Большинство из нас осенью должны были пойти в старшие или выпускной классы; другие еще не достигли полового созревания – мы все были разного возраста. В общем, одни все еще были целомудренны, другие вытворяли то же, что и родители. Но собственные шалости не казались нам отвратительными.

* * *

Мы скрывали друг от друга, кто чьи родители, и относились к этому со всей серьезностью. Порой отец или мать подходили слишком близко, что грозило нам разоблачением и раскрытием тайны семейных уз. Мы старались поскорее от них сбежать.

Но, чтобы себя не выдать, приходилось соблюдать осторожность. Поэтому вернее будет сказать, что мы делали все, чтобы улизнуть незаметно. У меня имелся свой способ. Я притворялась, что вижу кого-то в соседней комнате, и с заинтересованным видом как можно естественнее направлялась к этому воображаемому персонажу. Выходила за дверь. И исчезала.

В начале июня, в первую неделю отдыха, несколько взрослых поднялись по лестнице на скрипучий чердак, служивший нам спальней: немногие из нас спали на кроватях, но большинство на полу. Мы услышали голоса, обращенные к младшим: «Мы пришли укладывать вас спа-атеньки».

Мы попытались спрятаться, то есть с головой укрылись одеялами, кто-то даже нагрубил. Родители удалились, вероятно оскорбленные в своих лучших чувствах. Мы повесили на дверь табличку «Родителям вход воспрещен», а утром вызвали их на серьезный разговор.

– В вашем распоряжении весь дом, – начал Терри спокойно, но с напором. – У вас есть свои спальни, собственные ванные комнаты.

Он носил очки, был приземист и держался весьма надменно. Он стоял во главе стола, сложив руки на груди, и говорил взвешенно и авторитетно.

Родители пили кофе. Слышалось хлюпанье.

– А у нас одна комната. На всех. Одна-единственная комната! – с нажимом сказал Терри. – Ради всего святого. Оставьте нам это благословенное пространство, крохотный его клочок. Представьте, что чердак – это резервация. Вы – белые завоеватели, жестоко вырезавшие наш народ. А мы – индейцы.

– Коренные американцы, – поправила чья-то мать.

– Бестактная метафора, – сказала другая. – В культурном плане.

* * *

– Что, чья-то мать косолапит? – спросила Джен. – Ха, не замечала.

– А что такое косолапить? – спросил Лоу.

На самом деле его звали Лоренцо, но это чересчур длинно; к тому же он был выше всех нас, поэтому мы прозвали его Коротышкой Лоу. Собственно, кличку придумал Рейф, а Лоу не спорил.

– Когда как будто подвернул ногу, – пояснил Рейф. – И приходится носить ботинок на толстой подошве, знаешь? Наверняка та толстуха – мать Саки.

– Ну да, конечно… Не угадал, – сказала Саки. – Моя мать гораздо круче. Сто очков вперед даст этой тетке.

– Но не может же она быть ничьей матерью, – возразил Лоу.

– Ну почему, может, – сказала Саки.

– Есть же одинокие взрослые, – высказался Джуси. Это прозвище он получил потому, что у него изо рта постоянно сочилась слюна. Он обожал плеваться.

– И бездетные пары, – сказала Джен. – Бесплодные. Какая печаль.

– Которым суждено умереть без потомства, – подхватил Терри, мнивший себя остряком. На самом деле его настоящее имя сопровождал порядковый номер третий. На латыни – «Терций». «Терция» затем сократили до «Терри». Само собой, родители так его и называли.

Он вел дневник, в который, по всей вероятности, записывал свои переживания, что служило объектом всеобщих насмешек.

– Да, но я видел, как толстуха обжималась на кухне с отцом Саки, – сообщил Рейф.

– Неправда, – сказала Саки. – Мой отец умер.

– Да. Давным-давно, – кивнула Джен.

– И бесповоротно, – отметил Дэвид.

– Значит, отчим. Велика разница, – сказал Рейф.

– Они не женаты.

– Формальность.

– Я тоже их видел, – сказал Лоу. – Она положила руку ему на штаны. На ширинку, прямо туда. У мужика сразу встал.

– Гадость, – сказал Джуси. И сплюнул.

– Черт возьми, Джус, мне чуть на ногу не попало, – возмутился Лоу. – Минус один тебе.

– Нечего в сандалетах рассекать, – сказал Джуси. – Сандалеты – отстой. Тебе минус.

Мы разработали систему очков, даже нарисовали на стене таблицу. За успешную проделку ты получал плюс, за поведение, считавшееся позорным, – минус. К примеру, Джуси зарабатывал плюсы на том, что незаметно плевал в коктейли, а Лоу минусы – на том, что заискивал перед отцом. Вероятно, даже не перед своим – кто его родители, он держал в тайне. Но его засекли рядом с одним плешивым мужиком – Лоу советовался с ним, во что ему одеться.

Лоу, этого верзилу монгольских кровей с лицом младенца, усыновили из Казахстана. Он одевался хуже всех, по моде семидесятых, – в вареные майки-алкоголички и короткие шорты с белым кантом. Иногда даже махровые.

* * *

Нам бы не удалось так успешно вести игру, скрывая, кто чьи родители, не будь с их стороны полного отсутствия интереса к нам, детям. Они придерживались политики невмешательства.

– А где Алисия? – раздался женский голос.

Алисия была старшей из нас, ей исполнилось семнадцать, и она училась на первом курсе колледжа.

– С приезда ее не видела, – продолжал голос. – А сколько уже прошло? Две недели?

Разговор доносился из столовой, где мы завтракали. Мне очень нравилась эта комната с длинным дубовым столом и тремя сплошь стеклянными стенами. Через них можно было любоваться, как поблескивает озерная гладь или меж колышущихся ветвей древней ивы, в тени которой стоял особняк, пробиваются солнечные лучи.

Но путь туда нам был заказан: каждое утро ее занимали родители.

Я попыталась опознать интересующуюся Алисией мать, но, когда протиснулась в дверь, разговор уже свернул на другие темы: новости о войне, трагический аборт знакомой.

Алисия ушла в самоволку в соседний город, до которого ее подвез садовник. В городке смотреть было нечего: заправка, аптека, почти всегда закрытая, и дешевая забегаловка – вот и все достопримечательности. Но в этом захолустье ее ждал бойфренд. На пару десятков лет старше самой Алисии.

Мы прикрывали ее как могли.

– Алисия принимает душ, – в вечер побега объявила за столом Джен.

Мы внимательно следили за выражениями лиц родителей, но те демонстрировали идеальный покерфейс.

На следующий вечер Дэвид заявил:

– Алисия в постели, у нее болит живот.

На третий Саки сказала:

– Извините, но Алисия не спустится к ужину. Не в настроении.

– Девочке надо лучше питаться, – натыкая на вилку жареную картофелину, высказалась одна дама. Была ли это ее мать?

– Худа как щепка, – сказала другая.

– А она, случайно, не увлекается этим… ну, два пальца в рот? – спросил чей-то отец. – Чтобы не толстеть?

Обе женщины покачали головами. Личность матери так и осталась загадкой.

– Может, у Алисии сразу две матери? – спросил позже Дэвид.

– Две матери, а что, все может быть, – сказала Вэл, неразговорчивая девчонка, похожая на мальчишку, которая если и открывала рот, то только чтобы повторить сказанное другими.

Вэл была такой маленькой и худой, что невозможно было точно сказать, сколько ей лет. В отличие от остальных она приехала откуда-то из глубинки и больше всего любила лазать, по крышам, по деревьям – неважно, лишь бы повыше, и делала это виртуозно.

– Не ребенок, а чертова обезьянка, – однажды отозвался о ней один из мужчин, наблюдая за тем, как она карабкается вверх по иве.

Компания родителей выпивала на веранде.

– Гиббон, – сказал другой. – Или берберская обезьяна.

– Белоплечий капуцин, – предложил третий.

– Карликовая игрунка.

– Детеныш черного ринопитека.

Женщине это надоело.

– Заткните хлебала, – огрызнулась она.

С родителями мы вели себя строго и чуть что применяли карательные меры: воровство, насмешки, порчу еды и питья.

Они этого не замечали. А мы считали, что наказания соответствуют совершенным преступлениям.

Хотя самое страшное их преступление не поддавалось определению, а следовательно, и справедливому наказанию, и этим преступлением было само их существование. Их внутренняя сущность.

* * *

Зато к вещам мы относились с глубоким почтением. К примеру, мы уважали дом – величественную старую крепость, наш замок, нашу цитадель. Хотя того, что находилось внутри дома, это не касалось. Кое-что мы взялись уничтожить.

Тот, кто к концу недели накопил больше всего плюсов, мог выбрать себе мишень. Какой безделушке не повезет. Набиралось несколько вариантов.

Вариант первый: фарфоровая статуэтка розовощекого улыбающегося мальчика в штанишках до колена, с корзиной яблок в руках.

Вариант второй: розово-зеленая вышивка – одуванчик с надписью по кругу: «Сделай медленный вдох. Выдохни. Выпусти свои мечты – пусть растут на воле».

Вариант третий: толстая утка с выпяченной грудью, жутко пустым взглядом и криво намалеванным смокингом.

– Жирный гомик. Попсовый педрила. Вылитый Фрэнк Синатра, – разошелся Джуси.

И заржал как ненормальный.

Рейф, гордившийся своей нетрадиционной ориентацией, назвал его придурком и приказал захлопнуть пасть.

В ту неделю победа досталась Терри, и он избрал жертвой мальчика с яблоками. Взял из сарая молоток и размозжил ему голову.

Но дому мы никогда не причиняли вреда. Рейфу нравилось заниматься поджогами, но он ограничивался теплицей: дровами служили хоккейные клюшки и молотки для крокета. Как-то раз он запалил костер на опушке леса и расплавил садового гнома. Фигурка задымилась, и поднялась страшная вонь. Один папаша, сидевший на веранде, заметил над верхушками сосен черную струйку дыма и, встревожившись, даже поднялся на ноги с бокалом сухого мартини в руке.

Но дым вскоре рассеялся.

Мы уважали озеро и реку, а больше всего океан. Облака и землю, покрытую жесткой травой, из-под которой то вылетал рой ос, то проглядывала колония муравьев, то мелькал кустик черники.

Мы уважали домики на деревьях – замысловатую сеть ладно сколоченных конструкций, устроенных в вышине среди крон. Между домиками с крепкими крышами и лестницами были перекинуты веревочные мостики, так что над землей висела целая небольшая деревенька.

Предыдущие обитатели домиков оставили после себя выцарапанные на деревянных досках рисунки, имена и инициалы. По мне, эти старые надписи напрочь разрушали все очарование места. Может, их вырезали отпрыски тех самых промышленных магнатов, королей древесины, стали или шпал, дочери которых давным-давно превратились в матерей семейств, отрастили тройные подбородки и обосновались где-нибудь в фешенебельном районе Манхэттена.

Я любила иногда отдыхать наверху, усевшись на краю одной из платформ рядом с остальными. Ребята болтали ногами, потягивали газировку из жестяных банок или пиво из бутылок. Лениво кидались галькой в бурундуков (позже малыши положили этой забаве конец, объявив ее жестоким обращением с животными). Мы причесывали друг другу волосы, писали что-то друг другу на джинсах, красили ногти. Пробовали нюхать клей, найденный в так называемой комнате для досуга. Кайфа от него не было.

Я смотрела на инициалы и чувствовала себя одинокой, хотя была не одна. Будущее приближалось стремительно и неумолимо. Часики тикали, и мне их тиканье совсем не нравилось.

Разумеется, нельзя вечно оставаться молодым. Но отчего-то верилось в это с трудом. Что ни говори, ноги и руки у нас были крепкими и ловкими. Теперь мне это ясно. Животы – упругими и без складок, лбы – без морщин. Если мы хотели бежать, то бежали быстрее ветра. Энергии нам было не занимать – будто мы вчера родились и не успели ее растратить.

Относительно, конечно.

Очевидно, навсегда таким не останешься. Умом мы это понимали. Но мысль о том, что родители, эти живые груды человеческого мусора, тенями бродящие по огромному дому, – это мы в будущем, вселяла ужас: боже упаси!

Они вообще когда-нибудь к чему-нибудь стремились? Или хотя бы имели чувство самоуважения?

Они нас позорили. Служили нам назиданием.

* * *

Наши родители сдружились в колледже, но потом потеряли друг друга из виду, пока не выбрали для воссоединения это лето, долгое до бесконечности. Один из них выразился: «Гуляем, как в последний раз». Звучало, как плохо сыгранная реплика в глупой пьесе. Другой со всей серьезностью заявил: «В следующий раз увидимся только на чьих-нибудь похоронах».

Никто даже не улыбнулся.

Сохраняя анонимность, мы написали, кто из них кем работает, и сложили записки в шляпу. Это был складной цилиндр, который мы выудили из шкафа с игрушками, где хранилось множество древних раритетов (мы нашли там клаксон, духовые ружья и затертую до дыр «Монополию»). Названия профессий мы написали заглавными буквами, чтобы нас нельзя было опознать по почерку, а потом вытягивали из шляпы бумажки и зачитывали их вслух.

Некоторые преподавали и имели право на три месяца летнего отпуска. Другим приходилось бывать в особняке наездами и мотаться на работу. Один психолог, один гинеколог (хриплый хохот Джуси, после чего Саки заехала ему по колену: «Что, какие-то проблемы с вагиной? Так произнеси: вагина. Ва-ги-на»). Один работал архитектором, еще один занимался кинорежиссурой (на бумажке было написано, что он снимает фильмы про педиков. «Минус за гомофобию, – сказал Рейф. – Когда узнаю кто, тому латенту, который это написал, будет большой минус. А потом взбучка в довесок. Молись, чтоб это оказался не ты, Джуси»).

Само собой разумеется, наши родители были образованными людьми, не чуждыми искусству, при этом далеко не нищими, иначе аренда такого дома оказалась бы им не по карману. Особняки задешево не сдают. Уж во всяком случае, не на все лето. Мы прикинули, что, вероятно, подвернулись один-два спонсора или же владельцы скостили цену за большой срок. Дэвид, технарь, который страшно скучал по своему оставшемуся дома навороченному компьютеру, проболтался, что его родители снимают жилье. Получил за это минус. Не за отсутствие собственного дома – финансового снобизма мы не выносили, – а за то, что распутил нюни и ударился в откровенность за бутылкой «Егермейстера», которую умыкнул у родителей.

Пить их пиво? А почему бы и нет, при любой возможности. Вести себя, как они, когда налакаются? Вот это уже минус один балл.

Ведь именно под хмельком, напившись, родители сбрасывали с себя защитные панцири. Без них они превращались в слизняков. Оставляли за собой липкий след.

Мать-ученый, отец-художник – такие родители были у меня. Мать читала лекции по теории феминизма, а отец лепил пышногрудых женщин и ярко раскрашивал им губы, грудь и интимные места. Иногда он добавлял изображения поселений, разрушенных войной или разоренных голодом. Половые губы могли являть собой развалины Могадишо, к примеру.

Он пользовался несомненным успехом.

* * *

Младшие братья и сестры были помехой в нашей игре и держали нас в постоянном страхе: мы боялись, что они проболтаются, кто чей ребенок. Младшие имелись у Джен, Дэвида и у меня.

Одиннадцатилетний брат Джен, послушный глухой паренек по имени Шел, мечтал, когда вырастет, стать ветеринаром. Спустя неделю после заезда он съел что-то не то и отравился. Родителям пришлось его выхаживать, так что опознание состоялось. Его мать сутулилась и носила брекеты, а отец забирал волосы в хвост. Разговаривая, он ковырял в носу. Говорил и ковырял, ковырял и продолжал говорить.

Мы считали, что от привычки совать палец в нос избавляются в начальной школе, но в случае отца Джен это правило явно не работало. С ума сойти.

Мы сочувствовали Джен.

Дэвид тоже слился почти сразу. Его сестры Кей и Эми, двойняшки из пробирки, ей-богу, те еще засранки, нашей игрой не интересовались. Они выдали Дэвида через пару дней, когда начали подлизываться к матери. Забрались к ней на колени, обняли за шею. Прижимались и шептали на ушко всякие милые глупости.

Мой младший брат, Джек, на фоне другой малышни казался особой королевских кровей среди плебеев. Когда он обжегся плющом, то пришел ко мне, не желая просить помощи у родителей. Я им гордилась. Джек понимал, что такое чувство долга.

Я приготовила ему ванну и прикладывала к зудящим от плюща ногам холодные компрессы. Растирала кожу розовой мазью и читала вслух любимые книжки. Он почти не жаловался, только повторял: «А все-таки чешется, Ева».

Конечно, я в Джеке души не чаяла. Я всегда любила его больше всех на свете.

Однако он все же был маленький, и я тревожилась, что он проболтается. Требовалась бдительность.

На определенном этапе мы приняли общее решение: рассказать родителям о нашей игре. Избегать их посредством тактических маневров становилось все труднее.

Разумеется, мы представили все в лучшем свете. Стоило ли рассказывать, почему мы начали эту игру? Говорить вслух о том, что родственная связь с ними казалась унизительной и била по нашему достоинству? Тем более упоминать, что, когда от факта родства было уже не отвертеться, мы чувствовали себя так паршиво, словно заболели.

Мы хотели чем-то себя занять. Так мы сказали. Разве это не они на все лето лишили нас самого дорогого и ценного? Разве не они конфисковали наши мобильники, планшеты и прочие гаджеты, отрезав нам цифровой доступ к внешнему миру?

Они заключили нас в аналоговую тюрьму, как выразился Дэвид.

* * *

Высшие инстанции проявляли к нам наибольшую благосклонность в волшебный час перед ужином – в неге легкого опьянения. В остальное время они обычно вели себя сварливо и на наши просьбы отвечали отказом, а после ужина надирались так, что на следующее утро уже ничего не помнили.

Время для выпивки и разговоров – так называли они этот час до ужина.

Тогда-то мы и подняли свою тему.

– Это игра такая, – сказала Саки.

– Социальный эксперимент, если хотите, – пояснил Терри.

По ходу наших объяснений кое-кто из родителей снисходительно улыбался, другие досадливо морщились. Но в итоге сказали, что все нормально. Они ничего не обещают, но постараются нас не наказывать.

– Еще мы планируем пойти в поход и пару дней пожить на пляже, – сообщил Рейф.

– Пожить с опорой исключительно на собственные силы, – добавил Терри.

– Погодите-ка, это уже другой разговор, – запротестовал чей-то отец.

Один из преподавателей. Историк, который специализировался на эпохе охоты на ведьм.

– Все вместе? – спросила чья-то мать.

Младшие кивнули, кроме Кей и Эми, двойняшек из пробирки, – те покачали головами.

– Нам же легче, – проворчал Дэвид.

– Но мы не взяли с собой палатки, – возразила еще одна мать.

Эта женщина занимала достаточно низкое положение в иерархии родителей. Носила длинные легкие платья в цветочек или с восточным орнаментом. Однажды танцевала пьяной и упала на горшок с растением. Расквасила себе нос.

Чувствовалось, что остальные родители смотрят на нее свысока. Если на стадо начнется охота, первой на погибель обрекут именно ее. Принесут в жертву напавшей львице, и та своей мощной челюстью порвет несчастную на куски. А затем стервятники равнодушно обглодают косточки.

Печально, ничего не скажешь.

Но все равно никто не хотел бы иметь такую мать. Нам было заранее жалко разиню, которого уличат в родстве с ней.

– Мы что-нибудь придумаем, – ответил Терри.

– Что придумаете? – спросила третья мамаша. – Закажете на Amazon Prime?

– Что-нибудь да придумаем, – повторил Терри. – Возьмем брезент из сарая. Не пропадем.

* * *

Под впечатлением от мастерского выступления Терри перед родителями Джен согласилась посидеть с ним тем вечером в теплице (в углу мы для комфорта свалили груду одеял). Сильная личность, Джен в некоторых вещах придерживалась чрезвычайно низких стандартов.

Чтобы не отставать, две другие девочки и я решили поиграть в «бутылочку» с Дэвидом и Лоу. В экстремальной версии, то есть вплоть до орального секса. Джуси было всего четырнадцать – он до нас не дорос, да еще и был слюнявый до ужаса, – а Рейф был геем, а не бисексуалом.

– Жаль, – огорчилась Саки. – Рейф очуметь какой красивый.

Потом Ди заявила, что играть не будет, так что остались мы с Саки. Ди боялась вертеть бутылку; как предположила Саки, эта тихоня, вероятно, никогда не брала в рот.

При всей своей застенчивости скромняга Ди выделялась пассивно-агрессивным поведением, была неврастеничкой и панически, на грани паранойи, боялась бактерий.

Со слов Саки, опять же.

– Подбери сопли, мышка, – сказала Саки. – Этому вполне можно научиться.

– Научиться? – переспросила Ди.

Саки заявила, что если надо кого за минуту довести рукой до оргазма, то она в этом деле виртуоз. Ди могла бы перенять у нее пару-тройку приемчиков.

На этих словах Саки парни выпрямились. Сосредоточились, прислушались.

Но Ди сказала, что она не такая.

К тому же после пришлось бы мыться.

Вэл тоже отказалась участвовать. Ушла залезть в темноте куда-нибудь повыше.

Родители играли в покер и препирались из-за того, что кто-то якобы считал карты: все знали, что одного из папаш в Лас-Вегасе как-то вышвырнули за шулерство из казино.

Младшие крепко спали.

Конечно, игра в «бутылочку» была так себе забава, но не сказать чтобы мы располагали особенно богатым выбором. Все наши телефоны родители убрали в сейф в библиотеке, а взломать шифр у нас не получалось.

Я была не в восторге, но, поскольку Ди выбыла, пришлось отдуваться. Мне еще повезло: выпал только поцелуй взасос с Лоу.

То еще удовольствие. На вкус его язык напоминал лежалый банан.

* * *

На следующий день мы отправились в путь. Потребовалось несколько часов, чтобы собраться и погрузить все вещи в лодки.

– Спасательные жилеты! – крикнула мать Джен. Она стояла на лужайке, в одной руке держа за горлышко бутылку вина, в другой – бокал. На ней был белый купальник в красный горошек. Со спины над трусами виднелась ложбинка между ягодицами, но еще смешнее выглядел верх: сквозь белые чашки просвечивали, как два темных глаза, соски.

– Да сколько можно, – поморщилась Джен.

– Наденьте спасательные жилеты!

– Обязательно. Боже правый, – сказала Саки.

Сами мы и не подумали бы заморачиваться из-за жилетов. Разве что для малышей. Но за нами наблюдали, поэтому я принесла их из лодочного сарая, целую груду. Ярко-оранжевые, в черных крапинках плесени, они царапали кожу, и в них было не повернуться. Ничего, скроемся из виду – снимем. Не вопрос.

Мы отдали швартовы. Одни родители махали нам с веранды, другие столпились на причале. Опасаясь, как бы они в последний момент не передумали, мы налегли на весла. Ясное дело, нашелся полудурок, который заорал: «Ты не забыл ингалятор?» (в нашей компании было два астматика).

– Да заткнись ты! – взмолились мы, руками зажимая уши.

Никто из нас не желал другому бесславного окончания еще не начавшегося путешествия.

– А шприцы с эпинефрином взяли? – прокричала «непрестижная» мать.

Помнится, в библиотеке особняка мне попался фолиант по истории Средних веков. От страниц исходил приятный запах старой бумаги. В книге упоминались крестьяне, вроде бы крепостные. После знакомства с книгой эта мамаша в ее длинных одеяниях стала казаться мне крестьянкой.

Мы игнорировали крики родителей и гребли что было сил. Достали, блин.

– Ну не дебилы, а? – возмутился Лоу.

Я задумчиво посмотрела на него. Вспомнился банановый привкус.

– Зато мои – сама невозмутимость, – сказал Терри.

– А моим вообще глубоко наплевать, – похвастался Джуси.

Пока лодки удалялись от берега, родители не оставляли попыток до нас докричаться. Подавали какие-то знаки, несуразно всплескивая руками. Отец Джен что-то изображал на языке глухонемых, но Шел отвернулся, не желая видеть его жалких шевелящихся пальцев. Мать-крестьянка сиганула с причала. Хотела нас догнать? Решила искупаться? Нам было все равно.

Мы добрались до бухты и подняли весла. Поплыли вдоль берега к океану, по узкой полоске воды; весла то и дело наталкивались на препятствия, увязали в трясине на мелководье, и их приходилось вытаскивать.

Вода несла нас. Мы двигались вперед.

Мы поднимали лица к солнцу, закрывали глаза и нежились в тепле его лучей. Мы чувствовали, как с наших плеч спадает тяжесть, чувствовали блаженную свободу.

Летали, касаясь крылышками воды, стрекозы, сверкающие зелено-голубые вертолетики.

– Они девяносто пять процентов жизни проводят под водой, – поделился ценной информацией Джек. Он фанател от насекомых. И вообще от любой живности. – В виде куколок. То есть личинок. У куколок стрекоз здоровенные челюсти. Они опасные хищники.

– И что, тебе это правда интересно? – спросила Джен, склонив голову.

Беззлобно, просто рассуждая сама с собой. Мнение по поводу насекомых у нее еще не сложилось.

– Потом наступает день, когда они выходят из воды, превращаются в красавиц и учатся летать, – поведал Джек.

– А затем падают замертво, – подхватил Рейф.

– А у людей все наоборот, – заметил Дэвид. – Мы, прежде чем упасть замертво, превращаемся в уродов. За десятилетия до смерти.

Да, факт известный.

Стрекозы продолжали беззаботно летать вокруг, лишний раз напоминая нам о вселенской несправедливости.

– Слишком уж многое нам досталось даром, – заявил Терри с носа лодки.

Он попытался встать, но Рейф сказал, что лодка вот-вот перевернется, и Терри снова сел на место.

– Да, нам многое даровано, – вещал он нравоучительным тоном, средним пальцем поправляя очки на носу. – Мы потомки обезьяноподобных людей. У нас противопоставленные большие пальцы. Сложный язык. Как минимум подобие разума. Но за все приходится платить, – продолжал он.

И рассказал, что, подглядывая за родителями из-за дверей в их спальнях, поражался степени их уродства. Жирные животы, обвисшие груди. Двойные задницы: яма, шишка, снова яма. Набухшие вены. Заплывшие жиром спины, напоминающие пирамиды из пончиков. Красные пористые носы с торчащими из ноздрей черными волосами.

– Мы наказаны средним возрастом, за которым следует долгий период увядания, – с грустью констатировал Терри. – Наш вид – в демографическом отношении, – поправился он, – продолжает цепляться за жизнь, хотя срок годности организма давно миновал. Человечество вырождается, превращается в пагубу, в скверну. В усохший придаток природы. И такова наша будущая участь.

Но, спохватился он, чтобы завершить речь на вдохновляющей ноте, мы должны плюнуть на все это. Мы должны собраться с духом. Найти в себе силы и, подобно Икару, подняться на блестящих крыльях выше своих отцов и устремиться ввысь, к самому солнцу.

Какое-то время мы обдумывали его слова.

Звучало ничего так, но больно размыто.

– Ты в курсе, что крылья у него начали плавиться по его собственной дурости? – спросил Дэвид. – Отец у него был гениальным инженером. Говорил сыну держаться не слишком высоко и не слишком низко, потому что наверху жарко, а внизу – влажно. Крылья-то были круче некуда, чувак. А Икар чихать хотел на все инструкции. Полное чмо.

2

Когда мы добрались до дельты реки с ее многочисленными отмелями, нас ждал неприятный сюрприз: на облюбованные нами берега высадились незваные оккупанты.

Раньше, когда мы доплывали до океана, на безлюдных дюнах нас встречали лишь птицы да колышущиеся травы. Мы спокойно бродили вдоль воды, ведь вся береговая линия, где селились крабы-отшельники и валялись выброшенные течением ветки и водоросли, безраздельно принадлежала нам.

А теперь там обосновались чужаки. Поставили гриль. Ветер разносил по округе аромат жареного мяса. Из песка торчали яркие пляжные зонтики в красно-белую полоску.

Откуда они здесь? Сюда можно добраться только на лодке… Ага, так и есть: на воде неподалеку от берега покачивалась великолепная яхта в кремово-золотистых тонах.

На пляже играли в волейбол подростки.

Как ни печально, вариантов борьбы с захватчиками мы не предусмотрели. И моральным преимуществом не обладали. Место было общее.

Досадно.

Но ничего. Надо набраться терпения, и вскоре после захода солнца мы останемся одни. А пока мы по другую сторону от отмели устроили временное убежище: шатер без стен и с крышей из потрепанного брезента, который снизу отваливался целыми кусками.

Брезент мы привязали к кустам, росшим по краю дюн, и укрепили конструкцию удочками и лыжными палками. Вышло не очень надежно: стоит ветру подуть посильнее, крыша сорвется. У нас были с собой спальники, вместо подушек подложим под голову свернутую одежду. Пускай поселенцы спят на своих роскошных койках, зато мы до самого рассвета будем полновластными хозяевами этой империи соленой воды и песка.

Перекусывая размокшими бутербродами, мы наблюдали за тем, как наши соседи, наевшись жареного мяса, складывают полосатые зонтики.

Секундочку! А это еще что?

От яхты отделилась блестящая моторная лодка и затарахтела в сторону мелководья. На берег с ловкостью заправских моряков выпрыгнули люди в белой форме с какими-то тюками. И скоро на песке выросли элитные перламутрово-бежевые палатки из лоснящейся ткани в тон яхте. Фирменные логотипы, удобные навесы над входами и гарантированная защита от дождя. Четыре в ряд. Маленький городок над полосой прибоя.

Палатки – загляденье.

Потрясенные, мы наблюдали, как ребята с яхты обнимались с родителями и желали им спокойной ночи. Лодка с брызгами отчалила. Туристы сложили небольшой костер и уселись вокруг на одинаковых походных стульях. Над огнем они держали металлические шампуры для маршмеллоу – и те покупные.

Ну и ладушки. Мы тоже разведем костер. Огромный и величественный. И рядом с нашим их костерок покажется лилипутским.

Мы притащили поленья и старые номера газеты New York Observer, которые захватили для розжига. Рейф припас канистру с бензином. (Маршмеллоу – это для детишек. Да мы его и не прихватили.) Груда дров для костра получилась внушительная. Сверху я водрузила предмет, подлежащий сожжению: Джуси, победивший в прошлом соревновании, привез с собой антикварную розовую хрюшку в чепчике. С длиннющими ресницами.

Взметнулись вверх языки пламени. Черный едкий дым от смеси бензина и краски (вероятно, не обошлось без примеси свинца) потянулся в сторону ребят с яхты. И поделом, сказал Рейф. Словно ведьмы, мы стояли над огнем и мерзко хихикали.

Некоторое время спустя в темноте засветились огоньки налобных фонариков. Ребята с яхты – загорелые тела, шорты идеальной длины – смело перешли дельту вброд и теперь приближались к нам. Некоторые из нас гордо встали на ноги. Остальные робко втянули головы в плечи.

– Здорово, народ! – окликнул нас высокий парень, возглавлявший шествие: светлая копна волос, закрывающая лоб; рубашка поло… Ни дать ни взять картинка с рекламного щита модной одежды Abercrombie & Fitch. – Чуваки, у вас обалденный костер! А у меня травка есть. Дунуть не желаете?

Ухмылка до ушей.

– Еще бы, – сказал Джус.

И наша империя пала.

* * *

В тот период жизни я пыталась смириться с мыслью, что этому миру – во всяком случае, каким я его знала, – приходит конец. И пыталась не я одна.

Ученые утверждали, что конец уже близок, философы – что он никогда и не был далек.

Историки говорили, что темные времена случались и прежде, но миновали, и, если их перетерпеть, наступает эпоха просвещения, а за ней – широкий выбор продукции Apple.

Политики уверяли, что все обойдется. Принимаются необходимые меры. Человеческий гений втравил нас в эту неразбериху, но он же нас из нее и вытащит. Правда, придется чуть больше автомобилей перевести на электричество.

Вот почему сомнений не осталось: дела плохи. Ложь политиков бросалась в глаза.

Разумеется, мы знали, кто в ответе за надвигающуюся катастрофу: все было предрешено еще до нашего рождения.

Я не знала, как сообщить обо всем этом Джеку. Мальчик он был чувствительный, нежный. Полный надежд и страхов. Ему часто снились кошмары, в которых кто-то мучил кроликов, а его друзья оказывались жадинами. Он просыпался, хныча: «Крольчик, крольчик!» или «Донни! Сэм!» – и мне приходилось его успокаивать.

Конечно, известие о близком конце света станет для него ударом. Но это как с Санта-Клаусом. Однажды он все равно узнает правду. И если не от меня, то чем я буду лучше лжецов-политиков?

Родители придерживались тактики отрицания. Нет, они не спорили с данными науки, – все же они были либералами. Скорее они отрицали реальную действительность. Другие отправляли своих детей в специальные лагеря – счастливчики, им повезло научиться вязать узлы, чинить моторы и даже обеззараживать воду без химических фильтров.

Но большинство вели себя легкомысленно: день прошел, и слава богу.

Мои родители предпочитали скрывать от Джека правду, хотя кое о чем он уже догадывался: во втором классе учительница проболталась про гибель белых медведей и таяние ледников. Про шестое массовое вымирание фауны. Джека особенно волновала судьба пингвинов. Он был на них помешан. Знал все виды, мог нарисовать представителя каждого и бегло перечислить все в алфавитном порядке.

Напрашивался обстоятельный и серьезный разговор один на один. Но когда?

Я оттягивала эту беседу. Парню всего девять. Он все еще путается, определяя время по часам со стрелками.

А тут еще эти ребята с яхты со своей аптечной марихуаной и накачанными телами. Наверняка ходят в одну и ту же частную школу и живут на юге Калифорнии, где-нибудь в Бель-Эйр, Пало-Верде или Палисейдсе.

Мы сразу поняли, что у них там жизнь совсем другая.

– А ваши предки уже обзавелись бункером? – спросил уже заторчавший альфа-самец.

Они захватили с собой походные стулья (не на полотенцах же им сидеть).

– Бункером? – переспросила Саки и затянулась. Задержала дыхание. Пересела к нему поближе, чтобы и на нее пал отсвет сияния золотой молодежи. – Чтобы травку выращивать, что ли?

– А ты приколистка. – Альфа-самец слегка толкнул ее мускулистым плечом. Игриво.

Его звали Джеймс. И никто не сокращал его имя до Джима.

– Знай наших, – сказала Саки, передавая косяк Джусу.

– Не, чтобы выжить, когда начнется светопреставление. Наш – в Вашингтоне, – сообщил паренек с пестрым платком на шее.

Неудачный выбор аксессуара. В вопросе моды он в их компании, похоже, занимал то же место, что Лоу в нашей.

– В штате, разумеется, не в городе, – добавил он.

– А наш в Орегоне, – сказал Джеймс. – Со здоровенной солнечной панелью. На вид не хуже электростанции Айванпа. Одиннадцать резервных генераторов.

Джус понятия не имел, о чем идет речь, но такие мелочи никогда его не останавливали.

– Да не, одиннадцать – это уже перебор, – изрек он.

Джеймс склонил голову, вежливо, но авторитетно пояснил:

– С инженерной точки зрения в организации бункера нет ничего важнее системы резервирования. Комплексы необходимо разрабатывать с расчетом на все потенциальные точки отказа.

– Без обид, – сказала я. – Но мы вот вообще не врубаемся.

– Говори за себя, – возмутилась Саки.

– Да? Ну хорошо, тогда просвети меня.

– Эй, Джек, – окликнула она моего брата. – Хочешь сладенького? Иди сюда. Ребята кое-чего принесли!

Классический прием: перевести внимание. Этим умением она владела в совершенстве.

– Мне надо в туалет, – жалобным голоском сообщил Джек.

– Иди пописай в океан, дружок, – сказал Джеймс. – Океан большой. С зашкаливающим уровнем pH он, может, и не справится, но с твоей мочой – без проблем.

Джек смущенно покачал головой.

Он читал книгу про страшных морских животных. Если пописать в открытую воду, по следу струи может приплыть какая-то мелкая шипастая рыбка и забраться внутрь пениса. Эти рыбы обитают в реках Амазонии. Очень может быть, что автор все это выдумал, но Джек читал книгу, когда ему было восемь лет, а сейчас, наверное, про нее вспомнил.

– Я его свожу, – сказала я и поднялась на ноги. Примерная старшая сестра.

– По-большому, – нетерпеливо прошептал Джек по дороге к дюнам.

– Потерпи, – сказала я. – Пойду захвачу туалетную бумагу.

Я вернулась к шатру и, пока при свете маленького фонарика шарила среди наших запасов, услышала обрывок разговора за костром.

– Говорят, у Мисси Т. убежище в Германии, – сообщил один парень с яхты другому. – Большой бункер под горой. Построенный еще Советским Союзом во время холодной войны.

– Не Союзом, а компанией «Вивос». С собственной железнодорожной станцией.

– С защитой от близкого ядерного удара.

– Старая добрая ядерная угроза. Прелесть какая.

– Ну.

– Да уж, по сравнению с климатической катастрофой ядерная – это так, цветочки. Все равно что бояться пушечного ядра.

– Или пращи.

– Или изогнутого лука гиксосов.

– Или серпов хананеев.

Про хананеев я была не в курсе. Решила, что потом погуглю.

– У них там хранилище ДНК. А у твоих есть?

– Не-а. Зато у нас есть запас семян. Негибридных.

– Мисси… Да, народ, видать, больше нам не любоваться ее задницей. К тому времени самолеты уже летать не будут. Даже реактивный Falcon 900 ее папаши.

– Прощай, управление воздушным движением. Прощай, Мисси.

– А жаль. Блин, сосала она, конечно, как никто.

– Точняк. Облом теперь.

Надо держать Джека подальше от этих ребят.

* * *

Но парни с яхты обсуждали подготовку своих родителей к концу света только ночью, под расслабляющим действием травы сорта «оракл» – по восемьсот баксов за унцию, как сообщил нам Джеймс.

Днем они играли в пляжный волейбол. Часами. У них был прирожденный талант, и игра никогда им не надоедала. При взгляде на них сразу вспоминались летние Олимпийские игры и девчонки с лоснящимися телами в объективах фотокамер. Иногда они устраивали перерыв: бродили по дюнам или валялись на солнышке. Я думала, эта привычка осталась в двадцатом веке, но ребят с яхты рак кожи не волновал. Если они проживут достаточно долго, чтобы заработать меланому, то отметят это шампанским.

Две девицы и четыре парня. Нас было больше, но они превосходили нас силой. Даже навались мы все вместе, нам их не одолеть. Да что там, бессмысленно и пытаться.

Мы обернули все в шутку – это было единственное, что могло в такой ситуации спасти наше достоинство.

Периодически они отчитывались перед родителями, заискивая перед ними. Я слышала, как парень в шейном платке отпустил матери комплимент, похвалив ее отвратительное фиолетово-оранжевое парео.

Джеймс сказал, что родители служат им страховкой. Следовало поддерживать дипломатические отношения.

– Но слушай, они же не бросят вас, даже если вы будете вести себя как последние сволочи? – на второй вечер спросила Джен.

Родители с яхты появились ближе к полудню и до захода солнца сидели, попивая коктейли, в каком-то подобии паралича – не так уж сильно они отличались от наших, – а затем отправились пропустить по стаканчику на палубе. Обед и ужин, а также напитки из портативного бара на пляже им подавал вышколенный персонал яхты, состоящий из трех человек.

На яхте, как я заметила во время прогулки по пляжу, красовалась надпись «Кобра», золотыми буквами. Яхта была не арендованной, как особняк, а принадлежала отцу Джеймса – как он выразился, ВИ.

– Расшифровывается «венчурный инвестор», – назойливо проинформировал нас Терри, будто мы сами не знали.

Ну, строго говоря, я и правда не знала, но звучало в принципе знакомо.

Мать Джеймса была вычеркнута из жизни сына. Вероятно, она была жива, но стоило поинтересоваться, где она, взгляд у парня туманился. Отец обзавелся уже третьей женой, на четыре года старше самого Джеймса. Она модель, как сообщила девочка с яхты, Тесс.

Я отправила Джека спать. Он улегся в дальнем углу под навесом, рядом с Шелом, и при свете фонарика читал «Квака и Жаба», свою любимую книжку. Второй в списке его любимых шла серия про Джорджа и Марту: пару безобидных бегемотиков, платонически преданных друг другу.

Он мог читать книги гораздо более серьезные, без картинок, и любил их, но к своим первым питал ностальгические чувства.

– Вы же не перестанете быть их детьми, – настаивала Джен. – Они что, оставят вас тонуть за стенами своих убежищ, если разразится потоп?

– Дело в межличностном капитале, – пояснил Джеймс. – Предпочитаем его не разбазаривать. Только «отлично», не меньше. Безупречный послужной список. Ни пятнышка. Надо поддерживать высокий средний балл.

Саки сидела по одну руку от Джеймса, Джен по другую, а я – напротив всей троицы, нейтральная, как Швейцария. Лично я не испытывала никакого желания тусить с Джеймсом. Он был недурен собой, но чем-то напоминал маргарин. Обут в недавно купленные кроссовки, которые не успел даже разносить. Сам такой чистенький, что похож на рулон белоснежных бумажных полотенец.

– Но как вам все это сходит с рук? – недоумевала Саки. – Ну, дурь там. Секс. Это так, для начала. Вы накуриваетесь. Спите с кем попало. Что, у вас там, в Южной Калифорнии, такое поведение приносит высокий «средний балл»?

– Это мы пытаемся справиться со стрессом.

У Джеймса находился ответ на любой вопрос.

– Благоразумие – лучшая черта храбрости, – добавила Тесс. – Передайте-ка мне бонг.

– «Генрих Четвертый», часть первая, – откликнулся Джеймс, передавая сосуд. – Акт пятый, сцена четвертая. Фальстаф.

– Распространенная ошибка цитирования, – заявил парень с шейным платком. – Уж прости, Тесс. «Да, признак храбрости – благоразумье, и жизнь свою я сохранил лишь им»[1]. Середина монолога Фальстафа.

Джеймс кивнул.

– Фальстаф притворяется мертвым на поле боя. А затем оправдывает свою трусость.

Ребята с яхты тоже вели свою игру. «Выучи Шекспира наизусть».

– Минус, минус, минус, – ворчливо отозвался Рейф.

* * *

К обеду третьего дня обнаружилось, что провизия подходит к концу. Кто-то не закрыл самую большую сумку-холодильник, и чайки, усевшись на бортики, разорвали своими мощными клювами пакеты с хлебом. Песок усеяли остатки фруктов и сыра, а вскоре и тех не осталось. Чайки – это вам не олени. Криками их не проймешь. Если они и улетали, то лишь для виду. И тут же возвращались обратно.

Садились на жарящееся на решетках мясо. Пожирали все, что могли.

И мы махнули на них рукой.

Я скорбела по утраченной пачке печенья, которую приберегала.

– Нам надо пополнить запасы, – объявил Терри, когда мы устали перекладывать вину друг на друга. – Двоим надо пойти вверх по течению, к особняку.

– Или мы все вместе можем просто вернуться обратно, – предложил Рейф. – Я соскучился по нормальному туалету.

– Ну уж нет, – заявила Джен. – У нас с Джеймсом все только наклевывается.

Терри бросил на нее обиженный взгляд, на который Джен не обратила внимания.

– Давайте тянуть жребий, – сказал Дэвид.

Соломинки мы нашли на дюне. Рвать ничего не стали – Джек предупредил, что мы не должны причинять вред растениям, – а аккуратно срезали травинки перочинным ножом. Короткие соломинки достались Терри и Рейфу. Они погрузили пустые сумки в лодку и погребли прочь. Терри явно дулся.

Когда лодка скрылась за бухтой, мы пошли к месту пиршества ребят с яхты – те лакомились рулетами из лобстеров. Ди нашла на кухонном столе санитайзер для рук и принялась натираться им, как средством для загара – ее собственные запасы, видимо, закончились. Мы с Саки и Джен взяли из холодильника ребят с яхты банки с газировкой и присели рядом с Тесс, под тень зонтика, а Лоу стоял над нами. На пляжном полотенце места больше не было.

– Наша последняя ночь, – сообщила Тесс, обмакивая креветку в красный соус. – Утром отплываем в Ньюпорт.

– Что, уже? – спросила Саки.

– Вот как? – отозвалась Джен.

У обеих в голосе слышалось разочарование.

– Предполагалось отплыть еще вчера, – сказала Тесс, продолжая жевать, – но Джеймс уболтал родителей остаться. Уж не знаю, чего ради.

Саки и Джен переглянулись. Саки отпила из банки, вытянула длинную ногу, растопырила пальцы и принялась крутить стопой. Джен выхватила из стаканчика Тесс креветку и сунула в рот.

Я долго не могла оторвать взгляда от черных креветочьих глазок.

– Того и гляди подерутся, выясняя, кому замутить с этим арийским мудаком, – сказал Лоу, когда мы шли обратно.

Ну надо же, теперь ребята с яхты оказались для него слишком белыми мажориками. Он же не кто-нибудь, а самородок казахских кровей. Лоу любил об этом напоминать. Специально штудировал историю, чтобы прихвастнуть знаниями о монгольской Орде. Отправил мазок изо рта в какую-то лабораторию генетического тестирования. По результатам выходило, что он доводится племянником Чингисхану.

За вычетом нескольких поколений. Но в целом так и есть, сказал он.

Мы Джеком пошли вдоль берега, чтобы он мог полюбоваться на моллюсков (литторина грубая, литторина гладкая, литторина обыкновенная, просветил он меня). Джек побаивался волн, поэтому, в отличие от меня, не бродил в приливной волне, а сидел часами у заводи, выглядывая рыбешек и прочих мелких созданий. Он осторожно возвращал на место каждый камень, переживая, как бы не ранить какого-нибудь краба.

А я сидела и смотрела на волны и небо. На морском берегу лучше занятия для меня нет. Я словно растворялась в воздушном и морском просторе. Устремляла взгляд все выше и выше, покидая земную атмосферу, и вот уже оттуда, из космоса, мне мерещилась наша планета. Такая, какой ее увидели высадившиеся на Луне астронавты.

Если можешь быть ничем, значит, можешь стать чем угодно. Когда молекулы моего тела рассеются, я навсегда останусь здесь. Буду свободной.

Буду частью безвременья. А небеса и океан станут мной.

Молекулы не умирают, подумалось мне.

Разве не этому нас учили на уроках химии? Что существует статистическая вероятность того, что с каждым нашим вдохом к нам в легкие попадают молекулы последнего выдоха Юлия Цезаря. Или Линкольна. Или наших дедушек и бабушек.

Молекулы меняются местами и перемешиваются. Частички, из которых некогда состояли другие люди, теперь движутся сквозь нас.

– Ева! – воскликнул Джек. – Гляди, я нашел плоского морского ежа!

Вот что было плохо с моими молекулами: моего брата они не вспомнят.

* * *

Когда мы вернулись, персонал яхты уже приступил к сервировке ужина. Небо перерезали бледные розовые полосы. Двое родителей с яхты купались – редкий случай! Из-за зарослей кустов и рогоза, обрамлявших устье бухты, в дельту вошла наша зеленая весельная лодка.

Но сидело в ней уже не два человека, а три.

– Кто это с ними? – щурясь, спросил Джек. Я тоже не могла разобрать.

Большинство наших ошивались у ребят с яхты – там можно было разжиться съестным и выпивкой. Около нашего шатра остались только Лоу и Вэл. Пока мы с Джеком, повесив на согнутые пальцы промокшую обувь, босиком пробирались по песку в их сторону, я заметила, что на берегу темнела какая-то хитрая конструкция.

Лоу и Вэл соорудили огромную конусообразную башню из песка. Над круглым основанием ряд за рядом поднимались спиралевидные уступы. По обе стороны от башни с кастрюльками и лопатками в руках стояли строители: волосы в песке, под ногтями грязь.

– Пригрезилась мне в видении, – сказал Лоу.

– В видении, – повторила Вэл.

– Башня, – сказал Лоу.

– Да уж вижу, – отозвалась я.

– Классная, – задрав голову вверх, восхитился Джек.

– Ага, – сказал Лоу и повернулся в сторону приближающейся лодки. – Погодите, а это не Алисия?

Мы уж и забыли, как она выглядит.

Поджидая, когда лодка подплывет ближе, мы приветственно замахали руками. Рейф поднял весла, Терри, перемахнув через борт, вытащил лодку за нос на берег, и вот на песок аккуратно ступила Алисия в длинном шелковом платье и серебристых балетках.

Под океанским бризом ее легкое платье облепило тело. По бокам от впалого живота выпирали костлявые бедра.

Мне вспомнилось виденное однажды изображение священных коров Ганга, доведенных до истощения.

– Что за прикид? – спросила я.

– Было не до переодевания, – бросила она. – Пришлось быстро сматываться.

Она скинула туфли, стянула через голову платье и осталась в кружевном лифчике и трусах, едва прикрывающих зад.

С яхты в нашу сторону уже пялились мужики.

– Ева! – театрально зашептал Джек. – Она же голая.

– Послушай-ка, малыш, – сказала Алисия, – как там тебя?

– Джек.

– Да, точно. Так вот, Джек, если хочешь, я могу показать тебе, что значит быть голой. И выглядит это иначе. Видишь эту полоску ткани? Называется «нижнее белье».

– Но я вижу твои гениралии.

– Значит, сегодня твой счастливый день, Джек.

Она отвернулась от нас и, пробежав по мелководью, бросилась в воду. Нырнула с грациозностью дельфина и поплыла кролем, рассекая волны. Папаши с яхты чуть шеи не свернули.

– Почему сегодня мой счастливый день? – спросил Джек.

Я взъерошила ему волосы.

– Короче, она развлекалась в местной забегаловке с каким-то папиком, – поведал Рейф, выбираясь на песчаный берег с крошечным холодильником. – Танец на коленях, все дела… И тут входит ее отец и закатывает скандал. Требует арестовать мерзавца. Угрожает подать в суд. За изнасилование. Несовершеннолетней, понял?

– Изнасилование, – поддакнула Вэл. – Несовершеннолетней.

– Тот давай оправдываться, что, типа, он думал, что ей двадцать четыре. Но главный прикол в другом. Оказалось, что ее отец сам туда приперся на свидание с какой-то бабой из Тиндера. И Алисия это знала, потому что видела эту бабу, когда просматривала на телефоне его фотки. Ну, Алисия вся такая: мамочке вряд ли это понравится, как ты думаешь? Так что давай оба держать язык за зубами. Натуральный шантаж.

– Шантаж. Натуральный, – согласилась Вэл.

Мне не очень понравилось, как Алисия обошлась с Джеком, но ее умение постоять за себя вызывало восхищение.

* * *

С яхты пришло приглашение: перед тем как яхта отчалит от наших берегов, в последний вечер на борту «Кобры» состоится вечеринка. Приглашаются все.

Готова поклясться: порыв гостеприимства подстегнуло присутствие Алисии.

Пойти хотели все девочки, кроме Вэл, а парни – за исключением Рейфа, известного любителя роскоши, – поначалу не выразили особого желания.

Завязался спор.

– Ребята, это братание с врагом, – заявил Лоу.

Я была склонна с ним согласиться, хотя в последние дни к чувству симпатии к Лоу у меня примешивался оттенок отвращения – легкий, но стойкий: во рту неизменно возникал банановый вкус. И раздражение, близкое к сожалению: избавься Лоу от бананового запаха и поменяй шмотки на менее уродские, сошел бы за приятного парня.

Это наводило на мысль о том, насколько тонка грань, отделяющая привлекательное от отвратительного, но раз уж она существует, никому не хочется ее переступать.

В одном Лоу был прав: яхта кишмя кишела родителями, такими же мерзкими, как наши, если не хуже.

– Чего ты боишься? – спросила Саки. – Кишка тонка? Характера не хватает?

Яхта, парень с внешностью модели и последний вечер под «оракл» – пропустить такое много хуже, чем брататься с врагом, заявила Саки. Все равно что выстрелить себе в ногу.

Джек не жаловал вечеринки, разве что с надувным замком-батутом и тортом. Он с большим удовольствием посидел бы за сборником историй о Кваке и Жабе, а потом полистал бы еще одну книгу.

– Чья-то мамаша дала, – объяснил он. – Типа книги на лето. Сказала, что я обязательно должен ее прочитать.

Джен нацелилась во что бы то ни стало попасть на вечеринку, а значит, кому-то надо было присмотреть за Шелом. Так что мне вечеринка на яхте не светила.

Досадно.

Матросы собрали навороченные бежевые палатки в аккуратные маленькие свертки и погрузили их в моторную лодку; туда же забрались и ребята.

– Прощай, – сказал мне Джеймс, прежде чем подняться на борт.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Боюсь, больше мы не встретимся. Расстаемся навеки.

– О’кей, – сказала я.

– А какой у тебя снапчат?

– Мне не разрешают в нем сидеть.

– А инстаграм?

Когда солнце начало клониться к горизонту, лодка вернулась за нашими. Я смотрела с берега, как на носу, подобно резной корабельной фигуре, стоит босоногая Алисия в тонком платье. Лодка набрала скорость, и черные волосы Алисии разлетелись на ветру.

Никакого спасательного жилета на ней не было. Остальных пассажиров штурман заставил сесть, надев громоздкие оранжевые штуковины, в которых невозможно дышать, но ей даже не заикнулся о правилах. Видно, оробел.

Ребята с яхты оставили нам пакет маршмеллоу. Пастельного цвета и крупные – редкое сочетание. Джек был в восторге. Он поджарил сразу шесть штук, и пальцы у него мгновенно слиплись, так что нам пришлось идти к воде и отмывать ему руки.

Мы сидели между костром и высокой башней из видения Лоу: Джек, Шел, Вэл, Лоу и я. Мы с Лоу пили теплое баночное пиво.

По воде до нас доносились ритмичные басы танцевальной музыки, затем мы увидели фейерверки: они распускались в небесах над яхтой красными, голубыми и белыми цветами. Точь-в-точь как на День независимости.

А это он и есть, вспомнили мы. Четвертое число.

Мы включили на бумбоксе свою музыку, но у нас был только диск Лоу с фолком. Верный своей любви к шестидесятым, Лоу не только одежду выбирал в этом стиле (разноцветные разводы, сандалии), но и музыку предпочитал соответствующую. «Я могу вспомнить лишь миражи в облаках. Самих облаков я не знаю совсем»[2]. Мы слушали, пока не сели батарейки.

Когда музыка смолкла, кто-то предложил рассказывать страшные истории. Начали с однорукого убийцы, который преследовал юную парочку. Влюбленные миловались в пикапе на парковке. Они слышали, как кто-то скребется в дверцу машины, но не обратили на этот звук внимания, а когда выбрались наружу, обнаружили на дверце руку-крюк.

Джек взвизгнул от испуга.

Следующая история была с подвохом: про маленькую девочку, на которую из изножья кровати в упор смотрели чьи-то белесые глаза… Саспенс, саспенс – и хоп! Оказалось, это были ногти на больших пальцах ее ног, на которые падал лунный свет.

Тем временем Лоу подвигался ко мне все ближе и прижался одной ногой к моей. Я переставила свою ногу подальше, стараясь, чтобы это не выглядело грубо.

А еще я решилась рассказать Джеку все. Наверное, настало время. Для Шела, может, и нет – в темноте нельзя читать по губам, – но для моего брата – точно.

– Послушай, Джек, сейчас я расскажу тебе еще одну историю. Не придуманную. Историю о будущем, Джек.

Джек взглянул на меня сонными глазами:

– Про белых медведей? И пингвинов? Да, Ева?

– Да, Джек, – сказала я. – Про белых медведей и про пингвинов. И про нас.

* * *

Позже он утер слезы и расправил свои щуплые плечики. Джек у меня мальчик отважный.

* * *

На следующий день я проспала допоздна, потому что ночью вскакивала всякий раз, когда ворочался Джек, – волновалась, что ему из-за меня снятся кошмары. Когда я встала, «Кобра» уже снялась с якоря. Повсюду, сколько хватало глаз, простирался ровный океан.

Вокруг меня в спальных мешках дрыхли гости отшумевшей вечеринки. Все, кроме Рейфа – тот развалился прямо на песке возле нашего кострища, завернувшись, словно в тогу, в какую-то тряпку.

Рядом сидел Джек. Он показал мне книгу, которую читал, и повторил, что ее дала ему одна из мамаш.

– Какая именно? – поинтересовалась я.

Джек держал в руках «Детскую Библию. Истории из Ветхого и Нового Заветов».

– Та, которая… Ну, которая носит платья в цветочек? – спросила я, имея в виду мать-крестьянку, которая упала на горшки с растениями. – Это она дала тебе Библию?

У наших родителей религиозное воспитание не входило в число приоритетов. Когда мы уезжали на лето из города, Джек, отложив на минуту планшет с игрой «Майнкрафт», посмотрел в окно и, указывая на шпиль баптистской церкви Вифания, спросил мать, что означает этот вытянутый плюс.

– Это сборник историй с картинками. И люди, и животные, но не такие милые, как Джордж и Марта, – сообщил он.

– Ну что сказать? Других таких милах днем с огнем не сыщешь.

– В первой истории, – продолжил Джек, – есть говорящий змей и женщина, которая любит фрукты. Женщину зовут так же, как тебя! Хотя мне не нравится, что змей в этой истории отрицательный персонаж. Это подло. А ты знала, что змеи чувствуют запахи языком?

– А о чем история-то? – спросила я.

– Ну вроде как если у тебя есть хороший сад, никогда из него не уходи.

* * *

Просыпались все лениво и начали вставать лишь к полудню. Дэвид долго зевал – можно было все зубы пересчитать, – а затем спросил:

– Эй, а где Алисия?

– Осталась на яхте, – сказала Ди. – Поплыла вместе с ними на Род-Айленд.

– В смысле? Не… Да вы что? – сказал Дэвид.

– Представляете, как разъярится ее папаша, – сказал Терри. – Кстати, Рейф его вычислил. Сто процентов. Они приехали на винтажном бимере. Она выпрыгнула из машины, а он за ней следом. Это тот мужик, который маскирует бородкой безвольный подбородок.

– Но по-прежнему неизвестно, кто мать, – подал голос Лоу.

– Скоро выясним, – сказал Терри.

– Которая подаст на развод, – сострил Рейф. Он развернул свою тогу (под ней были плавки, как нетрудно догадаться, из гардероба Джеймса) и вытряхнул из нее песок. Тога оказалась простыней. – Интересно, какая плотность у этой ткани?

– Прошлым вечером я расшифровала трех родителей, – зевая, сказала Джен. – Хотите услышать каких?

– Трех? – спросила я с недоверием.

– Я сделала кое-что получше. Я захомутала Джеймса, – сказала Саки.

– Серьезно? – спросил Рейф. Он перестал отряхивать песок и недоуменно покачал головой: – Я тоже.

Они с Саки воззрились друг на друга.

Джуси громко расхохотался.

– Простыня с койки Джеймса, – сказал Рейф так, будто это что-то доказывало.

Саки сообщила, что они с Джеймсом занимались этим в рубке. Вроде на корабле это так называется?

Ди заявила, что они с Джеймсом развлекались на бильярдном столе в кают-компании. В основном просто целовались. Он хотел большего, но она не позволила.

Они сверили свои наблюдения касательно расположения родинки и перешли к уточнению других особенностей бычьей анатомии Джеймса.

– Эй, тут мелкие, – сказала я. – Уймитесь, потаскушки.

Неподалеку Джек под грудой одеял читал книжку «Джордж и Марта в солнечный день».

Джен сменила тему, очевидно недовольная, что не вступила в секс-клуб Джеймса. Ее досаду усиливало то обстоятельство, что свое ухватила даже строгая обладательница девственного рта Ди – но это по ее словам (которым я не очень доверяла, поскольку Ди любила приврать).

Терри сидел с самодовольным видом.

– То есть игра по факту закончена, – объявила Джен. – А все почему? Потому, что среди нас есть подлизы.

Один из наших парней, подбивая клинья к девице модельной внешности, похвалялся, что отец у него режиссер. Даже назвал имя и перечислил фильмы, которые тот снял. Он лез из кожи вон, чтобы произвести на нее впечатление.

Джуси. Как мы сразу не догадались!

– Стыдно, – сказал Рейф. – Стыд-стыдобища.

Джус опустил голову. Сплюнул. Со злости пнул тлеющие головешки.

Одна из наших девиц, пытаясь охмурить Джеймса беседой о бункерах, сказала, что ее мать – архитектор. Джен связала это признание с рассказом одной из мамаш о реконструкции на Пятой авеню пентхауса для какого-то принца из Саудовской Аравии. Ди.

Наконец – и это было хуже и неожиданнее всего, – Терри на пальцах объяснял Тесс, где у женщин расположена G-точка. Откуда ему известны такие подробности женского организма? Этот вопрос задала ему и Тесс. Джен слышала, что ответил Терри: у него в семье есть гинеколог.

Мы все знали, кто из родителей медик. Однажды, за не самым удачным ужином из вегетарианских хот-догов с тофу, она пыталась прочитать нам лекцию об опасности папиллома-вируса для человека.

Терри застонал и потянулся к пиву:

– Это все «оракл», говорю вам.

– Спихиваешь вину на травку? – спросила Саки. – Жалкое оправдание.

Я сникла.

– Выигрывает тот, кто продержится до конца, – напомнил Лоу. – У некоторых из нас еще есть шанс.

– И сколько вас, четверо? – спросила Джен. – Если считать Джека и Еву за одного?

– Лично я по-прежнему в игре, – сказала Саки.

– И я, – сказал Рейф.

– И я, – сказал Лоу.

Но энтузиазма у нас значительно поубавилось. Игра уже не казалась такой важной.

– Послушайте, ребята, – сказал Лоу. – Есть кое-что посерьезней. Когда мы ездили за едой, нас предупредили, что погода должна испортиться.

– В каком смысле? – вздрогнула от ужаса Ди. Напугать ее ничего не стоило.

– А сама-то как думаешь? Обещают сильный шторм. Если мы не вернемся сегодня утром, они сами за нами приплывут.

Мы немного поспорили о том, обязаны ли слушаться, и предположили, что родители выдумали этот предлог, чтобы поскорее вернуть нас обратно. Конечно, наступал сезон ов, но обычно они начинаются здесь в конце августа или даже в сентябре.

Впрочем, сопротивлялись мы вполсилы. На горизонте нависли тучи. Подул холодный ветер, и поверхность океана потемнела.

Мы нехотя собрали вещи, сняли брезент, выдернули лыжные палки и закинули все в лодки.

Джен села рядом со мной, по-прежнему дуясь из-за Джеймса. Дэвид погрузился в свои мысли, нервно дергая ногой, а Джек меланхолично рисовал в блокноте похожих на английских денди пингвинов.

Я оттолкнула лодку от берега и взялась за весла, раз никто другой не вызвался.

На пляже не осталось никаких видимых признаков нашего пребывания, не считая ямок там, где мы втыкали в песок палки, кое-где – отпечатков ног да головешек и пепла на месте костра. Может, пары обломанных веток. И еще высилась башня, которую постепенно размывало прибоем. Мы хорошо усвоили золотое правило: не оставляй после себя следов.

Конечно, следы остаются всегда. Хитрость в том, чтобы ловко их скрыть.

Разумеется, мы оставили после себя какое-то количество молекул, думала я, налегая на весла. Но ничего, что могло бы выдать, кто мы такие. Просто человеческие кожа, ногти и волосы, рассеявшиеся по морским просторам.

3

Уставшие и грязные, мы гребли против течения. Все мечтали о том, чтобы поскорее принять душ, а тусовщики после вчерашней вечеринки – еще и о лекарстве от похмелья. А я жаждала провести хотя бы пару минут в одиночестве.

Когда вдали за озером показался особняк, я почувствовала, будто возвращаюсь домой. Мне не стоило никакого труда вообразить, что я всю жизнь прожила тут, а не в сером и унылом доме в Гринпойнте.

Мне живо представилось: каждое лето я купаюсь в озере, ночью лежу на лужайке и изучаю созвездия в темном небе. Бегаю во всю прыть по проселочной дороге, широко раскинув руки, а над моей головой смыкаются высокой аркой кроны деревьев.

Брожу дикарем по дремучим чащобам.

* * *

Родители тем временем впали в нешуточную панику.

Большинство отправились в город за припасами, и на подъездной дороге осталось лишь несколько автомобилей. Некоторые папаши засобирались на выход – заколачивать фанерой окна. Они остановили нас в холле и попросили Рейфа и Терри помочь им.

Саки пробурчала что-то про грязных сексистов и, потребовав дать ей молоток, присоединилась к ним.

Джек и Шел пошли в лес.

Матери запасали водопроводную воду в ведрах. Сортировали и пересчитывали батарейки, раскладывали на кухонных столешницах ручные и налобные фонари. У нас моментально изъяли мини-холодильники, которые мы брали с собой на пляж.

Кто-то копался с радиоприемником. Из всех розеток торчали провода – заряжались телефоны.

Накаленная обстановочка.

Я пошла помогать мамашам выгребать лед из морозильников в пакеты. Пальцы у меня тут же онемели. Настенный телевизор показывал картинки формирования атмосферных вихрей; метеорологи рассуждали о направлении и скорости ветра, смерчах и проливных дождях. Мы слышали эти термины и прежде. Уже вовсю шла обязательная эвакуация, но находились упрямцы, надеявшиеся «продержаться и переждать». Те, что погибают исключительно по глупости.

Есть и такие, что погибают из-за любви к своим домам. Одни из-за немощи и старости, другие – в попытках спасти первых.

Некоторые из нас воспользовались внезапным послаблением в правилах: проходя с ведерком для льда мимо приоткрытой двери в спальню, я увидела, что Лоу валяется на родительской кровати. Щелкает пультом и переключает каналы в поисках развлечений.

– Тунеядец, – ткнула я в него пальцем.

Сзади подошел мужчина и остановился рядом со мной. Отец-коротышка. С пузцом.

Он стоял, по-женски уперев руки в бока, и гневно взирал на происходящее.

Но это был лицемерный гнев. Лоу моментально смекнул, что к чему. Изменился в лице.

– Лоренцо, а ну живо слезай с кровати! – приказал ему отец.

Лоренцо повиновался. Разом потерял вкус к отдыху. Полнейший провал.

– Вот это ты пролетел, – сказала я и оставила его наедине с собственным унижением. Встретила в холле Джен – она наводила красоту перед зеркалом – и раскрыла ей родственную связь Лоу.

– Минус один – осталось трое, – сказала она.

В гостиной я застала свою мать на коленях перед винным шкафом, словно перед алтарем.

– Еще нужен бурбон, херес, водка и вермут, – говорила она в телефон.

Я помахала ей, ведь мы не виделись несколько дней. Она явно меня заметила, но не отреагировала.

– Возьми как минимум четыре бутылки виски Bulleits, – сказала она телефонному собеседнику. – Постой-ка. А в больших бутылках есть?

* * *

Через некоторое время я забеспокоилась о Джеке и пошла его искать. Пробежала мимо теннисных кортов, до рощи с домиками на деревьях.

Джека я там не нашла, но заметила девочек-двойняшек, которые тянули друг у друга куклу. Похоже, они не слышали, как я подошла. Прежде чем я успела их окликнуть и спросить, не видели ли они моего младшего брата, одна из них, Кей, отпустила куклу, и вторая упала на землю.

Кей подняла камень, наклонилась и приложила им сестру по голове. Со всей силы.

– Ты что, сдурела?! – Я подбежала к лежащей в траве Эми и упала рядом с ней на колени.

Кей схватила куклу и унеслась прочь, строя рожи.

– Эми! Эми!

Лоб в крови. Глубокая рана. Бледное лицо. Девочка не двигалась.

– Черт знает что!

К такому меня не готовили. В лагере «Навыки выживания» в Поконосе ограничивались состязаниями по бегу с привязанной к товарищу ногой и игрой в «Захват флага».

Она была такая маленькая и хрупкая, что я засомневалась, можно ли ее перемещать в этом состоянии, но подняла ее и с обмякшим телом на руках, спотыкаясь, побрела к особняку.

* * *

С матерью Дэвида случилась истерика, и службу спасения вызвал кто-то другой. Единственный среди родителей врач (мать Терри, как мы теперь знали) была от нас далеко – наполняла продуктами магазинную тележку.

Мы предположили, что у Эми сотрясение мозга. Она так и не пришла в себя. Меня никто не благодарил, но все равно я чувствовала себя немного героем.

Когда подъехала «скорая помощь» и высадила бригаду парамедиков, все уже и думать забыли о подготовке к шторму. Над Эми, лежащей на диване, склонилась мать Дэвида, над которой, в свою очередь, склонилась моя мать; вокруг толпились отцы.

– Она впала в вегетативное состояние, да? – дрожащим голосом спрашивала мать Дэвида. – У нее поврежден мозг?

Моя мать механически похлопывала ее по плечу плоской, как доска, ладонью:

– Это маловероятно. Статистически.

Умеет моя мать утешать – талантище!

Врачи скорой принялись за работу. Я стояла поодаль и не видела, что происходит, но вскоре стало ясно: девочка не умрет и кома ей не грозит. Ее ноги, в коротеньких носочках в красную полоску, обутые в розовые сандалии Hello Kitty, вдруг заелозили по диванной подушке. Едва очнувшись, Эми жалобно захныкала и тут же наябедничала:

– Мамочка, Кей такая вредина! Она меня стукнула! Она забрала Лейси!

Но где же Джек? Вдруг Кей и моего брата стукнула камнем? А потом убежала с самым ценным его сокровищем – огромным плюшевым пингвином по имени Пингвино. Может, юная психопатка собирает коллекцию игрушек, отнятых у других детей?

Несколько минут спустя я в поисках съестного пошла в кладовку, щелкнула выключателем и увидела на полу Дэвида – он сидел там, а не рядом с раненой сестрой. Забился в угол. Рядом стояла бутылка.

– Тебе что, вчерашнего не хватило? – спросила я.

– На яхте я пил колу, – ответил он. – Был трезв. Готовил диверсию.

– Ты о чем?

– Я же не знал, что Алисия там останется, – продолжил он. – Она же ничего не сказала. Ей было не до того – флиртовала с каким-то стариканом. Сама виновата. Разве нет? Спать с врагом! Я ведь не знал, что надвигается шторм. Понятия не имел.

– Подожди. Про какую диверсию ты говорил?

– Ты даже не представляешь, на что похожи эти родители с яхты. Именно такие и загубили планету.

– Дэвид, что ты натворил?

– Сначала я думал продырявить топливный бак. Но, сама понимаешь, бензин попадет в океан, погибнет рыба. Я не хотел опускаться до их уровня. Поэтому просто запустил в навигационную систему маленький вирус.

Я изумленно уставилась на него. Я и не знала, что он настолько крутой компьютерщик.

– Видела бы ты их. Слышала бы, что они несут. Прогнили насквозь.

– Да, но… Вирус? Ты хочешь сказать…

– До Ньюпорта яхта не доплывет, – сказал он и отхлебнул из бутылки.

Шампанское запенилось вокруг рта, заструилось по шее и пролилось на рубашку.

– Послушай, – сказала я. – Они запустили мотор и отплыли. Экипаж починит поломку. Возможно, они уже давным-давно все исправили.

Дэвид покачал головой:

– Сильно сомневаюсь.

Вид у него был такой убитый, что я присела рядом и пихнула его локтем:

– У них же всюду резервные системы. Так ведь? И денег куры не клюют. Выкарабкаются. Готова поспорить.

Тем временем вновь застучал молоток, а затем чья-то мать попросила помочь найти собачий корм.

Подготовка к шторму возобновилась, и я ушла, оставив Дэвида в одиночку терзаться чувством вины. Мне надо было найти брата.

* * *

На чердаке Джека тоже не оказалось, но на нижней койке лежали его книжки и Пингвино.

В теплице обжимались Джен и Терри. Они расцепились, стоило мне сунуть голову внутрь.

– Нашли время, – заметила я.

– Нас отправили снимать урожай, – сказала Джен.

– И мы не удержались, – самодовольно пояснил Терри. – Это наше место. У нас тут много чего было.

– Наше место? Придурок. Сделай одолжение – заткнись, а? – одернула его Джен.

Они принялись срывать с веток помидоры черри. Теплица представляла собой четыре стены – сплошь расколотое стекло и разломанные балки, но среди зарослей сорняков все еще росли кое-какие овощи.

В сарае для инструментов было пусто.

На лодочной станции тоже.

Никого не оказалось и в домиках на деревьях, лишь инициалы темнели на стенах.

Младших я нашла в грязной низине на берегу озера, которую от особняка заслоняла стена тростника.

Они возились с коробкой из-под обуви и двумя сачками для ловли бабочек, которые позаимствовали все в том же шкафу с игрушками. Когда я подошла, они как раз присели перед коробкой на корточки и накрывали ее крышкой.

– Джек, я тебя обыскалась, – сказала я.

– Извини, Ева.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Собираем кое-что.

Джеку нравилось собирать природные материалы – мох, цветы, камни – и сооружать из них миниатюрные диорамы на подносах или противнях. Он расставлял среди растений емкости с водой, в которых трепыхались рыбешки или головастики, выловленные из озера стаканом или банкой. Впрочем, скоро он начинал беспокоиться о здоровье пленников и выпускал их на свободу.

Одна его композиция была до того хороша, что хотелось уменьшиться и поселиться в ее декорациях. Там были крошечные деревья из собранных в лесу веточек, кусты из лишайника, мостик из выгнутого куска коры, пещера, сложенная из камешков, и цепочка прудиков из ракушек. В тени листиков и палочек висела серебристая куколка, откуда, как надеялся Джек, однажды появится бабочка.

Не появилась.

– Отлично, но вам пора возвращаться.

Шел покачал головой и показал что-то руками. Разговаривать он умел, но почти всегда молчал.

– У нас очень важное дело, Ева, – пояснил Джек, которого Шел обучил некоторым основным жестам.

– Что может быть важнее надвигающегося шторма?

– Это с ним и связано, – уперся он.

Не переубедить.

– Даю тебе еще час. Договорились?

Он посмотрел на Шела. Тот кивнул.

– И держитесь вместе, – сказала я.

– Мы же напарники, – кивнул Джек. – Будем. Честное-пречестное.

* * *

Добытчики вернулись с новой партией фанеры. Терпение отцов подходило к концу. Инструментов оказалось меньше, чем работников, поэтому молотками приходилось пользоваться по очереди.

Вернулся Джек. Подошел ко мне и показал кровоточащий палец.

– Что случилось? – спросила я.

Затем меня отвлекли: мимо прошмыгнула Кей, волоча за ногу сестрину куклу. Игрушке изрядно досталось: похоже, она стала одноногой, да и шевелюра у куклы поредела. Из лысины торчали жалкие остатки светлых волос.

– Потом расскажу, – ответил Джек.

Но не успела я вернуться к заколачиванию окна, как мне на плечо опустилась чья-то рука.

Отец Алисии. Мужчина с козлиной бородкой, который ходил на свидание с теткой из Тиндера.

– Ида, так ведь?

– Ева.

В их семье явно были проблемы с памятью на имена.

– Ева, ты не знаешь, где моя дочь?

Проклятье. Почему я?

Скажу ему про яхту, решила я. Но стоит ли говорить о возможных трудностях с навигацией?

Не хотелось подставлять Дэвида.

И все же.

Я застыла как была – с увесистым молотком в руке.

– Она решила не возвращаться вместе с нами, – наконец сказала я.

Отец Алисии от удивления разинул рот.

– Не понял. Ты хочешь сказать, что она все еще где-то там, у океана? Совсем одна? На пляже?

Саки рядом со мной прекратила стучать молотком.

– Алисия отплыла в Ньюпорт, – сказала она со свойственной ей прямотой. – На яхте под названием «Кобра». Владелец яхты – венчурный инвестор.

– Ха-ха! – недоверчиво засмеялся папаша с бородкой. – Нет, а если серьезно?

– А я серьезно, – сказала Саки.

– Вы что, надо мной издеваетесь?

– Не-а. – Саки вновь принялась прибивать фанеру.

Отец отошел, совершенно сбитый с толку.

Затем из комнаты для завтрака спустилась мать-гинеколог:

– Сообщают, что шторму присвоили четвертую категорию. Порывы ветра достигают 140 миль в час.

– Все это пустая истерика, – откликнулся отец-коротышка (папаша Лоу, не без злорадства подумала я). В руках – бутылка пива. Он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь с заколачиванием окон, только смотрел да критиковал. – Вот увидите.

Мать Алисии выставила голову из-за двери:

– Эй, а где Алисия?

Только не это. Опять? Я вздохнула:

– На борту яхты, идущей курсом на Род-Айленд.

– У них там отлично кормят, – подала голос Ди. – Повар раньше работал в ресторане «У Панисса».

Я не осмелилась взглянуть матери Алисии в лицо. Все знали, что ее дочь равнодушна к еде.

* * *

Дождь заметно усилился, а мы еще не успели заколотить все окна. Отцы наконец сдались и, смущенно откашливаясь и качая головами, вернулись к смешиванию коктейлей.

Когда прозвучал свисток к ужину, мы, оголодавшие, быстро заполнили обеденный зал. Дождь размеренно барабанил по крыше, но в огромном помещении звук терялся. С потолочной балки свисала роскошная люстра, некогда принадлежавшая Тедди Рузвельту. Во всяком случае, так утверждал буклет на пружине, в котором излагалась история дома. «Тот президент в инвалидной коляске», – кивнул со знанием дела Джуси, когда мы ее читали.

В зале размещался длинный обеденный стол – хоть устраивай королевский прием. Но даже за этим огромным столом все мы не помещались (дом не был рассчитан на такое количество гостей, и, например, чтобы поселить нас на чердаке, потребовалось особое разрешение хозяев), так что вдоль одной стены поставили дополнительные карточные столы. Обычно мы бежали наперегонки, чтобы занять один из этих столиков и оказаться подальше от родителей.

Но на этот раз ужина не было. На пустом королевском столе лежали лишь две мятые пачки рифленых чипсов.

Послышался гул недовольства.

– Перекличка! – объявила мать Джен.

– Ужин, – твердо сказала Саки.

– Будут спагетти, – уверила мать. – Раз так не терпится, накрывайте на стол.

Дэвид начал раскладывать ножи, а я – вилки. Возле ящика со столовыми приборами я шепнула ему:

– Ты рассказал кому-нибудь еще, что нахимичил с компьютером на яхте?

Он уныло покачал головой:

– А что, надо?

– Пока не знаю, дай подумать, – ответила я.

Но тут вошли родители Алисии.

– Береговая охрана получила сигнал бедствия, – вне себя от волнения, сообщила мать. – С той лодки, на которой она уплыла.

– Кто-нибудь идет им на помощь? – спросил отец Джен. – Какой-нибудь отряд оперативного реагирования?

– Мы не знаем. Не знаем мы! – взвилась мать.

– Мы не знаем, – пояснил отец.

* * *

Пока я накручивала на вилку спагетти, до меня дошло, что родители как минимум на два часа притормозили с выпивкой. Голос метеоролога приказал им готовиться, и они готовились.

Прислушаться к долгосрочным предсказаниям они не удосужились. Даже к не самым долгосрочным. Но рефлексы все же никуда не делись.

Когда я доедала ужин, у меня за спиной незаметно возник Джек.

– Ева, у нас тут неприятности…

Я спустилась за ним в подвал. Там стоял Шел – перед запертой дверью, ведущей, насколько я помнила, в помещение с бойлером.

– Прислушайся.

Я приложила ухо к двери. Сначала ничего не услышала, но потом различила… шипение? Нет – жужжание.

– Они вылетели из улья! Мы не думали, что они вылетят.

– Вы что, хотите сказать…

– Мы хотели перенести сюда всех пчел, но не успели. Взяли только один, самый большой.

Я отступила от двери.

– Джек, вы что, принесли в дом пчелиный улей?

– Всего одна капля дождя способна убить пчелу, – сказал он.

Я представила себе, как они с Шелом тащат по территории пчелиный улей, и едва сдержалась, чтобы не разораться.

Когда мы вернулись наверх, в столовой оставались лишь родители. Ветер крепчал. Под его порывами качался плохо прибитый лист фанеры, а по стеклянным стенам комнаты скребли ветки большой ивы.

Снаружи было темным-темно, лишь вдоль дорожек горели оранжевые огоньки подсветки.

– А куда все подевались? – спросил Джек.

Как выяснилось, все перебрались в библиотеку и смотрели телевизор. Экран показывал все ту же незамысловатую картинку: неуклонное спиральное вращение воздуха в циклоне.

– А нельзя включить что-нибудь другое? – спросил Джус.

– Эй, ребят, а у нас в доме пчелиный улей, – сказала я.

* * *

Своего пика шторм достиг среди ночи.

Я лежала без сна на коврике на полу и слушала, как от порывов ветра содрогаются стены. Я отлично запомнила момент, когда здоровенная ветка проломила чердачное окно, после чего упала на землю, прихватив с собой кусок крыши.

От выключателя не было толку: электричество вырубилось. Сквозь пробоину хлестал косой дождь.

Началась паника. Я протолкалась к Джеку – он сидел на кровати, прижимая к себе Пингвино, – и мы всей гурьбой двинулись вниз по лестнице. Родители уже топтались внизу, включали фонарики и зажигали свечи; стоял гвалт.

– Это большая ива, – крикнул кто-то.

В столовой вода лилась прямо на стол, за расколотым панорамным окном стояла стена ливня, с потолка падали куски штукатурки. В дыре торчал ивовый ствол. В свете фонаря можно было разглядеть снаружи спутанную массу черных корней, вырванных из земли.

– Кто-нибудь, сюда! Где фанера? – крикнул чей-то отец.

– Дайте мне беспроводную дрель, – закричал другой.

– А что это там? – спросил Лоу, указывая из разбитого окна на широкий газон.

– Пожалуйста, посветите, – попросила чья-то мать, и лучи фонариков метнулись в ту сторону.

– Блестит, – сказал Джек.

– Это вода, – сказал чей-то отец.

– Озеро поднялось, оно уже во дворе, – произнес Джек.

Куда ни посмотри, везде была вода.

– Кто-нибудь слышал прогноз? Сколько дюймов осадков выпало? – спросил кто-то еще.

Поднялся еще больший гвалт. Лучи фонариков лихорадочно прыгали по двору, освещая водный простор, – казалось, суши совсем не осталось. Дождь не унимался, и капли без конца выбивали на поверхности воды точечный узор.

В обеденном зале созвали очередное собрание. Слова родителей заглушал шум дождя и работающих дрелей. Над нами тусклой стеклянной медузой свисала с темного свода потолка незажженная люстра. На столе беспорядочной кучей валялись свечи. Мы переминались с ноги на ногу. От кого-то противно воняло потом.

Мы почти не слышали, что говорят родители, и начали переговариваться между собой. Мешки с песком? Они продаются? Или их надо набивать самим?

Я уже тосковала по электричеству. Без света, в доме с проломленными стенами и дырой в потолке, на меня вдруг навалилась странная безучастность. Как нам себя защитить? Что вообще мы можем предпринять?

Разговоры прекратились, взрослые потянулись к выходу, и их поток вынес нас из комнаты.

– Так что мы делаем? – спросила я одну из мамаш, оказавшуюся ко мне ближе других. – Я не расслышала.

– Две сотни мешков для мусора, – ответила она. – И куча клейкой ленты.

* * *

Потом было много работы. Сырость, холод, черный навес неба. Точную последовательность событий я не помню. Помню только, что, шлепая по воде, мы вышли на улицу, помочь отцам заделать пробоины в стенах. Каким именно способом они это делали, я не видела, но вряд ли высокотехнологичным.

Я держала зонт над головой одного из отцов и смотрела на свои ноги: в свете налобного фонарика видно было, что вода доходит до щиколоток. Под водой уже на пару дюймов скрылась нижняя часть подвальных окон.

Дом превратился в остров.

В перерывах между завываниями ветра до меня откуда-то сверху доносились голоса. Я вытянула шею, силясь что-нибудь рассмотреть. С края крыши показались тощие ноги в штанах карго.

– Эй, – окликнула я.

Ноги исчезли, вместо них появились голова и руки. Вэл. В одной руке белый мусорный мешок. Он трепыхался на ветру, как шарик.

– Что ты там делаешь? – крикнула я.

– Дыра в потолке. Пытаюсь залатать, – проорала Вэл.

На крышу в грозу они послали ребенка.

* * *

Мы теснее прижимались друг к другу, сидя на матрасах и ковриках в сухом углу чердака. За несколько часов мешки, которые Вэл закрепила на клейкую ленту, начали провисать, и образовались бреши. Проснувшись, я увидела, что вода заполняет комнату: лужа подползала все ближе. Сквозь надутый полиэтилен тянуло холодом.

Джека рядом не было, зато под боком храпел Джуси. В углу свернулся калачиком Лоу. Спальные мешки отсырели, подушки покрылись желтыми разводами, а лица спящих в сером утреннем свете казались чумазыми. Мы, как были, заснули в грязной одежде.

– Добровольцы! Нужны добровольцы! – раздался женский вопль.

В двери показалась мать-крестьянка; свои волосы с проседью она заплела в множество косичек, которые торчали в разные стороны. Выглядело это так, будто она пыталась изобразить у себя на голове афрокосы, но результат напоминал нечто вроде грязного ворсистого ковра.

– Надо спасать лодки, – сказала она. – Кто из вас хорошо плавает? Лодки вынесло со станции! Их уносит от берега!

Мы – Джуси, Вэл и я – надели сырую обувь и потопали вниз по лестнице. В отличие от заднего двора лужайка перед домом располагалась на возвышенности; родители, рассевшись по машинам, отчаянно пытались загнать их на зеленый холм по одну сторону от подъездной дороги.

Мы шли по газону за домом, и вода доходила нам до колен. Трава под водой превратилась в тину, и ноги в ней увязали. Я обрадовалась, когда мы добрались до настоящего озера: здесь, по крайней мере, можно было плыть, не касаясь дна.

Мы пустились вплавь.

Цвет воды с голубого сменился коричневым. По поверхности медленно кружили флотилии листьев и веток. Я заметила желтый надувной мяч, красную шлепку, детскую пластиковую тарелочку с разделителями для порций. Еще голубой с оранжевым надувной бассейн, разрисованный рыбками. Фиолетовую скакалку, спутавшуюся в клубок, и баскетбольное кольцо.

Я подумала: вода сейчас там, где ей быть не положено. Сухость – временное состояние. Как и безопасность.

Я плыла в мутной коричневой жиже, Джуси и Вэл не отставали, морщась каждый раз, когда задевали ногой что-то твердое.

Лодки прибило к причалу на дальней стороне озера, на берегу которого стояла уже разрушенная стихией рыбачья хижина. Вэл – всегда в полной готовности – достала из кармана амортизирующий трос и связала два каноэ вместе. Джус и я взяли по весельной лодке.

* * *

Кто-то из отцов развел огонь в камине. На всю библиотеку тепла не хватало – по дому тянуло сквозняком из столовой и от крыши, – поэтому мы жались ближе к очагу, сжимая в ладонях кружки с теплым питьем. Матери, которые обычно занимались приготовлением еды, по всей видимости, объявили забастовку. Двух из них я застала в ванной склоненными над дорожками кокаина.

Мать Алисии сидела не шевелясь в кресле в углу. Уже давно. Блуждала мыслями где-то далеко. У себя в голове, сказал Рейф.

Поначалу она вязала как подорванная, но затем все распустила. Когда я подошла спросить, не нужно ли ей что-нибудь, – любезность, которой я редко удостаивала родителей, – у нее на коленях, прикрытых пледом, лежал ворох разрезанной пряжи.

Она меня как будто не видела и к тому же сжимала в руках ножницы. Я решила, что лучше убраться подобру-поздорову.

– У нее диссоциация, – услышала я слова одной матери, вероятно психотерапевта, обращенные к одному из отцов. – Отрешение от реальности. Как в тот раз, когда мы вчетвером ездили в Кабо. Помнишь?

– Точно. Там еще была проститутка-трансвестит. И какой-то осел в сомбреро.

– Господи, Билл, – сказала мать. – Никто уже не использует слово «трансвестит».

День казался каким-то аморфным; безумица в кресле продолжала щелкать ножницами, группка накурившихся отцов, сидя у камина, разглагольствовала об утопии (травка у них по сравнению с «ораклом» – та еще дрянь, с презрением заявил Терри. Но все же наполнил себе пакетик). В темноте все сливалось: день был похож на ночь, ночь на день. Без электричества дом померк и словно обессилел в неравном бою с ом.

Затем меня осенило.

– Нам надо вернуть свои телефоны, – сказала я Терри.

По факту все ограничения были сняты. Родители – те, которые не резали пряжу и не пыхали марихуаной, – сами не отрывались от телефонов.

Мы выжидали. Наконец обдолбанные отцы прилегли в расслабленных позах, скрестив ноги, продолжая делиться идеями об идеальном мире для трудящихся. Он бы стал нашим спасением, сказал один. Если это спасение вообще возможно, сказал другой. Капитализм забил последний гвоздь в крышку нашего гроба, сказал третий.

С травки они переключились на сигареты и пытались выдыхать дым колечками, но кольца выходили без дырочек. Поглядывая через плечо, чтобы удостовериться в том, что нас по-прежнему не замечают, я на цыпочках пробралась к картине, за которой скрывался сейф.

Мне нравилась эта картина. На фоне сосен, опушенных снегом, стоял на задних лапах бурый медведь. Передние лапы он сложил перед собой, словно молил о чем-то. За его спиной простиралось ярко-голубое озеро, на дальнем берегу возвышались горы. Робкий медведь: склонил голову набок, смотрит пытливо.

Раньше я думала, что это медведь из прошлого. Лесной житель откуда-нибудь из 1800-х. Такого вполне могли подстрелить тогдашние владельцы особняка, а шкуру бросить на пол вместо ковра. Но теперь он виделся мне скорее медведем из будущего: того, в котором холмы и долы опустели, старые людские тропы заросли, и в здешних местах вновь хозяйничают медведи и волки.

Терри помог мне снять картину. Дверь сейфа была распахнута. Внутри грудой пиратских сокровищ лежали все наши телефоны и планшеты. За ними клубились провода зарядных устройств и громоздились кирпичики внешних аккумуляторов.

Ценнее любых бриллиантов и жемчуга.

Я невольно расплылась в широченной улыбке. Через какое-то время пришло осознание: я улыбаюсь, да еще как!

– Да, да! Свободу угнетенным! – возликовал Терри.

В это мгновение нам было по барабану, заметят нас укурившиеся отцы или нет.

Мы взяли корзину с журналами и, вывалив чтиво на пол, сложили в нее телефоны. Затем, гордо расправив плечи, триумфально прошествовали по дому. Выкрикивали имена и раздавали трофеи. Мы осыпали друзей гаджетами. Мы чувствовали себя героями и воплощением всех добродетелей. Освободителями и святыми.

Проблема с отсутствием электричества никуда не делась, но мы договорились делиться аккумуляторами.

– Теперь нам все под силу! – сказала Джен.

Джуси разразился тирадой веселых непристойностей. Вэл кивала с довольным видом.

Лоу прослезился.

* * *

Из-за стоявшей вокруг дома воды я беспокоилась за Джека – он не очень хорошо плавал, – поэтому заставила их с Шелом надеть поверх пчеловодческих костюмов заплесневелые спасательные жилеты.

Я смотрела с веранды, как они брели по залитой водой лужайке. Тащили за собой на веревке одно из спасенных каноэ, груженное ящиками. Что в них? Загадка. На краю леса они привязали каноэ к дереву, а затем, пыхтя, потащили ящики к домикам на деревьях. Я провожала их взглядом, пока они не скрылись из виду: два маленьких ходячих бело-оранжевых столбика.

– Никто не остался без телефона? – спросил Терри.

Все уткнулись в свои гаджеты: набирали текст, листали ленты, подключали телефоны и планшеты к аккумуляторам.

– Запасные батареи у всех есть? Ау? У меня одна лишняя. А чей это чехол с Hello Kitty? В розовых блестках?

– Это Эми, – сказал Дэвид.

– Что, у близнецов уже есть свои телефоны? Им сколько, лет по восемь? – спросила Саки.

– Одиннадцать, – сказал Дэвид. – Они просто маленькие и строят из себя малышню.

– Две дурынды, – буркнула Саки.

– Кей точно психованная, – сказала Джен.

– Определенно, – согласился Дэвид.

* * *

Серый день перетек в ночь, но шторм не утихал, а вода по-прежнему прибывала. На ночлег мы решили устроиться на первом этаже и приткнули свои коврики и спальники, где нашлось место.

Мы с Джен и Дэвидом вышли на улицу, чтобы привести младших. Их каноэ все так же стояло у леса, привязанное к ветке. Пришлось шагать по колено в воде, и, когда мы выбрались на возвышенность, ботинки толстым слоем облепила грязь.

– Джек! Шел! – заорали мы в сторону леса. – Вы тут?

– Ева! Нам придется здесь остаться, – откликнулся мой брат.

– На дереве? В шторм? – проорала я в ответ.

– Я поднимусь, – сказала Джен. – Слишком темно. Не могу отсюда говорить с Шелом на его языке.

От дерева Джека к остальным были перекинуты подвесные мостики. Его домик был крупнее прочих, но пол сплошь занимали коробки – яблоку негде упасть. Джен, дрожа от холода в своих шортах, нетерпеливо жестикулировала, обращаясь к Шелу.

– Джек, что в этих ящиках? – спросила я.

– Ты знаешь, что в книге, которую дала мне та женщина, с людьми, которые ушли из прекрасного сада, случилось сильное наводнение?

– Он что, Библию читает? – удивилась Джен.

– Джек, о твоей книге мы поговорим позже. А сейчас надо идти в дом. Здесь небезопасно.

– Ева, – сказал Джек, – мы должны спасти животных. Как Ной.

Лишь тогда я внимательнее присмотрелась к ящикам, поставленным один на другой. Заметила две птичьи клетки, внутри которых кто-то трепыхался. В коробках – в одной, другой, третьей, четвертой – были проделаны дырки. Сквозь решетку пластиковой переноски для животных высовывалась чья-то мохнатая коричневая мордочка.

– Мы собрали их, – сказал Джек.

– Диких животных? – спросила я.

– За палец-то меня кролик укусил. Наверное, принял за морковку.

– Ребятки, вы сейчас же пойдете в дом, – сказала Джен.

– Но мы не можем, – сказал Джек.

Шел схватил сестру за руку и принялся отчаянно жестикулировать.

– Почему, Джек? – спросила я. – Вы же тут замерзнете! И что вы будете есть?

– Мы запаслись кое-какой едой. А еще подняли сюда всех животных. Да и наша сова в доме уж точно не будет сидеть. Она ранена.

– Ваша сова? – переспросила я.

Джек указал на ветки. Я ничего не увидела.

– Это сипуха. У нее сломано крыло.

– Ты же в курсе, что кролики с совами не очень-то дружат, правда? – подал голос Дэвид. – Не как на картинках в книжках, где лесные жители разгуливают в платьицах и танцуют на пикниках.

– Нам надо ее кормить, понимаете? Она не может летать.

– Предки заметят, если мелкие не вернутся домой ночевать, – сказала Джен. – А влетит за это мне.

– Мы никуда не пойдем, – сказал Джек и упрямо вскинул голову.

Шел в знак солидарности качнул головой. Джен шагнула к брату, может быть, хотела схватить его за руку, но он вдруг сделал нечто, повергнувшее меня в полное изумление.

Он вытащил из кармана худи тонкий металлический браслет – в темноте блеснула серебристая полоска – и защелкнул его у себя на запястье. Тут же раздался второй щелчок.

Мальчишка пристегнул себя наручниками к дереву.

4

Так началась наша жизнь в изгнании: Шел, Джек и пара наручников (хотя Джек уверял, что нашел наручники в шкафу с игрушками, они явно были настоящими). Нам с Джен не оставалось ничего другого – надо было присматривать за младшими братьями, – а Дэвид присоединился к нам из-за чувства вины после истории с потерпевшей бедствие яхтой. Он был рад оказаться подальше от окончательно расклеившейся матери.

Свершилось чудо: наши мобильники поймали сигнал. Через полиэтиленовый пакет, в который был замотан ее телефон, Джен вслух читала нам с Дэвидом новости о наводнениях. Сообщали о повсеместных разливах нефти и прорывах канализации. В воде плавали трупы: людей, собак, птиц, коров. А также пестициды, удобрения, средства для прочистки труб и незамерзайка для машин.

Настоящий ядовитый бульон.

Я послала матери эсэмэску, объяснив, где мы, – на случай, если она будет беспокоиться о Джеке, что было маловероятно.

В ответ она отправила стикер с тюльпанчиком.

– Не принимай близко к сердцу, – сказала Джен. – У них как раз час попойки и болтовни.

Мы втроем угостились крекерами из запасов младших и открыли приложения с погодой. Дождь. Изображения облаков с молниями. Картинки с градом. И спиралька – такой я раньше не видела.

–, – пояснил Дэвид.

Предупреждения о затоплении прибрежных зон и сильных грозах сливались в одну нескончаемую мешанину тревожного красного шрифта. Кто-нибудь вообще понимал, что это означает? Кто-нибудь понимал, что нас ждет?

Позже, тесно прижавшись друг к другу, – мы позаимствовали пару одеял и подушек из припасенных Джеком и Шелом, – мы уснули в домике по соседству – поменьше, чем «ковчег» Джека, но с крепкой крышей. От постели несло кошачьей мочой.

* * *

Утром Джек познакомил меня со своим зверинцем. Носатенький зверек, которого я приметила в переноске, оказался опоссумом; он деловито грыз острыми желтыми зубками решетчатую дверь и уже довольно сильно ее повредил. В другой клетке – по виду самодельной – обнаружились две голубки, малиновка и еще какая-то коричневая птичка. Тут же стоял мутный террариум, где, по словам Джека, теперь жили речной рак, жабы и саламандра. Рядом выстроились в ряд пластиковые пищевые контейнеры с проделанными в крышках отверстиями, в илистой воде плавали мелкие рыбешки, а в кастрюле по соседству обитала большая жирная рыба. В выдвижном ящике из-под комода, накрытом сверху листом прозрачного пластика, метались из стороны в сторону коричневые полевки.

– А пчелы где? – спросил Дэвид. – Все еще в затопленном подвале?

– Разумеется, нет, – возмутился Джек. – Они вернулись к себе в улей. Мы вынесли его наружу.

– Эй вы, там, наверху!

Внизу под деревом стояла Саки. И все остальные: Рейф, Терри, Ди, Лоу и Джуси. Кто под зонтом, кто в накидке с капюшоном, кто в дождевике. Задрав головы, они смотрели на нас.

– Мы переезжаем к вам, – крикнула Саки.

– Вам вряд ли понравится, – прокричала я в ответ. – Тут холодно и сыро.

– Да без разницы! – заорал Лоу. – В доме еще гаже!

* * *

Крыша домика была успешно расширена за счет натянутого брезента, который ребята захватили с пляжа. Они где-то нашли заляпанные краской голубые пенные коврики и теперь сновали туда-сюда, прилаживая их к столбам и растягивая между платформами, сетками и лесенками.

Мне было тревожно. Не хотят возвращаться в дом – их дело, но мне-то хотелось. Хотелось погреться у камина, полакомиться припасенными в кухонных шкафах кексиками и мини-пончиками с посыпкой. И чтобы туалет не на улице.

Я спрашивала сначала Ди, потом Терри и затем Рейфа, что стряслось, но они отказывались что-либо обсуждать. Лишь от Саки, когда она закончила устраиваться в спальном мешке, прижав его камнями, я смогла добиться вразумительного ответа. Оказалось, ночью старшее поколение закинулось экстези.

Неизвестно, планировали это родители заранее или спонтанно решили под шумок развлечься, но наше отвращение к ним стремительно взлетело на недосягаемые высоты.

Поначалу Джуси, и Терри, и даже Лоу просто подсматривали за их игрищами через щелку из стенного шкафа. От отчаянной скуки, вскоре после того, как у них вновь отобрали телефоны. Из чувства мести. И презрения.

Но теперь они об этом жалели. Может, прежде нервы у них были крепче.

– Ну, раньше это был, ну, обычный старперский секс, – сказал Джуси.

– В каком смысле? – спросил Рейф.

– Ну, парами, – сказал Джуси. – А теперь… Вытворяют такое…

– Ходят с голым задом, – сказал Лоу.

– Я видел двух отцов и мать Ди, они втроем… – начал было Джуси.

– Прекрати! – завизжала Ди. – Прекрати, прекрати, прекрати!

– Заткнись, Джуси, – сказал Рейф. – Никаких имен. Это жестоко, так нельзя.

– Извиваются, как черви, и стонут, – сказала Саки. – Такой пакости я еще не видала.

– Пакость, – кивнула Вэл. – Невиданная.

Она висела вниз головой, зацепившись ногами за перекладину веревочной лестницы, так что ее кивок выглядел странно.

– Они вообще бросили заделывать пробоины, – сказала Саки. – Вода льется внутрь, а они знай улыбаются да закусывают губы. И щиплют друг друга за задницу.

* * *

Я сидела на камне на краю леса и ждала. Надо было раздобыть еды, и жребий пал на Терри и Дэвида. Они поплыли к дому на каноэ, и теперь несколько наших стояли у кромки воды, чтобы встретить их и помочь с разгрузкой. Я увидела, что парни гребут через двор в нашу сторону.

На ветру бились из стороны в сторону ветки.

– Деревья выглядят точь-в-точь как психованные девчонки, – сказал Джуси. Он помахал руками вокруг головы, карикатурно разинув рот. – Напоминают истеричек.

– Все-таки ты сраный сексист, – сказала Саки. – Когда ты несешь такую чушь, у меня прям руки чешутся яйца тебе препарировать.

– Препарировать? – спросил Джуси. – Ха, это как?

К счастью, объяснение Саки заглушил порыв ветра. До меня донесся лишь обрывок фразы:

– …стягиваешь кожу…

В лицо летели листья, листья пополам с песком, и в конце концов мне пришлось заслониться руками. Вспыхивали молнии, и грохотал гром.

– Ну же, живее! – подгонял их стоявший за мной Джек.

Терри и Дэвид начали грести быстрее, но каноэ было перегружено и двигалось слишком медленно. Вода перехлестывала через борт.

Вспыхнула молния. Удар пришелся во флюгер на верхушке крыши. Во все стороны посыпались искры.

Терри с воплем вскочил на ноги и, не удержавшись, вывалился за борт. Лодка опрокинулась.

На моих глазах намокли коробки с крекерами, пошли ко дну консервы. Мешки с сырным попкорном исчезали в темном водовороте.

И нам вновь пришлось ступить в ядовитый бульон.

* * *

Все спали, но мне никак не удавалось уснуть. Молнии прекратились, но дождь все лил и лил.

Я на ощупь пробралась по платформе в поисках налобного фонарика и, перешагнув через Джен и Саки, по двум веревочным лестницам забралась в ковчег Джека.

Тот спал без задних ног; личико освещал фонарь, свисавший с единственной низкой потолочной балки. Но животные в клетках не утихали: скреблись, щебетали, повизгивали. По всей видимости, большинство из них вели ночной образ жизни.

Я присела на корточки и навела луч фонаря на мордочку опоссума. Он повернулся в мою сторону и принюхался, подергивая носиком. Какой-то другой зверек отвернулся от света фонарика. Я не смогла разглядеть, какой именно. Неужели Шел поймал лису?

Во рту стоял отвратительный привкус – о зубной пасте оставалось только мечтать.

Над ухом раздался шум. Что-то пронеслось совсем рядом со мной. По щеке скользнули перья. Острый коготь чуть не пронзил мне плечо.

– Что за?.. – взвизгнула я.

С жутким воплем существо оцарапало мне руку: какая-то птица, которую я с испугу едва не ударила. Еще чуть-чуть – и упала бы.

Я увидела металлическую сетку, затем кривой черный коготь. Будь я в футболке, такая лапа рассекла бы мне кожу до мяса. Морда белая. Перья. Клюв, похожий на крючковатый нос.

Сипуха забила здоровым крылом и принялась безмолвно открывать и закрывать клюв.

– Чего тебе надо? Мертвую мышку?

Может, Джек забыл ее покормить? Но кормить сов я не умела, а клювом она запросто могла отхватить мне палец.

Я бы и рада дать тебе еды, подумала я, да нечего.

На меня уставились темные глазищи. Я не отвела взгляд. Казалось, в этих «блюдцах» я вижу всех сов разом.

Всех сов, которых мы не могли накормить.

– Прости меня, совушка, – сказала я.

Она продолжала смотреть на меня. Затем моргнула. Точно: голодная.

В те несколько секунд, пока она не попробовала снова вскарабкаться по моему плечу и не бухнулась неуклюже на деревянную перекладину, мне отчаянно верилось, что она меня простила.

* * *

В ту ночь меня разбудил сон про морских свинок, и спросонья мне почудилось, что лес вокруг нас стонет. Ветер так свирепствовал, что срывал с деревянной перекладины одежду, повешенную сушиться. На моих глазах улетела чья-то рубашка, нанизалась на ветку неподалеку и бешено трепыхалась. Улетали упаковки с булочками, расчески и шлепки – их безвозвратно уносило куда-то во тьму.

В ту ночь спальный мешок Рейфа промок так, что, когда он проснулся, ноги у него хлюпали в воде. Тогда же два идиота, которые забыли завернуть телефоны в пакеты, обнаружили, что дождь превратил их в бесполезные куски металла. Не будем говорить кто, хотя это были Лоу и Джуси.

В ту ночь начали падать деревья.

Сила шторма нас напугала. Мы жались друг к другу, как могли, стараясь не упасть с края платформ и лестниц. В дрожащем свете фонариков мы видели, как одно за другим, словно домино, повалились три дерева. Они упали во дворе, по ту сторону отравленного озера; первым упало тощее деревце, такое тонкое, что мы недоумевали, откуда в нем столько весу, чтобы повалить другие. За ним последовало второе и третье, и все вместе они образовали на земле бесформенную груду.

Деревья падали и на берегу настоящего озера. Утром мы увидели, как они уходят под воду. Ветви обвисали, растопыренные в середине и обмякшие на концах.

Но наши деревья, постарше, росшие на возвышенности и крепко связанные между собой подвесными мостиками, выстояли.

* * *

Когда кончился ливень, вода не уходила еще три дня.

В первый день на озеро приземлился гидроплан – раньше я видела их только по телевизору. Из него на поплавок самолета выпрыгнули люди в синей форме. Они привезли Алисию, живую и невредимую. Та стояла в огромных резиновых сапогах и куталась в одеяло.

Родители встретили ее на весельной лодке, так как пристань все еще оставалась под водой. Лодочную станцию затопило, искореженная обшивка отошла от стен, напоминая задранный подол юбки.

Алисия ступила в лодку, и, пока мать суетилась вокруг, люди в форме о чем-то толковали с ее отцом. Алисия взглянула в нашу сторону поверх плеча матери и вальяжно нам помахала.

– Мерзавцы на яхте все же выкрутились, – сказал Дэвид. – Все до последнего.

Но на лице его играла улыбка.

На самом деле он светился от облегчения.

– А одно рыболовное судно затонуло, – сказала Джен. Именно она обычно приносила нам свежие вести.

– И круизный лайнер, – добавил Лоу. – Погибших нет. Пока.

Лодка поплыла обратно к особняку. Алисия и на этот раз стояла в полный рост. Отец налегал на весла. Мать смотрела на дочь с обожанием.

А вскоре они всей семьей сели в трактор и уехали. Огромные колеса ворочались в грязи, поднимая волны красновато-бурой глинистой воды. Трактор медленно проехал затопленную подъездную дорогу и скрылся из виду.

– Алисия не хотела с ними ехать, – сообщил Дэвид. – Вроде бы родители ее подкупили. Отсыпали ей денег, только чтобы она дала увезти себя домой.

Но чувство облегчения осталось при нем.

* * *

На второй день выяснилось, что пропали близняшки. Родители не хватились их раньше, посчитав, что девочки ушли с нами. Из-за экстези их мамаша так искусала себе нижнюю губу, что та распухла и отвисла чуть ли не до подбородка.

Джек и Шел отправились на поиски и обнаружили Кей. Она спала в рыболовном сарае в окружении мышиных скелетиков и оберток от сладостей. Джек отметил кое-что любопытное: скелеты казались свежими.

Насколько нам было известно, в еде она всегда была привередой и воротила нос от всего, кроме белого хлеба с копченостями. Сейчас нам показалось, что вокруг рта у нее запеклась кровь. Воняло от девчонки отвратительно.

Мы обошлись без лишних расспросов и отвели ее к родителям.

Ее сестры нигде видно не было.

* * *

На третий день из-под воды показался газон, вернее, то, что когда-то было газоном, а теперь превратилось в широкую илистую отмель, перемежающуюся кустистыми островками иусеянную сотнями полуживых рыб. Джек и Шел бросились собирать трепыхающиеся тельца в ведра. С отчаянным упорством шлепали они по газонной жиже, таская ведрами несчастных рыбешек к озеру. Время играло против них, и кое-кто из нас начал им помогать.

Тем рыбешкам, которых спасти не удалось, мальчики выкопали братскую могилу. Они сложили в нее трупики и провели погребальную церемонию, цитируя места из Библии Джека.

– «Мир Мой даю вам, – печально читал Джек. – Да не смущается сердце ваше и да не устрашается».

Шел написал библейский стих на картонке, заглавными буквами. Он держал его перед собой, чтобы всем было видно.

«НЕ ПЯТЬ ЛИ МАЛЫХ ПТИЦ ПРОДАЮТСЯ ЗА ДВА АССАРИЯ? И НИ ОДНА ИЗ НИХ НЕ ЗАБЫТА У БОГА».

В озерной бухте среди зарослей рогоза мы обнаружили застрявший плот – желтый надувной матрас для бассейна, хлипкий и замызганный. На матрасе лежал человек.

Невысокого роста, лицо ввалившееся, из одежды – лишь плотные бриджи, оставлявшие на виду костлявую грудь и мускулистые ноги.

Казалось, он спит.

– Он что, мертвый? – спросил Джус.

– Не-а, грудная клетка поднимается, – сказала Саки.

Рядом со мной Джек, задумчиво склонив голову набок, похлопывал по заплечной сумке, в которой лежала его Библия в картинках. К книге он прикипел всем сердцем, носил с собой повсюду и так часто перечитывал, что она успела поистрепаться. В прошлом та же участь постигла первую книжку из серии про Квака и Жаба. Он зачитал ее до дыр.

– В моей книге тоже нашли человека в тростнике! Правда, младенца. Принесли его египетской принцессе, – сообщил он нам.

– Ну, египетских принцесс тут нет, – сказала Саки. – И не египетских тоже.

– Больше всего на принцессу была похожа Алисия, – сказал Рейф, – но она свалила к чертям собачьим.

– И что будем с ним делать?

Лоу наклонился и ткнул незнакомца в руку. Человечек вздрогнул. Открыл глаза и, спохватившись, удивленно огляделся, с испугом всматриваясь в детей, окруживших его тесным кольцом.

– Э, привет, – осоловело сказал он.

– Я Вэл, – неожиданно дружелюбно сказала Вэл. – Привет.

Человечек ей сразу приглянулся.

– Поосторожнее, – прошептала Ди. – Вдруг он педофил? Растлитель какой-нибудь.

– Не растлитель я, – запротестовал человек и миролюбиво поднял руки ладонями вверх. – Никого не растлевал и не собираюсь.

– Ди, – сказала Саки, – хоть раз попытайся не вести себя как дубина.

– Меня зовут Бёрл, – представился незнакомец. – Чуть не утонул, кажется. Блин, умираю с голоду.

– Энергетический батончик будешь? – предложила Вэл, у которой всегда имелась при себе хотя бы парочка – подкрепляться во время покорения вершин.

Она вытащила один из кармана штанов и вручила его Бёрлу. Тот жадно впился в угощение зубами.

– Ты живешь неподалеку? – спросил Терри.

Бёрл кивнул и свободной рукой обвел круг.

– В лесу? – спросила Вэл.

Он кивнул.

– То есть бездомный? – спросила Ди.

– В лесу, – повторил он с полным ртом. – Плавал на байдарке. Перевернулся. А потом шторм… – Он покачал головой, сделал глотательное движение и запихнул в рот остаток батончика.

– Да один фиг бездомный, – сказала Саки.

– Ну и ладно, – сказала Вэл. – Предоставьте его мне.

Остальные вернулись к своим телефонам и поискам еды. Так мы и существовали: делали периодические набеги на дом – разжиться водой и съестным и подзарядить телефоны.

В следующий раз, когда я видела Бёрла, они на пару с Вэл карабкались вверх по дереву. Мужик явно был не из хлюпиков. Верхолаз еще тот.

* * *

Через какое-то время, когда я пошла в дом – надо было в туалет, – мне пришлось пробираться сквозь толпу родителей. В холле стояли полицейские штата.

– Ева, – окликнул меня кто-то.

Мать.

– Как там Джек, развлекается? – спросила она.

Развлекается?

Разумеется, на деле она хотела, чтобы я плеснула ей выпить.

– Бурбона на два пальца, – сказала она. – Оранжевая этикетка. Без всего.

Чтобы избежать лишних разговоров, я взяла из ее рук стакан. Поставила его на край раковины, пока нежилась под душем. С теплой водой ничего не случилось – чудеса, да и только.

Когда я выходила из ванной, мать поймала меня в коридоре. Видимо, направлялась к винному шкафу.

– Куда ты дела мой стакан, Ева?

– А разве вместо очередного коктейля твои мысли не должен занимать девятилетний сын? Хоть изредка, а?

– Не смеши меня, – сказала она. – Я знаю, что с тобой ему ничего не угрожает. Ты не по годам умна.

– Ой, я тебя умоляю.

– Даже воспитательница в детском саду отметила твое раннее развитие. Умственное и эмоциональное. Они хотели отправить тебя сразу в четвертый класс. В шесть-то лет!

– Ты мне льстишь, чтобы избежать ответственности? Это низко.

Я протиснулась мимо нее.

И тут заметила, что в конце коридора из-за бюста Сьюзен Энтони выглядывает Терри.

Он слышал каждое слово.

* * *

Для костра тем вечером было слишком мокро, но Рейф очень хотел развести огонь – отметить свой выход в финал.

Теперь игра продолжалась между ним и Саки.

Мы собрались в теплице. Крыша у нее обваливалась еще до шторма и теперь состояла сплошь из дыр. Среди этой разрухи Рейф поставил мангал и развел огонь.

Дрова подозрительно напоминали ножки мебели. На двухконфорочной походной плитке мы вскипятили воду и заварили лапшу быстрого приготовления. Ели под музыку из плоской беспроводной колонки Дэвида.

Пили из банок родительское пиво, когда появились Вэл и Бёрл.

Последний был полностью одет. Не исключено, что в одежду Вэл.

– Мы кое-что видели, – сказал он.

– Видение? У меня тоже бывают, – сказал Лоу.

– Куст, – сказала Вэл.

– Ни фига себе! Внимание-внимание! – съехидничала Саки.

– Не уверен, что за вид, – задумчиво сказал Бёрл. – Такой с ярко-оранжевыми цветками.

Вэл эхом повторила:

– С оранжевыми цветками.

– Мы пошли проверить деревья. Узнать, сколько повалило штормом. А потом увидели этот куст. И над ним вились насекомые. Огромный комариный рой. Писк стоял страшный. Никогда не видел столько комаров разом, – сказал Бёрл.

Он замолчал, но чувствовалось, что ему не терпится сказать еще что-то.

– Так, – сказала Саки. – И?

– Думаю, надо сниматься с места. Выбираться отсюда.

– Отсюда – это откуда? – спросил Терри. – Из Штатов?

– Может быть, у него есть бункер? – с надеждой спросила Джен.

– Разбежалась! У бездомного-то? – Ди выдавила себе на руки антисептик.

– Подальше от этого дома, – сказал Бёрл. – От стоячих вод. И от ваших родителей. Я кое-что слышал о злоупотреблении экстези… Похоже, они не очень-то, как бы это сказать… хорошо подготовлены.

– Слушай, Бёрл, – сказала Саки, – это для нас не новость. Но все равно спасибо за поддержку.

– Среди нас с правами только двое, – сказал Рейф, чуть ли не извиняющимся тоном. – На двух машинах нам всем не уехать.

– Я могу повести, – сказал Бёрл.

Мы переглянулись.

– Если один из нас троих поведет фургон… – начал Лоу.

– И куда мы поедем? – спросила Джен. – И что будем делать, когда доберемся?

– Приближается беда, – сказал Бёрл.

И сказал он это так, что сразу стало ясно: эта беда реальна. Сказал так, словно что-то знал.

– А это разве не она была? – развела руками Саки.

– Может, мор? – спросил Джек.

– Мор? – переспросила Ди и прекратила растираться антисептиком. – В смысле зараза? Бактериальная? Или вирусная? Что за мор?

– Адский, – сказала Саки. – Почитайте книжку.

– Да бросьте, – сказала Ди. – Мы что, будем слушать какого-то бродягу?

– Не бродягу, – сказал Бёрл, – а садовника. Я жил в хижине. С отоплением.

– Так ты и есть тот самый садовник? – ахнула Саки.

– Это ты отвез Алисию в гости к насильнику? – спросила Джен.

У Бёрла отвисла челюсть. Он затряс головой:

– Она сказала, что ей нужно купить лекарство от астмы!

– В моей книге тоже есть про мор, – сказал Джек.

– Ева, угомони своего брата, – сказала Саки и раздавила ногой пивную банку. – Буквально Библию воспринимают только дети, рожденные от инцеста в Алабаме. И домашние тираны из Теннесси.

– У тебя даже не христианская семья, Джек, – обратилась к нему Джен. – Ева мне рассказывала. А твоя книга – не руководство к действию.

– Отцепитесь от моего брата, – сказала я.

– В книге написано «Бог», – начал объяснять Джек. – Но мы с Шелом поняли, в чем загвоздка. Бог – это кодовое слово. Мы все разгадали!

– Ну, просвети, – сказала Джен.

– Под «Богом» на самом деле имеется в виду природа.

Шел начал жестикулировать.

– А в природу мы верим, – перевел Джек.

– О’кей, – сказал Терри. – А что насчет Исаака и Авраама? Что, по-твоему, природа приказала мужику прирезать своего сына?

Шел принялся жестикулировать пуще прежнего. Разволновавшись, он поднялся на ноги.

– Природу неправильно толкуют, – сказала Джен. – Вот что Шел говорит.

– А еще это все-таки история. Тут все дело в символах, – добавил Джек.

Ничего себе.

– Короче, – прервал беседу Бёрл, – суть в том, что здесь все не так, и это чувствуется. Я знаю эти места. Нам надо уезжать.

– Ну, мы могли бы… – начала Ди и умолкла в нерешительности.

– Что? – спросила Саки. – Выкладывай.

– …рассказать им. Родителям.

Рейф помотал головой. Джуси фыркнул.

– Рассказать им, что, по словам какого-то бездомного, нам нужно отсюда срочно уезжать? – спросил Лоу.

– Да не бездомный я, – тихо сказал Бёрл. – Говорю же. Не бездомный. И не растлитель.

* * *

Джека беспокоила участь животных. Если мы не сможем взять их с собой, то они с Шелом тоже останутся. Животных надо защищать.

Мелкие упрямились, и в конце концов я сдалась. Что, если мы загрузим животных в фургон? Полноценные водительские права были только у Рейфа и Дэвида, но ведь мы с Саки учились водить и в случае чего могли бы сесть за руль. У нас были ученические права.

Оставалась проблема точки назначения. Нам пришлось признаться, где мы живем, чтобы выбрать оптимальный вариант.

Выходило, что лучше других подходит дом Джуси – особняк в округе Уэстчестер. А он еще вяло выдавал себя за жителя «Северного Гарлема». Вероятно, чтобы укрепить свою репутацию парня с улицы.

Вот уж напридумывал.

Он жил в доме с десятком спален в городке под названием Рай.

* * *

Как обычно, вести переговоры доверили Терри. Окончив погрузку вещей в машины – родители ничего не заметили, – мы с ним во главе направились в особняк.

В библиотеке на диване лежала мать Дэвида с холодным компрессом на лбу. Другие матери и отцы бесцельно слонялись вокруг, словно роботы, у которых сбилась программа.

– Прошу внимания, – прокашлялся Терри.

Никакого интереса.

– Возьми-ка это, – Саки протянула ему свисток, какие используются для защиты от нападений. Им родители созывали нас на ужин, но сами мы никогда его не трогали. Когда сигнал прозвучал, родители тут же собрались в комнате, озадаченные и недовольные.

Мать Дэвида подскочила на диване:

– Эми? Это Эми?

– Нет, – ответил матери Дэвид.

Она вновь откинулась назад.

Терри указал на тот факт, что в доме две зияющих дыры, в том числе там, где располагалась наша спальня. Двор превратился в грязную свалку, окруженную поваленными деревьями. Подвал затоплен по колено ядовитой водой, а пользоваться электроприборами небезопасно. Воду из-под крана, вероятно, пить нельзя. Электричества по-прежнему нет. Одним словом, наш каникулярный рай превратился в ад. И насекомые лютуют, добавил он. Возможно, некоторые из них разносят заразу.

– Пожалуйста, давайте уедем.

Для меня его слова прозвучали убедительно.

Но родители качали головами.

– Даже если бы нашлась малышка Эми, нам все равно нужно ликвидировать повреждения, иначе нам не вернут залог, – сказала одна мамаша.

– Если управляющая компания будет сама нанимать подрядчиков, они сдерут с нас три шкуры, – сказал один папаша.

– И вдобавок мы нарушим договор аренды. Какой там штраф, кто помнит?

– Семьдесят тысяч, кажется.

– Как минимум.

– Словом, уезжать прямо сейчас… Нет, ни в коем случае.

Родители с яхты наплевали бы на штраф, подумала я. Для них семьдесят штук – цена перелета в бизнес-джете на ужин в Париже.

* * *

Перед отъездом мы выцарапали наши инициалы на столбах ковчега, частично ушедших под воду. Во время прощания с домом меня охватила грусть: он стоял затопленный, холодный и темный, забитый фанерой. А ведь когда-то здесь устраивали пышные приемы.

Больше века назад, рассказал Терри, под рузвельтовской люстрой расхаживали одетые по последнему писку моды основатели империй и преступники, знаменитые художники и актеры, а также всевозможные лизоблюды.

Не исключено, что в будущем, добавил он, сюда прибудет новое поколение любителей вечеринок. Похожих на нас, но отделенных от нас годами и десятилетиями; они будут разглядывать наши инициалы и гадать, кем мы были.

– А может, после нас никого не будет, – сказал Рейф. – Может, мы последние.

– Океаны выходят из берегов, – сказал Дэвид.

– Мор надвигается, – подал голос Джек.

– И этот лес тоже падет, – сказала Джен.

Они сами не знали, в шутку говорят или всерьез.

* * *

Бёрл вызвался сесть за руль фургона с мелкими и их зоопарком в кузове. До сих пор понятия не имею, как им удалось заманить туда сипуху, но, когда я пролезла на переднее сиденье и обернулась назад, она уже была там: взгромоздилась на ветку, зажатую между двух клеток.

Пока мы по полукруглой подъездной дороге выруливали на шоссе, я выглянула из окна и увидела выбегающих из дверей особняка родителей. Они размахивали руками. Разумеется, моих среди них не было.

Я подумала: ну и шут с ними. Привыкнут. Дети вырастают. Дети уезжают.

Они нас найдут, подумала я. Когда мы этого захотим.

На грунтовой дороге, петляющей среди деревьев до границы участка, стояла вода. Шедшая перед нами машина увязла двумя колесами в грязи. Джуси и Вэл выбежали и попробовали подложить под покрышки ветку, но двигатель только ревел вхолостую. Бёрлу пришлось выйти на подмогу.

Пока мы ждали, когда он управится, нас почти нагнали трое родителей. Бегом, потому что мы спрятали ключи от оставшихся машин. Удалимся на безопасное расстояние и отправим им сообщение, где именно.

Чтоб кто-то из родителей бежал – когда такое бывало?

Некоторые из нас смотрели на это зрелище словно завороженные.

Но тут Бёрл запрыгнул в машину, и мы рванули с места, так что им нас было уже не догнать. По обе стороны фургона волнами поднималась ржавая вода, но мы уже достаточно разогнались, чтобы не сгинуть в пучине.

5

Не прошло и двадцати минут, и нам пришлось остановиться. Дорогу нам преградили упавшие деревья – по всей видимости, повалило их не так давно. За собой они увлекли линию электропередачи, и в кронах с треском вспыхивали искры.

Я кинула остальным сообщение, что надо перестраивать маршрут, и принялась водить пальцем по карте в телефоне.

Но все другие пути были окрашены красным и пестрели знаками, предупреждающими об опасности.

Мы вышли из машин – все, кроме Джека и Шела, которые пожелали проверить, в порядке ли животные, – и, сбившись на дороге в кучку, тыкали в навигационные приложения на своих телефонах.

Ни один маршрут не вселял надежды.

Кто-то со злости пнул по колесу. Вернуться к родителям? Приползти назад, поджав хвост, как неудачники? Да ни за что.

Но главное, возвращаться нам не хотелось.

– Я знаю, куда можно поехать, – через какое-то время сказал Бёрл.

– Можно поехать, – с энтузиазмом подхватила Вэл.

– Есть одна ферма, – сказал он. – В полях. С сараем. Расположена в глубине материка, так что место безопасное. Дальше от океана.

Он сказал, что на этой ферме вдоволь соломы и можно спать в сарае. Откровенно говоря, звучало так себе. Особенно если учесть наличие мух, тараканов, пауков, а то и огненных муравьев.

Зато в особняке Джуси нас ждали комфортные широкие матрасы с эффектом памяти. И безграничный бассейн, сливающийся с ландшафтом.

– А какая ферма? Коровья? – спросил Рейф. – Коровы наводят на меня тоску своей обреченностью. Все без исключения. Доживешь либо до двух лет и получишь болтом в лоб, либо до пяти, и будешь рожать детей, которых у тебя отнимут, предназначенное им молоко выкачают до последней капли. Но потом все равно убьют.

– Я и не подозревала, что ты веган, – насмешливо сказала Саки.

– Чей сарай? – спросила Ди.

– Одной богачки, – ответил Бёрл. – Она занимается фермерством ради развлечения. В ее отсутствие я присматриваю за хозяйством. Сейчас ее там нет – она живет в богемном районе Трайбека в Нью-Йорке.

Стоило Бёрлу ввести адрес, навигатор тут же построил маршрут. Разумеется, доверять приложению без оглядки не стоило – только что оно предлагало нам перебраться через искрящую линию электропередачи – очевидно, по воздуху.

– Это ведь ненадолго? – высказалась Саки. – Кто-нибудь расчистит дороги, так ведь? И тогда прощай, сарай! Поедем к Джуси, в его офигенную хату. О’кей?

Джуси просиял.

Мы сели в фургон. Бёрл быстро развернулся и погнал по дороге в обратную сторону. Он явно любил быструю езду.

В фургоне пованивало.

– Кролик обделался, – признался Джек.

– Сынок, пахнет не кроличьим пометом, – заметил Бёрл. Он производил впечатление сведущего в подобных вопросах человека.

– Ну, еще опоссум. И скунс. Они перепугались.

– Скунс? – переспросил Бёрл.

– У нас там скунс? – повторила я.

– Скунсиха, – сказал Джек. – Очень миленькая.

– Слушай, мне вот интересно. Вроде бы для спасения животных надо взять каждой твари по паре? – спросила я. – Не возникнет тут сложностей, раз вы спасли всего по одной особи?

Джек удивленно воззрился на меня.

– Ева, – укоризненно сказал он, – ты что, смеешься? Мы же не единственные это делаем.

– Что «это»?

– Собираем животных. Тем же занимается множество других людей.

– Откуда тебе знать?

– Ты должна верить, Ева.

Мы с Бёрлом украдкой переглянулись.

– Одно точно: сноровка у глухого мальчика поразительная, – вполголоса заметил Бёрл. – Первый раз вижу, чтобы кто-то так умело и быстро ставил ловушки.

– Вы ставили ловушки? – спросила я Джека.

В моем воображении они с Шелом радушно распахивали клетки и ждали, когда звери сами зайдут внутрь.

Это многое говорит о моем тогдашнем состоянии.

– Фирмы «Хавахарт», – сказал Джек. – В самую большую помещается енот. Мы нашли их в сарае с инструментами. Ева! Не волнуйся, ни одно животное не пострадало! «Хавахарты» отлично работают.

– Так и есть, – подтвердил Бёрл и покачал головой: – Скунс, прямо под боком. Надо же.

После чего повел машину аккуратнее.

* * *

Сарай был выкрашен в красный цвет; рядом стоял белый коттедж, до самой крыши увитый плющом. Неподалеку виднелось старое металлическое силосное зернохранилище. Все вместе смотрелось довольно живописно.

Но самое приятное – никаких поваленных деревьев. Все вокруг казалось безмятежным. Настоящая тихая гавань. Никаких шумов, вообще ни звука – лишь ветерок гулял среди деревьев и по полю, да выла где-то вдалеке сирена.

На краю поля паслись три ослика. И овцы – я насчитала шесть или семь штук.

– Это не овцы, а козы, – сказал Джек, когда я указала на них пальцем.

– Как ты их различаешь?

– У коз хвостики торчком, а у овечек вниз.

За коттеджем Бёрл показал нам генератор, поддерживавший в рабочем состоянии холодильник. Мы вытащили несколько пакетов молока и пачек масла. Наверху в сарае был устроен сеновал, на первом этаже тянулись в два ряда загоны и громоздилась какая-то запыленная сельскохозяйственная техника. Мы забрались по лестнице на сеновал и огляделись: и впрямь сено – все как обещано.

Была тут и пара квадроциклов: на электричестве, с кнопочным зажиганием. На них мигом забрались Джуси и Лоу. Ди отчитала парней за безрассудство и вручила им по шлему – они висели тут же, на вбитых в стену крючках. Ребята покатили нарезать круги по пастбищу.

Некоторые из нас предпочли обосноваться на кухне коттеджа, где можно было подзарядить телефоны. Сигнал был слишком слабый для звонков – даже голосовые сообщения с нотациями от родителей доходили по кускам (оно и к лучшему), но выйти в интернет все же удалось.

В новостях писали, что в Нью-Йорке из-за шторма затопило метро, а в Бостоне река вышла из берегов. Водителей било током от упавших ЛЭП, а по улицам, превратившимся в стремительные реки, потоком несло машины, мусорные баки и домашних животных.

Мы посмотрели видео, на которых рушились дома.

– А вам не кажется, что они просто гоняют одни и те же кадры прошлых ов? – спросила Саки.

Обычно подобные бедствия обрушивались на далекие от нас штаты – Флориду или Луизиану. Теперь стихия подобралась к нам ближе. На видео ветер трепал не пальмы, а сосны.

Множились сообщения о беспорядках и случаях мародерства. Власти штатов вводили режим чрезвычайной ситуации. Президент обещал выделить деньги.

– В какой-то момент деньги кончатся, – заметил Терри.

– Даже приложения перестанут работать, – добавила Саки.

Настроение у всех испортилось. Из-за неопределенности мы чувствовали себя подавленными. По крайней мере, мы сумели добраться до фермы – и на том спасибо.

Тем временем в мире за пределами нашей видимости число вероятных сценариев развития событий продолжало уменьшаться; шансы, что все как-то образуется, таяли.

Я стояла, опершись на кухонную столешницу с телефоном в руках. Джеймс запостил в инстаграме отретушированные фотографии своего незадачливого океанского путешествия.

– Гляньте-ка, – сказала я.

Селфи с голым торсом на фоне штормового неба. Фильтр подобран идеально. Одну руку Джеймс воздел к небесам, демонстрируя грудные мышцы идеальной лепки и сжимая оранжевый флаг с черным квадратом и кругом.

#SOS. И улыбочка.

Алисия в профиль, в белом развевающемся платье с разрезом, открывающим стройные ноги.

#богиня.

Два лица щека к щеке. В объектив, гримасничая, смотрит немолодой мужчина с лицом покрытым неестественным загаром. Рядом – молодая жена. Поднимают фужеры с искрящимся пузырьками шампанским.

#люблюсвоихпотерпевшихкрушениеродителей.

– Хештег «жополиз», – пробурчал Рейф.

– Родители? Каким местом она ему мать? – спросила Саки.

– Разве что родила его года в три, – сказала Джен.

Я свернула приложение.

– За восточным пастбищем есть деревья. Идеальные, чтобы лазать, – сообщил Бёрл, обращаясь к Вэл.

– Идеальные, чтобы лазать, – повторила Вэл.

Я последовала за ними, вышла в сад и остановилась под изогнутой деревянной шпалерой, увитой мелкими розочками. Бёрл с Вэл миновали огород, где росли овощи: высились стебли кукурузы, кустились еще какие-то растения – как позже выяснилось, краснокочанная капуста и свекла мангольд. Вокруг роились пчелы; с виноградных лоз, обвивших ограду, свисали зеленые гроздья.

Любители карабкаться по деревьям уходили все дальше через поле, и неожиданно для себя я прониклась к ним теплым чувством. Две сутулые фигурки – похожие, как родственники. Из одной обезьяньей стаи. Невзрачные, зато ловкие; для них дерево – что дом родной.

Мы добрались-таки до фермы, и все благодаря Бёрлу. Без него мы ехали бы и ехали и никуда не приехали бы; каждая дорога вела в тупик. Бёрл с его энергией и знанием помог нам обрести убежище.

* * *

Мы с Джеком расставляли в сарае клетки с животными, когда снаружи прозвучал автомобильный гудок. Я толкнула скрипучую деревянную дверь и увидела то, чего мы боялись: одну из матерей.

Ту самую толстуху.

Она стояла возле машины, уперев руки в бока. Раскрасневшаяся, в длинном широком платье, по виду позаимствованном из гардероба матери-крестьянки.

– Саки, – заорала она. – Саки!

Значит, это и в самом деле ее мать.

Саки успешно блефовала и надолго отвела от себя подозрения. Никто не догадывался, что она жульничает. Впрочем, блефовать никому не запрещалось.

Но теперь она проиграла. С треском.

* * *

Оказалось, что мать-толстуха разыскала нас по геолокации телефона. Они с Саки стояли во дворе и орали друг на друга. Мы не вернемся в особняк, так что проваливай, кричала Саки. Мать вопила, что мы угнали машины. Это настоящая кража, вот что это! На нас могут заявить в полицию. Мы должны их вернуть.

– И не мечтай, – бросила Саки.

Из коттеджа и сарая один за другим вышли все остальные – кроме Вэл и Бёрла, которые ушли лазить по деревьям. Джус даже оставил свой квадроцикл. Никто не желал пропустить это зрелище, хоть мы и психовали. Понимали, что осложнений не избежать.

– Что вы здесь делаете? Это вторжение на частную территорию! – кричала мать. – Вас могут арестовать. В колонию для несовершеннолетних захотела?

– Я тебя умоляю, – сказала Саки. – Ты знаешь, что меня, считай, уже приняли в Университет Брауна.

– И ты думаешь, что теперь тебе все можно?

– Мы знакомы с хозяином фермы, так что не парься, – сказала Саки, несколько вольно обращаясь с фактами. – Все под контролем.

– Чушь собачья, – сказала мать.

– Но это правда, – настаивала Саки. – Фермерша-любитель из нью-йоркского Сохо.

– Вообще-то, из Трайбеки, – поправил Терри.

– Тогда дайте мне с ней переговорить, – сказала мать.

– Ее сейчас здесь нет, – сказала Саки. – Само собой.

– Я же беспокоюсь, – сказала мать. Голос у нее изменился. Задрожал. – Мы беспокоимся о тебе.

Что-то новенькое.

Саки хмыкнула. Воинственно. С недоверием.

Внезапно мать согнулась пополам.

– О нет!

– Что еще? – сказала Саки, скрестив руки на груди.

– Только не это! Воды отошли!

Мы застыли. Не ошибусь, если скажу, что у всех мелькнула одна и та же мысль: «Какого хрена».

– Ты что, притворяешься? – спросила Саки. – Тебе же еще целый месяц…

Толстуха оказалась не такой уж толстой.

Во всяком случае, толстухой она была временно.

Затем мы увидели эти так называемые воды. Увидели, и зрелище нам не понравилось.

– Ой-ой-ой, – застонала мать Саки. – Схватки начались.

– Проклятье, – сказала Саки. – Черт бы тебя побрал! Вечно ты все испортишь! За каким дьяволом ты сюда притащилась? О господи!

– Тебе придется меня отвезти. Ох! Я же не смогу сесть за руль. Ты должна меня отвезти, Саки!

Саки обвела нас взглядом, в котором читалось отчаяние.

– Ты в любой момент можешь вернуться, – сказала я.

Но в моем голосе не было уверенности.

Саки уныло поплелась в сарай и через минуту вышла со своей спортивной сумкой. Она не поднимала глаз от земли и сокрушенно качала головой.

Они сели в машину. Мать еле переставляла ноги.

Саки уехала.

* * *

Рано или поздно нагрянут и остальные родители. Нам надо отсюда сматываться, сказал Рейф. Перевести телефоны в автономный режим и срочно делать ноги.

Он даже был не в состоянии отпраздновать свою победу в соревновании. Игра закончилась, но никому из нас радости это не принесло.

С наступлением темноты мы собрались вокруг костра и попытались проложить на утро маршрут до особняка Джуси. Но приложение отказывалось вести нас даже по той дороге, по которой мы доехали до фермы, – с искрящими линиями электропередачи и поваленными деревьями.

Джуси хотелось покурить родительской травки, но мы дружно проголосовали против. Сейчас нельзя терять ясность сознания, сказал Терри.

Он попробовал приобнять за плечи Джен, но она раздраженно скинула его руку.

– Они же не решатся увезти нас силой? – спросил Рейф.

– Ума не хватит, – сказал Терри.

– Сам не будь дураком, – сказала Джен. – Кто угодно нас найдет. Вон, даже мать Саки сообразила, а она, считай, слабоумная.

А всё эти сучьи технологии, высказался Дэвид Если не выключить или вообще не выбросить телефоны, никуда нам не спрятаться.

– Может, останемся здесь? – предложила Ди. – Ну, допустим, родители в курсе, где мы. Что они, в полицию позвонят?

– Не так уж они о нас беспокоятся, – сказал Дэвид. – Они сейчас ищут Эми.

В отсветах пламени костра возникли фигуры Вэл и Бёрла. Они вернулись.

– Ходили на холм, – сообщил Бёрл.

– На холм, – кивнула Вэл. – Ходили.

– На холм? – спросил Лоу. – Что за холм?

– В паре миль отсюда. Там стоит телефонная вышка, – сказал Бёрл. – Связь отличная. Поговорил с владелицей фермы. Она просила ознакомить вас с основными правилами, если мы захотим остаться.

Вэл подошла ближе к костру, подняла руки и закатала рукава толстовки: вся кожа была мелко исписана шариковой ручкой. Вэл с прищуром вгляделась в правую руку:

– Первое. Э-э. Она хозяйка. Так что надо делать, что она говорит. И проявлять к ней уважение.

– А как она узнает, если мы не будем? – спросил Джус.

Вэл пожала плечами и продолжила:

– Не шуметь по выходным.

– На случай, если здесь появятся другие городские, – пояснил Бёрл. – Те, кто приезжает на выходные. Они предпочитают тишину и покой.

– Дальше: уважать старших, – зачитала Вэл.

– Ха, легко сказать, – сказал Рейф.

– Эй, я тоже в счет, – сказал Бёрл. – Попробуйте уважать хотя бы меня.

– Не нарушать закон, – сказала Вэл и переключилась с правой руки на левую. – И никакого секса.

– Что? – пискнула Джен.

– Она пуританка, – заметил Терри.

– Фригидная, – добавил Джуси.

– Это неуважение. Вы уже нарушили второе правило, – сказала Джен.

– Остальные правила: не воровать ее вещи, рассказывать ей все, о чем она спросит, и не тусить с соседскими детьми. И не воровать у соседей.

– Она прямо зациклена на соседях, – сказал Дэвид.

– И на сексе, – сказала Джен. – Какое ей вообще дело?

– А что тут красть-то? – спросил Рейф. – Осликов?

– Это все, – сообщила Вэл и расправила рукава. – Дайте поесть, пожалуйста.

– А какое наказание за нарушение правил? – спросила Ди.

– Да, есть какие-то наказания? – спросил Джуси.

– Как она может нас наказать, если ее здесь нет? – спросила Джен.

– Камеры наблюдения? – предположил Дэвид.

– Ева! – окликнул меня Джек, появившийся из сарая. По пятам за ним следовал Шел. – Мы сняли повязку. Она полетела!

В сторону крыши метнулась тень. Сова уселась на козырек.

Быстро же она поправилась, подумалось мне.

Но эту мысль сменила другая: может, она не могла летать из-за повязки?

Они же просто мальчишки. Не ветеринары.

Но я не произнесла этого вслух. Разумеется, нет. Джек – мое сокровище, зачем его расстраивать?

– Потрясающе, – вместо этого сказала я.

У Дэвида звякнул телефон.

– Ха, родители заболели, – сказал он, прочитав сообщение.

– Чем? – спросила я.

– Температура, озноб. Головная боль.

Мы посмотрели на Бёрла.

– Это может быть что угодно, – сдержанно сказал он.

– Чума, например, – сказала Ди.

Мы немного помолчали.

– Дайте чего-нибудь поесть, пожалуйста, – повторила Вэл.

– Кастрюля на плите, – сказала Джен.

Вэл с Бёрлом направились на кухню.

Мы продолжали сидеть молча. Я не очень-то верила в опасность чумы. До сих пор я думала, что это скорее предлог поскорее удрать от родителей. Но теперь?

Теперь уверенности у меня поубавилось.

И как насчет долга перед родителями? Может, они в отчаянном положении. Может, им правда нужна помощь.

Никому не хотелось об этом говорить. Но думали об этом все.

У Дэвида снова звякнул телефон. Пробежав глазами сообщение, Дэвид хмыкнул.

– Что там? – спросила Джен.

– Мать пишет, что сейчас возвращаться не стоит.

– Что? – переспросил Рейф.

– Говорит, это может быть заразно.

Мы сидели в отблесках костра. Поразительно: наши родители уличены в бескорыстии.

Мне даже почти захотелось их поблагодарить.

* * *

Через некоторое время Рейф загасил костер. По пути к сараю я обратила внимание на небо – там творилось что-то необычайное. Мы остановились и задрали головы вверх.

– Что за черт, – сказала Джен.

Над нами ходили волны света, зеленые и фиолетовые. Полосами и лучами. Красотища.

– Психоделика, – сказал Джуси.

– Невероятно, – сказал Дэвид. – Что это?

– Полярное сияние, – сообщил Джек.

– Аурора бореалис, – уточнил Терри.

– Я думала, оно бывает только на Северном полюсе, – с недоверием сказала Джен.

– На Южном тоже, – сказал Рейф.

– Да, пингвины могут его наблюдать, – сказал Джек.

– Один мой родственник его видел. Когда покорял сибирские просторы, примерно тысячу лет назад, – сказал Лоу. – Чингисхан, слыхали?

Ну не придурок?

– А мы вообще где? – спросила Джен.

Бёрл что-то жевал. Вяленую говядину. А может, красную лакрицу.

– В Пенсильвании, – ответил он. – На границе штата.

– Это что, из-за шторма? – спросила Джен.

– А может, это знамение? – предположил Лоу.

– Сомневаюсь, – ответил Бёрл, продолжая жевать. – С научной точки зрения, это следствие магнитной активности на поверхности Солнца. Солнечный максимум, вероятно.

Для садовника он был чересчур умный.

Все уже разошлись, устроились на ночлег в спальных мешках и палатках, а я еще долго лежала на траве и глядела на зеленые волны. Наконец-то выдалось время побыть в одиночестве.

Лучшее световое шоу из всех, что я видела.

По словам Лоу, Чингисхан тоже видел эти волны. И иннуиты их видели. И моржи, и пингвины. А теперь это сияние вижу я. Но кто будет им любоваться после меня?

Я представила себе сияющие космические станции, серебристые ракеты, летящие на фоне миллиардов звезд. И ползучие заросли на развалинах зданий и памятников.

Я почувствовала зуд. Неужели клещ? В эту самую минуту впивается мне в кожу?

Погоди, одернула я себя. Забудь про клеща. Почему мы вечно жалуемся? Ведь мы до сих пор живы.

6

Во сне мне привиделась Саки. Лицо ее озарял свет. Дорогая Саки, подумалось мне в полудреме. Наша заводила. Дорогая наша заводила. Я по ней уже соскучилась.

Мне в тело впивались какие-то шипы, и я попыталась их вытащить.

Шипы оказались соломинками – я скатилась со своего коврика и лежала на сене.

– Блин, – пробормотал лик в ореоле света.

Значит, никакой это не сон.

Я приподнялась. Саки опустилась рядом со мной на колени. После подъема по лестнице она тяжело дышала. Ее фонарик на миг меня ослепил.

– Мы никуда не смогли доехать, – выдохнула она. – Даже назад в особняк. Помнишь, мы проезжали мост над рекой? Он обвалился. Половина висит над водой. Я перебрала все маршруты. Идти пешком она не может. Я и в машину ее чуть ли не на себе затаскивала.

– Она еще рожает?

Ничего умнее спросонья мне в голову не пришло.

– Она внизу. Что мне делать?

– А что с твоим отчимом? Он-то где?

– Он мне не отчим.

– Да какая разница, Су. Где отец ребенка?

– Они расстались. Она узнала, что он ей изменил.

– Что, в тот раз, под экстези?

– Нет. Еще до каникул. Неважно, короче. Заявил, что вообще не хотел ребенка. И слинял в город еще перед штормом, когда все поехали запасаться продуктами. Она орала на всю машину, какой он козел. Я ей напомнила, что давным-давно ее об этом предупреждала.

– Надо позвонить в службу спасения.

– Я звонила по дороге. Не дозвонилась.

– Попробуй еще.

– А схватки-то частые.

Я ткнула в бок Рейфа: что-то буркнув, он проснулся; затем растолкала Джен.

– Стой с телефоном у входа в сарай, пока сеть не покажет три полоски, – скомандовала я. – Надо вызвать скорую. Или эвакуационный вертолет.

Мы надели налобные фонарики и вслед за Саки спустились по лестнице.

В сарай забрела пара осликов.

Было слышно, как заворочались, просыпаясь, остальные ребята.

На первом этаже мы увидели мать Саки. Она сидела на одеяле, широко расставив перед собой ноги.

– Спасибо тебе, Господи, что послал ей длинное платье, – пробормотал Рейф.

Мать со стонами раскачивалась взад-вперед.

– Надо перевести ее в коттедж, – сказала Саки. – Правильно? Там хоть почище.

– Я никуда не пойду. – Мать помотала головой и вновь застонала. – Никуда. Не пойду!

– Отведите ее в стойло, – крикнула Ди с сеновала. – В то, которое без сена на полу. Я собиралась там спать, отдраила до блеска с отбеливателем, а спать все равно пошла наверх. Ослиная вонь оттуда так и не выветрилась.

* * *

Мы с Саки взялись за два передних конца одеяла, на котором сидела ее мать, и поволокли за собой – так обычно передвигают тяжелую мебель, подкладывая полотенце или коврик. Тянуть пришлось в обход осла – тот ни в какую не желал сходить с места.

Мать качнулась и завалилась назад, словно мешок картошки.

– Позову Бёрла, – сказала Вэл, повиснув на балке.

К этому времени все, кроме младших, уже проснулись.

Мы затащили мать в хлев, усадили ее, прислонив к стенке, и расправили одеяло. Она закрыла глаза и шумно дышала.

– Подушки? – спросила Саки.

– Может, принести лед? Смотрите, она вся по́том изошла, – сказал Рейф.

– Нет у нас льда, – сказал Дэвид.

– Я пошел спать на улицу. – Джуси подхватил свой спальный мешок и поволок его за собой вместе с соломой, пылью и, вероятно, ослиным навозом.

– Я тоже, – сказал Лоу. – Чё-то уже совсем… Тут у вас реально жесть.

– А как ты сам родился, по-твоему? – заорала Джен, стоя у двери. – Что, тебя аист принес? Весь такой белый, под пение ангельского хора? Прилетел и опустил тебя в золотую колыбельку?

– Это произошло вагинальным путем, – сказала Саки.

– А вот и нет, – сказал Джуси. – Матери делали кесарево.

– Мне сказали ожидать на линии! – закричала Джен с сеновала. – И играет музыка!

Саки воспрянула духом. Пока ее мать не начала кричать.

Пришел Бёрл. И привел с собой каких-то оборванцев. Не пойми кто. Четверо. Длинные бороды, спутанные сальные волосы, здоровые рюкзаки за плечами. Они приблизились, и нас обдало запахом немытых ног и пота.

Один оборванец был без бороды – только так и можно было догадаться, что это женщина. Лица, волосы и одежда незнакомцев – все было одинакового цвета грязи.

– Что за клоуны? – спросила Саки.

– Пришли с Аппалачского туристического маршрута. «Ангелы тропы», – сказал Бёрл.

– Ну и компания, – съязвил Джус. – Надо думать, геи.

– Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты не использовал это слово как ругательство, – сказал Рейф. – Теперь придется обрушить на твою непутевую голову адское пламя.

– Кто такие «ангелы тропы»? – спросила Джен.

– Волонтеры. Оставляют воду и еду в определенных точках на маршрутах, – объяснил Бёрл. – Безвозмездно. Это припасы для тех, кто совершает долгий переход. Идет пешком две тысячи миль.

– А такие бывают? – спросила Саки.

– Их зовут дальноходами. Большинство волонтеров оставляют им припасы там, куда могут добраться на машине. А эти упертые и не ищут легких путей, – сказал Бёрл.

– Мы неделю шли с полными рюкзаками, доставляли еду на точку, – сказал один из мужчин. – Только дошли, как разразился шторм.

– У кого-нибудь из вас есть медицинское образование? – обратился Бёрл к новоприбывшим. – Тут у нас роженица.

– У меня. Я Лука, учился фельдшерскому делу, – откликнулся один из ангелов.

Саки поманила фельдшера за собой. Ее мать снова кричала, хотя сейчас ее крик скорее напоминал звериный вой.

– Сделаю, что смогу, – сказал Лука и скинул с плеч рюкзак. Остальные тоже опустили свою поклажу на землю. Следовало бы расспросить Бёрла, где он нашел этих ребят и как привел сюда, но вникать в это никому из нас не хотелось, и мы просто вздохнули с облегчением.

– Саки! Где Саки? – хрипела мать.

– Иду, иду! – ответила Саки. – Только руки вымою.

– Какой тут адрес? – крикнула сверху Джен. – Кто-то ответил! Я дозвонилась до оператора!

Бёрл взобрался по лестнице и взял у нее телефон.

– Тут грунтовая дорога, – сказал он и стал перечислять ориентиры. – Ближайший город? Э, ну как сказать… Вообще-то это порядочная дыра. Но к востоку от нас есть городок Альфа. А к западу – Вифлеем.

Хорошо хоть, Джек крепко спал.

Почти все покинули хлев, заявив, что не намерены присутствовать при родах. Я и сама к этому не рвалась, но нам с Джен пришлось остаться – Саки попросила.

Скорая так и не приехала.

Когда под ободряющие бормотания ангелов показалось младенческое темечко, я не выдержала и вышла. Мать извивалась и выла. Мне не терпелось переключиться хоть на что-нибудь, кроме зрелища родов, и я двинулась к зверинцу Джека. Присела рядом с клеткой, в которой обитало какое-то коричневое создание (сурок?), и попыталась разглядеть его мордочку, но он повернулся ко мне спиной, предоставив мне изучать свою шерстку.

А ведь мы оба млекопитающие, подумалось мне.

И появляемся на свет одинаково.

Раздался детский плач.

Так родилась сестра Саки. Но ее мать продолжала истекать кровью.

Пока не умерла.

* * *

Первое время мы чувствовали только какое-то отупение. Из-за потрясения, наверное. Вообще, мы едва знали мать Саки, и она, как и все остальные родители, изрядно действовала нам на нервы (хотя вспоминать об этом не хотелось).

Но теперь она умерла.

Саки не пылала к матери горячей любовью, но смерти она ей точно не желала.

В сарае, кажется, уже успели прибраться. Я увидела лишь алое от крови полотенце, плавающее в ведре. Мы с Джен пошли к младшим братьям и посидели с ними, крепко обнявшись. К нам заглянули Джуси и Лоу, осмотрелись и тут же ушли, громко топая и пиная солому.

Мы с Джеком наблюдали за сипухой: пролетев над нами, она опустилась на дверь, ведущую в хлев, где на полу лежала под белой простыней мертвая мать.

Сова не улетала. Будто несла караул.

Впервые за все время, проведенное вдалеке от города, я не понимала, какие чувства мной владеют. Страх? Смятение?

– Ева, скажи, – спросил Джек, – она правда умерла?

– Да, Джек, боюсь, что так.

Ничего не поделаешь – есть удары, которые нельзя смягчить.

– А почему она умерла?

– Потеряла много крови.

Он заплакал. Я посадила его себе на колени и начала раскачиваться, утешая и брата, и себя.

Я пыталась успокоиться, представляя себе привычный домашний быт: свою комнату, комод, зеркало, стенной шкаф. Вешалки в шкафу, свитеры, разложенные по ящикам. Пересчитывала их и мысленно сортировала по цветам. Силилась припомнить таблицу Менделеева. Ее заставляли учить наизусть на уроках химии. Но это было еще в начале прошлого учебного года. Целую вечность назад. 1 H: Водород. 2 He: Гелий. 3 Li: Литий. 4 Be: Бериллий… Все, дальше память как отшибло.

Я пробежалась по списку французских неправильных глаголов, которые тоже учила в школе, и проспрягала их. Французский мне нравился куда больше химии.

Être. Je suis. Я есть. Tu es. Ты есть. Знакомо до боли.

* * *

Саки всю ночь просидела в сарае рядом с мертвой матерью, ни на минуту не выпуская младенца из рук. Наутро ангелы убедили ее искупать ребенка и увели с собой в дом.

Чтобы отвлечь Джека и Шела, я поручила им найти коз – убедиться, что те никуда не убежали. Новые потери нам ни к чему, сказала я.

Затем пошла к машине умершей матери, в спешке криво припаркованной за теми, на которых приехали мы, и открыла багажник. Там лежал пакет с детской одеждой, бутылочкой и упаковкой крошечных подгузников. Она уже все подготовила, подумала я, и вот тут меня и накрыло.

Она хотела заботиться о своем ребенке. Но судьба распорядилась иначе.

Я отдала пакет Саки, и она надела на младенца хлопковые ползунки.

Я попыталась дозвониться с телефона матери до ее отчима – Саки машинально кивнула, когда я указала на его имя в контактах, – но никто не ответил. Оставить сообщение я не смогла – голосовая почта была переполнена.

Перед нами стояли две проблемы: чем кормить новорожденную и что делать с телом матери.

У одного из ангелов нашлась пачка сухого молока, но от такой пищи ребенку может стать плохо, предостерег нас другой ангел, биолог. Он занимался наблюдением за птицами и прибился к остальным уже после начала шторма.

Матери младенец лишился, и нам требовалось раздобыть молочную смесь.

Бёрл взял машину и отправился на поиски. Сказал, что в пяти милях от нас при заправке есть магазинчик. Может, там найдется детское питание.

Дэвид и Терри помогли завернуть тело матери в простыни. Ангелы собрались в углу сарая, рядом с пустующим курятником, и тихо о чем-то совещались.

Я подобралась поближе и, спрятавшись за спиной осла, прислушалась.

– Она сама ребенок, – шептал один. – А пытается ухаживать за новорожденным! Господи Иисусе! Разве можно взваливать на нее такую ответственность?

– …и предлагаю. Надеюсь, она согласится.

– Но может и отказаться.

– Здесь нельзя хоронить.

– Поэтому я за кремацию.

– Но останки можно перезахоронить. Когда ситуация нормализуется. А с пеплом как?

– А что, если подождать?

– И травмировать детей? Картина разложения… Сколько дней пройдет, прежде чем мы вывезем тело? Если не недель…

– А где отец?

– Неизвестно. Не могут с ним связаться.

– А если понадобится вскрытие?

– У них там и без того дел по горло. По CNN сообщают, что счет идет на тысячи.

Тысячи чего?

* * *

В коттедж к Саки отправили целую делегацию. Я шла следом. Саки сидела со скрещенными ногами на кровати в спальне и прижимала к себе ребенка.

– Согласно индуистской традиции, – начала женщина-ангел (седая, но с каштановыми дредами), – огонь очищает тело и позволяет душе выйти из него. Индуисты строят прекрасные погребальные костры. Заворачивают усопшего в белое…

Саки уставилась на нее.

– Она не была сраной индуисткой, – сказала она.

– Я не в том смысле… – начала было женщина.

– Но думаю, костер подойдет.

Рядом с домом стояла поленница, но дров оказалось мало, и мы отправились за хворостом. Нам понадобилось немало времени, чтобы набрать сухих веток. Сооружением костра (и нами) руководил Рейф.

Мы уработались до боли в мышцах, но сумели сложить костер выше собственного роста. Так надо было: не хотелось видеть все вблизи.

* * *

На закате ангелы на шестах вынесли из сарая спеленутое белым саваном тело и водрузили его на вершину костра. Я заметила, что у них дрожат руки, и испугалась, как бы они ее не уронили.

Пока Рейф разводил огонь, на улицу вышла Саки с младенцем на руках. Она наотрез отказывалась хоть на секунду расставаться с новорожденной сестрой. Щеки у нее были в грязных разводах от слез, но на завернутое в самодельный саван тело матери она смотрела сухими глазами и не отводила их.

Огонь дважды гас, отсыревшие дрова только тлели, но в конце концов пламя занялось. Рейф переживал. Дрова он закрепил металлической клеткой, позаимствованной из курятника и водруженной на корыто, – и боялся, что это хрупкое сооружение развалится. Всякий раз, когда сдвигалось полено или ветка, слышался его судорожный вдох.

Ангелы по существу были те же хиппи. Вероятно, поэтому не смогли удержаться от песнопений. Предсказуемо, сказал Дэвид. Неизбежно, согласился Терри.

Сначала запела женщина, Дарла. Одна, на латыни. Она сказала, что помнит эту молитву с юности. Ее воспитывали в католической вере, но потом она ушла в самостоятельный духовный поиск.

Голос у нее был высокий и чистый.

– Ave Maria, – пела она. – Gratia plena, Dominus tecum.

– Господь с Тобою, – переводил Терри. – Благословенна Ты между женами, и благословен плод…

Рейф ткнул его под ребра.

Она закончила петь, и следующую песню ангелы затянули все вместе уже на английском. Из шестидесятых, о том, что всему есть свое время: время смеяться и плакать, время воевать и жить в мире. «Клянусь, еще не поздно». Мы не стали бы такое петь, даже знай мы слова. Лоу, правда, знал.

Мы слушали. Поначалу нам было неловко. Но постепенно это чувство сошло на нет.

Нас охватила чуть ли не любовь к умершей матери. Или жалость, которая вполне могла сойти за любовь.

Кто знает, может, это одно и то же.

* * *

Ангелы не хотели, чтобы Саки видела останки, поэтому собрали прах в бумажный пакет. Мы выкопали в дальнем конце поля неглубокую могилу, опустили в нее пакет и, засыпав землей, разбрелись кто куда.

Тело ломило от усталости. Я через силу забралась по лестнице наверх, чтобы уложить Джека спать. Почитала ему при свете фонарика «Джордж и Марта веселятся на славу».

Мой мальчик заснул почти мгновенно. Вымотался еще больше, чем я.

Я долго сидела рядом и слушала, как он дышит.

* * *

Накануне вечером даже мысль о еде казалась мне отвратительной, но на следующее утро аппетит вернулся. Дэвид тоже проголодался, и мы пошли на кухню.

Вернулся Бёрл с расцарапанной щекой, привез коробку детской смеси и пачку подгузников. Лука дезинфицировал рану. Дарла стояла у кухонного стола и разводила порошок водой.

– Что случилось? – спросила я.

Бёрл скривился от боли, когда Лука промокнул порез ваткой.

– Бандиты, – сказал он. – Повезло, что хотя бы это добыл.

– Бандиты? – переспросила я.

– Я запер въездные ворота. Пешком пройти можно, но на машине уже не въедешь.

– Приближается осеннее равноденствие, – сказала Дарла. – Дева и Лев выстроились в одну линию. Видели сияние?

Мы кивнули.

– Возможно, это небесное знамение, – продолжила она. – Важное послание всему человечеству.

– Заряженные частицы. – Бёрл был невозмутим. – Физика. Никакой аномалии. Полярное сияние в этих краях и прежде замечали. Сам видел. Четыре года назад, летом.

Я тем временем рылась в холодильнике и кухонных шкафчиках. С учетом того, что надо было кормить еще и ангелов, продуктов у нас, по моим прикидкам, оставалось на один, максимум, два нормальных обеда.

– Бёрл, а что насчет еды?

– На этот счет можно не беспокоиться, – сказал он.

– С чего ты взял? У нас тут, считай, всего три фунта пасты.

– Еще есть коробка черствых бейглов. – Дарла указала на стол.

Бёрл добыл.

– Позже покажу кое-что, – сказал тот.

Из спальни вышла Джен – ночью она помогала Саки нянчиться с ребенком. При виде бутылочки со смесью она не удержалась от радостного восклицания.

– Подгузники слишком большие, – открыв пачку, сообщила Дарла. – На полуторагодовалого ребенка.

– Скажите спасибо, что хоть такие нашлись, – сказал Бёрл. – Не было там ничего для новорожденных.

Я открыла бейглы и творожный сыр, высунулась на улицу и созвала всех наших. Один за другим все собрались на кухне.

– Утешает, что даже в смутные времена остались бейглы, – сказал Рейф.

– Все-таки евреи в самом деле богоизбранный народ. Вот и доказательство, – сказал Дэвид и запихнул в рот бейгл со всеми видами посыпок.

Мне стало чуточку завидно. Такой бейгл в пачке был всего один.

– Антисемит, – сказала Джен.

– Э-э… Вообще-то я еврей, – сказал Дэвид.

– И сам себя ненавидишь, – сказала Джен.

– Я добыл их в пекарне, – сказал Бёрл. – Дверь нараспашку. Окна вдребезги.

Я взяла пару бейглов и направилась к сараю – угостить Джека. Мелкие сидели на копне сена и записывали что-то в блокнот.

Подойдя ближе, я заметила, что Библия открыта на иллюстрации с хлебами и рыбами. Хлебы напоминали багеты – что-то сомневаюсь, что такие ели в древней Иудее.

А рыбы еще и улыбались.

– Вот вам бейглы на завтрак, – сказала я.

– Спасибо, Ева, – ответил Джек, не поднимая головы.

– Что делаете?

– Разгадываем шифр.

– Ты совсем помешался на этой книге, – сказала я. – Нет, правда. Я уже начинаю беспокоиться.

– Не волнуйся, Ева, – сказал он, что-то показал жестами Шелу, и тот кивнул в ответ. – Шел тоже говорит, что не стоит переживать.

– Времена-то трудные, сам знаешь. – Я приобняла его и вышла на улицу.

* * *

В коттедже, на кухне, Бёрл докладывал о результатах своей вылазки.

– Снаружи дела обстоят следующим образом, – сказал он. – Одни дрожат от страха, другие вооружились до зубов. Дороги разрушены. Так что шансов добраться до твоего дома в Уэстчестере, – он взглянул на Джуси, – ноль. Даже если бы удалось туда проехать, заправляться все равно негде. Все ринулись на заправки. Те бензоколонки, где еще хоть что-то осталось, захвачены психами. Видел заправку, заезд на которую охраняет желтый джип. А в нем парни с винтовками.

Я обвела всех взглядом. У Ди было испуганное лицо. Джус грыз бейгл и смотрел в пол, но руки у него подрагивали. Рейф слушал Бёрла внимательно и сосредоточенно. Терри барабанил пальцами по столу – беспокойно, но без паники. Лицо Лоу постепенно принимало все более решительное выражение: кажется, он раздумывал, не пора ли призвать на помощь воинственный дух Чингисхана.

Что до Вэл, то я никогда не могла понять, что у нее на уме. Она стояла рядом с Бёрлом и похлопывала себя по карманам, пока не выудила оттуда перочинный ножик.

Джен с Саки были в спальне и рассказа Бёрла не слышали.

* * *

Бёрл позвал нас к силосной башне – меня, Вэл и Рейфа. Мы недоумевали зачем, но без лишних вопросов пошли за ним.

На двери оказались увесистые замки, а под резиновым щитком – навороченная клавиатура. Пока Бёрл набирал коды и поворачивал ключи, я запрокинула голову и взглянула наверх. Снаружи башня выглядела непритязательно – серый металл, облупленная белая краска и пятна ржавчины. Разве что высоченная.

Бёрл отворил дверь. Щелкнул выключателем.

Вдоль стен, оснащенных полками, спиралью поднималась лестница. Сделано все было добротно, вроде бы даже утеплено. Кожаные кресла, на полу ковролин. Вверх и вниз тянулись какие-то провода. В шкафчике с прозрачной дверцей висело оружие.

Рейф присвистнул.

– Мы пришли сюда только за едой, – сказал Бёрл.

Он показал, с каких полок брать продовольствие, и остался внутри. В два захода мы перенесли в дом восемь коробок. Первым, что выгрузила из своей коробки я, оказался огромный пакет риса. Похоже, есть его нам придется часто. Плюс фасоль, консервированные персики и арахисовая паста.

– Ха, так у тебя все же есть убежище, – заметил Рейф, пока мы выгружали коробки.

– Я только хранитель, – сказал Бёрл. – Лично у меня своего вообще ничего нет.

Я сказала Рейфу, что нам надо попробовать связаться со службой спасения – вызвать помощь родителям, на случай, если те сами не могут дозвониться.

– Почему это не могут? В доме есть стационарный телефон, – отрезал он.

– Это жестоко.

– Может, телефон работает, а может, и нет, – сказал Бёрл. – На участках кабель обычно прокладывают под землей, а через дороги тянут по воздуху. Сейчас множество таких линий повалены.

* * *

Телефон Джен однажды поймал сигнал на сеновале, поэтому я забралась туда и написала сообщения родителям: «Как вы?», «Сильно заболели?».

Была готова при необходимости вызвать им службу спасения.

Ответа я не дождалась.

Внизу биолог, жестикулируя, беседовал с Джеком и Шелом. Слов я не слышала, а по губам было не прочитать, потому что смотрела я на них сверху, но через какое-то время мальчики взяли одну из клеток и вынесли ее наружу.

За ней – еще одну клетку и коробку. Вскоре в сарае остался только аквариум да ведра.

Я спустилась по лестнице и двинулась за ними. Мелкие направились в дальний конец поля, где заканчивался фермерский сад и за рядом молодых деревьев начиналось пастбище. Именно туда мальчики перенесли все клетки и коробки и теперь по очереди наклонялись над каждой и выпускали животных.

Вот выпрыгнули и тут же улепетнули кролики. Затем белка. А вот метнулась прочь и исчезла рыжая лиса – мелькнули треугольные ушки с черными кончиками.

Коробку со скунсом отнесли подальше. Я ждала затаив дыхание. Но все прошло без эксцессов: скунс, лениво махнув пушистым хвостом, неторопливо скрылся в кустах, и мальчики вернулись обратно.

– Как вам удалось их уговорить? – спросила я биолога.

Кожа у него была гладкая, желтовато-смуглая. Для человека в возрасте он неплохо сохранился.

– Просто показал им, что животным плохо.

Мне было неловко стоять с ним рядом молча. Я представилась, он ответил тем же. Мэтти. Звучит по-девчачьи, сказала я.

Он сказал, что часто это слышит. Так его прозвали в детстве, и прозвище приклеилось.

Подошел Джек. Его лицо выражало безмятежность.

– Ева, – торжественно заявил он. – Шторм прошел. И никакие казни на нас не обрушились. Так что настало время отпустить животных на свободу.

* * *

Я поднялась на сеновал и села в дверном проеме, ногами болтая в воздухе. Мелкие отправились в лес, к речке. Выпускать на волю рыбешек.

Дзинь. На телефон пришло сообщение.

От моего отца.

«Лихорадка денге», – гласила эсэмэска.

Я поискала, что это такое. Тропическая болезнь, передающаяся через комариные укусы.

Я спустилась с сеновала.

Мэтти осматривал огородные растения: приподнимал листья и проводил пальцем по обратной стороне.

– Можно тебя на минуточку? – окликнула я его.

Вместе мы нашли Бёрла и Луку, Терри и Джен. Сели вокруг белого дачного стола рядом с поилкой для птиц.

– Это тропическая болезнь, – сообщила я.

– Но у нас тут не тропики, – сказал Терри.

– Меткое замечание, – отозвалась на его слова Джен.

– Сейчас заболевания распространяются быстро, – сказал Мэтти. – Их разносят летучие мыши. Например, синдром белого носа. Или клещи. Это болезнь Лайма.

– Может, они неправильно поставили себе диагноз? – предположил Лука.

– У Терри мать – врач, – сказала я.

– Гинеколог, – уточнила Джен.

– Да, – согласился Терри. – Но она дипломированный специалист, а не идиотка.

– Одно хорошо – лихорадка денге не передается воздушно-капельным путем, – сказал Лука. – Это вирусное заболевание, поэтому антибиотики не нужны.

– Надо узнать, насколько все серьезно, – сказал Мэтти. – Кому-то может требоваться переливание крови.

– Тогда им крупно не повезло, – сказала Джен.

– Отчего же? В силосной башне есть неплохое медицинское оборудование, – сказал Бёрл.

– Я умею делать переливание, – сказал Лука.

– А что, там и пакеты с кровью есть, в силосной башне? – с сарказмом поинтересовался Терри.

– Крови нет, – ответил Бёрл.

– Ее дадите вы, – сказал Лука.

– Ну уж нет! – воскликнул Терри. – Нет, нет и еще раз нет!

– Конечно, все зависит от того, чьи родители нуждаются в переливании. Но, вероятно, среди вас найдется кто-то, чья кровь подойдет.

– А как мы туда доберемся? – спросила я. – Мост-то рухнул.

– Последнюю милю можно пройти пешком, – сказал Бёрл. – Возьмем фургон. Но поедет только одна машина. Больше бензина не хватит. И дорога может быть опасной.

– Мы даже не знаем, насколько это необходимо, – запротестовала Джен. – Что, неужели эта лихорадка настолько серьезна?

Я полистала информацию на телефоне:

– У большинства пациентов выздоровление занимает от двух до семи дней.

– Видите? Пустяки. – Терри с явным облегчением откинулся на стуле.

– Однако у некоторых развивается геморрагическая лихорадка, которая может привести к повреждению внутренних органов, подкожным кровоизлияниям и смерти.

Терри фыркнул.

– Можешь узнать, кому хуже всех? – обратился ко мне Бёрл. – И насколько все серьезно. Если мы поедем, то только при условии, что чья-то жизнь под угрозой.

– Все должны написать своим родителям, – сказал Мэтти. – Свяжитесь с каждым. Задайте эти два вопроса. Подождем, что ответят.

Мы дошли до сарая, нашли остальных и рассказали, что случилось. Лоу и Джуси на квадроциклах бесцельно наматывали по полю круги. Я махнула им, и они рванули к сараю, поднимая колесами камешки и комья земли. Затормозили они в последнюю секунду, прямо у меня перед носом. Придурки. Перепугали.

– Надо написать родителям. – Я объяснила, в чем дело.

Они напомнили мне, что во время шторма их телефоны пришли в негодность. Казалось, это обстоятельство впервые наполнило их радостью. Чуть ли не восторгом.

Они развернулись и с гиканьем вновь отправились кататься.

* * *

Саки все свободное время отдавала сестренке; купала ее, кормила, одевала потеплее.

– Вот, смотрите, – с ноткой гордости в голосе обратилась она к нам с Джен.

Малявка лежала на середине кровати в ворохе одеял, почти не шевелясь. Личико красное и сморщенное, на макушке черный хохолок.

– Ага, здорово, – сказала я. Не знаю, какой реакции ждала от нас Саки. Восхищения младенец у меня не вызывал, а я стараюсь всегда говорить правду. – Ты молодец, отлично справляешься, – выдавила я.

И внимательнее присмотрелась к самой Саки. Одежда замызганная, волосы свисают сальными патлами.

– Слушай, – сказала я, – давай мы с Джен побудем здесь и присмотрим за малышкой. А ты передохни, сходи в душ. О’кей?

Джен меня поддержала. Саки согласилась и отправилась в ванную. Послышался плеск воды.

Младенец на кровати дернулся во сне.

– Что, повсюду вооруженные люди? – услышав мой рассказ, переспросила Джен. – И по таким опасным дорогам мы должны ехать к ним на выручку?!

– Может, и должны, – сказала я.

* * *

Серьезно заболели родители Ди. И мать Дэвида. И мать (приемная) Лоу.

Впрочем, для Лоу родственные связи не имели особого значения, потому что он был универсальным донором: первая группа крови, резус фактор отрицательный.

Ехать к родителям он категорически не желал.

Но в конце концов согласился.

* * *

Бёрл на время отключил биометрический замок и вручил нам ключи от силосной башни. «Заберитесь наверх, – сказал он, садясь в фургон. – Установите наблюдение. Круглосуточное. Пишите в случае чего».

Когда они уехали (Ди, Дэвид и Лоу в фургоне, Бёрл с Лукой – на передних сиденьях), мы с Рейфом залезли наверх.

Лестница, от подъема по которой кружилась голова, вывела нас к площадке с дверью. Открыв ее, мы вышли на выступавшую из полукупола крыши металлическую платформу с хлипким ограждением, на которой стоял жалкого вида клетчатый складной стул.

Перед нами расстилались зеленые поля, расчерченные рядами деревьев и лентой грунтовой дороги. Коричневели крыши разбросанных то тут, то там домов. Ферма справа, ферма слева. Возле первой перед продолговатой поилкой сгрудились черно-белые коровы; на лужайке второй трое ребят в шортах перебрасывали ярко-желтый диск фрисби.

– Это с ними нам нельзя общаться? – спросил Рейф.

– Девятое правило, кажется.

Пока мы наблюдали, как они носятся, как летает по воздуху тарелка, ко мне на секунду вернулось ощущение нормальной жизни. У меня даже мелькнула мысль, что у нас разыгралось воображение. Нафантазировали себе невесть что. Шторм, поваленные деревья. Смерть матери Саки.

Мне вдруг стало легко. Но тут же пришло осознание: это и есть мои фантазии. Реальна лихорадка. И смерть.

Вдали синело в дымке небо.

* * *

В светлое время суток кто-нибудь из нас стоял на смотровой площадке силосной башни, вооруженный биноклем Вэл, который мы оставляли следующему дежурному под стулом.

Вэл нравилось дежурить, хотя бдительностью она не отличалась. Она привязывала веревку к стальному ограждению смотровой площадки и упражнялась, то поднимаясь, то спускаясь. Постепенно она училась карабкаться все быстрее, и, отталкиваясь от металлической стены, довольно улыбалась.

Рейфу нравилось дежурить, потому что, стоя наверху, он мог отбивать мячики для гольфа клюшкой, которую прихватил из особняка. Джен нравилось дежурить, потому что это освобождало от забот о младенце. Терри это нравилось потому, что там никто не мешал ему делать записи в дневнике.

Заняться наверху было особенно нечем. Я поглядывала то на дорогу, то на небо и слушала в наушниках музыку. В голове вертелись мысли о друзьях, уехавших отдавать свою кровь. Ди, с ее навязчивой привычкой обрабатывать антисептиком руки и тело, и Дэвид, с его замашками кибердиверсанта, сейчас казались мне святыми.

На расстоянии они превратились в абстракцию. В отвлеченную идею. А в идеях больше романтики, чем в живых людях.

От скуки я даже размечталась о Лоу и вздрогнула, поймав себя на этих фантазиях. Они меня смутили. Гадость какая, подумала я, это все от безделья.

А вот интересно, если бы он сменил стиль? Обычно кардинальную смену имиджа практикуют женщины и девочки, хотя чаще в ней нуждаются мужчины и мальчики. Если в этом вообще хоть кто-то нуждается. Я стала вспоминать фильмы, в которых главный герой проходил через такую трансформацию – всегда к лучшему. Гусеницы превращались в бабочек. Под воодушевляющую фоновую музыку.

В кино все это преподносится как торжество человеческого духа.

И означает, что в последнее время наша планка оценки того, что есть торжество духа, упала ниже плинтуса. Накрась губы помадой, сделай стрижку и уложи волосы гелем. Нарядись в новые шмотки.

Это и будет полное торжество человеческого духа. За подобными размышлениями я и коротала время на вершине силосной башни.

* * *

Дни тянулись медленно. Погода стояла тихая: никаких штормов и даже почти без дождей. По календарю осень еще не наступила, но и на лето это время года уже не походило. Лето осталось в прошлом, когда в нашем распоряжении были просторный особняк, сияющее озеро и голубой океан.

По утрам мы выпускали пастись ослов и коз и помогали Мэтти в огороде. По очереди готовили обед. Стирали вручную, в раковине в коттедже, развешивали одежду сушиться, а там, глядишь, уже и вечер. Мылись холодной водой, чистили зубы одной щеткой, покуда не выпадала щетина, и экономили пасту. Девочки во время месячных пользовались единственной губкой. Мы разрезали ее на кусочки и стерилизовали кипячением.

Еду готовили по очереди, под руководством Дарлы и ангела по имени Джон, который когда-то работал сушефом. Ангелы заправили генератор бензином из силосной башни. Они же регулярно обходили дозором окрестный лес. Саки после ужина ходила на могилу матери, взяв с собой сестренку; она же кормила ее смесью и укладывала спать. Кроме того, она начала сооружать на могиле курган, который каждый день подрастал на пару камней, принесенных с берега реки.

Свет в коттедже мы почти не включали – ради экономии и чтобы не привлекать внимание. Несколько раз Рейф разводил на улице костер, но из соображений безопасности мы решили делать это не часто. В эти редкие вечера мы садились поближе к огню, а ангелы учили нас своим хипповским песням.

Дарла утверждала, что петь полезно для здоровья.

– Это как улыбаться, – говорила она. – Чем больше улыбаешься, тем больше хочется.

Джуси сплюнул.

Они научили нас знаменитой грустной песне со словами «Hello darkness my old friend, I’ve come to talk with you again»[3], и другой, радостной, под названием «Spirit in the Sky»[4], которая полюбилась Джеку, потому что в ней пелось о его воображаемом друге Иисусе. Остальные не возражали, потому что ангелы сказали, что она написана в насмешку, а ее автор – еврей из Массачусетса.

– Я не был грешником, я не грешил, – фальшивя, завывали мы под караоке-версию, звучавшую из портативной колонки. – И друга я обрел в Иису-у-у-се.

Порой мы срывались чуть ли не на крик:

– Я не был грешником, я не грешил!

* * *

На телефон Рейфа пришло письмо от Дэвида с фотографией из особняка. Стулья, столы и диваны были сдвинуты к книжным стеллажам, а их место заняли положенные в ряд матрасы.

На одних лежали родители, на других – Дэвид, Ди и Лоу. Увеличив фотографию, мы разглядели тоненькие красные трубочки, протянутые от рук молодых к старикам.

Эта картина напомнила мне снимок из одной статьи о работе фармацевтической лаборатории, которую я как-то читала. В этой лаборатории содержались сотни мечехвостов, у которых брали кровь для медицинских исследований. Аппарат отсасывал у мечехвоста ровно столько крови, что тот оставался живым и мог снова и снова служить донором.

Называлось все это фермой по сбору крови.

Рядом со мной сидел Джек и тоже рассматривал фотографию. На заднем плане угадывались очертания камина. Над ним – картина с охотниками и гончими.

Джек коснулся экрана кончиком пальца и потянул изображение от Дэвида к его матери, следуя изгибу соединяющей их красной трубки.

– Возвращается туда, откуда появился, – сказал он.

* * *

По мнению Дарлы, для Джека и Шела наступил переломный момент на «пути детства». Тот факт, что они не ходят в школу и не общаются со сверстниками, мог «затормозить их социальное и образовательное развитие».

У нее родилась идея. «Откроем свою маленькую школу!» – воскликнула она, радостно хлопая в ладоши. Мы дружно скривились.

Мелкие будут ходить на биологию к Мэтти, на историю к Джону и на поэзию – к ней.

– Да им нечем заняться, – заметил Терри, когда мы обсуждали предложение Дарлы. – Чего доброго, начнут нервничать. Ударятся в агрессию.

– От безделья всякая дурь в голову лезет, – подтвердил Рейф.

И мы согласились. Пусть «учат» мелких, если им так хочется. Мы поблагодарили их за участие.

* * *

Иногда я забиралась в машину и просто там сидела. Перед глазами вставали заводы. По телевизору я видела их сотни, самых разных направлений, и у меня возникало четкое ощущение, что на каждом из них под беспрестанный гул безостановочно крутятся всякие шестеренки, производя все, чем мы пользуемся.

Работают ли они сейчас? Что-нибудь выпускают? Или погасили огни и закрылись? А заводы и фабрики в других странах? Может, каких-то важных вещей больше вообще никто не производит?

Я сидела, уставившись на приборную панель, разглядывала ее виниловую поверхность и пыль, скопившуюся в углах. Интересно, что там, внутри, за пластиком? И какие детали конструкции уже устарели?

С тех пор как новости, одна мрачнее другой, начали повторяться, я потеряла интерес к телефону. Решила просто их игнорировать.

Остальные тоже заглядывали в свои мобильники не чаще раза в несколько дней. Рейф и Дэвид выходили на связь по вечерам: отправляли сообщение с вопросом: «Все ОК?» И получали в ответ: «ОК».

Некоторое время этим все и ограничивалось.

До шторма, когда нам требовалась доза «цифровой наркоты», мы иногда украдкой брали родительские телефоны. Через приоткрытую дверь заглядывали в гостиную, где работал телевизор. Теперь приходилось довольствоваться тем, что существовало рядом с нами – фермерским домиком, сараем и заросшими травой полями. Рельефом конкретной местности. Деревом стен и забора, металлом машин с почти пустыми бензобаками.

Мы смотрели на углы зданий, склоны холмов и форму древесных крон. Чем дальше, тем яснее нам становилось, насколько любая картинка беднее по сравнению с реальными предметами. Насколько плоской она выглядит. Как мы раньше этого не замечали?

Раньше мы жили в окружении картинок. Они были повсюду, лезли в глаза ежечасно, ежеминутно, ежесекундно.

Теперь мы поняли, что они имеют мало общего с реальностью. Теперь мы увидели трехмерный мир.

* * *

Свои уроки поэзии Дарла заполняла тем, что приходило ей на ум. Она называла это «общим гуманитарным образованием». Однажды рассказала о том, как у нее – она училась в третьем классе – нашли вшей.

– Мне велели идти домой. Громко, перед другими детьми, – вспоминала она. – Все всё узнали. Стали тыкать в меня пальцами. Дразниться. «У нее вши! Вошки, вошки, вошки!»

В другой раз она рассказала мальчикам о своей подруге из штата Мэн, которая разводила альпака и вязала из их шерсти носки. Носки стоили дорого, зато зимой в них не мерзли ноги.

– И всегда оставались сухими, – сообщила она Джеку.

Шел, в свою очередь, научил ее жестам, означающим «альпака» и «носок».

* * *

На уроках истории Джон рассказывал о местах, в которых успел побывать (в Филадельфии, где стоит колокол Свободы, в Диснейленде, в музее мороженого), но чаще всего – биографию своей бывшей девушки.

Она его бросила, и он по ней тосковал.

* * *

Интересней всего проходили уроки биологии. Мэтти проводил их в сарае и, открывая диаграммы на ноутбуке, проецировал их на побеленную стену.

На одном слайде с надписью «Proterospongia» было изображено что-то похожее на трубчатое дерево с ветками, с концов которых на вас смотрели глазные яблоки.

– Эти организмы, – сказал Мэтти, – наглядный пример того, как мог бы выглядеть одноклеточный предок всех живых существ.

Постепенно на занятия начали ходить и остальные. Сперва к Джеку и Шелу присоединился Джуси, затем Рейф, потом Джен и Саки с младенцем. Иногда по утрам собирались все. Я наблюдала за ними через открытую дверь: прилежные ученики, которые ловят каждое слово учителя. Как школяры давно минувших эпох, где-нибудь во Франции, во времена королей-солнц и зеркальных залов, или в Англии до мировых войн.

Как дети, с доверием внимающие рассказу учителя, не сомневаясь, что будущее не готовит им никаких сюрпризов.

Они затаив дыхание рассматривали слайды.

Перед моим взором вставали созданные кем-то картины, поражая четкостью и красотой. Богатство красок, изящество линий. Иллюстрации напоминали полотна художника. Поперечные срезы, древовидные схемы, диаграммы, напоминающие созвездия, лесенки, карты и спирали – и все они рассказывали историю планеты.

Вот, вскоре после образования Луны, появилась вода. А вот Земля три миллиарда лет назад: под ными ветрами океан вздымается тысячефутовыми волнами. Вот в атмосфере появился кислород, произведенный водорослями, что сделало возможным зарождение жизни. Вот движение тектонических плит. Вот шкала, на которой отмечена точка, когда возникли первые организмы, размножавшиеся половым путем.

– Возможно, половое размножение ускорило ход эволюции, – сказал Мэтти.

Слушатели закивали. Даже Джуси.

– Когда появился первый многоклеточный организм? Кто помнит? Восемьсот миллионов лет назад. Пятьсот пятьдесят миллионов лет назад появляются первые… да, Джек, правильно – медузы, губки и кораллы. Насколько нам известно, первые следы живых организмов на суше появляются пятьсот тридцать миллионов лет назад. Это означает, что первые животные выбрались на сушу еще до появления растений.

– А что насчет животных с костями? – спросил Джек.

– Первые позвоночные появляются четыреста восемьдесят пять миллионов лет назад.

Список «первопроходцев» оказался таким длинным, что рассказ о них растянулся на много дней. Каждая новая форма жизни, которую Мэтти демонстрировал на стене сарая, отличалась раскраской и особенностями строения: вот моллюск наутилус, вот бесчелюстная рыба, вот ниточки грибов или тонкие волоски, именуемые ресничками.

Он показал нам динозавров и лучеперых рыб, черепах и мух. Показал деревья, на которых растут шишки, и сказал, что они называются голосеменными. Когда они захватили господство на планете, травоядным животным, чтобы выжить на низкокалорийной пище, пришлось вырасти до гигантских размеров.

Он показал график исчезновения видов, похожий на острые пики на ленте сейсмографа.

Через некоторое время мы полюбили эти картинки почти до фанатизма.

* * *

Однажды за ужином я вскрыла упаковку ржаного хлеба, взятую из силосной башни и, уже съев полкуска, заметила, что он заплесневел. Мэтти внимательно осмотрел плесень, предупредил остальных, чтобы не вздумали есть этот хлеб, и, стараясь не показывать испуга, бросился искать в шкафчике с припасами рвотное.

Я приняла лекарство, и под ближайшим кустом меня вырвало. Мэтти ободряюще поглаживал меня по спине.

Он сказал, что плесень ядовита. Смерть мне не грозит, так как я избавилась от большей части отравы, но оставшиеся в организме токсины могут вызвать галлюцинации, как после некоторых видов грибов или кактусов. Пей больше воды и проспись, посоветовал он.

Я проснулась посреди ночи, слабо соображая, где я. Мне показалось, что снаружи слышен звук мотора.

Голова у меня кружилась, глаза застилала пелена. Еле держась на дрожащих ногах, я спустилась с сеновала. Внизу было темно, лишь над ослиным загоном горела зарешеченная лампочка. Животные стояли тесно друг к другу, понуро уткнувшись в стену.

Кто-то похрапывал. Пробираясь мимо спящих, я раздумывала: может, кого-нибудь разбудить. Перед глазами все плыло, мысли путались.

Я толкнула дверь сарая и увидела на улице Лоу и Дэвида. Фары фургона еще горели; в лучах света роилась мошкара.

– Ди осталась там, – сразу сообщил Лоу.

– С ними, – сказал Дэвид.

В слепящем свете фар лиц было не разглядеть, лишь чернели глазницы.

– Она дезертировала, – сказал Лоу.

– Трусиха, – сказал Дэвид.

– Предательница, – сказал Лоу.

– А больные поправились? – спросила я его.

– Да все с ними в порядке.

– Такие же уроды, как раньше, – сказал Дэвид.

– А что с Эми?

– Отсиживалась в подвале.

– Как, все это время?

– Ага. В темном углу. Питалась хлопьями из коробок.

Фары потухли, и открылись передние двери фургона. Наружу вылезли Бёрл и Лука. Дэвид включил фонарик, и они начали выгружать куртки и спальные мешки. У меня словно камень с души свалился, не знаю почему, возможно, потому, что больше никто не приехал.

Только они четверо. И ни одного родителя.

У меня опять закружилась голова. Я прищурилась. За спинами вернувшихся друзей мне померещились силуэты родителей. В темноте их очертания казались размытыми. Или это были их тени? Но это ведь невозможно?

Это были они и в то же время не они, а те, кем они могли быть, но так и не стали. Я почти увидела их такими, другими: они стояли в огороде, среди грядок гороха. Они стояли не двигаясь, руки, как плети, свисали по бокам. От лиц исходило сияние какого-то давно ушедшего света, погасшего задолго до того, как я родилась.

Они всегда были тут, с трудом продираясь сквозь туман в голове, думала я, и всегда хотели быть чем-то большим, чем стали. Они же вроде калек, поняла я. Каждый человек, взрослея, превращается в инвалида – физически или ментально. И тащит за собой ворох проблем, словно сломанную конечность. Все они – люди с особыми потребностями.

Если помнить об этом, злость уходит.

Они жили надеждами на внезапную удачу. Но, так и не дождавшись от судьбы подарка, видели лишь, как утекает время. И так и остались самими собой.

Но все-таки они хотели быть другими. Теперь я постоянно буду держать это в голове, сказала я себе, бредя обратно в сарай. Память о том, кем человек хотел стать, но не стал, остается с ним навсегда. Преследует его всю жизнь.

7

В отличие от биологии уроки поэзии не посещал никто, кроме мелких, да и те ходили, только чтобы не ранить чувства Дарлы, которая относилась к ним с большой заботой.

На следующее утро после галлюцинаций я, еще слабая, сидела рядом с ними за садовым столом и сонно складывала высохшее белье. Я так до конца и не пришла в себя.

Дэвид и Лоу перебрасывались теннисным мячиком с остальными, кто не покидал ферму. Обсуждали новости из особняка и родительскую болезнь.

Похоже, Дарла посвятила урок гончарному делу: до меня доносились слова: «замес глины», «коренное население». И конечно, «мать-Земля».

У Джека эта тема, очевидно, не вызвала особого интереса. Он приоткрыл Библию, пытаясь незаметно заглянуть внутрь.

Дарла прервала свой монолог:

– Это твоя любимая книга?

– Пятая из списка любимых. Если считать серию книг за одну. Я по-прежнему больше люблю свои старые книжки. Библия идет у меня после «Квака и Жаба», «Джорджа и Марты», Книги рекордов Гиннесса и «Уморительных анекдотов».

– А что тебе так в ней нравится?

– То, что это головоломка.

– Неужели?

– Да, и многое мы уже разгадали, – сказал Джек. – Сперва до нас дошло, что под словом «Бог» зашифрована природа. А потом поняли, что такое Троица. С Богом и Иисусом.

– Что именно вы поняли, дорогой мой?

Джек едва успевал переводить взгляд с Шела, который отчаянно жестикулировал, на Дарлу и обратно.

– Если под Богом подразумевается Природа, тогда Иисус – это Наука. Вот почему Иисуса называют Сыном Божьим. Это не означает, что он – на самом деле его сын. У Бога нет спермы.

– Ничего себе! Выходит, ты все знаешь про пестики и тычинки?

– Дарла, он же не детсадовец, – заметила я.

– Короче, это означает, что наука появилась из природы, понимаете?

Он повернул свою записную книжку, чтобы нам было лучше видно.

* * *

Где-то разбилось окно. Какое именно, непонятно, но точно вдребезги. Мимо пробежал Джуси.

– Ну все, я его разбил! – послышался из-за угла его крик. – Окно в ванной!

– Весьма творческое решение, милый мой, – похвалила Джека Дарла.

Джуси прошествовал обратно, бухнулся на соседнюю скамейку и принялся счищать с теннисного мяча осколки стекла.

– Доказательство такое: между Иисусом и наукой очень много общего, – продолжил Джек. – Например, чтобы наука нас спасла, надо в нее верить. Так же и с Иисусом. Если верить в Иисуса, он спасает.

– Бессмыслица какая-то, – заявил Джуси.

– Смысл есть, – уперся Джек.

– Ай! – вскрикнул Джуси.

На пальце у него выступила кровь.

– Видишь, что тут написано? Наука возникает из природы. Это как бы ее ответвление. Иисус исходит из Бога. Если мы верим в истинность науки, то можем действовать. И будем спасены.

Джуси сунул кровоточащий палец в рот.

– Спасены? Типа попадем на небо? Шерлок, это такая же чушь, как россказни про Санта-Клауса.

– Джастин, рот – самая грязная часть твоего тела, – сказала Дарла.

Она считала, что прозвище звучит унизительно, и называла Джуси его настоящим именем, как бы тот ни морщился.

– Нет. Речь о земле. О климате. О животных, – сказал Джек. – Небеса – это часть шифровки. Обозначает хорошее место, где все мы можем жить.

– Реально больно, – пожаловался Джуси.

– Я принесу перекись, – сказала Дарла, поднимаясь на ноги.

– Смотри, – запальчиво обратился к Джуси Джек, открывая в своей записной книжке другую страницу. – Тут список чудес Иисуса. Но все это под силу и науке! Ну, почти все. Понимаешь? Вот тебе и доказательство.

Шел принялся активно жестикулировать.

– Он говорит, что это не математическое доказательство, – сказал Джек. – Библия – не учебник математики. В ней приведены понятия, а не строгие формулы.

– Аппараты на воздушной подушке? – спросил Джуси, вглядываясь в таблицу.

– Шелу они очень нравятся, – пояснил Джек и, глядя на друга, начал бегло переводить с языка жестов. – Это пример того, как с помощью науки мы можем ходить по воде. Теперь ясно?

Я восхитилась, какой скорости он достиг в переводе.

– Другой пример: наука может замораживать воду. И та превращается в лед, по которому можно ходить. Как Иисус.

Дарла вернулась с аптечкой.

– Еще наука строит мосты. А они стоят над водой. Наука много чего может.

– Эта книга была написана две тысячи лет назад или около того, – сказал Джуси. – Тогда и науку-то еще не изобрели.

– Ты жуткий невежда, – произнес Шел. Не жестами, а голосом.

– Шелдон! – опомнившись, воскликнула Дарла и расплылась в улыбке. – Ты можешь говорить!

Я тоже никогда не слышала его голоса. Знала, что говорить он умеет (в этом меня заверяли и Джек, и Джен), но пользуется этим умением лишь в крайних случаях.

Видимо, невежество Джуси подпадало под это условие.

– Разумеется, может, – пожал плечами Джек.

– Как замечательно, что ты выразил свои мысли, дорогой мой, – сказала Дарла Шелу. – Урок окончен, мальчики.

* * *

Пришла следующая волна штормов. Волны обрушивались на прибрежные области то севернее, то южнее.

В отличие от нашего предыдущего жилища, особняка, сарай стоял на возвышенности, а деревья в основном росли поодиночке и вдалеке от строений – можно было не опасаться, что они пробьют крышу сарая или коттеджа. Да и стихия, добираясь до материковой части, теряла часть своей разрушительной силы.

Но дождь лил без передышки. Мы придумывали игры, мелом расчерчивали на цементном полу сарая игровое поле, но потом начинали спорить о правилах, и после перебранки ни сил, ни желания на игру уже не оставалось.

Джен держала Терри на коротком поводке: то не обращала на него внимания, то, если больше нечем было заняться, обжималась. Лоу я ничего такого не позволяла. Его якобы случайные прикосновения не пробуждали во мне никакого интереса. И дело было не в его цветастых футболках и сандалиях (и не в привкусе лежалого банана), а в том, что он даже не замечал, что нам не нравится его манера одеваться.

Основная проблема Лоу заключалась в недостатке рефлексии.

Мы собирались и слушали рассказы ангелов. Об ошибках, которые они совершили, о трудных ситуациях, в которые попадали. И о самых странных. О работе Луки на Аляске, на рыболовецком судне, где он рубил камбалам головы и ему попадались рыбины размером с диван. Об аварии, после которой у пострадавшей женщины выпало и повисло глазное яблоко и Луке пришлось примотать к ее лицу бумажный стаканчик. О сплаве на плоту в Норвегии, где он наблюдал таяние голубых ледников: от них откалывались и падали в теплеющее море куски; рядом на плавучей льдине стояло пианино.

Лед таял, а музыкант играл похоронную мелодию.

Однажды на адрес фирмы, где работал Мэтти, от какого-то заключенного пришла посылка с отрезанным пальцем. А как-то ночью, гуляя босиком по песчаному пляжу на острове в Бразилии, Мэтти наступил на разбитую пивную бутылку. Горлышко проткнуло стопу насквозь.

– Видите? Здесь осколок вошел, а здесь вышел. – Мэтти, сняв обувь, продемонстрировал шрамы.

Ангелы нам нравились. Не от них появились мы на свет – от них вообще никто не появился на свет, – но это нас с ними и объединяло. В этом мы были равны.

* * *

Я полюбила в одиночестве гулять по ферме под моросящим дождем. Находила тихое местечко и просто стояла, прислушиваясь, как барабанят по листьям и земле капли. Закрывала глаза, стараясь расслышать что-то еще.

Я училась забывать о том, что далеко, и замечать лишь то, что меня окружало. Училась мокнуть под дождем и не жаловаться на холод и голод.

Иногда я брала с собой Джека. С найденным в кладовке определителем, предусмотрительно убранным в полиэтилен, мы бродили по окрестным полям. Учили названия деревьев и кустарников, узнавали об их происхождении. Некоторые растения сохранились здесь еще со времен индейцев, другие были завезены издалека. Клен – из Норвегии, шелковица – из Азии, вяз – из Сибири.

Одно, родом из Китая, называлось адамовым деревом.

* * *

В конце концов нести дежурство мы отказались. Под вечно затянутым тучами небом разглядеть что-нибудь с вершины силосной башни все равно было нельзя.

К тому же мы боялись, что в башню ударит молния, и перестали туда подниматься.

Дождь согнал нас со смотровой башни – и дождь привел к нам вооруженных людей.

* * *

Мы сидели за столом, когда на кухню вошел незнакомец.

И вытащил из-под куртки ствол. Мы вскочили на ноги.

От него воняло, не потом, а чем-то другим – может быть, бензином (машинным маслом и сырым мясом, как позже скажет Рейф). Ежик седых волос, клочковатая борода – такой в последнее время обросли все мужчины. Одет в замызганные джинсы и камуфляжный жилет поверх оранжевой, цвета дорожных конусов, футболки. Он был так напряжен, что от него, казалось, исходил гул.

Он показал нам ружье – весомый аргумент. Ружье и правда выглядело тяжелым.

– Как же так, ребятки? – сказал он. – Что это вы тут сидите, упитанные и счастливые?

Мы ответили ему изумленными взглядами. Мы не были упитанными.

И счастья особого тоже не испытывали.

– В чем секрет? – задал он еще один вопрос.

Тон его голоса не предвещал ничего хорошего.

Поведя ружьем, он заставил нас выйти на улицу. Переговорил с кем-то по рации и повел Луку открывать ворота.

С той стороны выстроились грузовики и джипы.

Я побежала в сарай, где сидели мальчики.

– Джек, – зашептала я. – Там люди с оружием. Берите с Шелом самое необходимое и бегите в лес. Не высовывайтесь, пока я за вами не приду.

– Я не хочу уходить без тебя, Ева, – сказал Джек.

– Так надо, понимаешь? Я не шучу. Уходите! Быстро!

Они выбрались на улицу через отверстие в задней стене, а я вернулась во двор. В ворота въезжала целая автомобильная процессия. В кузовах грузовиков сидели люди, много людей. Похожие на солдат, только без военной формы. И не такие подтянутые.

– Селяне с пушками, – сказал Рейф.

Несколько человек стояли на подножке джипа. В руках – здоровенные ружья. Они тормозили машины где попало, а один грузовик въехал в огородный забор. Смял проволочное ограждение и передавил наши лучшие помидоры.

От негодования меня бросило в жар.

Лука сказал, что мы можем угостить их сэндвичами, но потом они должны уехать. Здесь ребенок, сказал он. Новорожденный. И подросток. «Недавно потерявший мать».

Один солдат с силой ударил его в плечо, а остальные принялись обыскивать все вокруг.

Мы стояли у дома и ждали. Среди вооруженных людей был наш ровесник, рыжий и страшно прыщавый. Он охранял дверь, пока внутри хлопали дверцы шкафов и гремела разбитая посуда.

Наконец солдаты вышли, на ходу уплетая найденные припасы. В разграбленной кухне царил полный разгром: содержимое ящиков и тумбочек валялось на полу. Типичные последствия налета.

* * *

Довольно скоро солдаты обнаружили силосную башню. Согнали нас и отвели в сарай, где их главарь толкнул перед нами короткую речь.

– Вы откроете нам дверь, – сказал он.

Если дверь заперта, значит, за ней спрятано нечто ценное, а самым ценным сейчас была еда. Следовательно, за каждые пять минут промедления нас постигнет наказание.

Мы переглянулись, зная, что открыть дверь может только Бёрл. Но его нигде не было видно.

– Эй ты, – сказал главный, обращаясь к Мэтти.

Мэтти обнимал Саки, словно желая ее защитить. Саки укачивала хныкающую сестру, пытаясь не дать той перейти к полноценному реву.

– Да?

– Подойди. Сюда. Положи руку на стол.

Это был верстак, тянувшийся вдоль стены, на которой Мэтти показывал слайды. Дверь в сарай была открыта, и в уличном свете я видела, как на краю верстака трепещет на ветру длинная паутинка, зацепившаяся за торчащую щепку.

Я хорошо запомнила эту паутинку.

Мэтти встал рядом с верстаком. Положил на него ладонь. Один из солдат нашел веревку и привязал его руку к тискам, закрепленным на конце верстака. Главарь взял какой-то желто-черный электрический инструмент.

Я пыталась разглядеть, что это.

– Строительный степлер, – прошептал Рейф.

Мужчина повернулся и включил инструмент. Послышался скрежет, и Мэтти испуганно дернулся.

– Через пять минут я всажу ему в руку скобу, – сказал главарь.

Ангелы оторопели и переглянулись. Где же Бёрл? Я повертела головой. Среди нас его не было. Мне не хотелось его сдавать, и, уж само собой, не хотелось отдавать солдатам нашу еду.

С другой стороны… С другой стороны, работал включенный строительный степлер.

– Там биометрический замок, – послышался чей-то голос.

Дарла. Она первая дала слабину. Неудивительно.

– Чего? – переспросил главный.

– Открыть можно только отпечатком пальца.

– Чьего пальца?

– Этого человека тут нет, – сказал Лука.

– Тем хуже для вас.

Не успела я опомниться, как он повернулся к Мэтти и тот взвыл от боли. По руке хлынула кровь – скоба вошла прямо в середину ладони.

Вопль затих. Мэтти крепко сжал губы, силясь не кричать; между короткими выдохами он приговаривал: «Все хорошо, все хорошо».

– Я пойду поищу его, – сказал Лука.

– Я пойду с тобой, – вызвалась я, торопясь уйти из сарая.

Снаружи дышалось значительно свободнее.

Мы не пошли, а побежали, громко окликая Бёрла. Мы нашли его за домом: он возился с генератором, слушал музыку в наушниках, одолженных у кого-то, и ни о чем не подозревал.

Мы рассказали ему о случившемся и вернулись в сарай вместе.

Мэтти закричал:

– Бёрл, не позволяй им забрать еду!

Главарь всадил ему в руку еще одну скобу.

* * *

Они вытолкали Бёрла за дверь и оставили раненого Мэтти под охраной рыжего парня. Рейф потянул меня за рукав и приложил палец к губам. Мы топтались на месте, пока солдаты не вышли наружу.

Парень носил маллет по моде восьмидесятых: спереди коротко выстрижено, на макушке – спутанные лохмы. Переднего зуба у него не хватало. На ногах свободно болтались коричневые рабочие ботинки – незавязанные шнурки волочились по земле, язычки торчали наружу. Видимо, парень имел обыкновение вытирать пальцы о живот: спереди его белая майка была дочерна замусолена.

Вдруг ему вздумалось перезарядить ружье. Он присел на тюк сена, переломил ствол о костлявое колено и сунул внутрь гильзу.

– Хватай ружье, – шепнула Джен и пихнула Рейфа в бок. – Он не сможет выстрелить, пока перезаряжает ружье.

– А если он успеет его защелкнуть? – спросил Рейф.

– Давай! Быстро! – сказала Джен.

И мы подтолкнули его с обеих сторон.

Рейф неуклюже подошел к парню и ухватился за переломленное ружье. С минуту они боролись. За ними наблюдал Мэтти – его прибитая к верстаку рука продолжала кровоточить. Потом Рейф съездил парню коленом по яйцам. Тот охнул и уронил оружие.

Гильза откатилась прочь.

– Есть! – крикнула Джен и прыгнула на ружье, прежде чем парень успел разогнуться.

– Спрячь, – сказал ей Рейф. – Спрячь его куда-нибудь.

Я подошла к Мэтти и присмотрелась к ране. Скобы засели так глубоко, что на вспухшей окровавленной руке их почти не было видно.

– Понадобится помощь Луки. – Слова давались Мэтти с усилием, на лбу выступила испарина. – Позовешь его? Может, он сумеет вытащить…

Вдали послышался приглушенный звук бьющегося стекла. Мы выбежали посмотреть, что происходит. У силосной башни собралась целая толпа, многие зашли внутрь. Затем наружу начали выходить солдаты, с ликованием потрясая оружием.

– Зацени! Хеклер и Кох – MP5!

– У меня «Ругер»!

– А у меня винтажный револьвер.

– Да дерьмо этот твой винтаж.

Последним вышел главарь. За ним плелся закованный в наручники Бёрл. Это были пластиковые стяжки, как в сериалах про полицейских.

– Слушайте, – сказал Бёрл. – Снимите с меня наручники. Что я вам сделаю? Я же, в отличие от вас, не вооружен.

– Хочешь, чтобы я поверил, что у вас тут только арахисовая паста да персики? Всерьез думаешь, что меня так легко обдурить?

– Вы взяли весь рис! – сказал Бёрл. – Оставьте нам хотя бы один мешок, а? Хотя бы один.

Ангелы сгрудились вокруг. Джен подергала Луку за рукав и шепнула, что Мэтти нужна помощь.

Солдаты, забравшись в грузовики, а кто-то – сидя прямо на земле, раскрывали награбленные коробки с патронами и заряжали новое оружие.

– Один мешок, – причитала Дарла. – Один мешок, один мешок!

Она умоляюще сложила ладони вместе, и ее многочисленные браслеты звякнули. На нервы действовало только так.

– Тихо, – шикнул на нее Дэвид.

– А это что?

Мы посмотрели в сторону луга, куда ткнул пальцем главный. На самом краю, на лесной опушке, паслись три козы.

– Овцы невкусные, – сказал один из солдат, с арбалетом.

– А вот ягнята хороши, – возразил главный.

– Это не ягнята. Взрослые овцы.

– Вообще-то это козы, – сказал Терри.

– Вот козы точно на вкус – дерьмо, – сказал главный.

– Зато это практически чистый белок, – сказал арбалетчик.

Раздался выстрел. Я с трудом сдержала крик. Одна коза споткнулась и повалилась на землю. Две других бросились прочь.

Я крутила головой, пока не поняла, откуда стреляли: из дверного проема сеновала. Стрелял тот рыжий придурок. На этот раз из пистолета. Поднял руки в воздух и победно завопил.

А ведь где-то там прячется Джек. Где-то в той стороне, за деревьями, неподалеку от коз.

– Он мог задеть Джека, – прошептала я Бёрлу. – Там же Джек!

– Скажи ему, чтобы больше не стрелял, – обратился Бёрл к вожаку. – Ну, серьезно.

Парень вновь поднял пистолет. У меня внутри все окаменело. Я взглянула туда, где на земле лежала белая козочка, и увидела то, чего боялась больше всего.

Из-за деревьев выбежал Джек и рухнул на колени рядом с козой.

– О нет. Нет, нет, нет, нет… – кажется, бормотала я. Лихорадочно переводила взгляд с Джека на парня с пистолетом и обратно. Рыжий вообще ничего не замечал. Радовался меткому выстрелу. Размахивал оружием, пританцовывал у сеновала.

– Он что, того? – спросил Дэвид.

– Конченый дебил, – кивнул Джуси.

К счастью, главный – остальные звали его боссом – направился к своему заляпанному грязью грузовику и на ходу что-то крикнул рыжему, который вновь поднял пистолет. Парень явно расстроился, но оружие опустил.

Я бросилась через поле к Джеку.

Он плакал, склонившись над козочкой: та едва дышала, из раны в боку сочилась кровь.

– Дилли, Дилли, – всхлипывал Джек. На ошейниках у коз висели бирки с именами. – Она единственная козочка породы ламанча на ферме. Она такая хорошая! Самая лучшая козочка на свете.

Мне хотелось побыть с ним, утешить, но времени на это не было.

Когда коза испустила дух, я отвела Джека обратно в лес, где, укрывшись за густым подлеском, прятался Шел.

Никогда прежде я не повышала голос на брата, но тогда почти сорвалась на крик.

* * *

Когда я добралась до сарая, Мэтти уже освободили. Бледный, он лежал на тюках сена, а Лука обматывал ему руку марлей.

– А неплохо вы устроились, – сказал главарь Бёрлу.

Его люди заняли коттедж. У двери на кухню он поставил сторожевых – двух самых толстых солдат в клетчатых рубашках, с винтовками за спиной.

– Почему они не уходят? – спросила я Бёрла.

– Они не верят, что нашли всю еду. Думают, если заставить нас поголодать, мы будем вынуждены отдать припрятанное. И коз тоже собираются съесть.

– Надо было самим вовремя забрать оружие, – сказала я. – Тогда они не отняли бы у нас все.

Еще не успев договорить, я поняла, что несу чушь.

– Ева, я тебя умоляю. – Бёрл говорил еще более устало, чем обычно. В его голосе слышалось разочарование, и мне стало противно от самой себя. – Если бы мы встретили их с оружием, сейчас никого из нас уже не было бы в живых.

* * *

Налетчики не обратили внимания на овощи в огороде – я позвала Джен, и мы выкопали морковь и сняли капусту. За несколько раз перенесли урожай в рубашках в укромное место. Свалили грудой в неприметном месте, за гнилой корягой.

Солдаты вывели Мэтти из сарая на улицу. Видимо, его по-прежнему держали в заложниках. Или избрали козлом отпущения. Два толстых стражника привязали его к тонкому деревцу неподалеку от коттеджа. Пока они затягивали на веревках узлы, Мэтти смотрел вверх, на ветки.

Затем они притащили на середину двора тело Дилли и, склонившись, принялись разделывать тушу – штаны у них сползли, оголив задницы. Один толстяк извлек из туши что-то, похожее на длинные серые сардельки. Наверное, кишки.

Джен вырвало.

– Ха-ха-ха, – хохотал рыжий парень.

Мне хотелось его прирезать.

* * *

В темноте, лежа рядом друг с другом в спальниках, мы шепотом переговаривались. Кто-то предложил поднять мятеж. Но развития эта идея не получила. Пока у солдат оружие, и при этом заряженное, у нас нет никаких шансов.

Я вылезла из спальника и спустилась вниз. Не нашла свою обувь – но далеко уходить я все равно не собиралась. Вышла за дверь босиком и зашагала по траве туда, где в палатках ночевали ангелы и Бёрл.

Я уже занесла руку, чтобы похлопать по входной занавеси, когда услышала тихий голос Бёрла.

– Завтра они убьют остальных коз.

– А потом? – спросил кто-то. Наверное, Лука.

– Эй, ты, – раздалось позади меня.

В спину мне уткнулось что-то металлическое. Я попыталась повернуться, но предмет воткнулся еще сильнее.

Рыжий. Подкрался незаметно.

– Э, я тебе щас ногу прострелю.

Конченый дебил, сказал о нем Джуси. Так или иначе, я его боялась: парень, похоже, и сам не знал, что выкинет в следующее мгновение.

Поэтому я медленно отошла от палатки Бёрла, гадая, не стоит ли закричать. Ствол скользнул по позвоночнику.

– Я видел, как ты ходишь в лес, – сказал он. – Ты что-то прячешь!

– Вышла пописать, только и всего, – сказала я. Я действительно бегала писать в лес. Как и все остальные. По установленному правилу: туалетом в доме пользоваться только по большой надобности.

– Ты прячешь еду. У тебя есть заначка. И ты мне покажешь где.

– Сейчас? В темноте? Да нет там ничего, – запротестовала я. Мне совсем не хотелось, чтобы он обнаружил Джека.

– Кто там? – раздался голос Бёрла.

– Молчи, – сказал рыжий. – Иди вперед. Шагай!

– Можно мне хотя бы обуться?

– Шагай!

Я осторожно ступала босыми ногами по земле, и парень постоянно подталкивал меня в спину дробовиком. Глаза постепенно привыкли к темноте. Мы подошли к лесу, и темная стена деревьев теперь заслонила собой небо.

Я не знала, куда вести рыжего. В лесу укрылись Джек и Шел, а тут я заявлюсь с придурком, которому только дай пострелять, и этот болван твердо уверен, что я веду его в волшебную страну изобилия.

Но Мэтти было куда хуже. И он не жаловался.

– Тут только деревья и кусты, больше ничего, – уверяла я, осторожно ступая по земле. – Нечего искать.

Парень убрал дробовик от моей спины. Щелкнул фонарик: луч дернулся сначала в одну сторону, потом в другую, а затем метнулся вперед. Рыжий вел меня по тропке, петляющей среди стволов деревьев.

– Только дернись, и я тебя пристрелю.

– Да, ты уже говорил, – сказала я.

Напоровшись ногой на сук, я ойкнула. Парень струхнул и ринулся на меня. Я подняла руки, защищаясь, – будто бы это помогло.

– Больно, – объяснила я.

Ногу сильно саднило, и я начала хромать.

Словно зачарованная брела я среди деревьев вслед за лучом фонарика. Смотрела, как вспыхивают в его свете листья и ветви, и думала, как увести парня подальше от малышей. Куда мы вообще идем? В голове не было ни единой мысли. Пустота. Может, мы будем вечно вот так идти. Выйдем из леса – а там ничего.

Наверное, мне уже стало все равно.

Парень что-то напевал себе под нос, действуя мне на нервы. Вдруг на тропинке впереди я заметила выложенные крест-накрест палки. Словно решетка теста на пироге к Дню благодарения. Какие тогда пекут? Яблочные? Черничные?

Я бы не отказалась от кусочка, подумалось мне.

Рыжий споткнулся, и фонарь в его руке дернулся.

Послышался треск ломающихся веток и вопли. Луч света теперь бил откуда-то снизу.

Парень наступил на решетку и свалился в яму глубиной выше своего роста.

Оттуда доносились его крики. Я заглянула внутрь.

– Нога! Я сломал ногу! Помоги мне!

Но дробовик по-прежнему был при нем. И я ушла.

* * *

Вероятно, это была охотничья западня, объяснил Бёрл. Лес располагался вне территории фермы, и многие в нем охотились и ставили ловушки.

Любой из нас мог переломать там ноги, а то и шею, негодовала я. Но все же спасибо тому, кто выкопал эту яму, – она пришлась как нельзя кстати.

И я отправилась спать.

Спросонья соображаешь туго. Когда солдаты ворвались в сарай, я не сразу поняла, что они в ярости. Они принялись колошматить прикладами ружей по столбам и бить лампочки. Мы терли глаза и растерянно моргали.

Наступило утро.

– Козы! Куда, черт вас дери, подевались козы?! – заорал один.

Похоже, куда-то удрали.

– Ну, хорошо, – злобно произнес вожак. – Хорошо, детишки. Вы за это поплатитесь.

Солдаты развернулись и протопали к выходу. В недоумении за ними потянулись и мы.

Мэтти вновь стоял под деревом, с привязанными к веткам руками. Кое-кто из солдат направил на него оружие.

– Угадайте, почему они убежали? – крикнул Бёрл. – Из-за выстрелов! Вы сами виноваты!

– А ну идите сюда. – Охранники-толстяки подталкивали ангелов винтовками, пока все трое не оказались внутри колючей проволоки, окружавшей теперь дерево.

Лишь Бёрл остался снаружи – Бёрл и мы.

И солдаты.

– Идите и найдите коз, – бросил нам вожак. – Каждые пять минут я буду делать вот так. – Он просунул через проволоку что-то, напоминающее здоровенную красную вилку.

Вилка коснулась Дарлы, и та с воплем подскочила.

– Электрошокер для скота, – пробормотал Терри.

Вожак тыкал снова и снова, пока Дарла не повалилась на землю. Извиваясь, она порезалась о колючую проволоку. Со лба закапала кровь.

– Найдите коз, – приказал вожак.

– Ранения головы не так опасны, только сильно кровоточат, – сказал Бёрл. – С ней все будет хорошо. Думаю, надо сделать, как он сказал.

* * *

Джек и Шел увели коз через брод, за ручей – мимо ловушки, на дне которой спал рыжий в обнимку со своим дробовиком, через лесок, по гравийной дороге, мимо разрушенного гаража и заржавевшего плуга; мимо облупленного рекламного щита, призывающего устанавливать спутниковое телевидение, – на соседское пастбище рядом с одним из тех домов, что виднелись с силосной башни.

Вокруг паслись черно-белые коровы, а козы бродили в высокой траве у дальнего края загона.

– Если мы приведем их обратно, их застрелят, – сказал Джек. – Как Дилли. Как Дилли…

– А если не приведем, они продолжат мучить ангелов, – сказал Рейф.

– Или возьмутся за кого-нибудь из нас, – добавила я.

– Это несправедливо. Почему они должны умирать? – спросил Джек, и на глазах у него выступили слезы.

– Джек, посмотри на меня, – сказала я. – Мы должны отвести их обратно. Это не шутки.

– Но козы же не виноваты, – плакал Джек. – Мы не должны жертвовать животными. Мы должны их спасти. Я скорее собой пожертвую.

– Но солдатам не нужен ты, – сказала я. – Понимаешь, они не едят маленьких мальчиков.

– Не едят, – повторил Джек.

В конце концов мальчики пошли за козами к дальнему краю загона. Мы остались ждать возле дома. Крыльцо было завалено скейтбордами, самокатами и грязными ботинками. Я постучала в дверь, но никто не открыл.

За окнами была хорошо видна залитая дневным светом гостиная. На ковре рядами рассажены игрушки, словно на занятиях в детском саду. Напротив в кресле – огромный плюшевый лев, каких разыгрывают на ярмарочных аттракционах. Перед ним лежала открытая книга с картинками.

Так и думаешь, что лев сейчас перевернет страницу.

Послышалось блеяние: к нам приближались козы, покорно следуя за Джеком и Шелом.

Мы двинулись в обратный путь.

Джек и Шел грустно хлюпали носами, то и дело поглаживая козочек. Но нас терзали совсем другие тревоги. Я думала о колючей проволоке и потемневшей руке Мэтти с прожилками черных вен.

Но и вести коз на заклание мне тоже было трудно. По дороге я то и дело краем глаза косилась на их сонные мордочки с длинными белыми ресницами. Мокрые носы, тупые рожки, чуть сутулые спинки.

Джек гладил их по шерстке, и казалось, что поведением они нисколько не отличаются от наших собак – тех, из большого особняка.

Так же довольно помахивали хвостиками.

* * *

Солдаты тыкали ангелов электрошокером и смотрели, как те мечутся от боли, натыкаясь на колючую проволоку, в кровь расцарапывая руки и ноги.

Но к нашему возвращению – коз мы оставили в поле, а Джека и Шела в лесу – солдаты прекратили издевательства. Бёрл рассказал, что из дома вышла Саки. Она стояла, баюкая ребенка, и глядела на солдат, пока те не бросили свои забавы. Видимо, присутствие младенца обломало им все веселье.

Теперь двое мочились на стену коттеджа, а третий играл на телефоне. Заметив коз, они проверили, что ружья заряжены, и ушли.

На земле за проволочной оградой валялись на земле ангелы: руки и ноги у них кровоточили. Над ними безвольно висел, привязанный за руки к тонким веткам кизилового дерева, Мэтти. Колени у него подогнулись, тело обмякло. Казалось, он спит.

Мы наступили на проволоку, чтобы Лоу и Рейф могли пробраться к ангелам. Сначала ребята подняли с земли Луку и, поддерживая с двух сторон, потащили к сеновалу – сам он идти не мог, ноги у него волочились по земле. Уложив его на сено, парни вернулись за Джоном и Дарлой.

Я спросила Бёрла, можно ли отвязать Мэтти – забрать с собой и его, – но Бёрл лишь покачал головой.

Лучше не заходить так далеко. Можно невзначай нарушить шаткое равновесие, сказал он.

В проеме двери сеновала позади нас показался вожак. Он осматривал свои владения, заложив одну ладонь между пуговицами рубашки, ни дать ни взять портрет Наполеона.

* * *

Больше всех досталось Дарле. От пятен крови желтые рукава ее хипповской туники побагровели. Лука со своей лежанки едва слышным шепотом сказал, что две ее раны необходимо зашить; одна из них сильно разошлась и без конца кровоточила. Джуси предложил свои услуги – в последнее время у него появился интерес к подобной хирургической жути, – но Бёрл вежливо отказался, сказав, что справится сам.

Лука руководил его действиями, а мы сидели рядом. Поначалу Дарла лежала без сознания, но потом очнулась и застонала. Лука с видимым усилием, пошатываясь, дотащился со своего места до нас и сделал ей инъекцию обезболивающего из аптечки, пока Бёрл обрабатывал самый глубокий порез смоченным в йоде тампоном.

Дарла принялась хихикать и болтать чепуху, путаясь в словах.

– Колючки, – смеялась она. – Колючки-злючки, злючки-колючки, колечки… Ключ!

Но иголку ввести все же дала.

Пока мы смотрели, как игла ходит туда-сюда между краями раны, – Лоу при виде операции пришел в восторг, Джен в углу вырвало, – послышались выстрелы.

Я заткнула уши. Я понимала, что это выглядит по-детски, но мне слишком живо вспомнились сонные глаза и подрагивающие козьи хвостики.

– Почему они отстреливают всех сразу? – спросил Джуси. – Разве мясо не испортится, если его тут же не съесть?

– У них большой морозильник, – сказал Бёрл. – Целый фургон. Ты разве не слышал? Они обосновались в «Макдоналдсе».

* * *

Солдаты похвалялись, что у них есть разделочные столы из нержавеющей стали, а из кранов идет такой кипяток, что чуть зазевался, и обваришься. Что морозильная камера у них доверху набита тяжелыми пакетами с замороженной картошкой фри. Они собирались заняться разделкой туш в комфортных условиях профессиональной кухни.

Перетащив коз за ноги, они раскачали трупики и по одному закинули в кузова двух пикапов. Проскрежетали по металлу копыта и рожки.

Джек вернулся в лес. Он ведь правильно сделал, Джен? Он не должен был всего этого видеть.

Как и Шел, заметила Джен. Мы обменялись долгим взглядом. Как будто если не отводить друг от друга глаза, то наши слова станут правдой.

Даже заполучив коз, главарь по-прежнему не верил, что мы отдали его банде всю еду. Он и не подумал отвязать Мэтти от дерева. Вместо этого созвал шестерых бойцов, в том числе двух жирных охранников и мужика с арбалетом, и отправился в силосную башню, откуда солдаты перетаскали в джипы кучу продуктов.

Мы оставались в сарае, расположившись среди тюков сена: трое перебинтованных ангелов – лежа, остальные – сидя.

Когда погрузка завершилась, главарь вновь заявился в сарай и, стоя в дверях, сказал Бёрлу:

– Ты, кажется, не воспринимаешь меня всерьез. Думаешь, я шутки шучу.

– Нет, не думаю, – ответил Бёрл.

– Мы знаем, что вы не шутите, – сказала Дарла. Она все еще не пришла в себя после обезболивающего, которое ввел ей Лука. Лежала плашмя, накручивая на палец сальные дреды. Руки у нее были перебинтованы, так что позвякивающие браслеты она переместила на лодыжки. Я уже хорошо их знала: амулеты с рыбками и пацифистскими символами, полумесяцами и звездами, спиралями и символами инь-ян. – А вот аура у вас черным-черна.

– Замолкни, Дарла, – сказал Рейф.

– Я пристрелю того парня, – сказал главарь. – Вашего учителя.

– Он биолог, – сказала Саки.

Она держала младенца на коленях. Завернутый в одеяло ребенок напоминал гигантский кокон бабочки.

– Да хоть Тарзан, обезьяний царь! Даю вам время до захода солнца. Не узнаю к вечеру, где вы прячете еду, выстрелю ему в живот. Будет умирать долго и мучительно, – сказал главарь. – Повторяю: до захода солнца. И не говорите потом, что я вас не предупреждал.

– У вас же полно картошки фри, – сказал Джуси. – Ваши парни хвастались.

– И как мы можем отдать вам то, чего у нас нет? – заметил Бёрл.

Смелости им было не занимать – так дерзить этому головорезу.

– Наши запасы – не ваше собачье дело. Жду до заката, – сказал главарь и по дороге к двери в сердцах пнул подвернувшегося под ногу.

Осел шарахнулся в сторону и от боли дернул хвостом.

Джус подкопил слюны, но извергнуть ее предпочел, отвернувшись от нас, – видимо, повзрослел.

– Стопроцентный говнюк, – вынес он свой вердикт.

* * *

После появления солдат дождь временно прекратился, но теперь зарядил вновь. Мы пошли укрыть Мэтти от ливня наметом с его палатки, но он уже вымок до нитки. Несмотря ни на что, пока мы с Вэл оборачивали его мокрые плечи сухим спальником, он слабо нам улыбнулся.

– Когда они найдут того парня в лесу, он на меня донесет, – сказала я Бёрлу, когда мы вернулись в сарай. – Думаешь, мне сильно не поздоровится?

Он подготовил чистую марлевую повязку и начал разбинтовывать руку Дарлы. Рейф и Джен сели в изголовье и положили руки ей на плечи, чтобы она не дергалась.

– Не думаю, что они особенно о нем переживают, – ответил Бёрл, отдирая от кожи окровавленную марлю.

– Парень-то с приветом, – заметил Терри.

– Мне кажется, он просто прибился к ним по дороге, – сказал Бёрл.

– Ой-ой-ой, – застонала Дарла.

– Обезболивающее перестало действовать, – сказал Рейф.

– Больно, – простонала Дарла.

Со своей лежанки поднялся Лука. Его качало.

– Дай-ка мне, – сказал он и взял бинт из рук Бёрла.

Внезапно по разным углам сарая разом затрещали сверчки.

Но откуда им тут взяться?

– Телефоны, – сказал Джуси. – Это же телефоны.

Так и есть: некоторые еще держали заряд. Настройки сбросились до стандартной мелодии уведомления, и теперь она звучала одновременно из нескольких мобильных.

8

Моего телефона среди них не было. Он лежал где-то в ящике на кухне, куда я давно его забросила. Так что меня не было среди тех, кто ответил на звонок. Среди тех, кто их привел.

Я говорю это не для того, чтобы обелить себя, а потому, что так и было.

Глупо бросаться с ножом на танк.

Но лучше уж с ножом, чем с голыми руками.

* * *

За час до рассвета мы дрожали под дождем на смотровой площадке силосной башни и наблюдали за тем, как Мэтти то и дело теряет сознание и повисает на запястьях. Его безжизненное тело без труда можно было разглядеть сквозь голые ветки. Листьев на дереве почти не осталось: солдатам полюбилось ворошить ветви ружьями прямо у Мэтти над головой.

Когда ему становилось слишком больно под собственным весом, он вздрагивал и приходил в себя, но вскоре вновь обмякал, в очередной раз лишившись чувств. Я постоянно думала о том, как в конце концов мы его отвяжем. Как его руки упадут вдоль тела – и какое это будет облегчение. Мы отнесем его в безопасное место. Вымоем, обработаем ему раны на руках и переоденем в чистую одежду.

Уложим на что-нибудь мягкое и оставим отдыхать.

Я взглянула на Бёрла – он стоял на площадке подо мной, пролетом ниже на винтовой лестнице. Плечи щуплые, лицо избороздили морщины. Он выглядел жутко измотанным.

Спеша под дождем к башне, мы слышали доносящиеся из дома смех и музыку. Из окон на дерево Мэтти падал желтоватый свет.

Вожак и его бандиты уже обчистили склад, и никто не остановил нас, когда Бёрл открывал биометрическую дверь. Мы забрались на самый верх. Не хватало только Саки, которая осталась внизу с ребенком, и раненых ангелов, которые отлеживались в сарае.

Мы сгрудились у края смотровой площадки и напряженно следили за дорогой. Там было так тесно, что я испугалась, как бы кто-нибудь не сорвался вниз.

Но вот из-за ворот, хрустя гравием, показались три машины, и мы узнали все три. Одна из них принадлежала моим родителям.

Помнится, в нашей машине на полу всегда валялся мусор. Пустые пачки из-под чипсов, смятые банки из-под газировки, бело-желтые хлопья попкорна. Меня этот хлам под ногами жутко бесил, но сейчас я вспоминала его чуть ли не с любовью. Он означал, что нам всегда было чем перекусить.

Мне никогда не приходило в голову, что надо убрать с пола мусор. Я ждала, что об этом позаботятся родители.

Мы долгое время позволяли родителям делать все за нас, уверенные, что они не подведут. Затем наступил день, когда это перестало нам нравиться.

А еще позже мы обнаружили, что делают они далеко не все. Как раз самое важное они упускали.

То, что обозначается словом «будущее».

– Что вы им сказали? – спросила я Дэвида.

– Что тут солдаты с винтовками.

– Может, они захватили что-нибудь, о чем мы не догадываемся? – с надеждой спросил Джуси. – Какое-нибудь секретное оружие?

Мы принялись строить предположения, что бы это могло быть. Пока родители выбирались из машин и захлопывали за собой двери, у меня возникло чувство, будто я куда-то плыву. Или меня несет течение реки.

Я как будто парила над всеми и не хотела спускаться вниз. Никогда. Лучше остаться на силосной башне. А еще лучше – взлететь. Я скользила бы по воздуху над фермой и над полями, смотрела, что происходит внизу, и никто не требовал бы, чтобы я вмешивалась в события.

Так и осталась бы в воздухе – но только если бы Джек был со мной.

– Какое оружие? Кого мы обманываем? – спросил Рейф.

* * *

Приехало восемь родителей, в их числе мои. Все похудевшие. Выпавшие на их долю испытания хорошо над ними поработали. Как тренер с какой-нибудь кинозвездой.

Но секретное оружие, если оно у них и имелось, они хорошенько припрятали.

Мы наблюдали, как они под моросящим дождем подошли к дереву, к которому был привязан Мэтти, и остановились.

Они же ничего о нем не знают, подумала я. Не имеют ни малейшего представления, какой это прекрасный человек.

Жаль, что в сгущающихся сумерках нельзя было разглядеть их лиц.

А главарь дал нам срок до захода солнца. Мы себе места не находили от волнения.

Собрались было спуститься, но засомневались: не хотели отвлекать на себя внимание родителей. Я двинулась к лестнице, и тут снизу послышался голос Бёрла.

– Оставайтесь наверху, – сказал он. – Не надо мешаться. Я сам им все расскажу.

Лучше бы ему поторопиться, подумалось мне. Прежде чем солдаты застигнут родителей врасплох. Или родители – солдат.

– Тогда шевелись, – сказал Джуси. В своем репертуаре. Грубиян.

– А то закат уже скоро, – извиняющимся тоном пояснил Рейф.

– Уже иду, – сказал Бёрл.

– Я с тобой, – сказала Вэл.

– А твои родители там?

– Нет. Моих там нет.

Они вышли из силосной башни, а мы остались наверху.

Мы смотрели, как Бёрл возле дерева разговаривает с родителями. От группы отделился один отец, но не мой. Мой опустился на колени рядом с моей матерью. Кажется, завязывал ей шнурки.

Иногда у нее простреливало спину, и она не могла нагибаться. Тогда он ей помогал. Должно быть, сейчас был как раз этот случай.

Не такой уж плохой у меня отец.

Тот, другой, сбегал и принес из машины аптечку. Достал из нее что-то и перерезал колючую проволоку. Два отца отвязали Мэтти от дерева.

Джуси от радости попытался дать пять Рейфу. Но Рейф для таких жестов был слишком крут.

Отцы подняли Мэтти, придерживая его с двух сторон (руки он закинул им на плечи, голова бессильно запрокинулась назад). Бёрл шел впереди, указывая дорогу к сараю.

Громкая кантри-музыка из коттеджа смолкла; гнусавые завывания певца оборвались на полуслове.

Мы вытянули шеи и, теснясь у перил, смотрели во все глаза. Из дома вышел главарь в сопровождении толстых охранников – они на ходу снимали ружья. Раздались голоса – разговор шел на повышенных тонах, но разобрать слов мы не могли.

Затем кто-то кого-то толкнул. Мы не видели, кто и кого именно. Хлопнул выстрел. Послышался крик, еще один. Мы переглянулись.

Но стреляли, похоже, в воздух: никто не упал.

Родители отступили назад.

Отцам приставили к спинам оружие. Матери подняли визг. Из коттеджа вышли остальные солдаты и стали тыкать стволами (один – арбалетом) в сторону сарая. Туда и двинулась вся толпа.

– Может, пора спуститься? – спросила Джен.

– Если останемся тут, значит, мы слабаки, – сказал Джус.

– Бёрл сказал не спускаться, – напомнил Лоу.

– Уважайте Бёрла, – сказал Рейф. – Помните? Это одно из правил.

– Оставайтесь там, – крикнула Саки.

– Посмотрите, кого я нашла, – произнес другой голос. Тоже снизу.

Я перегнулась вниз и вгляделась. У двери в силосную башню стояла Вэл и указывала на кого-то позади себя.

Я не сразу узнала Ди. Похоже, она, как родители, отощала. Неужели в особняке закончилась еда? Или просто ее лицо кажется старше?

– Какие люди! – воскликнул Лоу.

– Пряталась в машине, – сказала Вэл.

– Им надо было помочь сюда добраться, – оправдываясь, бормотала Ди. – Вы же сами захотели, чтобы они приехали. Сказали, что вам нужна помощь.

– Только потому, что ответили на их звонки, – сказал Лоу.

– Вы сами им позвонили, – сказала Ди.

– Ничего подобного, – возмутился Лоу.

– Ну не ты, так кто-то другой, – сказала Ди. – Так они и узнали, где вы и что с вами. Потому и начали вам названивать. Все разом.

– Брехня, – сказал Рейф. – Никто из нас им не звонил.

Мы все замотали головами.

– Я не звонила, – сказала Джен.

– Я тоже, – сказал Лоу. – Ни за что не стал бы.

– Звонила я, – раздался спокойный голос.

Мы посмотрели вниз. Саки. Она качала ребенка и старалась ни с кем не встречаться взглядом.

Мы умолкли.

Поверить не могли.

Но она сама это сказала. Никто ее за язык не тянул.

– Ну вот, – сказала Ди. – Я права. Я выиграла.

– Черта с два, – возразила Джен.

Но вид у нее и в самом деле был как у проигравшей. Они с Саки особенно сдружились.

– Охренеть, – наконец сказал Рейф. – Ну и на фига ты звонила? Теперь у этих психопатов восемь новых пленников.

– Что будем делать дальше? – спросил Джуси.

Он посмотрел на Рейфа. Рейф – на меня.

Я подумала о Джеке и Шеле, которые прятались где-то, – солдаты их до сих пор не обнаружили. В глубине души мне хотелось сбежать отсюда подальше и присоединиться к ним. Оставить взрослых выпутываться самим.

Но я не могла так поступить.

И мы затеяли обсуждение и голосование.

* * *

В делегацию вошли я, Рейф и Терри. Саки и Ди увязались следом: Ди – из упрямства, а у Саки был ребенок. Дэвид остался в силосной башне.

Остальные спустились вниз по веревке Вэл и под покровом темноты направились в лес.

Наша группа дошла до сарая, дверь которого охранял мужик с арбалетом.

Внутри было темно, лишь на балках под потолком висела пара походных ламп. Родителей загнали в одно из стойл, а на дверь повесили замок. Я не очень поняла зачем, ведь стена там не доходила до потолка. В два счета можно перебраться. В другом стойле Бёрл и ангелы склонились над Мэтти.

Солдаты о нем, казалось, забыли. А может, наконец сжалились.

Но мне в это слабо верилось.

– Ева! – сказала моя мать.

– Ева! – сказал мой отец.

Родители изменились, осунулись и похудели, но не только. Изменилось что-то еще трудноуловимое. До меня не сразу дошло, что именно: они были трезвы как стеклышко.

– О-о, воссоединение семьи, как мило, – ухмыльнулся арбалетчик.

– Боже, – сказала моя мать. – Ты в порядке. А Джек? Где Джек?

– В безопасности, – ответила я. – Пока что.

– Ева, мы так волновались.

– Вам же сказали, что они вооружены, – тихо сказала я. – И вы приехали с пустыми руками?

– На нашей стороне закон, – выпрямившись и сверкнув глазами, заявил мой отец. – Сила закона.

Может, он все же был слегка навеселе.

– Мы пригрозили им судебными исками, – сказал другой отец, стоявший рядом.

Должно быть, отец Рейфа, потому что Рейф от стыда закрыл лицо рукой и покачал головой.

– Мы разорим этих мерзавцев до нитки, – буркнул третий отец. – Когда все нормализуется.

– Ой, ребеночек! Тут грудной младенец! – заворковала чья-то мать, и все женщины сгрудились у двери в хлев и потянулись руками к ребенку. Саки подняла сестру повыше, чтобы они могли ее потрогать.

Мы отвернулись, чтобы не видеть этих телячьих нежностей.

* * *

Терри, как обычно, выступал парламентером, хотя без очков выглядел не столь внушительно. Так, коренастый подросток.

– Извините, а где ваш босс? – спросил он у арбалетчика.

Тот показал.

Остальные солдаты отдыхали наверху, расположившись на наших сложенных постелях. Курили. Пахло травкой.

Мне очень не понравилось, что они своими грязными задницами уселись на мой спальник. Ну ни капельки.

– Сэр, – обратился к главарю Терри. – Уделите нам минуту внимания.

– Да пожалуйста, сопляк, – сказал главарь и взял у одного из толстяков косяк. – Все равно заняться нечем.

Они уже забыли про условие «до захода солнца». Отвлеклись. Хоть на что-то наши родители сгодились.

– С глазу на глаз, – уточнил Терри.

– Лезьте наверх, – сказал главарь, делая глубокую затяжку.

Мы вскарабкались вверх по лестнице; сначала Терри, за ним Рейф, потом я.

– Так что, скажете нам, где спрятали остальную еду? – спросил главарь. – Или придется пытать ваших папаш с мамашами?

Рядом с ним толстяк вертел в руках маленькую черную штуковину, похожую на машинку, какой подравнивал бородку мой отец.

– Электрошокер. Дает пятьдесят тысяч вольт, – похвастался толстяк. – Дуговой разряд. И тысяча двести – прямиком в тело.

– Никаких тайников не осталось, – сказал Терри. – К сожалению.

– Знаешь что, парень, – задумчиво произнес главарь, – я начинаю в это верить.

– Послушайте, – сказал Терри и почтительно опустился перед ними на колени. Это была уже самодеятельность – мы не велели ему пресмыкаться перед бандитами. – Родители у нас козлы. Кретины те еще. И мы сами это знаем. Почему, думаете, мы от них сбежали? Они живут в своих фантазиях. А вот у нас есть реальное предложение.

– Не хуже еды? – спросил главарь.

– Может, и лучше, – сказал Терри.

– Валяй тогда.

– Видели, на каких машинах они приехали? – спросил Терри. – «Мерседес», внедорожник «вольво» и старая «тесла-С».

– Да, – сказал главарь. – Клиренс низкий, проходимость – дерьмо, но перепродать можно неплохо. Возьмем себе.

– Разумеется, – сказал Терри. – Мы иного и не ожидали.

Толстяки захихикали. Главарь ухмыльнулся.

– Машины – это мелочь, но они дают представление кое о чем поважнее, – продолжал Терри. – И вы можете получить это кое-что, если пообещаете уехать.

– И что же это?

– Их деньги.

Это заявление они встретили молча. Но с интересом.

В плане финансов наши родители и близко не стояли к тем, с яхты. Но кое-какие сбережения у них имелись.

– Да неужели? – медленно спросил главарь.

– Мы можем получить доступ к их банковским счетам, – сказал Рейф. – Среди нас есть парень, который сечет в этих делах. Типа хакер. Надо взять родительские ноутбуки и подключиться к точке доступа на холме, где расположена мобильная вышка. Если вы согласитесь уехать, мы переведем вам деньги.

И вновь тишина.

– Хм, – сказал главарь, медленно кивая. – О какой сумме мы говорим?

– У нас пока нет точных цифр, – сказал Терри. – Но мы их выясним. Есть и инвестиции. И биржевые фонды.

– Хм, – вновь хмыкнул главарь. Затянулся косяком.

– Надо попробовать, – сказал один из толстяков.

– Ладно, малый, дай нам пару минут. Мы, мм, приняли твои слова к сведению.

Казалось, его клонит в сон. Глаза превратились в щелочки.

Обкурился, дошло до меня.

– Об этом мы и просим, – сказал Терри. – Благодарим вас.

– Ну ты перед ним расстелился, – заметил Рейф, когда мы спустились вниз. – Только что зад ему не целовал.

– Умом они не блещут, – пояснил Терри. – Надо было добавить наглядности.

– Ну что, миссия выполнена, – сказала я.

– Остается ждать, – подвел итог Рейф.

* * *

Арбалетчику, видимо, было наплевать, чем мы заняты. Я надела кофту с капюшоном и фонарик на голову и отправилась в лес проведать Джека. Дождь немного поутих.

Я застала его, Шела и остальных под навесом, растянутым над шалашом, который соорудили себе мелкие. Там же сидел и рыжий, но уже без ружья – его держала Джен.

Ногу ему перебинтовали тряпкой, и он ел из миски – руками.

– Неплохо вы пригрели парня, который убил лучшую козочку на свете, – сказала я Джеку.

– Он хотел есть, – сказал Джек. – И пить. И у него сильно болела нога. Поэтому мы разрешили ему выбросить наверх оружие. А потом вытащили его самого.

– Люблю макароны, – с набитым ртом пробормотал парень.

– Он чуть с голоду не умер, – сказала Джен.

– Бездействие было бы нарушением Женевской конвенции о защите прав человека, – заявил Лоу.

– К тому же он умственно отсталый, – во весь голос добавил Джуси, но рыжий на это замечание никак не отреагировал.

Джек потянул меня за рукав.

– Ева, мы хотим вернуться, – сказал он, отведя меня в сторону. – Джен говорит, что приехали родители. Они ведь все уладят?

– Не знаю, Джек, – ответила я. – Пока не уладили. Пока сделали только хуже.

– У нас тут все промокло. И жутко холодно, – сказал он. Он не преувеличивал: губы у него посинели, руки тряслись. – В плитке закончился газ. А вода осталась только дождевая. И я скучаю по тебе.

– Но те люди опасны, – сказала я. – Они и застрелить могут.

– И Рыжик без врача пропадет.

– Рыжик? Вы что, теперь друзья?

– Друзья не друзья, но кто-то должен вылечить ему ногу. Шел говорит, если не лечить, он останется хромым. Ему нужна помощь.

– Ему стоило подумать об этом прежде, чем угрожать мне оружием, – сказала я.

– Думать у него не очень получается. Да он бы тебя не пристрелил!

– Откуда такая уверенность, Джек? Он и в тебя мог выстрелить. Ты же видел, что случилось с Дилли.

– Шел перебинтовал ему ногу своей рубашкой. Видела бы ты, что там, под повязкой. Ужас.

Я отправила его обратно к костру и позвала Джен. Мы не знали, как поступить. Солдаты плотно заняли и сарай, и дом. Вожак обкурился и выбыл из игры. Во всяком случае, временно.

А в силосной башне, по крайней мере, тепло и сухо.

Возможно, мальчики будут там в безопасности.

– Темная лошадка этот Рыжик, – сказала Джен. – Что, если он переметнется назад, к солдатам? Мы можем крупно влипнуть из-за его ноги.

– Эй, Рыжик, – обратилась я к парню. – Среди тех мужчин есть твой отец?

Парень вылизывал миску до блеска.

– Нету у меня отца, – покачал он головой.

– Где же ты с ними познакомился?

– В ресторане.

– В ресторане?

– В «Макдоналдсе», – пояснил Джек.

– Я там убираю. Они приехали на грузовиках. Я впустил их, – сказал Рыжик. – Теперь у них ключи. Теперь они главные.

– Понятно, – сказала я.

В самом деле, что тут непонятного.

* * *

Когда мы вышли из леска, то увидели над полем яркий свет. Мы остановились. Давненько мы не видели такого резкого света, даже глазам было больно. Свет сопровождался гулом, и чем ближе становились огни, тем больше усиливался шум. Это был звук вращающихся лопастей.

Вертолет.

– Кажется, родители вызвали полицию! – крикнул Джус.

– А ты уверен, что это полиция? – крикнул в ответ Рейф.

Больше никто не говорил – перекричать гул было невозможно. Неужели родители все же привели подмогу? Хотелось бы нам в это поверить.

Вокруг сарая не было никаких признаков движения.

Главарь спал в машине, уронив голову на руль.

Мы невольно заулыбались. В сердце вспыхнула безумная надежда. Сумасшедшая радость. Это чувство охватило всех. Оно было заразительно.

От вращающихся лопастей поднялся сильный ветер, встрепавший нам волосы. Огни опускались все ниже. Мы, сбившись в кучку, стояли в темноте на мокром поле. Наконец вертолет – огромная махина – приземлился.

На траву выпрыгнули люди. Парни в черной форме полицейского спецназа. При оружии. Вскинув винтовки, скоординированным порядком побежали к сараю. Они явно действовали по согласованному плану.

Вертолетные лопасти остановили вращение. Мы подошли ближе.

Последней из вертолета показалась фигура в длинном плаще и сапогах. Женщина. Худощавая, пожилая. Ее озаренное прожекторами лицо выражало спокойствие.

Она окинула нас взглядом. Поманила к себе. И пошла прочь.

– В сарае вместе с солдатами – дети! – крикнула я ей в спину, пустившись бежать за ней следом. Шум за нами стихал, и гасли огни. – И грудной ребенок. И наши родители. И ангелы тропы, и Бёрл. Они ничего плохого не сделали.

– Знаю, – сказала она.

Если это мне не послышалось, потому что она так и не обернулась. Слова как будто плыли перед ней по воздуху.

* * *

Она дошла до силосной башни. Мы следовали за ней по пятам. Она деловито пересекла комнату и села в одно из двух кресел.

В другом кресле, скрючившись над ноутбуком, сидел Дэвид. Он с недоуменным видом распрямился.

– Вы – хозяйка? – спросила Джен.

Женщина едва заметно кивнула. Вытащила из кармана плаща телефон и, нажав кнопку, распорядилась: «Вывести гражданских. Родителей в коттедж. Детей ко мне». Затем достала пачку сигарет и зажигалку. Закурила сигарету и затянулась.

Меня так и распирало сказать, что здесь нельзя курить, но я промолчала.

– А что будет с теми людьми? – спросил Джуси.

– Боюсь, – ответила хозяйка, – что они нарушили правила.

– Шумели по выходным, – высказался Джек. Все еще промокший, он дрожал и прижимался ко мне.

– Точно, дорогой, – сказала хозяйка. Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, что выражение ее лица смягчилось. – Это помимо всего прочего. Джек, подойди ближе к обогревателю. Ты весь продрог.

Разве я произносила при ней его имя? Когда?

Она изобразила несколько быстрых жестов руками, и Шел тоже подошел к батарее. Наклонился и вытянул руки.

Она явно неплохо владела языком глухонемых.

– Всем остальным оставаться здесь, – приказала она.

Приказывать она умела. Мне и в голову не пришло ее ослушаться.

– Можете подняться наверх, если хотите, – продолжила она. – Я знаю, что вам нравится, какой оттуда вид. Но на поле ни ногой. И еще, Ева, принеси мне пепельницу.

Своего имени ей я тоже не называла.

– Я не знаю, где…

Она махнула рукой в сторону полки. А вот и пепельница – маленькая металлическая мисочка. Я послушно поставила ее на подлокотник кресла, в котором расположилась хозяйка.

Позади в двери появилась Саки. С ребенком. Затем Ди. Они смущенно остановились.

– Хорошо, – сказала женщина. – Начнем игру.

Она нажала еще одну кнопку на телефоне.

Мы не поняли, что это означает, но больше она ничего не сказала. Стряхнула пепел с сигареты в пепельницу. И мы пошли наверх.

Со смотровой площадки мы взглянули вниз на сарай. Поначалу казалось, что там все спокойно. Стояла почти непроглядная ночь, и только в одном из двух окон мелькали отблески света.

– Какая яркая свечка, – заметил Рейф.

– Там нельзя зажигать свечи, – сказала Джен.

Лучи наших налобных фонарей шарили в тумане. Тишину разорвал чей-то вопль. В просвете сеновала возник силуэт – судя по шлему и массивному армейскому поясу с подсумками – одного из спецназовцев. Он стоял к нам спиной, но по его позе можно было догадаться, что у плеча он держит винтовку.

– Что он делает? – спросила Джен.

Мы смотрели во все глаза. Снова послышались крики. Я перевела взгляд на коттедж, где горел свет. К открытой двери по полю спешили наши отцы и матери. Они вбежали в дом. Я пересчитала: восемь. Все в сборе.

Рядом с припаркованными машинами прохаживался по плитке осел. Цок-цок. Цок-цок.

– Ну вообще, – сказала Джен. – А осел-то что там забыл?

– Охраняет стоянку? – пошутил Рейф.

Внезапно мы услышали треск. За первым окном взметнулись языки пламени и спустя мгновение – за вторым тоже.

Это не туман, дошло до меня.

– Скажи ей! – закричала Джен. – Скажи, что сарай горит!

Я кубарем скатилась по лестнице, Джуси – за мной, с грохотом прыгая по ступенькам. Ему нравилось быть в эпицентре событий. Джус – это Джус.

– Ваш сарай! – выпалила я задыхаясь. – Там пожар! Сарай горит!

– А, эта развалюха, – сказала она. – Не дотягивает до нормативов безопасности. Давно пора было от него избавиться.

По-прежнему спокойна. Абсолютно спокойна.

– Но ведь…

– Там могли остаться люди, – веско произнес Джек.

– Да? Не стоило им играть с электрошокерами, – сказала она.

Мы уставились на нее. Во всяком случае, я.

– Тем более с оружием. В нарушение правил.

– Может быть, они не знали правил? – предположил Джек.

– Разумеется, знали, малыш, – сказала хозяйка. – Правила знают все.

* * *

Мы мешкали минут десять, не меньше. Не могли сообразить, что делать. Суетились, но при этом не двигались с места. Сначала сарай пылал изнутри, затем пламя охватило дальнюю часть крыши. Спецназовцы выстроились в дверном проеме сеновала, спиной наружу, плечом к плечу. Стена темных людей.

Одно из окон сарая разбилось – кто-то пытался выбраться на улицу, но упал обратно. Из окна вырвались языки пламени.

Вот когда мы поняли, что должны действовать. Что, если внутри остались ангелы?

Она сказала вывести родителей. И детей. Но про ангелов речи не было.

Вниз мы спустились по веревке – в обход хозяйки и чтобы за нами не увязались мелкие. Бросились открывать двойные двери сарая, но их, должно быть, закрыли на цепь изнутри – сколько мы ни тянули, приоткрыть их удалось лишь на ширину ладони.

Попытки потушить огонь были обречены на провал. Мы бегали туда-обратно к крану, таскали воду ведрами, но это была капля в море. Хотели использовать огородный шланг, но он оказался слишком коротким.

Тогда мы схватили грабли и лопаты и начали долбить в двойные двери, надеясь пробить в них дыру. Мы заходились кашлем; в густом дыму ничего нельзя было разглядеть. Из коттеджа выбежали родители и закричали, чтобы мы отошли от огня. Что здание может обрушиться.

Некоторые из них бросились нас оттаскивать. Они повалили на землю Лоу, а за ним и Джен. Вскоре подоспели спецназовцы, и мы остались в меньшинстве.

Раздался выстрел, едва различимый на фоне гула пожара, затем послышалась автоматная очередь: та-та-та. Родители с криками цеплялись за нас.

Когда нас оттащили от дверей сарая, в которых мы успели проделать пару длинных зазубренных проломов, закапал дождь. Громыхнул гром, и хлынул ливень.

Спецназовцы согнали нас в коттедж, где и без того яблоку было негде упасть – со всех сторон нас окружали отцы и матери.

Мы набились в кухню – втиснулись в тесную комнатку, словно в лифт. Заняли и ванную, и спальню. Дом трещал по швам.

– Вы в безопасности, – сказал спецназовец и вышел за дверь. Черт, уж не запер ли он нас?

Снаружи его голос звучал глухо.

– Просто оставайтесь внутри. Это не шутка.

* * *

Ночь в коттедже тянулась долго. Мы потеряли счет времени. Одни стоя клевали носом, другие задремали, сидя на полу и прислонившись к чьим-то ногам. Джус и Ди расположились на кухонном столе, и я им позавидовала: хорошо устроились.

Все мокрые, чумазые от дыма и пепла. Отцы бормотали во сне и храпели. Матери хлюпали носом и перешептывались. Я волновалась за Джека. Как он там, в силосной башне? Не помню, как я уснула, но, должно быть, это мне удалось, потому что, когда я очнулась, наступило утро.

Внутрь пробивался солнечный свет, и я поняла, что дождь кончился. Мы сидели взаперти, охваченные отчаянием. Возникло предложение: подсадить кого-нибудь, кто поменьше ростом, к разбитому окну в ванной, чтобы он выбрался наружу. Но тут Джуси толкнул Рейфа, тот навалился на входную дверь, и обнаружилось, что она не заперта.

За дверью стоял Джек, рядом с ним – Шел. Саки с ребенком и Ди.

И еще Рыжик. Переминался с ноги на ногу.

Я крепко обняла Джека, очень крепко. Что уж тут скрывать.

За ними дымился сарай – пламя погасло. Сарай никуда не делся, но из красного превратился в угольно-черный и частично обрушился.

Мы выбежали на поле, но вертолета не было. Примятую траву, где он стоял, щипали ослики. И коза.

Осталась одна коза. Солдаты ее упустили.

Мы помчались к машинам. Автомобили родителей оставались на прежнем месте, а вот солдатские джипы исчезли. Ворота стояли нараспашку.

Родители бродили перед коттеджем, пытаясь поймать телефонный сигнал. Умывались и оттирали мылом руки. Кто-то пошел в туалет и после пережитого заточения не стал запирать дверь.

– Где ангелы? – спросила я Джека. – Где Бёрл?

Он покачал головой: не знаю.

– Мы легли спать, – сказал он. – Рядом с обогревателями. Та женщина оказалась очень доброй. Приготовила нам какао на маленькой плите. Сидела в кресле и улыбалась. Рассказывала нам сказки на языке жестов, чтобы Шел тоже понимал. А потом мы уснули. Когда проснулись, ее уже не было.

* * *

Моя мать спросила, где поблизости хорошо ловит телефон, а то здесь сигнал слабый, во всяком случае для звонков. Да, сказала я, мы заметили.

Она сказала, что надо позвонить в полицию. Вызвать пожарных. Всех, кого полагается.

Родители по-прежнему не потеряли веру в аварийные службы.

Вэл сказала, что знает, где расположена мобильная вышка. Толку от звонков не будет, но она их туда отведет. Раз уж они так настаивают.

* * *

Когда большинство родителей отправились вместе с Вэл, Джен сказала:

– Нам надо осмотреть сарай.

Они с Саки сидели за садовым столом. Саки кормила из бутылочки ребенка.

Родителей сарай не заботил совершенно. Они сказали, что предоставят разбираться с ним властям.

Мы до жути боялись туда заходить. Того и гляди, упадут стены или крыша. И что мы там обнаружим? Найдем ли мы там тела ангелов?

– Одна сторона обрушилась, – сказал Дэвид. – Крыши не осталось. Наверно, туда можно зайти без особого риска.

Мне не хотелось идти. Ни чуточки. Никому из нас не хотелось.

Но мы чувствовали, что должны.

Я велела мелким ждать снаружи, а Саки вручила ребенка Джеку. Мы с опаской шагнули внутрь, пробираясь через пепел и обугленные доски. Туда, где свисали ошметки крыши, мы не пошли. От ветхих стен держались подальше. Все пропахло гарью. От хлева не осталось и следа.

Перекладины и столбы обрушились, внутри было темно и трудно что-либо разглядеть. Куски стены и черепицы, доски с торчащими в них гвоздями – в огне все обуглилось, не поймешь, где что.

Затем Джуси нашел оплавленные ружья, сваленные грудой под упавшими досками сеновала. И замки-молнии от наших спальников.

Дэвид нашел расплавленную подошву ботинка со стальным мыском.

Джен нашла череп. С остатками кожи и волос.

Ее тут же вывернуло. Рвотный рефлекс у Джен срабатывает на счет раз.

Не похоже на волосы Дарлы или других ангелов, сказал Лоу. Эти седые и короткие.

Больше похоже на останки главаря.

Попадались и другие останки: ребра и крупные кости. Бедренные, определил Джуси.

Пересчитать находки или сложить из них человеческий скелет мы не стали и пытаться. Просто оставили все как было и вышли наружу.

Мы покинули сарай. И больше туда не возвращались.

* * *

Двое отцов не пошли искать вышку, а остались возиться с машинами. Одна из тех, на которых приехали мы, не заводилась. Я пошла на кухню и включила свой телефон.

На нем обнаружилось несколько старых пропущенных звонков от родителей.

И единственное сообщение с неизвестного номера.

У меня словно гора с плеч упала.

«Это хозяйка. Не беспокойтесь о Бёрле и ангелах, – говорилось в нем. – Они теперь со мной».

– Эй, иди сюда, – позвал меня на улицу Джек. – Ева! Дерево! Только взгляни!

Я вышла во двор и заозиралась, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. Тонкие концы веток голого кизилового дерева, на котором висел Мэтти и с которого солдаты сбили все листья, покрылись маленькими белыми шариками. Сотнями. Тысячами шариков.

Сперва я решила, что дерево заболело. Каким-то грибком.

Но потом до меня дошло: это бутоны. Наступила осень, но дерево приготовилось цвести.

9

Все постельное белье и большая часть одежды сгорела, и из вещей у нас не осталось почти ничего. Сохранились телефоны – они лежали в коттедже – и немного одежды, отобранной в стирку. Лысые зубные щетки и походное снаряжение.

Родители сказали, что дороги расчищаются и открылись некоторые заправки.

– А кто будет кормить осликов, когда мы уедем? – волновался Джек. – Кто будет ухаживать за последней оставшейся в живых козочкой?

Спасли ее они с Шелом. Схватили за ошейник и не отпускали, когда вторая вышла к солдатам и заработала смертельную пулю.

Родителям на все это было наплевать.

Перед отъездом Саки сказала, что должна сводить их на могилу матери.

О ее смерти они узнали от Дэвида еще в особняке, пока им переливали кровь, но ничего не расслышали, потому что одни были в полубессознательном состоянии, а другие, скорее всего, попросту пьяны. Или слишком рассеянны. Но до сих пор они об этом ни разу даже не упомянули.

Саки хотела, чтобы они осознали реальность этой смерти. Она хотела, чтобы их проняло.

Мы молча шли к погребальному кургану на краю поля, где начинался лес. Родители шагали молча, держа дистанцию. Мать Джен взяла было дочь за руку, но получила по ладони.

Саки выложила груду камней в человеческий рост. Казалось, на могиле стоит сторожевой. Следит за порядком.

Конечно, камни не могут двигаться. Но что-то в их расположении заставляло поверить в обратное.

– Ты винишь в случившемся нас? – жалобно спросила одна из матерей.

– Мы виним вас во всем, – невозмутимо сказала Джен.

– Кого еще нам винить? – добавил Рейф.

– Я вас не виню, – сказала Саки. Ребенок запищал, и она начала его укачивать.

Мать взглянула на нее с благодарностью.

– Вы вели себя по-идиотски, – сказала Саки. – И ленились.

Благодарности во взгляде поубавилось.

– Профукали мир, – сказал Дэвид.

– Позволили превратить его в дерьмо, – сказал Лоу.

В тот момент я почти забыла про вкус лежалого банана.

– Жаль разочаровывать вас, но мы не всемогущи, – заметил чей-то отец.

– Ну да, все так говорят, – сказала Джен.

– Послушайте, мы знаем, что подвели вас, – сказала чья-то мать. – Но что мы могли сделать?

– Бороться, – сказал Рейф. – Вы хоть когда-нибудь пробовали бороться?

– Или просто делали то, чего вам хотелось? – спросила Джен. – Постоянно?

Матери переглянулись. Один из отцов потер заросший щетиной подбородок. Остальные сунули руки в карманы и, уставившись в землю, принялись раскачиваться на пятках.

– Значит, вы ее кремировали. – Чья-то мать поспешила сменить тему.

– Мы сложили для нее погребальный костер, – поправил Рейф.

– И Саки сделала курган из камней, – добавила я.

– Очень выразительно, – сказал мой отец, художник.

Саки закатила глаза.

Ну хоть это она не разучилась делать.

– Надо произнести речь, – объявила чья-то мать.

– Нет, не надо, – сказала Саки.

– Прочитать молитву, – сказала другая.

– Похороны уже прошли, – сказал Рейф.

– Мы пели гимн, – сказала я. – Ладно, не мы, но кое-кто другой пел.

– Ангел, – сказал Джуси.

Он отвернулся и сплюнул на землю. Попало какому-то отцу на ботинок.

– Безобразие, – сказала мать. Его мать.

– Вот и хорошо, – отозвался Джуси.

* * *

В домике Джека не оказалось. Шела тоже след простыл, пропали и ослы. И коза.

Я догадалась, что мальчики повели животных на соседскую ферму. Резонно. Джек в последние дни жил какой-то своей жизнью.

Джуси и Лоу оседлали квадроциклы – решили напоследок погонять по полю.

На кухне одна из матерей затеяла уборку и неторопливо вытирала тряпкой пыль. Словно мы снимали коттедж и должны были навести в нем порядок.

– Похоже, полиция не приедет, – крикнул из туалета чей-то отец.

– Да неужели? – усмехнулся Рейф.

– Надо дождаться Джека и Шела, – сказала я своей матери.

В недрах холодильника она обнаружила банку пива и щелкнула колечком.

– А тебе, дорогой, есть куда пойти? – обратилась она к Рыжику.

Тот сидел за столом и грыз грязные ногти. Он подобрал один из бесполезных расплавленных пистолетов и сунул его за армейский пояс, который так и не снимал.

Похоже, считал, что это добавляет ему крутости.

Рыжик покачал головой.

– Дом? – подсказала она.

– Нету дома, – ответил он.

Только тут я заметила, что нога у него не забинтована. И сообразила, что весь день он ходил не хромая.

– Погоди-ка, – сказала я. – А твоя нога? Это что, был не перелом? Просто растяжение?

Меня разбирала злость. Джек утверждал, что парень может навсегда остаться хромым, и мы ради него рискнули собственными шкурами.

– Перелом был. Она его вылечила, – сказал Рыжик.

– Вправила кость? Хозяйка вправила тебе кость? – спросила Джен.

Он пожал плечами:

– Вылечила.

Задрал штанину. Показалась обыкновенная тощая волосатая нога. Никаких повреждений.

– Постойте, – сказала Джен, – но я же видела, что там было. Такое и доктору…

Она взглянула на меня и озадаченно потрясла головой.

А что я могла сказать? Сама я рану не видела.

– Она сказала мне оставаться здесь, – сказал Рыжик.

– Кто? – спросила Джен.

– Она. Хозяйка. Сказала, что я теперь новый смотритель.

– Ты? – удивился Рейф.

– Приложила мой палец к панели, – сказал Рыжик.

Своего дома у него не было. Поэтому хозяйка подарила ему этот.

* * *

Родительский план, в общем-то, совпадал с нашим: мы хотели найти комфортное пристанище. И выбрали особняк Джуси.

В этом смысле ничего не изменилось – его семья как была богаче остальных, так и осталась.

– Думаешь, могло бы получиться? – спросила я Дэвида, пока мы с ним и Рейфом на краю поля ждали мальчишек. – Откупиться от солдат родительскими деньгами?

– Может быть, – сказал он. – Все зависит от того, насколько надежна защита у них на ноутбуках. Я как раз взломал пароли своих, когда началась вся эта заваруха с сараем. Денег оказалось негусто. Так что их счет ни на что не повлиял бы.

– Мы же пытались заставить их убраться подобру-поздорову, – сказал Рейф. – Дипломатическим путем. Мирно.

– Миром бы все равно не кончилось, – засомневалась я.

– Не спорю, – согласился Дэвид.

Мы улыбнулись друг другу, вообразив ярость родителей. Если они к чему-нибудь, помимо выпивки, и относились серьезно, так это к деньгам.

– Ева, – окликнул меня Джек. – Соседи вернулись домой! Они очень хорошие. Обещали позаботиться об осликах. И о нашей козочке, Спасишке.

Шел кивнул.

– Пора ехать, Джек, – сказала я. – Пора.

– Знаю, – ответил он.

* * *

Вместе с фургоном у нас набралось шесть машин, и надо было всем в них разместиться. Джен и Шел сели в нашу.

Джек обежал всю округу в поисках своей сипухи. Хотел попрощаться, но та, должно быть, где-то спала. Он даже всплакнул, что не смог ее разыскать. Шел тоже грустил. Они прижались друг к другу и шмыгали носами. Джен втиснулась на сиденье рядом со мной.

Вереница машин отправилась в путь. Рыжик наблюдал за нами с верхушки силосной башни и неуклюже махал расплавившимся пистолетом.

* * *

Я чувствовала себя беженкой. Или военнопленной. А может, и тем и другим сразу.

Поймав наконец сигнал, моя мать тут же принялась обсуждать с остальными детали поездки: какой дорогой безопаснее ехать, на какой заправке остановиться, где купить продукты. Говорила что-то про национальную гвардию и контрольно-пропускные пункты.

Мы с Джен смотрели в окно.

Дорогу в город было не узнать: повсюду поваленные линии электропередачи, груды веток и целые деревья, сдвинутые с проезжей части на обочину. В придорожных канавах стояла коричневая вода и плавал мусор. Вдоль дорог, стараясь держаться вместе, брели люди. Стояли брошенные машины, попалась перевернувшаяся фура. Зияли темные витрины магазинов с распахнутыми настежь дверями. Валялись тела сбитых собак, птиц, кроликов, енотов и даже нескольких оленей.

Огромное число погибших на дороге животных.

– Окна не открывайте! – предупредила моя мать. – Воняет!

Целые армии живых созданий двигались по дорогам, не подозревая о грозящей им опасности. Никто не объяснил им, что идет настоящая война.

Вороны и стервятники лакомились их трупами.

Джен предположила, что животных под колесами погибло не больше, чем обычно. Просто на этот раз некому было убирать тела.

При виде первого же трупа глаза у Джека наполнились слезами, и он отвернулся от окна. Они с Шелом уткнулись в планшеты, запустив игру: на зеленых холмах высились прекрасные дворцы.

В окна мы видели, что жизнь понемногу возвращается в привычное русло: спешили с мотками кабелей, со стремянками на плечах рабочие, перекрикиваясь на бегу. Мы проехали мимо нескольких дорожных бригад в спецовках со светоотражателями и касках. Мимо крана и электриков, забравшихся на столб воздушной линии. Мимо других семей, подобно нам, плотно набившихся в машины.

С задних сидений на нас смотрели дети.

Знакомая местность изменила рельеф. После испытаний непогодой она как будто обветшала, истрепалась. Едва выжила, когда ее бросили во власть стихии.

* * *

У обочины стояли мужчины с табличками «Бензин» и «Только наличные». Мы остановились заправиться – все разом. Родители не желали дразнить судьбу и разделяться.

Мы в два ряда выстроились к бензоколонке. Наружу выпускали только тех, кому надо было пописать, поэтому я заявила, что мне надо. Джен тоже.

– Телефоны оставьте в машине, – сказал отец.

Не доверял нам.

Справедливо, в общем. Мы ему тоже не доверяли.

– Пять минут – и обратно, – предупредил он.

Чтобы чем-то заполнить время, мы пошли в туалет. Но там было грязно, унитазы засорились, на полу валялись обрывки мокрой туалетной бумаги и использованные подгузники, так что мы побрезговали даже мыть руки в раковине. Потом мы отправились бродить по мини-маркету, разглядывать пустые полки. Впрочем, на паре полок завалялись упаковка свиных шкварок, испанский лимон и приправа чили. И две пачки мятных леденцов.

За нами с подозрением наблюдал престарелый кассир со сморщенным, словно гриб, лицом. Наверное, думал, что мы намереваемся что-нибудь стащить.

– Тампоны! – воскликнула Джен.

За прилавком, рядом с жевательным табаком.

– Почем упаковка? – указывая на тампоны, спросила я кассира. Из любопытства. Денег у нас при себе не было.

– Сорок.

– Центов?

– Долларов.

– Сорок долларов! – возмущалась Джен по пути к машине.

* * *

Чем ближе мы подъезжали к району, где жил Джуси, тем чище становились улицы: трупы животных убрали, и все больше рабочих занимались ремонтом телефонных и электрических линий. По сторонам стояли виллы в окружении ухоженных парков. Обширные подстриженные лужайки. Никакого мусора.

– Другая половина, – сказала Джен.

– Мы и есть вторая половина, – сказала я.

– По крайней мере, временно.

– Сейчас все временно, – сказал Джек.

Прямо восьмидесятилетний старик.

Вслед за другими машинами мы подъехали к высоким кованым воротам с замысловатым вензелем поверху – та еще безвкусица. Мы сидели и ждали, когда откроются ворота.

– Смотри! Земля обетованная. – Я ткнула Джека локтем в бок, чтобы он оторвался от своего планшета.

– В Земле обетованной мы уже побывали, Ева, – мягко сказал он.

– Эй, Джек, – сказал мой отец, пытаясь поймать его взгляд в зеркале заднего вида. Выжал из себя фальшивую улыбку. И преувеличенно бодрым голосом добавил: – Выше нос, сынок. Все будет хорошо.

Джек выключил и перевернул планшет. Положил на него ладони, тесно сцепил пальцы.

– Ты всегда так говорил, – все тем же мягким тоном сказал он. – Ты мой отец. Но ты лгун.

Ответом ему было молчание.

* * *

Подъездная дорога тянулась вдоль великолепных клумб, окаймленных декоративной капустой; фонтанов с абстрактными скульптурами, из которых била чистая вода, и рощиц с уже окрасившейся желтым и красным листвой.

Джен присвистнула.

– Нехило, – сказал отец.

– И все это – на деньги от парочки дерьмовых фильмов, – сказала мать.

– Не все дерьмовые.

– Почти все. Он сам так говорит.

– Видела бы ты участки в Бель-Эйр, – сказал отец.

– Ты сам-то не видел, – парировала мать.

– А вот и видел. В соцсетях.

Мать фыркнула.

Мы остановились. Парковка в тени. В отдалении виднелась резная беседка, а за деревьями возвышался огромный ажурный белый дом, смахивающий на фальшивый европейский особняк. Может, итальянский.

– Я сразу в бассейн, – сказала мать, отстегивая ремень безопасности. – А потом в джакузи. Там вроде стеклянная крыша.

– Как можно устроить панорамный бассейн вдали от океана? – спросила Джен.

– Вот и узнаем, – ответил отец.

– Надеюсь, выпивки у них достаточно, – сказала мать.

И вышла из машины.

– Ей никто не разрешал тут хозяйничать, – проворчала Джен.

* * *

Ради сохранения личного пространства мы выбрали себе гостевой домик. Кроме Ди – она предпочла комнату для прислуги в псевдопалаццо, где поселилась вместе с близняшками-мерзавками. И Джуси – тот пожелал спать в своей комнате.

Но там уже устроился кто-то из родителей, не ездивших на ферму и прибывших сюда раньше нас, так что Джуси пришлось выдворять непрошеного гостя.

Хоть он и будет ночевать в главном доме, уверил он нас, это не значит, что он собирается тусоваться с предками. Черта с два.

Мы не возражали.

В гостевом домике было три спальни плюс раскладывающийся диван в гостиной. Плюс еще три дивана, один из них – угловой. В нашем распоряжении оказалась маленькая кухня и два туалета. Одну спальню мы отвели Джен и Саки с ребенком: если тот будет плакать, можно будет хотя бы закрыть дверь.

И мы наконец-то согрелись, обсохли и помылись.

– По дороге они пытались ее у меня отнять, – возмущалась Саки, пока мы разбирались, кто где будет спать.

– Отнять? Сестренку?

– Сказали, что сами о ней позаботятся. Что я слишком мала для такой ответственности.

По мне, так не решение, а мечта.

– Я послала их куда подальше, – сказала Саки.

– Но ты можешь иногда просить их побыть с сестрой, – предположила Джен.

Саки лишь хмыкнула.

* * *

Первое время казалось, что мы в сказочном замке. В доме появлялась даже прислуга: экономка, горничные, садовники и какой-то мужик, который вычесывал собак. Они приходили и уходили.

В особняке мы блаженствовали потому, что нас не замечали; на ферме мы тоже были предоставлены сами себе. Здесь, на новом месте, мы поначалу пользовались почти полной самостоятельностью. Родители Джуси снабдили нас одеждой из своих гардеробных (в каждую могла поместиться моя спальня) и выделили бюджет на онлайн-покупки – Терри составил скромную смету, и родители согласились. Мы даже сами заказывали продукты.

Разумеется, бюджет не включал расходы на алкоголь или травку – это по-прежнему приходилось подворовывать. Но Джуси знал, где что лежит, – не первый год этим баловался.

Появились новые правила относительно гаджетов и интернета – правила, которые родители установили сами для себя. Один час на просмотр новостей вечером, один час – утром. На остальное время они отключали вайфай и не подходили к телевизорам. Конфискации подверглись уже не наши, а родительские телефоны. Нечего смаковать чужое горе, заявила одна из матерей.

Запрет не коснулся только денег и работы. Отцы говорили, что должны следить за инвестициями, а кое-кто из родителей частично вернулся к профессиональной деятельности. Те, кто преподавал, проводили онлайн-курсы, в том числе и моя мать («Теория феминизма не знает отпусков»).

Но да, признала она: слушателей на курс записалось в разы меньше.

В остальном их расписание не изменилось. За завтраком – «Кровавая Мэри» и кофе с ликером, в обед – пиво, а едва стрелки часов добирались до четырех, родители пускались во все тяжкие.

* * *

С нашими родителями Джек вел себя вежливо, но держался на расстоянии. Когда-то он доверял им, но они не оправдали его доверия. У меня сложилось впечатление, что он ищет в своей душе прежнюю любовь к ним, но ничего не находит. Источник иссяк.

Что до меня, то я ничего особенного от них и не ждала. Во всяком случае, с того возраста, когда была еще младше Джека. В семь лет я перестала ходить с ними за ручку и больше никогда этого не делала. Хорошо помню, как это было. Мы проходили мимо толпы демонстрантов на площади в Манхэттене (это была Юнион-сквер, как я определила позже). Толпа неистовствовала. Протестующие выкрикивали лозунги. Размахивали плакатами. Прочитать, что на них написано, я не могла из-за маленького роста. Я стояла между родителями, держась с ними за руки. Против чего выступают эти люди, спросила я.

Не имеет значения, ответили они, но я продолжала донимать их вопросами. Они-то видели, что написано на плакатах.

Но они только отмахнулись: «Помолчи, а? Мы опаздываем на ужин. Знала бы ты, чего нам стоило забронировать столик в этом ресторане». Я вырвалась. Бросилась в толпу, лавируя между чужими ногами. Дергала демонстрантов за рукава и спрашивала, что их так возмущает. Некоторые мне отвечали, но слов было не разобрать.

Меня догнал отец. Он раскраснелся и обливался потом. Скрежетал зубами: теперь они точно опоздают, а все из-за меня. Меня наказали.

Впоследствии, каждый раз, когда на меня накатывала злость, я напоминала себе о том, что поняла, пока отходила после отравления заплесневевшим хлебом.

Мои родители не так уж отличались от Рыжика. Они могли сносно функционировать в ограниченной области. Успешно адаптировались к жизни в собственных крошечных нишах. Обжили свой ареал, как выразился бы Мэтти.

Областью моего отца было коммерческое искусство. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде, ваяя и продавая массивные ни на что не похожие скульптуры истерзанных войной женщин. Он знал, как вести себя на приемах в галереях и музеях, как бросать коллекционерам и критикам ироничные реплики и как поддерживать свою репутацию эксцентричного чудака. Как выманивать шестизначные суммы за роскошные сиськи, разрисованные сценами разрушений где-нибудь в Афганистане, Сирии или Йемене. Или задницы с изображением разбомбленных домов и горящих больниц.

Областью моей матери был университет и статьи, изобилующие сложными терминами и именами других исследователей. Читали статьи человек пять.

Лишившись естественной среды обитания, они оказались в незнакомой местности. Без карты. Без снаряжения. Без инструментов.

С оплавленным пистолетом на поясе.

* * *

Мало-помалу мы заскучали. Сколько можно купаться на холоде в подогреваемом солнечной энергией панорамном бассейне (он спускался по склону каскадом уменьшающихся водоемов)? На территории имелись поле для гольфа на три лунки и волейбольная площадка, а в подвале палаццо был оборудован корт для игры в сквош, а также небольшая дорожка для боулинга, но у нас быстро пропал интерес к этим развлечениям.

Под руководством Джека и Шела мы начали учить язык жестов. Иногда Саки учила нас испанскому. Джен пустила в свою спальню Терри, а я намекнула Лоу, что у нас, может быть, тоже что-нибудь получится, если он будет нормально одеваться. И регулярно чистить зубы.

Он тут же кое-что позаимствовал у Рейфа. Брюки были ему коротки и не доходили до щиколоток.

Для начала неплохо. Возможно, в будущем я сменю гнев на милость.

* * *

Терри предложил новую забаву: перед ужином играть с родителями команда на команду: мы против старшего поколения. Победитель имеет право потребовать у проигравших награду.

Любую. В рамках разумного.

– А что мы можем им дать? – спросил Рейф.

– Наше время, – сказала Саки.

– Наш труд, – сказал Дэвид.

– Услуги бармена, – сказал Джус, который как раз учился смешивать коктейли.

– А им придется делиться с нами выпивкой, – сказала Джен. – Джус, спасибо тебе, конечно, но много все равно не украдешь.

– Без проблем. Чем больше, тем лучше, – сказал Джус.

– Конечно, чем больше, тем лучше, – согласилась Вэл.

Сама она не пила. Без Бёрла она впала в меланхолию, но искусственно подбадривать себя отказывалась. Никакого бухла, никакой травки, никаких намеков на либидо. Сплошной ЗОЖ.

Или она еще не созрела. В чем дело, мы не знали.

Мы объяснили родителям правила игры – очень простые. Обычно в такую играют в машине: один задумывает слово или фразу, а соперник должен угадать, что задумано, задавая ему вопросы. Загадывать можно имя, место, вещь или понятие.

Очевидно, что в определенных областях взрослые обладали преимуществом. Многие из них знали больше фактов. Не говоря уже о чисто профессиональных знаниях.

Они согласились на систему поощрений, уверенные в победе.

Но у нас имелись гаджеты, свободное время и азарт. Наступал новый день, и мы приступали к подготовке. Существовали сайты с перечислением любопытных фактов – полезная штука. Существовала Википедия. Мы их штудировали.

Первая игра закончилась нашим поражением; родители выиграли три раза подряд, загадав Беллу Абзуг, Кристину Пизанскую и Марджери Кемп. Они шумно ликовали и затребовали у Дэвида восемь часов «технической консультации». Так они называли время, которое он тратил, наводя порядок в их компьютерах и устраняя неполадки.

«Консультация» подразумевает активное участие двух сторон, но они даже не стремились ни во что вникать. Просто ждали, когда им окажут услугу.

В качестве утешительного приза для Дэвида Джуси умыкнул у своей матери три дорожки отличного кокаина. Джуси рисковал – та тряслась над своими запасами, словно гарпия над только что вылупившимися птенцами.

Но Дэвид получил свою награду.

Вторая игра тоже окончилась нашим разгромом. Они заставили Саки на день отдать им сестру, чтобы вдоволь насюсюкаться с «младенчиком» (рвать тянет!). Саки заартачилась, но мы решили, что родители в своем праве. В итоге Саки признала волю большинства, но весь день не находила себе места – переживала, как бы взрослые не навредили ребенку.

Джен пыталась ее образумить: малышке едва два месяца от роду. Какой такой вред могут причинить ей наши родители?

Саки парировала, что им вообще нельзя доверять детей. С этим мы были вынуждены согласиться.

Девочку вернули запеленутой, сытой и в чистом подгузнике. Она выглядела и вела себя в точности как раньше: иногда просто лежала, иногда плакала, но Саки, преисполненная худших подозрений, первым делом с негодованием сняла идиотский розовый бант, который родители повязали ребенку на голову.

К третьей игре родители самонадеянно напились больше обычного. Она закончилась ничьей и потребовала дополнительного раунда. Взрослые не могли поверить: мы загнали их в тупик, загадав Ники Минаж. Она принесла нам легкую победу.

– К тому же она феминистка. – Я безжалостно провернула нож в свежей ране матери.

– Это спорно, – сказала она, просматривая результаты поиска в сети.

С игры мы уносили пиво и ликер.

* * *

Но через некоторое время на них нашло новое затмение. Свою лепту внесли крах на фондовой бирже и погода. Нас пожары обошли стороной, но в других местах они бушевали, и к ним добавились засуха и жара. Холодный и жаркий фронты, исчезновение прежних торговых путей. Повсюду стояла вода. Из-за непогоды остановили работу аэропорты, а гибель урожая «дестабилизировала» рынки. На Северном полюсе сильно потеплело. Отдельные области Европы замерзали.

У нас уволилась вся прислуга.

Родители жаловались и негодовали. Ни с того ни с сего, говорили они. Их ведь убеждали, что впереди еще полно времени. И кто во всем виноват? Кто-то. Кто угодно, но только не они. И не ученые, сказал один из родителей. Они старались изо всех сил. Может быть, политики. Возможно, журналисты.

Теперь они спорили о том, какие продукты надо запасать, и обсуждали преимущества и недостатки складирования других товаров. Что будет самой ценной валютой? Родители говорили об этом часами напролет. Эта тема их не отпускала.

Золото? Оружие? Боеприпасы? Батарейки? Антибиотики? Каждый выдвигал свои аргументы, все горячились. Никаким консенсусом и не пахло. Самое разумное – запасти всего понемногу, наконец решили они.

Начали прибывать посылки. Родители заказывали все подряд: солнечные батареи, крупы, лекарства. Иногда на распаковку уходили целые дни. После разговоров о распространении заболеваний и паразитов вызвали несколько грузовиков с бутилированной водой. Не в маленьких бутылочках, нет. В больших канистрах, которые перетаскивали в постройку из гофрированного железа – ее соорудили рабочие, пока мы жили в особняке.

Приехали специалисты по укреплению системы безопасности и строители. По периметру особняка, обнесенного для вида кованой оградой, выросла бетонная стена с колючей проволокой под напряжением. У ее основания расставили капканы, а пространство внутри ее периметра объявили бесполетной зоной. На деле система защищала не от проникновения с воздуха, а от желающих перебраться через забор, но родителям нравился этот термин, и мы не спорили. По всей длине бетонной стены рабочие что-то закопали в землю и поставили еще один внутренний забор. Образовалось нечто вроде буферной зоны. Прикасаться к забору нам было строго-настрого запрещено.

– Минное поле? – предположил Джуси.

– Не может быть. Это противозаконно, – сказал Рейф.

Нас его слова не убедили. Мы предпочли не ступать на ту траву. И перестали спускать собак с поводка.

* * *

После строительства стены мы начали еще активнее вовлекать их в игру. Чтобы чувствовать себя нормально, они нуждались в ритуале. Мы это понимали, хотя и не говорили об этом вслух.

Мы выигрывали все чаще, и это так удручало родителей, что время от времени нам приходилось им поддаваться. Загадывали что-нибудь легкое. Кольца Сатурна, например, или «голого землекопа», или и вовсе цветную капусту.

Если кому-нибудь приходила эсэмэска от друга или родственника, игра прерывалась. Поначалу мы установили строгие ограничения на подобные паузы – не хотели, чтобы противник, явно проигрывая, жульничал и искал ответ в сети. Но мы все чаще наблюдали, как чья-нибудь мать, прочитав сообщение, утирает слезы, а чей-нибудь отец бледнеет, и ослабили запрет.

Один из отцов – отец Джен – ушел за территорию имения и вернулся в ужасном состоянии. Он где-то потерял обувь и пришел с обмороженными и кровоточащими ногами. Что с ним приключилось, он никому не сказал, а просто сел на корточках на кухне, обхватив колени руками, и принялся раскачиваться взад-вперед.

Одна мать попыталась через скайп, хотя качество связи оставляло желать лучшего, связаться с друзьями и родственниками. Составила список тех, кого найти не удалось, и старалась навести о них справки. Но, поговорив с теми, кого смогла отыскать, она расстроилась чуть ли не еще больше. Немногие сообщили, что с ними все более или менее в порядке, зато остальные были в полной панике или оцепенении. Двое умоляли нас их приютить, и мать обратилась с просьбой к отцу Джуси.

– Ни в коем случае, – ответил он. – Ты ведь в курсе, мы это уже обсуждали.

– Не взваливай на себя чужие проблемы, – сказала моя мать с присущим ей прагматизмом. – Надо возделывать свой сад.

Смысл этой последней фразы мы поняли позже, когда, готовясь к очередной игре, наткнулись на сайт с афоризмами одного давно умершего француза.

Порой кто-нибудь из родителей по забывчивости пропускал несколько приемов пищи. Некоторые переставали следить за собой, и от них начинало вонять. Другие часами, невзирая на холод, плавали в бассейне на надувном матрасе, слушали музыку и разговаривали сами с собой. Одна мать устроила истерику и ломом разбила зеркало в ванной.

Мы созвали совет.

– Если нам предстоит задержаться здесь, надо навести порядок, – сказал Рейф.

– Кто-то должен все организовать, – сказала Джен. – Дальше так продолжаться не может.

– И больше нельзя полагаться на доставку, – сказала Саки. – Заказы постоянно задерживаются, а то и вообще не приходят.

– Пора брать дело в свои руки, – сказал Дэвид.

* * *

Мы обсудили возможность самостоятельного выращивания овощей. На носу была зима, и мы обратились к гидропонной технологии, изучением которой занялись Лоу и Рейф. Под теплицу решили переделать домик для джакузи со стеклянными стенами и крышей. Все наши разговоры теперь крутились вокруг семян, в том числе злаков, специальных ламп, генераторов и солнечных батарей. Пытали Дэвида, нельзя ли отсоединиться от общей сети – мы устали от скачков напряжения и внезапных отключений – и установить собственную систему электроснабжения. Технически сложно, с осторожностью высказался он, но добавил, что шанс есть.

Затем мы обсудили, кто что умеет делать, и прикинули, как распределить обязанности.

Однажды вечером вместо игры мы созвали родителей на совещание.

– Мы наблюдаем тревожные сигналы, – сказал Терри (он заказал новые очки и вместе со зрением вернул себе внушительный вид). – Многие из вас не очень хорошо себя чувствуют. Позвольте назвать вещи своими именами: у вас явные проблемы с психикой.

Родители беспокойно заерзали. Обменялись не столько скептическими, сколько виноватыми взглядами.

– Это было ожидаемо, – великодушно признал Терри. – Мы полагались на вас в удовлетворении наших материальных потребностей и финансовой поддержке, а вы, в свою очередь, полагались на сложившийся социокультурный порядок, в котором, как нам известно, не так давно произошел серьезнейший сбой.

– Сбой, – повторила чья-то мать.

– Серьезнейший сбой, – подтвердила Вэл.

– Как бы то ни было, ваши способности контролировать ситуацию явно снизились, – сказал Терри. – Поэтому отныне и до тех пор, пока ваш коллектив не вернется к уровню базовой компетентности, мы предпочитаем взять ответственность на себя. Мы подготовили план независимого функционирования хозяйства, который, разумеется, будет по ходу дела дорабатываться. В условиях нестабильности доступность необходимых материалов колеблется, и мы это сознаем. Огромным подспорьем станут ваши финансы, но от вас потребуется также определенная гибкость.

– Гибкость, – повторила Вэл.

Она стояла позади Терри, чуть сбоку, скрестив руки, и выглядела довольной.

– Мы составили график работ. Пока у нас нет полной информации – в черновом варианте. Вы будете по-прежнему вносить свой вклад, каждый – в зависимости от его способностей. Труд каждого будет высоко оценен. Неважной работы нет. В этом можете быть уверены.

– Дворцовый переворот, – пробормотал чей-то отец.

– Терри что, с бумажки читает? – спросил кто-то из глубины комнаты.

– Мы раздадим вам анкету. Мы хотели бы, чтобы вы оценили свои умения и навыки по степени владения ими. Это поможет нам добиться максимально разумного распределения обязанностей.

– Вы же просто дети, – сказала чья-то мать.

– Но не умственно отсталые, – сказал Джуси.

– И редко когда пьяные, – добавил Рейф.

– Редко когда, – сказала Вэл.

– Наши грешки никого не касаются, – огрызнулся кто-то из отцов.

– В их словах есть здравое зерно, – сказала чья-то мать.

– Вы можете ознакомиться с планом работ, – сказал Терри. – Ваши замечания будут встречены с особым интересом.

– Какое великодушие! – воскликнул чей-то отец.

– Хотя не обязательно будут приняты к исполнению, разумеется, – добавил Терри.

– Какие умения перечислять? Я окончила курсы составления японских букетов, – сказала одна из матерей.

– Икебаны, – кивнул Терри, не поддаваясь на явную провокацию. – Знаю. Вряд ли это входит в число приоритетов.

Родители изучили план. И в итоге с ним согласились.

Некоторые отцы спешили похвастать своими обширными знаниями в сфере инжиниринга или ликвидности валют. Но, признали мы, далеко не все их предложения были лишены смысла. Как Терри и обещал, мы приняли их мнения к сведению и внесли в план соответствующие коррективы.

После чего приступили к его осуществлению.

* * *

Процесс налаживания производства занял немало времени. Родители приносили несомненную пользу, хотя порой им требовалась встряска. Мы применяли метод кнута и пряника.

Обычно они выдыхались, когда наступало привычное для них время выпивки и болтовни, и нам приходилось сдерживать их порыв, пока не будет выполнена работа (кнут). Мы никого не наказывали, но демонстрировали твердость. Джуси позволил себе отпустить пару шуточек, но мы его приструнили. Он окончательно бросил дурную привычку плеваться и, хотя из-за ассоциаций с поп-культурой по-прежнему не желал именоваться Джастином, начал отзываться на Джаста.

В других случаях мы вознаграждали их дополнительным отдыхом или громкой похвалой (пряник). Судя по результатам, они примерно одинаково откликались на оба стимула.

К делу подключились даже мерзавки-сестрички. В обмен на какую-нибудь закаменевшую конфету, которой остальные брезговали, они выполняли черную работу: стирали подгузники или сортировали белье.

– А мы не превратились в рабовладельцев? – спросила однажды Джен.

Ее тревожили вопросы морали.

– Нет, – сказал Дэвид, – ведь мы и сами трудимся без отдыха.

– И все это ради общего блага, – добавил Рейф.

* * *

К концу зимы все овощи на нашем столе были из гидропонной теплицы и сада в подвале (где раньше располагался корт для сквоша).

Грузовики с холодильными камерами исчезли, и доставка продуктов онлайн больше не действовала (во всяком случае, для среднеобеспеченного жителя наших широт), и приходилось питаться тем, что вырастили сами.

Конечно, о фруктах оставалось только мечтать. Мы посадили яблони, но понимали: пройдут годы, прежде чем они начнут плодоносить. Это был символ – надежды на будущее. Мы скучали без цитрусовых: без апельсинового сока и лимонада. А родители – без дольки лайма в напитках.

Зато мы вдоволь запаслись крупами и консервами; наша кладовая превосходила размерами ту, что была в силосной башне.

У нас вошло в привычку, покончив с дневными трудами, готовить на всех ужин, привлекая матерей с наиболее выдающимися кулинарными способностями. Мы садились в просторной гостиной псевдоитальянского особняка со стеклянной стеной, выходящей к патио и бассейну. Ставили тарелки на колени и обсуждали, чего еще нам не хватает. Мы разрешили матери-крестьянке читать перед едой молитву. Общего характера, без привязки к конкретной конфессии.

Как давным-давно предположила Саки, эта женщина не была ничьей матерью. Из всей семьи у нее была только кошка. Но я по-прежнему мысленно называла ее крестьянской матерью.

Мы также составляли списки потерь. Так называл Джек все то, чего мы лишились. Мы сочли необходимым – особенно ради сохранения психического здоровья родителей – не пытаться отрицать наши утраты, а признать их как свершившийся факт.

Кто-то вспоминал коллегу, или бывшую пассию, или дедушку, или бабушку. Кто-то – велосипед, или свой район, или магазин. Пляж, городок, кино. «Мороженое», – говорил один, и другой подхватывал: «Трехслойное мороженое по-неаполитански», и мы по очереди называли свои любимые сорта мороженого, которое теперь было не достать ни за какие деньги.

Чей-нибудь отец произносил слово «бар», и родители сыпали названиями заведений, где бывали: дешевых кабаков, ирландских баров, латиноамериканских забегаловок. Баров при гостиницах, баров с музыкальными автоматами, баров с бильярдом или с видом на парк и реку. Вращающихся ресторанов на крыше сияющих небоскребов, которые остались далеко-далеко, в бывших мегаполисах.

10

Когда все системы были отлажены и задача родителей свелась к тому, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии, они вроде бы успокоились. Даже испытали гордость за всех нас, за наши успехи. Мы выиграли время, и они это понимали. Правда, длилось это недолго.

Очень скоро они впали в депрессию, хотя многие сидели на гремучей смеси антидепрессантов. Таблетки не оказывали на них ожидаемого эффекта – не исключено, из-за того, что они запивали их спиртным, – да и запас лекарств быстро таял.

Мы начали замечать изменения, первое время несущественные. Можно было бы списать их на слабость, но я скорее сказала бы, что родители как будто переставали быть собой. У них стиралась индивидуальность.

Как будто, если бы можно было поднести их к свету (как листок бумаги), то они просвечивали бы.

Раньше нам не нравилось их поведение, которое нам хотелось изменить. Теперь дело было не в поведении, а в самом способе их существования.

Они прекратили поддерживать друг друга с помощью так называемого остроумия. Реже болтали и смеялись, даже когда пили. И пили, к нашему изумлению, все меньше. Рано ложились спать и поздно вставали, объясняя это тем, что им нравится видеть сны.

– Сны – это лучшее, что у нас есть, – сказал один из них.

– А больше вообще ничего нет, – добавил другой.

Но сны им часто снились тревожные. Иногда мы замечали, что кто-то из них в два или три часа ночи выходит в сад в одной пижаме и стоит там или бродит как лунатик.

Это ночные страхи, объяснила Саки. Она об этом читала. С человеком в таком состоянии нельзя заговаривать.

Мы вставали и заводили их в дом, накинув на них что-нибудь из одежды, потому что они вечно норовили уйти то без пальто, то без обуви, хотя на улице было ниже нуля. Как будто не чувствовали холода.

Время текло для них по-своему. Как я уже упоминала, еще до того, как мы затеяли свои преобразования, им случалось пропускать обед или ужин и пренебрегать гигиеной. Теперь они вообще не садились за стол, если только мы их не заставляли. Грызли какие-нибудь окаменевшие чипсы из случайно подвернувшейся пачки или орехи из банки, оставшейся со времен изобилия. Могли проглотить фасолину, сжевать сырую картофелину или гриб.

Идею устроить в детской комнате грибницу подкинул Лоу, и она стала предметом нашей гордости. Грибы не нуждались в особом уходе и были очень питательны.

Маленькие дети тоже страдают от ночных тревог, сказала Саки. И у них тоже свое представление о времени. Может, родители впадают в детство?

Она постоянно читала книги по уходу за грудными детьми и воспитанию детей постарше.

– Нет, они просто исчезают, – сказал Рейф.

Исчезают на глазах.

* * *

Мы пробовали вмешиваться, пытались возродить игру, предлагали им настольные игры и карты. Когда-то они любили покер.

Наши усилия ни к чему не приводили. Родители нарушали молчание, только чтобы сказать: играйте без нас.

– Мы вам не нужны, – тихим, но уверенным голосом произнесла как-то вечером одна мать.

Остальные кивнули и снова погрузились в мечтательность.

Мы экспериментировали с физической активностью, тратили ценное электричество, включали их старомодную музыку и, чтобы вдохновить их, сами танцевали как безумные. Это было унизительно, но нас не останавливало. Мы надеялись, что физическая нагрузка вернет их телам жизнь. Мы позаимствовали эту идею на одном давно не обновлявшемся сайте, посвященном вопросам улучшения эмоционального состояния.

Мы пробовали их муштровать, заставляя маршировать строем, но они были так рассеянны, что кто-то без конца отбивался от группы, и приходилось заново сгонять их в кучку.

Мы соорудили полосу препятствий, устроили между ними состязание и делано болели за участников.

Бесплодные попытки пробудить их от летаргического сна доводили нас чуть ли не до истерики. Они выматывали, и мне стыдно о них вспоминать.

Все это выглядело абсурдом.

И ни к чему хорошему не привело.

Мы опустили руки. Как бы мы ни страдали от их придирок и снисходительности, как бы ни возмущались их неспособностью ни по одному вопросу занять определенную позицию, мы привыкли к их постоянному присутствию.

Мы привыкли, что они есть.

Но они медленно покидали нас.

* * *

Однажды утром, проснувшись, мы их просто не нашли.

Родителей не было нигде. Они пропали, бросив телефоны, кошельки и личные вещи.

Мы прочесали соседние пустынные улицы, сначала пешком, затем на единственной оставшейся на ходу машине. Электрической.

Поиски ни к чему не привели.

* * *

Вэл воображала, как родители забираются на верхушки кедров и пирамидальных тополей, окаймляющих сад, – таких высоких, что на них не влезла бы даже она. Они покачиваются на тонких стволах, пока порывом ветра их не унесет прочь.

Джус воображал, как они вступают в запретную зону между забором и стеной и один за другим исчезают.

Джен воображала, как они садятся в просторный лимузин и он увозит их в такое место, где они заживут своей жизнью, без детей и без забот. А может, и без памяти.

Лоу воображал, как их, словно степных скотоводов, уносят вдаль невесть откуда явившиеся черные скакуны.

Я воображала, как они спускаются по каскаду бассейна, лаская подрагивающими пальцами гладь воды. Вниз, вниз и вниз, в бесконечную панораму, постепенно сужающуюся до точки.

* * *

Какое-то время мы не вычеркивали их имена из графика и делили между собой их обязанности. Ничего не трогали в их комнатах. Но постепенно заняли освободившиеся спальни.

Телефоны, бумажники и кошельки (подписав, что кому принадлежит) мы отнесли в кабинет отца Джуси и заперли в ящике стола: мобильные, номера счетов, карточки и наличные могли однажды понадобиться.

Какое-то время мы ждали их каждый день. Затем вспоминали о них каждую неделю, рассуждая, какими они вернутся. В каком будут состоянии. Раненые, изголодавшиеся? Будут ли прежними или изменятся до неузнаваемости.

Мы ждали их возвращения, но они так и не вернулись.

* * *

– А что в конце? – спросил меня Джек.

Он болел. Я билась изо всех сил, стараясь его вылечить. Почти не отходила от его постели. Искала описание симптомов и диагнозов. Выясняла, можно ли использовать лекарства, которые у нас имелись. Изучала средства народной медицины.

Как мне хотелось, чтобы рядом были ангелы. Лука или Мэтти.

Или даже хозяйка. Вышла бы из своей черной колесницы. Где ты, хозяйка, когда ты так нужна?

Но я не сдавалась. Пусть это единственное по-настоящему хорошее дело в моей жизни, но я его сделаю. Лишь бы Джек поправился.

– В конце чего, Джек?

– Сама знаешь. Истории. После времен хаоса. В моей книге про это ничего нет. Но у каждой книги должен быть финал.

– Да, должен.

– Она сказала, что настоящий финал в детскую версию не включили. Сказала, что он не очень хороший. Там много жестокости. Дети не перенесут такое отравление.

– Думаю, она говорила про откровение.

– Так что же было после?

– Дай подумать. Потерпи минутку.

– Да уж, подумай, Ева.

– Хорошо. Все будет происходить медленно. Появятся новые виды животных. Возникнут другие создания и будут жить здесь, как жили мы. Но все красивое, что было прежде, никуда не исчезнет и будет незримо присутствовать, паря над землей. Даже когда нас на ней уже не станет.

– Но нас ведь не будет, чтобы все это увидеть! Нас ведь не будет. Мы ничего не узнаем, и от этого так больно. Нас не будет, и мы ничего не увидим!

Он заметался.

Я сжала его горячую руку.

– Но будут другие, милый. Подумай о них. Может быть, муравьи. Деревья и растения. Может быть, нашими глазами станут цветы.

– У цветов нет глаз. Такое только Дарла могла бы ляпнуть. Это ненаучно, Ева.

– Ты прав. Это больше похоже на искусство. На поэзию. Но все равно исходит из того, что раньше называли Богом…

– Что раньше называли Богом, – пробормотал он.

Лучше всего он чувствовал себя, когда я с ним разговаривала, но в последнее время быстро утомлялся. Слишком быстро утомлялся.

– Ты ведь все это расшифровал. Помнишь, ты показывал мне свою записную книжку?

– Да, расшифровал.

– Я думаю, что ты верно разгадал загадку, Джек. Иисус – это наука. «Знать что-то». Так? А Святой Дух – все сделанное людьми. Помнишь? На твоей схеме было написано: «Делать что-то».

– Да, так.

– А может быть, искусство – это и есть Святой Дух. Искусство – это дух, оживляющий плоть.

– Искусство – это дух…

– Твоими глазами станут кометы и звезды… – Я говорила и говорила.

Твоими глазами станут облака и луна. Почва, камни, вода и ветер.

Это и зовется надеждой.

Благодарности

Спасибо Марии Мэсси, моему агенту, и Дженни Офилл, первому читателю. И Аарону Янгу, за ужины, которые он готовил для моих детей, пока я писала книгу. Я очень признательна Тому Мейеру и Элизабет Райли, моим лучшим друзьям в издательстве W. W. Norton, и всем, кто помог мне с этой книгой. Спасибо вам, Ннеома Амади-Оби, Джулия Рейдхед, Брендан Карри, Номи Виктор, Джулия Драскин, Дон Рифкин, Ингсу Лиу, Алекса Пью, Стив Колк, Мередит Макгиннис, Бет Стейдл и вся команда Стивена Пейса, особенно Карен Райс, Шэрон Гамбоа, Голда Рейдмахер и Мэг Шерман.

Лидия Милле (р. 1968) – американская писательница, автор девяти романов и трех сборников рассказов. Родилась в Бостоне, выросла в Торонто, Канада. Сейчас живет в пригороде Тусона, штат Аризона. Работает копирайтером и редактором в Центре биологического разнообразия.

Лауреат премии ПЕН-центра США за роман «Моя счастливая жизнь» (2002). Сборник стихов «Любовь в детенышах обезьян» (2009) стал финалистом Пулитцеровской премии, другой сборник – «Больше не сражайся» (2018) получил награду Американской академии искусств и литературы.

Вышедший в 2020 году роман «Последнее лето» (A Children’s Bible) – финалист Национальной книжной премии США, назван газетой New York Times одной из 10 лучших книг года.

Примечания

1

Пер. Н. Гумилева.

2

Песня Джони Митчелл «Both Sides Now». – Здесь и далее прим. пер.

3

«Привет, тьма, старая подруга, я опять пришел поговорить с тобой» (англ.).

4

«Дух в небесах» (англ.).

Content

Милле Лидия Последнее лето [litres]

Лидия Милле Последнее лето

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Благодарности

Примечания